Читать книгу: «Капан»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Татьяна Тимакова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Ольга Петрова, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Фоминов

Дизайн обложки: Алина Лоскутова

Иллюстрации на форзацах: Софья Петрова

© С. Хачатрян, 2026

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Посвящается Тедрику и моей маме

…чем длиннее ряд предков, тем больше в семейной истории убийств и грабежей, ибо в старину эти два вида развлечений, сочетавших здоровый моцион с верным средством поправить расстроенное состояние, являлись одновременно и благородным промыслом, и полезным отдыхом…

Чарльз Диккенс.

Жизнь и приключения Мартина Чезлвита¹

В начале 1950-х годов мой двоюродный дед Саркис гостил в Батуми у друга Сако. Тот разоткровенничался: сил уже нет, а член горкома и хочу наследника. Так как молодой Саркис хотел стать главой как минимум райкома, то пообещал по возвращении в родной Капан сделать ребенка и постараться, чтобы сына. Через год, заставив жену тайно родить в селе, Саркис взял младенца и отправился с ним в Грузию, где жена Сако прикидывалась, что рожает не козлиный пух. Через шесть лет Сако умер от рака печени, его жена, не выдержав одиночного материнства, исчезла, а Саркис, став главой капанского райкома, усыновил собственного сына: Титико Сакович Майсурадзе превратился в Тиграна Саркисовича Туманяна.

Примерно так же и с этой книгой: началось с того, что я рассказывал историю своей семьи взрослым друзьям; те авторитетно настояли, чтобы я зафиксировал все письменно; я записал истории, подождал кучу лет, пока умрут некоторые родственники, а чтобы не нажить врагов среди других, поменял имена и детали и вынужден констатировать, что все персонажи вымышлены и любые совпадения случайны, хотя это и не вполне так.

Введение
Чем я хуже собаки

Полностью меня зовут Гарегин Гургенович Геворгян – и это огромная несправедливость. С отчеством подлость в том, что, когда родился мой отец, у дедушки Гарегина и бабушки Сатеник был сын, который носил популярное армянское имя Геворг. Тогда Гарегин-папи² задумал дать второму сыну такое имя, какое не знает никто, – он был начальником районного отдела культуры, поэтому слыл человеком творческим. И есть такая армянская шутка, что любой новорожденный выписывается из роддома Арменом или Арменуи (что не так уж и глупо, если знать, что имена эти значат «армянин» и «армянка»), а уже потом родители переоформляют свидетельство о рождении. Позже, c дочкой Арменуи, Гарегин-папи решил зря за голову не браться, а вот над именем моего будущего отца думал долго: Сати-тати³ говорит, что еще трехмесячным мой отец был Арменом, пока деда не озарило, что Горгом ничем не хуже. В загсе выяснилось, что в городе уже есть один мальчик Горгом и по случайному совпадению он сын начальника паспортного стола, который, как любой правильный армянин, получивший чуть-чуть власти, решил, что имя это отныне монополизировано и принадлежит ему и больше Горгомов быть не должно. Гарегину-папи не оставалось ничего лучше, как взять что-то похожее на Горгома, – так он остановился на обычном имени Гурген, которым и назвал моего отца, рассудив, что тот сам потом поборется за право именоваться Горгомом. Бороться, однако, не пришлось, потому что сын начальника вскоре умер от свинки.

Так и росли Горгом-папа⁴, Геворг-хопарь⁵ и Арменуи-кхокурь⁶ – каждый с мыслью, что назовет своего первого сына Гарегином. Сначала у дяди Геворга родилась дочка, но Гарегиньей он ее назвать постеснялся, поэтому она Фаина теперь. Потом сын родился у тети Арменуи и она, конечно, тут же назвала его Гарегином, но мои отец и дядя две ночи переубеждали ее, что нельзя это имя отдать под Петросянов (фамилия мужа тети), и в конце концов она сдалась, назвав сына Давидом – в честь Давид-Бека, освободителя Капана, памятник ему стоит на центральной площади.

А потом родился я – первый сын по мужской линии, Гарегин Гургенович. Следом пошли мой двоюродный брат Горгом (в честь младшего брата дяди, моего отца) Геворгович, потом – мой родной брат Геворг (в честь брата моего отца, моего дяди) Гургенович. В начале 1994 года родился еще один мой родной брат – и тут наступил кризис имен, потому что все Гарегины, Горгомы и Геворги использованы, всем оказана честь, все хотели дочку, а тут такое. Опять в свидетельство поставили «Армен» и пошли по домам придумывать имя. Из ступора всех выводит трагический случай: на войне погиб сын уже упомянутого Титико, Сейран, – и в память о нем его имя получил наш с Геворгом-ахперем⁷ брат.

