Читать книгу: «Природа осмысленности слова»

Драгоценной памяти моих родных – папы Николая Ивановича Ушакова, мамы Зинаиды Петровны Бонифатьевой, брата Вадима Николаевича Ушакова – с любовью и благодарностью посвящаю эту книгу

Российская академия наук

Институт психологии

Рецензент:

главный научный сотрудник ИП РАН, доктор филологических наук А.А. Григорьев

This study looks at the relationship between two distinct substances of the human psyche – the mental (subjective) and the material (verbal) – in the context of comprehending the nature of word awareness. This book presents results from a long-term empirical study of the vocal and motor actions of infants in their first year of life. It analyzes the main forms of the nervous system’s responses, that lead to awareness of actions and then words, with an emphasis on innate abilities: sensitivity, activity and learning ability. It is shown that further child development process can be characterized as the continuous formation, storage and usage of semantic contents: the verbal network, polysemic types, text structures and others. This is a new aspect of language representation relative to currently existing ones.

© ФГБУН «Институт психологии РАН», 2019

Новый взгляд на проблему осмысленности слова

Предметом особого интереса Т. Н. Ушаковой уже много лет является проблема соотношения психологической и физиологической сторон слова, а в общем контексте – психофизиологическая проблема и ее решение применительно к конкретному речевому объекту. К данной теме она постоянно обращалась в разных своих книгах. При этом ее обсуждение наиболее ясно формулировалось Татьяной Николаевной с помощью представления о своего рода ментальном навыке, присущем слову и превращающем произносимые звуки в знаки, или символы. Тем самым каждому речевому акту каким-то образом придается композитный характер, включающий психологический и физиологический компоненты. Хотя такое формулирование и обладает определенным изяществом, исследовательница не удовлетворилась им. В своей новой книге она заменяет его значительно более глубоким выяснением соотношения психического и физиологического компонентов слова.

Для этого в течение последних 5–6 лет Т. Н. Ушакова с сотрудниками Института психологии РАН провела по гранту Российского научного фонда большую эмпирическую работу с подробным исследованием развития младенцев первого года жизни. Данный период был выбран потому, что именно в эти сроки у малыша возникает и начинает развиваться осмысленность действий, а затем и слов.

Коллективом была разработана специальная методика, с помощью которой аудио- и видеозаписи поведенческих проявлений младенцев по строгим правилам кодировались. Результаты исследования были представлены наглядно в таблицах и графическом выражении и стали надежной базой для проведенного затем теоретического анализа. Этот анализ осуществлялся с опорой как на психологическое и психофизиологическое наследие в изучаемой области (см. первую часть книги), так и на современные труды, прежде всего по психогенетике. Хотя эта наука еще не располагает данными, непосредственно относящимися к исследуемой теме, с опорой на нее Т. Н. Ушаковой были выделены три основные прирожденные способности младенца, необходимые для его полноценного ментального развития: чувствительность, активность и способность к научению. В анализе эмпирических материалов и темы в целом использовались разработки всемирно известных авторов: П. Куль, Э. Бейтс, Д. Слобина, Дж. Брунера и в особенности – Б. Ф. Скиннера и Ж. Пиаже.

В итоге Т. Н. Ушакова приходит к формулированию той поведенческой схемы, по которой у здорового младенца в возрасте 5–6 месяцев формируется осмысленность поведения, а в возрасте 9—14 месяцев появляется осмысленное слово. Центральным моментом при этом становится формирование у ребенка нового знания, отражающего характер его действий при успешном достижении цели (оперантное научение). Это знание придает осмысленность его действиям в условиях вещной среды. Таким путем происходит формирование адаптивной схемы действий, обеспечивающей адекватность поведения малыша.

Автором установлено, что схема осмысленности реагирования на слова окружающих во многом повторяет адаптивную схему действий, но имеет и свои отличия. В проведенном эмпирическом исследовании обнаружено, что уже начиная со второго – третьего месяцев жизни младенческие вокализации естественно развиваются в направлении сближения со звучанием речи окружающих. Здесь также происходит формирование нового знания, отражающего связь слова и соответствующего ему объекта или явления; слово ребенка получает осмысленность именно на основе социального подкрепления.

Т. Н. Ушакова предлагает различать явления осмысленности и осознанности слова. Осмысленность возникает на основе вышеописанных адаптивных процессов, осознанность же соотносится с сознанием человека, на основе которого он способен отдавать себе отчет в своих действиях и управлять ими. Основная особенность осознанности слова состоит в его соотнесении с контекстом происходящего общения.

Далее, на основании своих и литературных данных Татьяна Николаевна просматривает дальнейшее развитие ментально-поведенческих проявлений ребенка. Используются разработки Ж. Пиаже в отношении стадий интеллектуального развития детей, в исследовании развития моральных суждений ребенка – разработки Л. Колберга.

Существенно важной представляется заключительная часть книги. Она относится к исследованию языка взрослого человека, тех его возможностей, с помощью которых осуществляются выработка, функционирование и хранение семантических содержаний. Рассматриваются психофизиологические особенности выработки и функционирования структур вербальной сети, полисемическая форма хранения семантических отношений, детское словотворчество как способ усвоения новых семантических содержаний, оперирование семантическими содержаниями при создании текста. Это – новый аспект представлений о языке в сравнении с тем, какой существует сейчас в лингвистике. В целом, в анализе получаемого результата исследования мы видим и новые мировоззренческие данные, что делает книгу интересной в философском плане.

В относительно коротком предисловии, конечно, нельзя достаточно адекватно передать фундаментальное содержание книги. Новизна ее должна вызвать широкий интерес у специалистов разных наук, и прежде всего – психологии, лингвистики, психолингвистики, психофизиологии и философии.

А. Л. Журавлев

Введение
Парадоксальность отношений мысли и слова в речи

Парадоксальным можно назвать явление, происходящее в действительности, но при этом не поддающееся логическому объяснению. В жизни мы нередко сталкиваемся с подобными явлениями: с неожиданной истерической реакцией обычно спокойного человека, с успешным решением трудной задачи неспособным учеником и др.

Речь человека, если задуматься, парадоксальна по своей природе: она содержит одновременно объективные и субъективные компоненты. Звуки голоса, двигательный артикуляторный жест, морфемы, слова, предложения, совокупности предложений, тексты, мимические и пантомимические жесты, графемы, условные ручные и иные знаки объективны. Они могут быть записаны приборами, сохранены, воспроизведены. Компоненты речи субъективного характера несут смысловое содержание и включены в звуки, слова, предложения, интонации, жесты и др., однако их проявление вовне имеет скрытый характер. При говорении люди так или иначе обнаруживают свое скрытое от внешнего взгляда субъективное состояние, а при слушании воспринимают психологическое состояние человека, выступающего в роли говорящего.

Как соотносятся между собой объективные и субъективные компоненты речи? Ответ на этот вопрос искали и ищут многие специалисты, он так и не нашел вплоть до нашего времени убедительного научного объяснения.

Обратим внимание на то, что способность слушающего понимать речь говорящего, а также включать субъективный компонент в произносимое речевое сообщение является особенностью исключительно Homo sapiens. Человеческое слово как носитель смыслового психического содержания – уникальное явление природы и социума. Ни один другой вид существ, живущих на Земле, не способен открывать содержание своего внутреннего мира так и в такой мере, как это делает говорящий человек. Данная способность постоянно функционирует в человеческой коммуникации, из чего порой совершенно неоправданно возникает представление о повседневности и заурядности слов и словесных композиций.

Спаянность объективной и субъективной сторон речи требует исследования ее характера и природы, что предполагает научно обоснованное объяснение путей перехода от одной стороны к другой. Многие любопытнейшие вопросы, относящиеся к этой сфере, возникают у нас в течение жизни. Кроме психологов, ученые разных специальностей посвящали и посвящают ей свои исследования. Между тем вопреки тому факту, что речь и язык изучаются различными науками уже достаточно долго, удовлетворительного объяснения путей перехода от объективной стороны слова к субъективной и обратно так и не было дано.

Отметим при этом, что современная наука сильно продвинулась в исследовании речевых звучаний – их фиксации, воспроизведения, последующего анализа, выделения составляющих элементов, их математического описания, транспортировки, хранения. Хорошо известными стали особенности организации лексики и грамматики практически всех существующих языков; описаны типы используемых слов, структур предложений и мн. др. Ведутся также поиски путей объективного описания того, каким образом психологическое содержание представлено в речевой продукции (анализ текстов, вербальные тесты). Что же касается понимания, как именно осуществляется взаимосвязь внешней формы слова и его субъективного содержания, то этот момент оказался сложным для научного исследования. По сути, в нем заключен вопрос, представляющий собой один из вариантов так называемой психофизиологической (психофизической) проблемы, т. е. проблемы перехода от материального к идеальному содержанию – так же, как от идеального к материальному. Вопреки обращению к этой проблеме ученых многих поколений в разных странах, ее научное общепринятое решение до сих пор не найдено.

Речевую функцию мы оцениваем как конечный продукт многих взаимодействующих факторов. К их числу мы относим врожденные способности ребенка, когнитивные механизмы, включающие макроструктуры мозга и специализированные ансамбли нейронов; средовые воздействия, состоящие не только из предъявления языковых образцов от окружающих, но и собственно из речевого воспитания, дающего систему обратной связи развивающемуся ребенку.

Изложение нашего видения названных проблем будет представлено в настоящей книге. Ее первую часть следует рассматривать как развернутое справочное введение, поясняющее понятия, используемые в дальнейшем. Здесь описаны традиционные формы психологических и психофизиологических исследований слова. Мы проанализируем принятую в данных областях науки терминологию, отношения психологии и лингвистики, психологии и психофизиологии, проясним содержание понятия вербальной семантики. Большое место в первой части книги будет отведено материалам по развитию детской речи, с помощью которых мы поясним наши позиции в отношении рассматриваемых вопросов.

Во второй и третьей частях книги описываются исследования, непосредственно направленные на объяснение природы осмысленности слова. В одном из них мы стремились понять зарождение осмысленности у ребенка младенческого возраста. Другие направлены на то, чтобы выявить средства языка, развивающие возможности функционирования и хранения семантических отношений, возникающих в онтогенезе. Приведенные материалы частично опубликованы в психологических журналах. В книге они излагаются в целостной форме, что позволяет увидеть их внутреннее единство, полнее и глубже осветить избранную для изучения проблему.

Часть 1
Справочные данные о психологических и психофизиологических исследованиях слова

Глава 1
О терминологии: слово, язык, речь, внутренняя речь, вербальная семантика

Термины язык, речь, слово, внутренняя речь неравнозначны по характеру, но относятся к одному смысловому полю, обобщающим обозначением которого можно считать термин вербальная сфера человека. Последний достаточно распространен в современной литературе, так как полезен для выражения содержания, имеющего характер широкого обобщения.

