В мужском халате она казалась беспомощной, хрупкой и вместе с тем элегантной.

Ей ничто не страшно, пока в ее власти есть такая возможность обрести свободу.

...аристократы вовсе не интересуются друг другом...

Люди думали, что она играет только те два-три часа, что находится на сцене; они не знали, что олицетворяемый ею персонаж подспудно жил в ней весь день; и когда она, казалось бы, увлеченно с кем-то беседовала, и когда занималась каким-нибудь делом.

- Приятно, когда в доме молодежь, - говорил он, - не дает самому тебе заржаветь.

Джулии предстояло перейти из мира притворства в мир реальности.

- Мы с тобой уже хорошо знаем, при каких условиях финансируют пьесы. Или человек хочет получить славу, пусть даже плохую, или он в кого-нибудь влюблен. Куча людей болтают об искусстве, но редко увидишь, чтобы они платили за него чистоганом, если не надеются извлечь из этого что-нибудь для самих себя.

Не будьте естественны. На сцене не место этому. Здесь все - притворство. Но звольте казаться естественными.

Men were creatures of habit; that gave women such a hold on them.

Ничего не случалось с ними за долгие годы, ничего уже не случится до самой их смерти, и как мало значило их существование! Самое странное, что они вполне им удовлетворены. Им была неведома злоба, неведома зависть.

Они достигли свободы от общественных уз, которую Джулия ощущала, стоя у рампы и кланяясь в ответ на аплодисменты восторженной публики. Иногда ей казалось, что эта свобода - самое драгоценное из всего, чем она обладает. В ней она была рождена гордостью, в них - смирением. В обоих случаях она давала один неоценимый результат: независимость духа, только у них она была более надежной.