Род по отцовской линии – Мелик-Хачатряны – считался княжеским по тому праву, что мой прапрапрадед Геворг был наместником семи сел. Он так много повоевал, что стал Геворг-беком, и это настолько вскружило ему голову, что он отмежевался от Мелик-Хачатрянов и пустил новую ветвь Мелик-Геворгянов. С прапрадеда Гарегина пошла традиция сохранять в роду имена Геворг и Гарегин, а княжеская приставка «Мелик» отпала от страха, вызванного приходом советской власти.

Часть 1
Семья матери

Глава 1
Горностаям чужды заботы простых людей

В середине 1950-х годов мать моей матери, Вартик-тати, жила со своими мамой и младшей сестрой в деревне Арачадзор (в переводе – «первое ущелье»), которая была в составе области городка Ленгрупа (типа «ленинские горы», в пяти километрах от Капана). По югу Армении было известно, что именно в Арачадзоре живут самые глупые женщины в мире, – виной тому были молибденовые месторождения, действующие со времен Второй мировой, и постоянный северный ветер, который пригоняет туда ядовитые пары, пагубно влияющие почему-то только на женские головы. Поэтому мой будущий дед Эдвард, сам будучи из Ленгрупы, не питал надежд найти себе здесь жену.

Эдвард-папи редко появлялся в Арачадзоре, он приезжал сюда иногда на выходные к похожему на Гитлера старшему брату Размику (родители их умерли молодыми, и следила за ними выпивающая тетя, у которой своих детей было то ли двенадцать, то ли тринадцать). Развлекались два брата тем, что измывались над арачадзорками: например, ловили девушку и забрасывали ее математическими вопросами про самолеты из точек А и Б. Больше всего они смеялись не потому, что те не знали решения, а потому, что интересовались, что такое самолет. Так у них укрепилось пренебрежительное отношение к женщинам, но был и обратный эффект – в Эдварда влюбились все деревенские девочки. А когда статный и умный Эдвард в двадцать пять лет пошел работать сразу на руководящую должность в угледобывающую шахту в Ленгрупе, так и вовсе с ума посходили.

Несколько раз Эдварда-папи похищали местные отцы, чтобы женить на своих дочерях. Поначалу они, конечно, в отчаянии сулили в приданое тонны муки и куболитры тутовой водки, но чаще дело заканчивалось ударом куском молибденита по голове за большим кустарником. В итоге у моего будущего деда было несколько сотрясений мозга, вместо носового хряща ему вставили какую-то железяку, несколько раз угрожали убить, а один раз даже стреляли, но пуля прошла насквозь, не задев ничего важного. Был случай, когда его вовсе увезли далеко за Арачадзор в заброшенную церковь, где морили голодом. Когда его вызволил Размик, повязанные молодые мучители признались, что Эдварда они заперли, чтобы проучить, а то не получается конкурировать с ним.

После этого случая Эдвард-папи сосредоточился на работе в Ленгрупе. Когда ему исполнилось двадцать семь, начальство наградило его комнатой в коммуналке, и это событие дед приехал отмечать в Арачадзор. Гуляли мужской компанией, потому что Размик испугался, что с девушками дело может плохо закончиться. И как-то ночью Эдвард-папи вышел в нужник. Не опуская физиологических подробностей, Вартик-тати рассказывает, что гоняла тогда ночью шакалов от курятника и увидела, как некто при лунном свете зигзагами перебегает через мост, долго смотрит себе под ноги, расстегивает брюки и падает в кусты. И пошла посмотреть, что там такое произошло. Нашла она любимца деревни на карачках с голой задницей и упершимся головой в землю. Вартик-тати испугалась и побежала обратно, но ее настиг Эдвард-папи. Он нес пьяный бред и звал выпить. Думая, что Вартуш слабоумная, дед предложил загадку: он отпустит ее, если она даст правильный ответ на один вопрос. Дед снял обувь и сказал: «Считай, что каждый башмак – это погон пуль от пулемета, который тебе нужно доставить однополчанину, а ему там нужно отстреливаться. Но весят они, как ты понимаешь, много – скажем, десять килограммов каждый погон. И за один переход через реку тебе нужно донести двадцать килограммов пуль. Как ты это сделаешь?» И с этими словами он положил ботинки перед бабушкой, а сам встал на другом конце моста, чтобы той некуда было отступать. А Вартик-тати взяла башмаки и, жонглируя ими в воздухе так, чтобы в одно мгновение в руках был всегда один, перешла через мост, поставила один ботинок деду на голову, другой выкинула в речку и убежала в дом.