Рассмотрение термина слово (старинная форма – глагол) разными областями науки и литературой высвечивает в нем разные стороны. В психологии этот термин употребляется в широком, обобщающем смысле, поскольку слово соотносится с другими явлениями вербального характера: как языковыми, так и речевыми. В языкознании слово – это основная единица языка. О его значении не могли не задумываться русские поэты и писатели. А. С. Пушкин видит высокое назначение пророка (поэта) в том, чтобы «глаголом жечь сердца людей» (Пушкин, 1985, с. 385). Ф. И. Тютчев размышляет: «Нам не дано предугадать, / Как слово наше отзовется» (Тютчев, 1987, с. 136). Н. С. Гумилев пишет о божественной природе слова: «Солнце останавливали словом,/ Словом разрушали города…/ Но забыли мы, что осиянно / Только слово средь земных тревог, / И в Евангелии от Иоанна / Сказано, что Слово это – Бог» (Гумилев, 1989, с. 260–261). Как видим, понятие слова обсуждается в поэзии: отмечается его действенная сила (А. С. Пушкин, Н. С. Гумилев), говорится об ответственности человека за его употребление (Ф. И. Тютчев), подчеркнуты значимость и божественные возможности слова (Н. С. Гумилев).

На наш взгляд, приведенные оценки, облеченные авторами в поэтическую форму, представляют собой интересные психологические характеристики понятия слова. Специалистам-психологам полезно использовать их в своих исследованиях.

Обратимся далее к рассмотрению других названных выше терминов. Поначалу попробуем проследить соотношение понятий язык и речь. Рассмотрим их употребление в повседневных речевых проявлениях человека.

Данные термины пришли в психологию из бытового языка. В этом их происхождении нет исключительности. Так возникли многие психологические термины. При их использовании важно не смешивать их бытовое и научное содержание (Аллахвердов, 2006).

Однако смешение понятий язык и речь постоянно происходит как в жизни, так и в научном употреблении. Говорят о человеке, что «у него прекрасный язык» или «у него правильная речь», имея в виду, что тот владеет грамотной речью, точно соблюдает языковые правила. Смешение наблюдается при описании вербального онтогенеза, где как равнозначные применяются термины язык ребенка и детская речь (см., напр.: Гвоздев, 1968; Рыбников, 1926). Сплетение обсуждаемых терминов наблюдается, как ни странно, даже в словарях. Так, В. И. Даль дает следующие определения: «Речь (ж.) – слово, изреченье, выраженье. Речь – что-либо выраженное словами, устно или на письме; предложенье, связные слова, в коих есть известный смысл» (Даль, 2000, с. 563); и «язык – словесная речь человека, по народностям; словарь и природная грамматика; совокупность всех слов народа и верное их сочетание, для передачи мыслей своих; способность или возможность говорить» (там же, с. 733).

В лингвистике строгое различение речи и языка было проведено в начале ХХ в. известным швейцарским автором Ф. де Соссюром. Язык, по его определению, – это устойчивая система знаков, строящаяся по определенным принципам, и подлежащая изучению лингвистикой. Речь же как явление, по мнению Соссюра, случайное, изменчивое, зависящее от внешних обстоятельств, является предметом психологической науки (Соссюр, 1977). Позднее Соссюр все же интересовался речью и, возможно, не был неколебимо уверен в правильности своих утверждений, однако в психологии его идея нашла многих последователей.

Начиная с 1960-х годов в нашей стране несколько десятилетий подряд в психологических работах доминировала точка зрения Соссюра: язык – предмет лингвистики, речь – психологии. Стали заниматься изучением речи без языка, т. е. той частью речевых проявлений, которая слышима и выражается вовне. Анализировали восприятие речи, речевых звуков, распознавание слов, что, правда, оказалось полезным при исследовании речевого онтогенеза. Изучали также способ произнесения слов и речевых звуков, артикулирование. Были созданы модели автоматического распознавания звуков речи. Все же со временем возросла неудовлетворенность такой позицией и окрепло понимание, что введенное Соссюром разграничение отсекло от психологического исследования жизненную связь речи с действительностью, языком, мыслью, личностными проявлениями говорящего человека. Речь, понимаемая только как произнесенное слово, оказалась тем самым неполноценной, а за пределы психологического исследования были выведены процессы смысловой обработки вербального материала.

Крайности позиции Соссюра в большой мере потеряли свою силу в связи с развитием когнитивной науки, разработавшей модели механизма психологических процессов. В моделях используется понятие блоков, где представлены элементы текущего исследуемого процесса. В области психологии речи разработаны модели вербального процесса (Кинч, Ван Дейк, 1977; Левелт, 1979; Ушакова, 1985). Они дают основания для различения понятий язык и речь. Такое различение оказывается, однако, относительным. Оно зависит от большего или меньшего включения блоков, обеспечивающих процесс производства речи или процесс восприятия речи.

Когда человек слушает и понимает слова, у него работают блоки, воспринимающие звуковые сигналы. В этих блоках производятся специфические кодовые операции. В звене восприятия перерабатываются поступившие из внешнего мира акустические сигналы, переводятся во внутренний мозговой код, специфичный для мозга. Акустические сигналы преобразуются в нервные паттерны, решается задача распознавания паттернов и их дифференцирования. Здесь используется внутренний мозговой код, который может быть любой природы, поскольку происходит внутренняя переработка информации. Как мы видим, эти элементы относятся к протеканию речевого процесса.

Другим вариантом организации речевого процесса является произнесение. В звене произнесения внутренние кодовые команды переводятся в сигналы-команды артикуляторным органам. Параметры этих выходных сигналов строго регламентированы, поскольку они соответствуют фонетическим нормам используемого языка, а также определяются языковым опытом индивида и закономерностями функционирования его артикуляторного аппарата, производящего языковое звучание.

Речевой процесс протекает путем использования длительно сохраняющихся морфологических и фонетических структур, грамматических и текстовых стереотипов, паттернов артикуляции и слуховых паттернов. В динамику его организации включаются также блоки, сохраняющие семантически значимые лингвистические элементы. По существующим данным, семантически содержательные процессы тесно связаны с накопленными и долговременно хранимыми семантическими обозначениями, т. е. с языковым опытом в целом.

Обратимся теперь к языковой функции. Наиболее характерной ее операцией является составление содержания будущего высказывания. Это значит, что в ее основе лежат мысль и интенция к предстоящему сообщению. Мысль реализуется посредством семантически значимых лингвистических элементов. Тем самым первый шаг в реализации языкового процесса состоит в подборе семантически адекватного слова.

Подбор нужного слова происходит на основе имеющегося у человека лексикона. Он образует так называемый языковой тезаурус («сокровищницу языка»). Начиная с ранних лет и в течение всей жизни человека, его языковой тезаурус пополняется лексикой и языковыми оборотами, обслуживающими разные виды интенций.

Механизм подбора нужного слова в общей форме описывается в теоретическом плане. Он осуществляется как сканирование материала сетевой структуры «вербальной сети», объединяющей слова языка. Языковая функция реализуется на материале зафиксированных ранее в нервной системе человека стабильных связей между словами вербальной системы («вербальная сеть») с сохранением грамматических и текстовых стереотипов.

Процесс подбора нужного слова, по теоретическому описанию, инициируется интенцией человека включиться в происходящее общение. Соответствующие слова и выражения приходят на помощь говорящему, когда он хочет выразить содержание своей мысли, а также радость, надежду, отчаяние и множество других своих состояний и переживаний, как позитивных, так и негативных.

Поясним сказанное об отношениях языка и речи с помощью сравнения. Так, при создании живописного произведения профессиональные навыки художника, его предпочтения и вкусы (существующие до начала творческого процесса) аналогичны языковому материалу. Процесс же работы художника над картиной, использование им красок, холста, кистей аналогичны речевому процессу при говорении. Этот процесс динамичен, используемые средства могут примеряться, отменяться, заменяться новыми. Содержание картины, переданные в ней мысли и впечатления художника, его взгляд на мир – это аналог семантики вербального продукта. В результате написания картины зрители получают выражение творческой мысли художника, проявленное средствами художественного языка. Психологический анализ процесса построения высказывания будет рассмотрен нами позже на страницах этой книги.

Обратимся теперь к термину внутренняя речь, который нечасто встречается сейчас в литературе. Однако в 1960—1970-е годы он имел важное значение, поскольку вопрос об особенностях и существовании внутренней речи определял сам предмет психологических исследований. Однако исследователи проблемы внутренней речи вкладывали в это понятие различный смысл. Некоторые понимали ее как речь «про себя», другие же настаивали на том, что это особое явление, качественно отличное от внешней речи и при этом составляющее ее необходимую основу.

По А. Н. Соколову, «внутренняя речь есть психологическая трансформация внешней, ее „внутренняя проекция»» (Соколов, 1968, с. 3). Экспериментальной моделью внутренней речи в его работе явились мыслительные задачи, решаемые испытуемыми молча, «про себя». Б. Ф. Баев применил методику «объективации внутренней речи», которая попросту состояла в том, что испытуемые вслух решали задачи (Баев, 1967). Можно видеть, что воспроизводился такой вид внутренней речи, который равен внешней за вычетом звукового выражения. Однако проницательный П. Я. Гальперин отметил, что этот вид речи не заслуживает названия внутренней: «Внутренней речью в собственном смысле слова может и должен называться тот скрытый речевой процесс, который ни самонаблюдением, ни регистрацией речедвигательных органов уже не открывается. Эта собственно внутренняя речь характеризуется не фрагментарностью и внешней непонятностью, а новым внутренним строением» (Гальперин, 1957, с. 59).

Большинство авторов, занимавшихся внутренней речью, обсуждали вопрос о характере ее элементов. Для Л. С. Выготского внутренняя речь – это внутреннее говорение (Выготский, 1956). Основную особенность внутренней речи он видит в предикативности, поскольку она «состоит с психологической точки зрения из одних сказуемых» (там же, с. 364). Для ее семантики характерны расширение смысла слов, «слипание» слов для выражения сложных понятий, а также «нагруженность» слов смыслом (там же, с. 371–374).

Б. Г. Ананьев развил представление о внутренней речи, опираясь на данные о патологических расстройствах речи у больных афазией людей (Ананьев, 2001б, с. 233–248). Он считал, что логико-синтаксический строй внутренней речи может быть как предикативным, так и субстантивным. Больные сенсорной афазией обнаруживают предикативность речи, страдающие моторной афазией – субстантивность. В случае сенсорной афазии расстраивается понимание речи, что, по мнению Б. Г. Ананьева, обусловлено распадом «подлежащных форм». Предикативные формы соотносимы с деятельностью говорения и потому нарушаются у больного моторной афазией (там же, с. 363–364). По Ананьеву, элементы внутренней речи могут быть трех видов: предикаты, субъекты и указательные определения места (типа «здесь», «там»).

Различение двух видов внутренней речи проводилось А. А. Леонтьевым. Внутреннюю речь, представляющую речевой этап, он называет «внутренним программированием», характеризуя его как «неосознаваемое построение некоторой схемы, на основе которой в дальнейшем порождается речевое высказывание» (Леонтьев, 1969, с. 265). Согласно его представлениям, внутреннеречевая программа будущего высказывания «складывается из смысловых „вех“, т. е. включает в себя корреляты отдельных, особенно важных для высказывания его компонентов – таких, как субъект, предикат или объект, причем в той мере, в какой их взаимоотношения существенны для будущего высказывания» (там же, с. 159).

Большой резонанс среди специалистов вызвали в свое время разработки Н. И. Жинкина (Жинкин, 1964, 1982). В названиях своих публикаций автор использовал термин внутренняя речь. Фактически же он занимался исследованием другой темы. Это была тема взаимосвязи между языком, интеллектом и чувственными впечатлениями от действительности. Названный же термин, по-видимому, был ему нужен для обозначения «места», где происходит встреча названных сущностей.

Идея Жинкина состояла в том, что для сокращения разрыва между языком и мыслью требуется введение промежуточного звена. Таким звеном стало для него понятие универсального предметного кода (УПК). Движение от мысли к слову и в обратном направлении должно происходить через посредство его включения. Во время подготовки сообщений не обязательно использовать словесные элементы. Слова могут заменяться другими сигналами – образами, наглядными схемами, простыми символами. Это и есть УПК. Замена полного слова простыми сигналами не нормализована, поэтому код внутренней речи субъективен. Формирование такого кода происходит вместе с общим развитием речи ребенка.

Функционирование УПК, по мнению Н. И. Жинкина, наследуется генетически.

Как мы видим, интересующий нас вопрос о семантическом компоненте языка был центральным при обращении практически всех авторов к теме внутренней речи. Быть может, к ответу на него ближе других подошел именно Н. И. Жинкин. Он связал мысль с казавшейся ему близкой субстанцией – сигналами образов, наглядными схемами, простыми символами, т. е. УПК. Связь УПК со словом объяснялась Жинкиным формированием этих предметных кодов в ходе общего развития речи ребенка. Однако близость мыслительного акта и предметного кода не была достаточно им обоснована. Стремление выявить и характеризовать семантический компонент в вербальном процессе оказалось перед задачей более трудной, чем ожидалось поначалу.

Итак, рассмотрение значения терминов язык, речь, внутренняя речь, слово обнаруживает, что между ними существуют различия, за которыми в ряде случаев стоят различия действительности, и, как показывает история, они оказываются подчас критически значимыми. Мы привели примеры ситуаций, когда неясность в различении понятий мешала процессу исследований. Так, позиция Ф. де Соссюра в вопросе различения языка и речи оказала отрицательное влияние на выбор предмета проводившихся в психологии исследований, что привело к задержке получения полноценных психологических данных. Аналогичная, хотя и меньших масштабов, ситуация имела место, когда путаница произошла из-за термина внутренняя речь: он был отнесен не к самой деятельности, производимой испытуемым при проведении эксперимента, а всего лишь к используемому методическому приему – проговариванию испытуемым своих действий во время решения задач. Эти примеры напоминают о необходимости достигать возможной точности в определении используемых понятий.

Обратимся теперь к термину вербальная семантика. Понятие семантики изначально не принадлежало психологии. В истории науки отмечается, что исходно семантические проблемы ставились в древней философии. Обсуждались вопросы происхождения значений слов, их отношения к бытию и к мышлению. В средние века возникло учение о суппозициях, т. е. об изменениях значения слова в зависимости от контекста и конкретной ситуации. Это и стало ранним вариантом изучения семантической темы в связи с лингвистикой.

В полном объеме лингвистика занялась изучением семантики в XIX в.: во многом благодаря инициативе известного французского лингвиста М. Бреаля в ней был выделен особый семантический раздел. Он же предложил и термин «семантика», образованный от древнегреческого σημαντικός – «обозначающий».

Лингвистическая семантика, занимавшаяся поначалу только отдельными словами, постепенно расширила сферу своих интересов. Содержание семантического раздела пополнилось изучением значения больших единиц языка, а также в равной степени элементов слова, т. е. морфем. Если М. Бреаль занимался преимущественно происхождением значений слов, то теория семантического анализа была направлена на решение задач, связанных с функционированием языка, построением фразы. Необходимость использования теории семантического анализа появилась в связи с одной из прикладных задач в исследовании семантики: организации удобного поиска информации в Интернете по запросу пользователя (Кобозева, 2000). Так или иначе, в настоящее время понятие семантики имеет множественное содержание: специалисты насчитывают более 20 различных вариантов его значений (Сааринен, 1986, с. 18).

Можно было бы предположить, что источником интересующих нас сведений станет область лингвистической семантики, разрабатываемая Ю. Д. Апресяном, А. Вежбицкой, Е. В. Падучевой, Ю. С. Степановым. Но здесь мы не нашли обращения к субъективному содержанию речи. Для лингвистических работ характерна замкнутость на лингвистическом материале: семантическое содержание словесных единиц объясняется посредством их сопоставления с другими словесными единицами. Неудивительно поэтому, что результаты такого подхода оказываются не вполне удовлетворительными даже для их авторов. Выразительная характеристика этого положения дается Е. В. Падучевой: «…механизм изначального порождения смысла – всегда вместе с формой – пока во мраке, и ссылки на врожденность языковой способности не обогащают наши представления о том, в чем эта способность состоит» (Падучева, 2004, с. 13). В то же время, как справедливо отмечает Н. А. Алмаев, для построения психологической теории, рассматривающей проблему значения слов, необходимо выявлять особенности «психических актов» (Алмаев, 2006, с. 29).

В ХХ столетии преобладающее место в семантической тематике заняли исследования той психологической стороны вопроса, какой был придан ей идеями В. фон Гумбольдта, выдающегося немецкого философа и лингвиста. Главным явлением жизни автор считал дух народа, а язык представлял как особую и неотъемлемую его сторону. Он писал: «Язык есть как бы внешнее проявление духа народов: язык народа есть его дух, и дух народа есть его язык, и трудно представить себе что-либо более тождественное» (Гумбольдт, 1984, с. 3).

Центральное место в теории Гумбольдта занимал вопрос о связи мышления и языка. По его мнению, деятельность мышления и язык являются неразрывным единством. «Язык есть орган, образующий мысль… Мышление всегда связано со звуком языка; иначе мышление не может достичь ясности» (там же).

Тезис о тесной связи мышления и языка разделял также А. А. Потебня (Потебня, 1989). По его мнению, язык – это одна из форм мысли. Мысль проявляется через язык, существование языка выражается в деятельности, каждый акт говорения является творческим процессом. Движение языковых фактов и развитие грамматических категорий рассматривалось им как форма движения мысли.

К когорте исследований, где во главу угла ставится духовное начало, относят обычно и фундаментальные работы В. Вундта (Вундт, 2002). Понимая язык как деятельность духа и тела человека, Вундт считал сам язык лишь средством выражения мыслей, чувств и желаний с помощью звуков. Он подробно рассматривал психофизиологические основы языковой деятельности: локализацию в мозгу речевых центров, физиологические условия образования слова, психологию словесных представлений. Механизм образования слова включает у Вундта ряд элементов: акустическое представление звуков и, соответственно, моторное представление артикуляции – для звукового языка; оптическое представление букв и, соответственно, движение пишущей руки – для письменного языка; представление значения слова и соединенный с ним тон чувства, который создает эмоциональную окрашенность речи. Анализ всех этих аспектов не дает, однако, автору оснований для заключения о конкретном механизме образования слова. Этот факт свидетельствует о том, что анализ В. Вундта имел абстрактный характер.

Существование различных типов языков – корневых, агглютинативных, флективных – Вундт объяснял ступенями психологического развития народов, параллельного с развитием сознания отдельного человека. Речь детей, представляющая собой набор слов, не соединенных флексиями, по его мнению, соответствует корневым языкам. Сознание ребенка характеризуется цельностью восприятия мира.

В современной психологии стиль обсуждений семантической темы существенно переменился, стал более доказательным и фактичным, хотя теоретический анализ (вместо фактических данных) по-прежнему занимает в них значительное место.

При обращении к психологической стороне языка удобно использовать исходно широкий и нестрогий термин семантика речи, или вербальная семантика. Психологи уже приняли его в связи с развитием темы психосемантика (Артемьева, 1999; Петренко, 2010; и др.), и он стал привычным для обозначения содержательно-психологических выражений общего характера, чему не помешало его заимствование из других научных областей. При определении содержания данного термина используются считающиеся в общем смысле синонимичными термины единого смыслового поля: мысль, значение, смысл, понимание, сознание, психологическое содержание речи.

Обратим внимание на то, что последний из перечисленных терминов требует специального разъяснения. Содержанием речи человека может быть, в принципе, любое явление действительности: жизненные случаи, исторические события, литературные произведения, экономика, физические и химические процессы, технические устройства – все, что может явиться предметом обдумывания. Описываемые в форме речевых текстов явления, относящиеся к окружающей действительности, составляют предмет различных наук и текстов и могут вовсе не иметь отношения к психологии. В круг же явлений, относящихся к психологическому содержанию речи, входят вопросы: как в психике человека образуется имя, значение слова; каким образом слово «выбирается» для его использования, соответствуя мысли говорящего; каким путем младенец научается осмысленной речи, как развивается его осмысленность и многое другое. Интуитивно мы ощущаем, что используемые термины обращены к одной общей области. Однако полной ясности в их употреблении не достигается.

С нашей точки зрения, корень осмысленности (да и самого слова смысл) состоит в том, что устанавливается соответствие между некоторым сигналом и определенным явлением действительности. Например, совсем еще маленький ребенок понимает, что выпавший из руки предмет должен упасть на определенное место внизу. Аналогичным образом для ребенка до годовалого возраста слово «сыр» имеет отношение к определенному виду еды на столе. В этом процессе осмысливание состоит в установлении соответствия между внутренним образом у субъекта и определенными свойствами обозначаемого объекта. Вспомним при этом, что и в древней науке соотношение слова и его значения в жизни исходно рассматривалось как семантическое явление. По-видимому, это соотношение составляет коренное свойство осмысливания.

При разработке темы вербальной семантики заманчивы исследования раннего речевого онтогенеза, где процессы семантического плана находят относительно более простые, а потому и более ясные, проявления.

Глава 2
Исследования природы слова на стыке лингвистики, психологии и психофизиологии

Психология и лингвистика

Лингвистика и психология занимаются исследованием разных сфер проявления вербальной способности человека. Однако границы между этими науками нередко оказываются недостаточно четкими.

Располагая обширным полем исследованного материала, лингвистика в известные периоды своего существования старательно отгораживалась от психологических подходов. Они воспринимались ею как чуждые и недостаточно объективные. Тем не менее, в ее истории не раз возникали психологически ориентированные направления, а отдельные весьма авторитетные ее представители склонялись к суждениям психологического характера.