Эдвард-папи был покорен. И на следующий день вместе с братом он украл Вартуш и уехал с ней на ослах в горы – в заброшенную церковь. Там дед, прежде чем лечь с Вартик-тати в постель, пожелал еще раз удостовериться в ее сообразительности. Он усадил ее гадать на кофейной гуще. И выяснил, что она отменно варит кофе, но в бредни не верит. Так у него не осталось никаких сомнений.

Через день после кражи мама Вартик-тати, прабабушка Нвард, взяв в руки кусок молибденовой породы, пошла требовать дочку назад. Но Размик вежливо объяснил, что это будет позором на обе семьи. Он вручил ей 30 рублей на покупку туфель и платья, в которых Вартуш вынесут в Арачадзор. Вернувшись в село, Нвард столкнулась с другой проблемой: ее семью прокляло все село. На рынке ей не продавали муку, а водитель единственного автобуса, едущего до Ленгрупы, отказывался трогаться с места, пока она не выйдет. Вечером произошло несчастье: одна из отвергнутых ранее дедом девушек всадила себе нож в сердце. Ее разъяренный отец, струсив трогать владения Размика, переломал забор на участке дома Нвард, вытоптал посевы в огороде, украл ее куриц, петуха положил в центре курятника с головой в заднем отверстии, а козу растерзал на части – тушу за вымя повесил на дерево, а голову насадил на калитку. Участковый закрыл на это глаза, милостиво оправдав эту бойню трагической смертью дочери. Свадьбу отложили на девятый день траура. Но вскоре еще одна девушка прыгнула в горящий тонир (это такая дырка в земле, где жарят лаваш), и торжества перенесли на неопределенный срок.

С гор, чтобы разобраться с обидчиками, спустился Размик и нагрянул в дом несчастного отца, уничтожившего хозяйство Нвард. Нашел он его в подвале дома, где тот, уже налакавшись, облил себя тутовым самогоном и грозился поджечь, если Размик сейчас же не уберется. Несколько неосторожных реплик – и горемычному отцу пришлось сдержать слово, после чего его с ожогами переправили в Капан. Всех его кур Размик перетащил в дом Нвард. В Ленгрупу за туфлями и платьем отправили младшую сестру Вартик-тати, Цолавард⁸. Там ее обманули: при покупке туфель продавец дорисовал цифру «два» на ценнике в девять рублей – и та отдала все деньги. Когда Цолавард вернулась в Арачадзор, то даже не очень умная прабабушка Нвард попрекала ее за тупоумие, но сообразила, что платье для Вартик-тати можно сшить из тюля – бежевых (но к тому времени уже сильно выцветших на солнце) занавесок.

Еще месяц Эдвард и Вартуш играли в церкви в настольные игры, вырезали шахматные фигуры из молибденита и занимались сексом до изнеможения – кто выигрывал партию, мог быть снизу. В это время Размик пытался утихомирить население деревни. Водителя автобуса впервые за пятнадцать лет сменил другой; из соседнего села пригнали корову, верхом на которой сидел местный известный художник, державший над головой портрет суженых. Внезапно все поменялось: тех, кто страдает, стали ненавидеть, а за тринадцатилетней глупой Цолавард выстроилась очередь женихов из соседнего Антарашата. Так за две недели Размик вселил в жителей Арачадзора всю наполняющую его радость по случаю женитьбы брата.

Но по дороге в церковь он встретил изможденного Эдварда, несшего на руках обернутую в занавеску Вартуш, которую непрестанно рвало. Сменяя друг друга, они понесли ее в Арачадзор. Там прабабушка Нвард, осмотрев дочь, провозгласила ее беременной. Родня обеих семей сыграла небольшую подпольную свадьбу, сразу после которой молодожены переехали в комнату Эдварда в ленгруповском общежитии.