Тенденция к размежеванию психологии и лингвистики нашла своих сторонников и в психологии. В начале ХХ в. приобрел популярность тезис, согласно которому предметом исследования в психологии является речь, но не язык. Основанием этого тезиса явилось, как мы уже отмечали выше, влияние суждений авторитетного лингвиста Ф. де Соссюра, согласно которому речь – это явление индивидуальное, организуемое в соответствии с психологическими закономерностями. В отличие от этого язык социален: он создается социумом и обслуживает его. Поэтому язык является предметом лингвистики. Этот тезис, будучи некоторое время популярным в психологии, стал со временем терять своих сторонников. Пришло осознание того, что язык не в меньшей степени, чем речь, является психологическим феноменом: речевые процессы протекают с участием языковых структур, сформированных в психике говорящего индивида, их нельзя отделить друг от друга. Вспомним также, что в классических психологических работах (например, В. Вундта) термины речь и язык употреблялись как синонимичные.

Так какими же на сегодняшний день представляются взаимоотношения психологии и лингвистики в исследовании речи и языка?

Существует точка зрения, что эти науки имеют общий объект исследования, но предмет их различен. Это значит, что в обеих науках процесс научной абстракции протекает по-разному, тогда различными оказываются и системы их абстрактных объектов, или логических моделей (Леонтьев, 1999, с. 6–8). Если это и так, то важно понять: существует ли взаимная польза от встречи этих наук, могут ли они, в принципе, дополнять друг друга? Представляется обоснованным положительный ответ на этот вопрос.

Дело в том, что психология, занимаясь природой вербальной способности, нуждается в систематическом и квалифицированном описании фактов ее проявления. Эти знания находятся в руках лингвистов. Например, психолог, изучающий ход формирования фонемной системы языка маленького ребенка, должен опираться хотя бы в минимальной степени на данные фонологии (раздела лингвистики). Ему необходимы ответы на вопросы: что такое фонема, как выявляются различия фонем, как они описываются в их отношении к месту их образования в артикуляторной системе ребенка, как фиксируются противопоставления фонем, каковы фонологические различия разных языков? Такого рода данные позволяют психологу проследить и осмыслить становление фонемного строя языка ребенка, развитие его рецептивной и артикуляторной способностей. Примером такого рода психологической работы может служить исследование В. И. Бельтюкова, где изучался онтогенез фонемного строя языка (Бельтюков, 1988).

Если психолог занимается исследованием становления грамматики в детском языке, то ему необходимы лингвистические данные о морфологическом строении слова (желательно в разных языках), о выделенных лингвистами классах слов, грамматических категориях. При наличии такого рода данных психолог может понять, в поле каких явлений он работает и насколько общими являются получаемые им результаты. Это было важно и для нашего исследования детского словотворчества (Ушакова, 1979, 2011).

Таким образом, можно видеть, что лингвистика дает психологическим исследованиям широкий кругозор, предоставляя им базу для описания языковых и речевых феноменов различных национальных языков, их системной организации и проявления, закономерностей развития и изменений.

Психологические данные, со своей стороны, могут быть полезны лингвистической теории в плане придания ей естественнонаучной и социальной ориентированности. Явления языка и речи рассматриваются в психологии в контексте природных и социальных условий жизни человека, учитываются мозговые механизмы вербальных проявлений. Тем самым результаты, которые получит в своем исследовании психолог, будут существенно важны для лингвистически ориентированного ученого, в чьи интересы входит глубинное познание вербальной способности.

Высокая продуктивность объединения психологических и лингвистических данных в исследовании вербальной способности человека стала, по сути, глубинным основанием появления в середине 1950-х годов психолингвистики – научного направления, использующего данные и подходы как психологии, так и лингвистики. В ней реализовалась направленность на комплексные исследования и преодоление ведомственных преград. На основании сказанного можно выявить общий принцип, отличающий исследования психолингвистической ориентации: это использование (явное или неявное) данных, позиций, подходов и психологии, и лингвистики с целью развития знаний в области природы речи и языка. Если иметь в виду данный принцип, то на конкретном материале можно убедиться в тесной связи психологии с психолингвистикой.

Это обстоятельство обнаружилось уже с первого шага возникновения психолингвистики как новой науки. В 1953 г. в г. Блумингтоне (США) собралась группа авторитетных психологов, лингвистов и других специалистов для рассмотрения общих задач. В результате совместной двухмесячной работы был очерчен круг проблем и теоретических оснований, которым было дано имя «психолингвистика». В основу нового направления была положена психологическая модель Ч. Осгуда, наложенная на лингвистический контекст. С тех пор прошел большой срок: было проведено много работ в данной области, отмеченных увлечением и разочарованием этой наукой, которая пришла, тем не менее, к определенной стабильности развития, накопления позитивных фактов и их теоретической интерпретации.

Опираясь на принцип, выявляющий суть психолингвистики, можно выстроить ретроспективу и выявить в ней ранние предпосылки этой науки. Мы видим, что фактически психолингвистические по своему характеру исследования велись задолго до ХХ в. Они были связаны со многими блестящими именами и идеями, оставившими не теряющий ценности след в познании удивительной способности человека пользоваться речью и языком (например, уже названные В. Вундт, В. Гумбольдт, Ф. де Соссюр). Это значит, что в течение большого отрезка времени существовал вид научной деятельности, который еще не назывался психолингвистикой, но фактически был направлен на изучение ее предмета.

В области психолингвистических исследований можно различить два направления. Одно из них имеет своим объектом речевые процессы, динамично организующиеся в когнитивной системе говорящего человека, другое – стабильно существующие языковые структуры. В рамках первого направления, достаточно развитого и традиционного, ведутся исследования речевых процессов, протекающих при построении говорящим человеком предложений и более крупных речевых произведений (диалогов, текстов), детерминируемых характером актуализированных ассоциаций и многими другими факторами.

В рамках второго направления, значительно менее разработанного, рассматривается преимущественно вопрос о связи психических явлений с особенностями языка и объектом исследования становится собственно языковой материал. Примером яркой идеи и ее формулировки в рамках данного направления можно считать гипотезу Э. Сепира и Б. Уорфа о лингвистической относительности, согласно которой используемый человеком язык оказывает давление на его психику, формируя в сознании соответствующие этому языку ментальные структуры (двоичности, троичности и т. п.).

Интересный вариант исследований рассматриваемого типа предложен Дж. Лакоффом в известной статье «Мышление в зеркале классификаторов», где автор развивает суждение о выработке у человека мыслительных категорий в соответствии со структурой действующего языка (Лакофф, 1988). Связанные с особенностями родного языка проявления в психике человека прослеживаются в экспериментальных исследованиях американской исследовательницы Леры Бородитской (Boroditsky, 2008).

Направление второго типа мы предлагаем обозначить термином лингвопсихология, считая ее в целом аспектом психолингвистики, поскольку общая задача исследований в обоих направлениях одинакова: познание природы и сущности психических явлений, связанных с использованием слова. Вместе с тем существуют, как это отмечено выше, очевидные различия в целях, характере и организации исследований в обсуждаемых направлениях. Если традиционная психолингвистика ориентируется на текущий речевой процесс, воспроизводимый в ходе эксперимента, то лингвопсихология имеет своим объектом материал словарной лексики, отражающий совокупный продукт вербальной деятельности многих поколений. Этот материал, можно думать, свидетельствует о крупных процессах вербальной сферы, соответствующих языковой логике большинства его носителей («народной мысли»), что свидетельствует о высокой значимости стоящих за ним когнитивных механизмов. Лингвопсихологические исследования обращены в первую очередь к теме вербальной семантики как совокупности специфических явлений когнитивной сферы человека. Специфичность вербальной семантики в том, что она связана с потенциальным или актуальным осознанием или пониманием говорящим человеком отношений между вербальными элементами и объектами внешнего мира, а также отношений вербальных элементов между собой. К достоинствам таких исследований можно отнести их высокую объективность и возможность статистической оценки результатов. Их слабая сторона в том, что получаемые факты, если они не опираются на дополнительные материалы, представляют лишь статическую сторону изучаемых психологических феноменов.

Мощным трендом в современной мировой науке стало еще одно направление – когнитивная психология, зародившаяся в середине ХХ столетия, в эпоху бурного развития технологий и вычислительных машин. Центральная задача этого направления – исследование процессов, механизмов и явлений, лежащих в основании познавательной деятельности человека.

В системе когнитивных функций речь и язык занимают особое место. Вербальные процессы, в отличие от процессов мыслительных и перцептивных, не создают нового знания. Однако без участия речи и языка невозможна полноценная познавательная деятельность людей в социальных условиях, таких как обучение в школе или вузе, исследовательская деятельность, преподавание, работа политика, журналиста и даже повседневное общение. Тем самым, не осуществляя функции познания в прямом смысле, вербальные процессы оказываются все же в когнитивном круге.

Поскольку речь и язык являются сложнейшими феноменами человеческой психики, то существенной стороной их изучения становится выявление механизмов их функционирования. В современной науке данное понятие относится к исследованию разных уровней действия человеческого организма: нейронного, условно-рефлекторного, генетического, поведенческого и др. Для описания этой сложности адекватно использование модельных представлений.

Модель — образец, прообраз (фр.). Моделирование – создание схемы, воспроизводящей существенные черты образца. Это удобная, а часто и необходимая форма представления сложных объектов. В нашем случае для определенности понятий точнее применять термин концептуальная модель. Этот термин используется сейчас у нас и за рубежом в таком, например, контексте, как концептуальная нервная система (conceptual nervous system), концептуальная рефлекторная дуга (conceptual reflex arc) и др. За этой терминологией стоит представление об объекте (например, нервной системе) в виде блоков, ответственных за когнитивные, исполнительные и модулирующие процессы (Соколов, 2003, с. 285).

Вербальный механизм является системой, включающей различные структуры и осуществляющей многообразную динамику. Для его исследования и описания удобно использовать концептуальные модели разного типа: структурные, динамические, смешанные.

В западной науке существует несколько широко известных модельных представлений, относящихся к вербальному механизму: динамическая модель В. Кинча, представляющая процесс обработки смысловой информации; структурная модель В. Левелта, описывающая основные блоки речеязыкового механизма; модель П. Куль. В моделях реализованы представления авторов об онтогенетическом формировании речевосприятия и других психических функций.

В отечественной психолингвистике разработаны модели, описывающие процесс продуцирования речи. Многие из них приобрели известность (Леонтьев, 1997; Залевская, 1999; Зимняя, 1999, 2001). Большой круг исследований выполнен в связи с анализом восприятия и понимания речи. Модельные описания восприятия и понимания речи восходят к предложенным еще в 1950—1960-е годы моторной (Л. Чистович, А. Либерман) и акустической (Г. Фант, Р. Якобсон) теориям. В более позднее время во внимание приняты дополнительные стороны процесса: его активность или пассивность, включение перцептивных действий (Лосик, 2000), генетические основания (Бельтюков, 1977).

В наших исследованиях разработано несколько концептуальных моделей: структурная модель общей организации вербального механизма; динамическая модель выбора слова при построении осмысленного предложения; динамическая модель именования в онтогенезе (подробнее о них см.: Ушакова, 2011, с. 38, 53, 370).

Отметим, что разработки модельного описания речепроизводства и речевосприятия представляют собой линию психолингвистических исследований, имеющую, кроме теоретического, и практическое значение, например, при изучении речевых нарушений, в кибернетике при решении проблем искусственного интеллекта. В то же время остается возможность расширять сферу охвата вербальных явлений и в равной мере вводить в модель способность порождения и восприятия речи.

Для психологии речи и языка когнитивные науки не оказываются посторонними. В их рамках разрабатываются и применяются ценные способы анализа и описания сложных объектов, к числу которых, несомненно, относятся речь и язык. Модельные представления дают возможность сделать наглядными и умопостигаемыми теоретические разработки специалистов в области психолингвистики. Применение когнитивистских моделей не является чем-то искусственным и чуждым для психолингвистических исследований, так как речь и язык в определенном смысле входят в круг познавательных операций, служат хранению, передаче и приему знаний.

Сближение разных подходов в исследовании вербальной способности не может, однако, сводиться к их механическому соединению. Поэтому важнейшей проблемой становится вопрос о форме синтезирования получаемых в исследованиях фактов и о методических разработках, адекватных данной задаче. Соединение, взаимное дополнение и обогащение разноаспектных данных можно рассматривать как форму системного подхода к исследованию действующей в человеческой психике вербальной способности. Данный подход направлен на преодоление ограничительных рамок и ведомственных преград, что делает знание об объекте более объемным и глубоким, более адекватным действительности. Значимость такого рода подхода для психологической науки неустанно подчеркивал Б. Ф. Ломов (Ломов, 1984).

Отмеченные факты наводят на мысль о необходимости построения единой науки о человеческом слове, – столь важной части нашего существования. Возможно, такая наука возникнет на основе труда специалистов. Изложенные же здесь тезисы представляют лишь теоретическую схему для ориентации во взаимоотношениях наук, изучающих человеческое слово.

Психология и психофизиология

Разработка вопроса о механизмах вербальной способности человека связана с трудностями. Психофизиология – сравнительно молодая отрасль науки. Ее выделение в самостоятельный раздел психологии произошло лишь в начале ХХ в. по инициативе немецкого ученого В. Вундта. Да и он считал возможным применение физиологических методов лишь к элементарным психическим процессам – простым реакциям, реакциям выбора и т. п. (Вудвортс, 1950, с. 5). Язык и речь Вундт отнес к категории сложных психических явлений, которые, по его мнению, не могут быть исследованы экспериментальными методами. Вундт поместил их в раздел «психологии народов».

С тех пор психофизиология прошла большой путь развития, накопив багаж знаний в области биологических (физиологических) основ психических явлений, поведения человека и животных, стоящих на разных ступенях эволюционной лестницы. Оформились организационные основы этого направления, образовавшего Международную психофизиологическую ассоциацию, представленную в Организации Объединенных Наций; созданы и функционируют специализированные журналы обсуждаемой тематики под эгидой Американского общества психофизиологов: Psychophysiology, International Journal of Psychophysiology (Данилова, 2004, с. 6–8).

В XIX в. стали накапливаться первоначальные данные, проясняющие вопрос о связи языка с функционированием мозга. Они сначала появились в медицине при изучении поражений головного мозга, происходящих из-за травм и болезней. Возникающие при этом так называемые афазические проявления обнаруживают характерные нарушения в области речи и языка пострадавших людей. На основе такого рода данных в неврологии были сделаны открытия, связанные прежде всего с именами французского нейрохирурга П. Брока, немецкого врача К. Вернике и их многочисленных последователей.

Были установлены факты более или менее однозначного соответствия поражения определенных зон мозга и специфических речевых нарушений, обнаружены характерные зависимости между мозговыми повреждениями и потерей понимания речи, способностью строить речевые высказывания (так называемые сенсорная и моторная формы афазий), описаны сочетанные варианты поражений. Научные находки в этой области образовали прорыв в научном знании о связи мозга и вербальных проявлений. Вместе с тем они имели и слабую сторону: отсутствовали данные о том, какие процессы протекают в мозге и почему функционирование физиологического органа может породить психическое явление, понимание речи, намерение ее построить, выразить словами свою мысль и мн. др. По этой причине данный путь исследований получил в науке название локализационизма, для которого вопрос о природе взаимоотношений между физиологическим и психическим процессами остался не проясненным.

Другое направление исследований шло по линии стимуляции избранных зон мозга и выявления возникающих при этом вербальных проявлений. Монреальская школа неврологов (У. Пенфильд, Г. Джаспер) провела большую работу в данном направлении. В нашей стране Н. П. Бехтерева осуществляла в 1970-е годы раздражение таламуса больных людей для описания «мозгового кода» психических явлений. Однако и это направление не преодолело той же недостаточности, что и локализационизм, поскольку «мозговой код» не был убедительно интерпретирован.

Со времени открытия Г. Бергером в 1929 г. разного типа электромагнитных колебаний, регистрирующихся с поверхности головного мозга человека, великое множество исследовательских усилий было направлено на их расшифровку с целью установления связи особенностей электроэнцефалограммы с высшими психологическими проявлениями человека (Николаева, 2003). Этот «орешек» при всей его привлекательности оказался достаточно твердым. Однако в последние десятилетия ХХ в. были достигнуты и расширяются успехи в применении техники ЭЭГ для изучения высших психических процессов, включающих мышление, речь, язык (Данилова, 2004; Иваницкий, 1990, 2009; Ливанов, 1982; и др.). Новые возможности для исследования работы мозга при протекании психических процессов возникли на основе использования крупных технических разработок. Предложены высокоценные в контексте психофизиологических и медицинских исследований методы изучения мозговой активности: томография, магнитно-резонансная томография, магнитоэнцефалография. Применяются новые подходы к анализу и описанию электроэнцефалографических данных, вызванных потенциалов и потенциалов, связанных с событием. На основе экспериментальных фактов разрабатываются теоретические описания деятельности мозговых механизмов. Новая техника активно применяется в настоящее время исследователями в разных странах мира, в том числе в России, и оказывается полезной применительно к изучению вербальных процессов. В результате исследовательских усилий научных коллективов мира, работающих в области психофизиологии, раскрыты многие ранее неизвестные стороны деятельности мозга при осуществлении психических процессов у человека и отдельных видов животных.

Следует отметить, что само понимание предмета психофизиологии претерпевает изменение и оказывается на сегодняшний день не всегда однозначным. Поначалу главный вектор поиска связи психики человека с его телом был направлен на понимание зависимости психической деятельности от мозга человека. И это положило начало многим разработкам, принесшим знания о локализации психических функций в коре больших полушарий и подкорке. Сейчас активно развивается область изучения нейронных механизмов мозга, обеспечивающих протекание психических процессов, состояний и поведения (Данилова, 2004; Соколов, 2003). Возникло направление, обращенное к исследованию генетических механизмов обеспечения психических процессов (Анохин, 2018).

В 1982 г. в Монреале состоялся I Международный конгресс психофизиологов, на котором обсуждался вопрос, что считать предметом психофизиологической науки. Большинство участников дискуссии высказались за определение психофизиологии как науки, изучающей физиологические механизмы психических процессов и состояний. Однако Е. Н. Соколов и Х. Дельгадо выступили с предложением считать психофизиологию наукой, изучающей нейронные механизмы психических процессов, состояний и индивидуальных различий. В результате дискуссии возобладало мнение большинства, которое и было официально зафиксировано в документах конгресса и основанной на нем Международной ассоциации психофизиологов. Данный подход Е. Н. Соколов характеризовал как корреляционный и считал его неспособным раскрыть суть психического (Данилова, 2007, с. 4–5). Тем не менее, и сегодня остается популярным представление о психофизиологии как науке о физиологических основах психической деятельности (Николаева, 2003). Причем физиологические основы психической деятельности понимаются в широком смысле, без акцента на изучение нейронных механизмов психических явлений. Это определение предполагает исследование связи психики не только со специфической деятельностью мозга, но и с работой других физиологических систем (например, гуморальной, сосудистой), с влиянием анатомического фактора, возраста и др.

На сегодняшний день изучение нейронных механизмов мозга, обеспечивающих протекание психических процессов, состояний и поведения, оказывается активно развивающейся областью (Данилова, 2004; Иваницкий, 1997, 2009; Соколов, 2003) Развиваются также исследования молекулярных механизмов, обеспечивающих формирование кратковременной и долговременной памяти, изучаются взаимодействия генетических и средовых факторов в приобретении индивидуального опыта (Анохин, 2000).

В целом можно отметить одну общую трудность психофизиологических исследований психических явлений, составляющих порой немалое препятствие на пути их развития: располагая разработанной физиологической теорией и высокими технологическими возможностями в анализе физиологических явлений. исследователь оказывается бессилен перед недостаточно точными, а порой и просто расплывчатыми описаниями и характеристиками психического явления. Рассмотрим несколько примеров разной степени успешности использования психологических данных в психофизиологическом исследовании.

Исконно психологическая тема сознания привлекает психофизиологов (Иваницкий, 1997; Соколов, 2004, 2003, 2010; Эдельман, 1981; и др.). Некоторые психофизиологические теории сознания исходят из принципа повторного входа возбуждения в систему, что и образует материальную основу сознания. Гипотеза о кольцевом движении нервных импульсов между центральными отделами мозга и проекционной корой впервые высказана А. М. Иваницким в 1970-е годы. Основанием этого утверждения послужили экспериментальные данные ученого о корреляции среднелатентных компонентов вызванных потенциалов (с латенцией 140–160 мс) с двумя независимыми показателями: показателем сенсорной чувствительности и критерием принятия решения, зависимого от мотивации субъекта. Позднее эта идея получила развитие в теории информационного синтеза (Иваницкий, 1997). Широкую известность приобрела и теория повторного входа Дж. Эдельмана (Эдельман, 1981), в работах которого подчеркивается прерывистость элементарных процессов сознания, возникающих за счет повторного входа, в том числе включающего информацию из долговременной памяти.

Следует принять во внимание, что сознание – один из наиболее сложных психологических феноменов в плане его описания и характеристики. Специалисты по-разному раскрывают его сущность, придавая ведущее значение то характеру его наблюдаемого протекания, то личностно-социальной обусловленности, то функции в человеческой жизни. Так или иначе, но один из основных специалистов по этой теме в нашей стране В. М. Аллахвердов пессимистично отмечает, что «психологи до сих пор не смогли вразумительно высказаться о природе сознания и даже не пришли к согласию в том, какую функцию в человеческой жизни оно выполняет» (Аллахвердов, 2000, с. 13).

В этой ситуации физиологи в исследованиях нейронного механизма сознания вынуждены опираться на те его признаки, которые они выбирают, в сущности, по своему усмотрению. Так, Дж. Экклс носителем сознания считает дендриты пирамидных клеток коры. Эти нервные образования имеют богатую систему взаимоотношений с другими мозговыми структурами, обладают множеством синапсов, выполняют сложные функции и др. Аналогичным образом сознание человека сложно по проявлениям, имеет доступ ко многим психическим функциям, тесно связано с мнемическими процессами и др. Дендриты пирамидных клеток коры, как видим, обладают по описанию характеристиками, возможно, имеющими общее сходство с проявлением человеческого сознания. Но правильно ли опираться на такого рода сходство в выборе «кандидата» на роль нервного образования, являющегося носителем сознания? (Данилова, 2004, с. 303–305).

Так или иначе, но в проводимых сопоставлениях физиологической и психологической сторон исследуемого явления остается много белых пятен и, к сожалению, мало систематичности. В качестве положительного примера использования психологических данных отметим разработки К. В. Анохиным молекулярного механизма памяти, в которых автор опирается на описанный и твердо установленный в психологии еще в XIX в. факт различия краткосрочного и долгосрочного запоминания, что служит основанием проводимого им анализа (Анохин, 2010).

Большое место в психофизиологических работах заняла тема отношений «язык-мозг». Эта проблема обсуждалась учеными еще со времен Гиппократа и имела форму вопроса: «Где обитает душа?». Меняя свою формулировку, тема обсуждалась позднее неврологами-клиницистами, в нашей стране – в рамках нейропсихологии, в 1950-х годах в Монреальской школе нейрохирургов и нейрофизиологов. В наше время она все еще сохраняет свою актуальность и изучается с применением современных технологий.

Заслуживает размышления вопрос о том, какая мера сходства физиологических и психологических характеристик необходима для проведения полноценного психофизиологического исследования, общим критерием успешности которого, как показывают факты, является равноправный учет в исследовании и физиологической, и психологической сторон с последующим объединением данных. Такое требование неочевидно, так как в физиологии, как отмечено выше, встречается недостаточно дифференцированное использование психологических понятий. Отметим также укоренившееся опасение «параллелизма», толкающее к тому, чтобы в исследованиях рассматривалась либо физиологическая, либо психологическая сторона. Это опасение берет начало в критике известного тезиса И. П. Павлова о сопоставлении психологического и физиологического, наложении психологического узора на физиологическую канву. Критика направлена на то, что такое наложение якобы опирается на дуалистическую идею параллельного течения разных по сущности процессов, которые именно в силу своего раздельного существования накладываются друг на друга (Павловские клинические среды, 1954). Данное опасение представляется основанным на словесном недоразумении. Оно было бы верным, если бы речь шла о наложении процессов разного рода, изученных в разных условиях. Но говорится о наложении научного описания психологического и физиологического процессов, изученных в одном и том же эксперименте или в экспериментах близкого типа, т. е. об объединении и слиянии научных данных в едином знании. В психофизиологическом исследовании, в соответствии с его двусоставным термином «психология + физиология», рассматриваются два вопроса: какой физиологический процесс протекает в мозгу и какое психическое явление возникает в связи с ним. В силу различия природы этих процессов они не могут изучаться в эксперименте одними и теми же методическими средствами (по аналогии с физическим законом дополнительности), а потому исследователь неизбежно оказывается перед двойной линией данных, где одна из линий представляет физиологический, а другая – психологический материал. Ни одна из этих линий не может быть изъята из анализа, ибо тогда исследование теряет свой психофизиологический смысл. Возникает необходимость соотнесения между собой психологических и физиологических данных. Оно может быть названо по-разному: сопоставлением, наложением, координацией. Сама же идея объединения психологического и физиологического описания представляется полезной и даже необходимой.

Можно ли выделить и описать те критерии, по которым правомерно осуществлять соположение психологического и физиологического рядов данных? Один из критериев психофизиологического исследования как раз и обращен к тому, по каким признакам осуществляется соотнесение психологических и физиологических данных. Корень трудности в том, что сравниваться могут лишь сравнимые объекты, сравнение предполагает наличие в них чего-либо общего. Психическое и физиологическое, с общефилософской точки зрения, – полярно различные феномены. Можно ли выявить в них основания для сравнения?

По-видимому, таких оснований два. Одно из них – временная координата: психическое и порождающее его физиологическое одновременны. Поэтому общая динамика, общие изменения во времени, одновременность смены фаз, этапов и т. п. позволяют вычленить то физиологическое, с которым связано психическое явление.

Отметим, однако, что увязывание психического с физиологическим во времени производится как бы по внешнему, формальному признаку. И поэтому такое сопоставление оказывается недостаточным. Для его убедительности между данными должна быть выявлена содержательная общность, чтобы связь между процессами приобрела объяснительный характер.

Именно такого рода замысел лежал, видимо, в основе поиска изоморфизма как центрального понятия гештальт-психологии. Этот принцип, хоть и не всегда в явной форме, используется в современной психофизиологии. Так, М. И. Ливанов изоморфным способом сопоставлял усиление пространственной синхронизации биопотенциалов мозга человека с напряженностью его умственной деятельности (Ливанов, 1972). В. Б. Швырков действует в том же ключе, характеризуя «количество мотивации» посредством учета массы активируемых нейронов (Швырков, 1995). Действительно, в ряде случаев могут быть выделены некоторые общие свойства физиологического процесса, изоморфным образом проявляющиеся и в психологических данных. Такими свойствами, видимо, можно считать полярные отношения «усиление-ослабление», «увеличение-уменьшение», «соединение-разъединение».

Применим выделенные выше основания (критерии) сопоставления психологических и физиологических данных к анализу конкретных психофизиологических работ.

По мнению Е. Н. Соколова, психофизиологическое исследование должно начинаться с анализа психофизических (т. е. точно измеренных психологических) характеристик рассматриваемой функции у человека, а ее нейронные механизмы следует изучать на животных. Данные обоих видов синтезируются в теоретической модели, построенной на нейроподобных элементах. На основе предлагаемого подхода Е. Н. Соколов обобщает данные о нейронной организации рефлекторной деятельности, выдвигает понятие концептуальной рефлекторной дуги, позволяющее объяснить особенности сенсорных процессов, прежде всего степень дифференцированности восприятия, его константность, гибкую организацию ответных реакций и т. п. (Соколов, 2003).

В исследованиях Е. Н. Соколова реализуются основные критерии психофизиологического подхода: в сопоставлении рассматриваются психологические и физиологические данные. Качественные особенности физиологических процессов (такие, как физическое выделение сигнала, постоянство его фиксации путем кодирования номером канала) совпадают с качественными особенностями психических процессов: в данном случае с чувственным различием сигналов и константностью восприятия, совпадают также и временные масштабы протекания тех и других процессов. Такое соответствие существа «нейронного подхода» выдвинутым выше критериям отвечает интуитивной удовлетворенности получаемыми результатами.

М. Н. Ливанов и его коллеги предложили разработки, направленные на содержательное понимание ЭЭГ-показателей. Был использован метод характеристики дистантной синхронизации биопотенциалов мозга (ДСБ) в условиях множественных отведений с поверхности черепа животных и человека. Установлено, что зоны мозга, участвующие в осуществлении условно-рефлекторной деятельности животного, обнаруживают возрастающую синхронизацию биопотенциалов. Тем самым возникла возможность использовать показатель ДСБ для выявления мозговых областей, включающихся в организацию психических процессов у животных и человека (Ливанов, 1972).

Попытка применения метода ДСБ для психофизиологического исследования речевого процесса человека была предпринята в 1980-е годы в нашей работе (Ушакова, Шустова, Свидерская, 1983). Воспроизводился речемыслительный процесс, динамика которого поставлена в связь с целостным процессом в коре больших полушарий. В плане реализации выдвинутых выше критериев в работе Шустовой достаточно полно характеризовались психологический и физиологический процессы, соблюдались временные координаты при сопоставлении обоих процессов. Следует признать при этом, что физиологические данные служили не столько для содержательной характеристики психического процесса, сколько для его динамической локализации в коре головного мозга. Более подробно данная работа будет описана ниже.

Анализ высших психических, в том числе речевых, процессов был проведен в рамках нейрофизиологического подхода Н. П. Бехтеревой с соавторами (Бехтерева, 1974; Бехтерева, Бундзен, Гоголицын, 1977). В условиях клиники больным людям в лечебных целях вводились электроды в подкорковые структуры мозга. Процедура дала возможность наблюдать результаты электростимуляции, а также регистрировать нейронную активность во время проведения психологических проб.

В названных работах применялись также и различные испытания, в том числе такие, в которых человек выполняет мыслительные и речевые операции. Конечным результатом исследования становилась запись нейронной активности в ее соотнесении с выполняемой психологической операцией, что трактовалось авторами как выявление нейронного кода, паттернов психических процессов.

В отмеченных работах остаются неясности. С точки зрения выдвинутых критериев, в экспериментах рассматриваются обе стороны психофизиологического процесса. В общей форме соблюдается принцип временного совпадения этих сторон: разряды импульсной активности регистрируются по ходу выполнения человеком психологических проб. Однако не обнаруживается содержательной (качественной) общности в физиологическом и психологическом процессах. Поэтому, с нашей точки зрения, не открывается путей для концептуальной интерпретации получаемых кодовых паттернов. На эту сторону обращает внимание сама Н. П. Бехтерева, когда пишет о недостаточности поисков корреляций между нейронными паттернами и психикой, о необходимости объяснить механизмы психофизиологического процесса (Бехтерева, 1977).

В интересном ракурсе нейрофизиологические механизмы исследованы в работах В. Б. Швыркова: использованы нейрофизиологические методы регистрации нейронной активности мозга животных (Швырков, 1995). Обращаясь к психофизиологической проблематике, автор утверждает, что психолого-физиологические сопоставления неизбежно влекут за собой порочные методологические выводы: дуализм и редукционизм (там же, с. 71). Преодоление этих позиций может быть достигнуто при опоре на теорию функциональной системы, а именно: психическое следует понимать «как системное качество организации физиологических процессов» (с. 74). Такое понимание, полагает автор, позволяет представить психику как неотъемлемую часть функциональной системы, объяснить ее регулирующую роль и др. В общем смысле этот тезис, возможно, и верен. Данные различных исследований, учитывающих деятельность мозга в целом, показывают, что для осуществления психических и поведенческих актов необходима интегрированная активность больших популяций нейронов. Но все же сформулированный автором тезис не обладает достаточной конкретностью, чтобы можно было с ним согласиться. Если нельзя считать удовлетворительным объяснение, предполагающее воздействие мысли (психического вообще) на те или другие действия субъекта, то столь же не удовлетворяет и представление о действии на них «системного качества». В позиции Швыркова вызывают сомнение глобальная характеристика психических явлений, недостаточность конкретных характеристик свойств и особенностей протекающих в эксперименте психических процессов. С нашей точки зрения, требуется соотнесение конкретных психологических описаний с особенностями системной организации физиологических процессов. Иначе говоря, существо дела возвращает нас все к тому же «сопоставлению», критикуемому Швырковым. Можно заметить, что фактически в своей работе он осуществляет это сопоставление, поскольку в опытах на животных моделируются различные виды поведения и одновременно записывается активность нейронов коры и подкорки, а затем происходит интерпретация активации или молчания нейронов в соотнесении с тем, что делало животное в данный отрезок времени. По существу, это и есть сопоставление физиологического показателя с поведенческим (последний является единственным проявлением психики у животных). Отметим, что используются оба названных выше критерия сопоставления: временной и содержательный. Содержательная общность поведенческого и физиологического ряда достигается за счет трактовки нейрональной активности в структуре организации функциональной системы. В свете данной теоретической концепции нейрональная активность приобретает осмысленность: интегрирование афферентных воздействий, принятие решения и т. п.

Психофизиологический подход в форме использования электроэнцефалографической методики при изучении психических явлений какое-то время считался основным объективным и прямым показателем работы мозга. На первых порах исследователи надеялись найти в ЭЭГ-записях прямое отражение условнорефлекторных и психических процессов. Вычислялись корреляции между различными показателями электроэнцефалограмм. Обнаруживалось, однако, что такого рода корреляции остаются порой конечным результатом исследования, а авторы довольствуются эмпирическим установлением «закономерностей». С нашей точки зрения, подобные исследования психофизиологической стороны недостаточны для раскрытия механизмов психических явлений, поскольку не устанавливают содержательной общности в рассматриваемых психических и физиологических процессах.

В нейропсихологических разработках коллектива А. Р. Лурии ставилась задача изучения мозговых основ психической деятельности человека на материале случаев изменения психики при патологических нарушениях мозга: травмах, опухолях, кровоизлияниях и др. (Лурия, 1973). В результате анализа были обозначены области мозга, принимающие участие в данном психическом процессе. Однако в итоге получилось, что нейропсихология соотносит психические явления не с физиологическими процессами, а лишь c анатомическими образованиями. Видимо, в связи с этим Лурия дополнил собственно нейропсихологический подход теоретическими данными о физиологической деятельности мозга: о трех мозговых блоках нервной деятельности и о роли ретикулярной формации в протекающем процессе.

Глава 3
Нейропсихологические и психофизиологические исследования вербальных явлений

Язык и мозг. Семантический атлас мозга

Поиск связи языка и его материального носителя у человека составляет часть более общей темы отношения души и тела. В истории науки поиск места в человеческом теле, где «обитает душа», возник много веков назад. Его инициировали античные врачи, в первую очередь Гиппократ, Гален. Значительно позднее, в начале ХIХ в., анатом Фрэнсис Галль предпринял попытку систематического сопоставления психических функций с частями мозга. Он считал, что способностям человека соответствуют выпуклости на его черепе. Френологические карты Галля получили широкое распространение, хотя их основным недостатком оставалась фактическая необоснованность.

Идея локализации психических функций в мозге получила поддержку в работах неврологов-клиницистов. Стали накапливаться факты, свидетельствующие о связи языка и речи с мозговыми структурами. В 1861 г. французский хирург Поль Брока обнаружил во время операции на мозге одного из своих пациентов большую кисту в его левом полушарии. Этот больной страдал глубоким нарушением речи в форме невозможности произнесения слов. Данный случай оказался не единственным, из чего Брока сделал заключение, что управление произнесением речи реализуется областью левого полушария в нижней части лобной доли над Сильвиевой бороздой.

Вслед за ним немецкий врач К. Вернике выявил локализацию болезни у пациентов, страдавших другой формой афазии – потерей смысла высказываний, трудностями припоминания названий объектов. У этих больных пораженными оказались области мозга, находящиеся в задней части височной доли. Кроме названных случаев, в ходе дальнейшего накопления фактов были найдены различные промежуточные варианты повреждений мозговых структур, соотносимые с формами речевых нарушений, афазий.

В конце ХIХ в. произошел всплеск находок и публикаций неврологов, указывающих на «центры» мозга, ответственные за осуществление разнообразных, порой очень сложных психических функций: письма, чтения, счета и др. Далеко не все данные однозначно указывали на зоны мозга, имеющие отношение к организации речевых процессов. Тем не менее, даже современные диагностические пробы, связанные с использованием новой техники, выявляют связь речевого процесса с активностью областей левого полушария.

В отечественной науке рассматриваемая тема изучалась в рамках нейропсихологии, фактический материал которой также составляли клинические случаи травм, опухолей и кровоизлияний головного мозга (А. Р. Лурия, Е. Д. Хомская, Л. С. Цветкова). Психическое состояние больного характеризовалось на основе комплекса разработанных тестов. В результате анализа выявлялись области мозга, ответственные за организацию психического процесса. В нейропсихологических работах было уточнено понятие локализации функций как констелляции совместно работающих зон мозга (Лурия, 1962), сложные психические процессы (восприятие, речь, письмо, счет) были рассмотрены как функциональные системы (там же), нейропсихологические данные дополнены нейрофизиологическими представлениями о механизмах работы мозга.

Большое исследование функциональной роли частей мозга проведено в 1950-х годах Монреальской школой нейрохирургов и нейрофизиологов (Пенфильд, Робертс, 1964). В этом коллективе разработан ряд новых приемов для исследования мозга человека. Работа проводилась на открытом мозге пациентов. Поскольку мозг не имеет болевых рецепторов, во время операции не требовалось отключать сознание пациентов: они могли общаться с хирургом, отвечать на вопросы, сообщать о своих ощущениях. Проводилась электростимуляция отдельных точек мозга с помощью слабого импульсного тока, временно отключались отдельные локусы мозга посредством охлаждения, поляризации и др.

Была показана сложность возникающих у людей субъективных состояний, связанных с речевыми, слуховыми, зрительными представлениями, целостными картинами, памятными событиями. Сделан вывод о том, что в коре левого полушария находятся три речевые зоны, действующие как единый речевой механизм. Из трех выделенных зон две практически совпадают с областями Брока и Вернике; третья, ранее неизвестная, локализуется в верхней части премоторной извилины. Речевые зоны выполняют, по сути, одинаковые функции, различаясь по степени значимости их участия в речевом процессе. Наиболее важная из них – зона Вернике и прилегающие к ней структуры: их поражение вызывает самые тяжелые нарушения речи. Следующая по значимости – зона Брока, затем – верхняя речевая область. По мысли У Пенфильда, речевые зоны, независимо от право- или леворукости пациента, всегда располагаются в левом полушарии, за исключением тех случаев, когда левое полушарие поражается в еще совсем раннем возрасте.

Особо важную роль в деятельности речевого механизма У Пенфильд отводил подкорковым образованиям, прежде всего задним ядрам таламуса. Будучи сторонником центрэнцефалической системы, он считал, что речевые зоны коры взаимодействуют через таламус, являющийся главным интегрирующим центром. Здесь, по его мнению, формируются разного рода речевые единицы: слуховые при слушании речи, зрительные при чтении, моторные при произнесении и письме.

Всплеск интереса к проблеме возник в рамках исследований функциональной специализации мозговых полушарий. На развитие этой области оказало влияние введение методики оперативного расщепления мозга больного человека. Методика была предложена калифорнийской школой медиков для лечения тяжелых форм эпилепсии. В результате наблюдения за поведением человека с расщепленным мозгом сделано много любопытных открытий: с левым полушарием оказались связанными разные формы речевой деятельности – чтение, счет, абстрактное мышление, с правым – опознание изображений предметов, лиц, эмоций (Gazzaniga, 1967, 1989).

Сохраняющийся в наше время интерес к исследованию речевых областей мозга во многом поддержан данными канадской школы. Высказывается мнение, что зоны Брока и Вернике, располагающиеся в непосредственной близости к Сильвиевой борозде (расщелине, отделяющей лобную долю от остального мозга), образуют в левом полушарии область, целиком связанную с организацией речевого процесса и не разделяющуюся на отдельные функциональные островки (Пинкер, 2004, с. 369). М. Газзанига с соавторами разработал особую технику анализа срезов мозга, которая позволила как бы развернуть кору мозга на плоскости (Gazzaniga, 1989). Удалось показать, что речевые зоны действительно примыкают друг к другу, образуя тем самым единый речевой орган мозга.

Поиск связи психических процессов с мозговыми структурами сопряжен со многими исследовательскими и теоретическими трудностями. Идеи и подходы данного направления многократно подвергались критике. Видные авторы прошлого представили свидетельства ошибочности самой идеи дробной локализации психических функций в мозге человека, поскольку мозг работает как единое целое. Было распространено мнение, что нарушения отдельных сторон психики могут быть связаны с массой пострадавшего мозгового вещества, с экстенсивностью его поражения. Это точка зрения получила наименование эквипотенциализма, наиболее крупными представителями которого были П. Флуранс, К. Лешли, Ф. Гольдштейн. Шаткими оказывались порой сами факты соответствия психического явления и его мозговой локализации. Накапливались клинические данные, обнаруживающие необязательность психических нарушений при поражении соответствующих мозговых областей. Особенно сильную критику вызвали данные П. Брока. Невролог Мари и его коллеги представили большое количество клинических случаев, когда при изолированном повреждении так называемой «зоны Брока», ответственной за восприятие слов, речевая патология не обнаруживалась и, напротив, встречались больные, страдавшие моторной афазией без повреждения этой зоны.

Один из самых серьезных упреков в адрес локализационизма состоит в том, что поиск локализации психической функции в мозге оставляет без внимания само изучаемое психофизиологическое явление. Тогда получается, что вместо выявления отношения психики с мозгом на первый план ставится анатомический принцип, что связано с возможностью ошибочного понимания данных. Так, например, по мнению К. Джексона, локализация повреждения, нарушившего психическую функцию, не дает основания для заключения о локализации самой функции. Исследование лишенного речи больного обнаруживает, что он способен думать на основе словесных понятий и бессознательно использует слова. Полного выпадения речевой функции при афазии не происходит. К. Джексон обосновал идею сложной организации психических функций, многоуровневую их представленность в мозге человека. При повреждении высшего уровня возникает не только эффект выпадения тех или иных функций, но и высвобождения нижележащих уровней.

Значимость физиологического подхода к проблеме мозговой локализации функций подчеркивал И. М. Сеченов. Он писал о необходимости внести в описание центральных нервных явлений физиологическую систему вместо анатомической, поставить на первый план не топографическую обособленность органов, а сочетание центральных процессов в естественные группы (Сеченов, 1952, с. 11).

И. П. Павлов поставил принцип приурочения функции к структуре одним из оснований своей работы и предложил концепцию анализаторных структур мозга. Он полагал, что каждый анализатор содержит ядро, осуществляющее высший синтез и анализ сигналов, и периферию с элементарным анализом и синтезом (Павлов, 1949, с. 364). Локализационизм же рассматривал отношение «мозг-психическая функция» вне динамики. Тем самым динамические по природе психофизиологические процессы соотносились со статичной анатомической структурой.

Критику в адрес локализационизма высказала Н. П. Бехтерева, считая это направление в науке теоретически неполноценным (Бехтерева, 1974).

Достигнутый к настоящему времени прогресс в исследованиях отношений мозга и психики все более настоятельно ставит проблему функционирования мозга во время выполнения психических функций. Мозговая ткань, взятая с ее анатомической стороны, сама по себе не создает продукт в форме того или другого психологического состояния, подобно тому как печень продуцирует желчь. В выявляемых мозговых областях протекают специфические процессы, и именно они составляют непосредственное основание психических актов и состояний. Созданная в последние десятилетия техника дает возможности для разрешения трудных вопросов исследования нервных процессов, обеспечивающих процессы психические.

Вербальные явления в соотнесении с мозговыми структурами

Вопрос о том, является ли вербальная способность человека особой функцией со своими анатомическими и нейрофизиологическими обособленными мозговыми отделами, обсуждается Н. Хомским и С. Пинкером (Пинкер, 2004; Хомский, 1972). По их мнению, язык может работать как независимый модуль мозга, «языковый орган» человека. Этот вопрос смыкается с темой генетически опосредованного возникновения языка, его предположительной обусловленности возникшей мутацией. Такого рода мутация привела, как полагают, к возникновению «универсальной грамматики», вернее, грамматики мышления, частным случаем которой является и грамматика языка. Грамматика имеет свою локализацию в мозге, однако развивается на основе опыта и воспринимаемой информации.

Специалисты в области исследования интеллекта и языка отрицательно высказываются по поводу внезапного возникновения вербальной способности на основе мутации. Автор теории развития интеллекта Ж. Пиаже высказал убеждение в бесполезности и даже вредности ссылки на мутацию как объяснительный принцип возникновения языка. Принцип, предлагаемый Пиаже, – прослеживать детерминированное становление, конструирование интеллектуально-языкового развития.

Идея «языкового органа» не поддерживается также нейрофизиологами, считающими, что в вербальный процесс включается вся нейронная сеть, распределенная по разным мозговым зонам. Работа ассоциативной памяти составляет основную часть этого процесса. По характеристике Т. В. Черниговской, в этой связи вновь становятся актуальными идеи Д. Хебба, активно обсуждавшиеся еще в 1950-х годах (Черниговская, 2003, с. 153). Согласно данной модели, функционирование когнитивных единиц, таких как слова, их комбинации, зрительные образы и др., происходит на основе формирования специфических клеточных ансамблей, которые объединяют нейроны разных областей коры мозга. Один и тот же объект может стать компонентом нескольких ассоциативных блоков. По множеству петель нейронного ансамбля циркулирует и реверберирует волна возбуждения, активирующая различные его элементы. Отмечается, что слабую сторону теории Хебба составляет трудность ее эмпирической верификации.

Более конкретные и во многом эмпирически верифицируемые данные о мозговых процессах, составляющих основу психической деятельности, накапливаются в современных исследованиях в области нейронаук.

Электроэнцефалографические исследования речевого процесса

Трудности, возникающие при исследовании темы «Мозг-психика», в наши дни в большой мере преодолеваются в связи с разработкой технических способов регистрации биопотенциалов с поверхности головы при интактном мозге (Данилова, 2012). Весьма привлекательна техника изучения динамики функционирования мозговых структур с одновременной регистрацией их локализации.

Задача исследования функционирования мозговых структур во время речевого акта решается в наши дни с применением техники так называемого мозгового картирования. В последние десятилетия разработаны томографы, совмещенные с компьютерной регистрацией данных, позволяющие выявлять мозговые области, включающиеся при протекании психического процесса. Приобретение такого рода техники в силу ее высокой стоимости доступно немногим научным учреждениям нашей страны. Несмотря на это, ее использование активно развивается, что проявляется, в частности, в большой популярности темы мозгового картирования в научных исследованиях различного типа и в практике при решении медицинских задач.

Предтечей исследований мозгового картирования явилась работа Т. Н. Ушаковой, Л. А. Шустовой и Н. Е. Свидерской, выполненная еще в 1983 г. (Ушакова, Шустова, Свидерская, 1983). В исследовании использовался метод академика М. Н. Ливанова (Ливанов, 1972). Этот метод, разработанный в его лаборатории в Институте высшей нервной деятельности и нейрофизиологии РАН, основан на регистрации биопотенциалов мозга с многих участков поверхности черепа человека и выявлении зон высокой когерентности колебаний электрических волн. Зоны высокой синхронизации, в соответствии с данными школы Ливанова, оцениваются как находящиеся в состоянии активности. Соответствующая обработка записей позволяет, таким образом, диагностировать зоны мозга, приходящие в состояние активности при выполнении человеком психологических операций. Метод дает возможность визуализации работы интактного мозга (brain imaging) во время протекания психической деятельности человека.

Для использования описанной техники применительно к вербальному акту в Институте психологии РАН в лаборатории психологии речи и психолингвистики была разработана адекватная психологическая методика. Она направлена на то, чтобы обеспечить достаточную длительность исследуемого вербального процесса, возможность определения временных границ входящих в него операций, вероятную адресацию этих операций к разным зонам мозга. В экспериментах воспроизводились речевые акты, регулируемые по их конкретному содержанию и измеряемые по времени их протекания. Одновременно регистрировалась активация областей целостного интактного мозга здорового испытуемого.

В своей технической части психологическая методика была снабжена предварительной инструкцией на выполнение человеком экспериментальных заданий. На экран, находящийся перед испытуемым, проецировалось в графической форме слово; испытуемый должен был произвести из него два однокоренных слова и составить из полученных трех слов предложение, проговорить его про себя, а потом вслух.

Пример: предъявляемое слово – «барабан», производные слова – «барабанщик», «барабанит», создаваемое предложение – «Барабанщик барабанит в барабан». При выполнении данной инструкции человек производит следующие операции: воспринимает и опознает предъявляемое слово, выполняет грамматические преобразования воспринятого слова и составляет предложение, включает деятельность артикуляторных органов при его проговаривании. По исходной гипотезе, эти психологические операции протекают с включением различных мозговых структур. Время выполнения каждой названной операции тщательно хронометрировалось и служило основанием для трактовки электроэнцефалографических данных: восприятие и опознание слова – 600–800 мс, поиск производных слов и создание предложения – 1700–1800 мс, произнесение предложения про себя и вслух – около 3000 мс.

Во время выполнения вербальных заданий испытуемый располагался в кресле в экранированной экспериментальной камере, на поверхности его черепа размещались 48 электродов для отведения биопотенциалов в том расположении, какое показано в пояснениях к представленным ниже рисункам.

В другой экспериментальной серии, служащей целям сравнения данных первой и второй серий, испытуемый производил наглядные операции: составлял целое изображение из заданных элементов. Например, следовало составить фигуру гриба из заданных шляпки и ножки.

В экспериментах приняли участие 20 здоровых человек в возрасте 18–35 лет.

Полученные электрофизиологические данные подверглись трудоемкой по возможностям техники своего времени обработке, направленной на выявление зон когерентной синхронизации биопотенциалов. Часть полученных демонстративных материалов в наглядной форме представлена на рисунке 1.

Наиболее общие выводы из полученных данных состоят в следующем.

Психологический процесс, содержащий вербальные и зрительные операции, обеспечивается динамической системой включения различных зон коры головного мозга человека. Динамика системы отличается подвижностью: на протяжении коротких отрезков времени, измеряемых сотыми долями секунды, обнаруживается порой многократная смена паттернов активации. Вся кора головного мозга в той или иной мере включается в протекание исследуемых психических процессов своими различными локусами.

Рис. 1. Динамика активации мозговых структур на различных стадиях вербального процесса.

Примечание: овалы изображают поверхность головы, откуда отводились показатели биопотенциалов; слева – левое полушарие, справа – правое; по краю овала – обозначение исследуемой зоны первой буквой ее латинского названия; каждый ряд соответствует одному из этапов исследуемого процесса; черным показаны зоны активности

Примененная техника позволила выделить некоторые специфические психофизиологические паттерны, связанные с вербальными и наглядными операциями. На ранних стадиях вербального процесса проявляется доминирование левых фронтальных и темпоральных зон. Активны также центральные и постпариетальные области. Общий характер активности – преимущественно (но не целиком) «левополушарный».

На поздней стадии процесса проявляется меньшая массивность, большая мозаичность включения различных участков работающего мозга. Левополушарность выявляется в минимальной степени. Во время деятельности наглядного плана на ранней стадии характерна активность окципитальных зон, на более поздних стадиях – окципитальных и фронтальных зон. Динамика имеет более правополушарный характер.

Семантический атлас мозга

Значительно в более позднее время группа ученых из Пенсильванского университета опубликовала статью, где описывались результаты нового типа исследований по выявлению связи речевых процессов с мозгом человека (Just et al., 2010). Новизна работы определялась применением нескольких новых исследовательских приемов. Методика опытов состояла в том, что испытуемые (7 человек) в течение двух часов прослушивали радиопередачу, где читались отрывки из художественных произведений на английском языке. Понятно, что эта деятельность совершенно естественна для человека и потому дает больше оснований для анализа, чем ситуации искусственного эксперимента.

Другая часть методики состояла в регистрации томограммы возбуждений (фМРТ), что также прогрессивно для исследования. Использовались отведения от многих точек коры обоих больших полушарий мозга каждого испытуемого. Огромная двухчасовая информация подверглась большому статистическому анализу. В результате были получены временные развертки возбуждений в каждой из размеченных точек. При интерпретации записей производилось их сопоставление по обычно используемому способу.

Через шесть лет другая команда специалистов из Калифорнийского университета в Беркли обнародовала результаты своей работы как продолжение и развитие исследования 2010 г. (Huth et al., 2016).

В обоих исследованиях было уделено специальное внимание структуре используемого текста. Во второй работе зачитывали тексты с сильно различающимися или похожими значениями слов, а также слова, связанные с разными темами: едой, домом, действиями с объектами. Для определения меры связанности слов применялась процедура их векторного представления, которое увязывает слова друг с другом по их совместному нахождению в конкретных текстах: если они встречаются вместе часто, то связаны по смыслу.

Полученные результаты показали, что семантически близкие слова единообразно представлены у всех участников эксперимента.

Из 10470 слов английского языка, использованных в прослушанных текстах, 985 слов распределились по 12 семантическим областям. Поскольку данное распределение было единообразно у всех испытуемых, это было истолковано как свидетельство определенности их представительства в мозгу человека и создан семантический атлас коры человеческого мозга.

Авторы работы высказывают мнение, что формирование выявленной семантической структуры обусловлено врожденной клеточной организацией коры головного мозга человека. Это мнение частично подтверждается данными описанного выше нашего исследования по картированию нервного процесса в коре головного мозга человека в ходе построения им устного высказывания. В последней работе у всех испытуемых также выявлена связь вербальных психологических операций с одним рисунком на поверхности головного мозга, а наглядных операций – с другим. В то же время данные нашей работы показали динамику движения физиологического процесса на разных фазах его регистрации. Похоже, в исследованиях американских ученых этот фактор не учитывался. Главное же, удивляет отсутствие обсуждения такого мощного момента эксперимента, как характер ментальных операций, производимых испытуемыми. Ведь они не просто воспринимали значение используемых слов. Они понимали описываемые события, возможно, каким-то образом оценивали их. С нашей точки зрения, именно этот пласт ментальной деятельности испытуемых составлял ее кульминационный элемент и прежде всего должен был подвергнуться анализу, тем более что сама методическая организация эксперимента вполне допускала это.