Глава 2
Не перепрыгивай трусы

По приезде в Ленгрупу Вартик-тати, беременная Белой-мамой, начала раскрывать для себя бытовые повадки и характер мужа. Комната, куда они вселились, была закутком три на три метра. Справа стол из ДСП, а слева стол из красного дерева – на правом столе дедушка спал, а на левом стояли шахматы. Зарабатывал Эдвард-папи тогда на шахте 130 рублей, но с появлением жены захотел больше. Прошел обследование, которое выявило у него силикоз, – и ему сделали 70 рублей надбавки за инвалидность. Первое это начисление дед отдал соседке по коммуналке, чтобы та купила кастрюли в магазине: Эдвард действительно влюбился, и это у него выражалось в проявлениях ревности, по причине которой Вартик-тати из дома никуда не выходила. Так, взаперти, 15 августа 1959 года она родила мою маму Белу.

Эдвард-папи задумался о новом жилье и решил, что надо поговорить с начальником шахты. Связав ножки и клюв живой курице и положив ее в чемодан от аккордеона, Эдвард-папи пошел к начальнику, о котором было известно, что его жена умерла от рака, но весь город считал, что убежала за каким-то грузином; еще у него был сын, учащийся ереванского строительного института.

Дед приехал на встречу к концу рабочего дня, начальник принял его, прямо в кабинете они распили банку самогона, но тут среди ночи позвонили из Еревана с прискорбной новостью: сын начальника умер на демонтаже памятника Сталину при падении обломка металлического листа книги, которую вождь держал в руке. Начальник срочно выезжает в столицу, Эдвард едет с ним, чемодан с курицей на заднем сиденье. Приехали в город под утро, опознали труп, стали оформлять бумаги на перевозку. Тело пообещали выдать на следующий день, и начальник с Эдвардом поехали на место смерти сына – к двадцатиметровому памятнику, стоящему на тридцатиметровом постаменте, внутри которого находился музей министерства обороны.

Начальник хотел плюнуть в лицо Сталину, и тогда Эдварду пришла в голову идея: метнуть в лоб вождю еле живую курицу, предварительно ее оплевав. Использовав стойку из строительных лесов как шест, они запустили птицу вверх. Но курица – чудом вылетевшая из скопления перетяжек – подлетела на пару метров и застряла в выступе постамента. Пока начальник задыхался в истерике от смеха и слез, их заметил милицейский патруль, который задержал хулиганов и упек на трое суток в изолятор. В камере Эдвард и начальник стали друзьями – и тот пообещал помочь с квартирой сразу по возвращении в Капан. Им грозил суд, выдворение из окружных советов и куча всего еще. Но, приняв во внимание смягчающие обстоятельства, связанные со смертью сына, их отпустили. Более того, сердобольный милиционер сказал потом, что отпустил бы их вообще, если бы курица долетела до Сталина, потому что до вождя никому дела нет, но она угодила в постамент, а это уже – здание музея.

В Капане Эдварду-папи предоставили двухкомнатную квартиру. А начальник, не в силах пережить смерть сына, ушел в религию. Однажды он позвал Эдварда-папи в гости и показал кресты, которые поставил на заднем дворике своей дачи, где похоронен не только его сын, но и любимая жена. Здесь же он и признался, что сам распускал слухи о ее побеге с грузином, потому что рак – болезнь позорная и уж лучше пусть все думают, что он рогоносец. После этого признания он взял с моего деда обещание похоронить его между сыном и женой, где он заблаговременно вырыл яму.

Через два года начальник подарил Эдварду свой старый зеленый «Москвич–410» и гараж в придачу. Он часто бывал у Эдварда и Вартуш дома и, напившись, называл себя крестным моей матери. Позже начальник перекинулся с религиозной агитацией на детей работников шахты и на одном из субботников, куда человек двести пришли с семьями, созвал всех в туннель и с ходу принялся читать молитвы. Толпа в панике разбежалась, чуть не растоптав друг друга.

В 1968 году начальник опять съездил в Ереван – на этот раз на торжественное открытие памятника Матери Армении, установленного на постаменте, где раньше стоял Сталин. По возвращении он слег и умер – Эдвард-папи его похоронил там, где и обещал. Правда, пришлось убрать кресты с надгробий, чтобы не провоцировать соседей. Их дед положил в гроб с кульком серебряных крестов, предназначенных для крещения детей работников шахты. Сам участок пришлось засеять травой, так что долгое время (до конца 80-х, пока их не обнаружил мой отец) никто не знал, что на этом месте кто-то вообще похоронен.

Глава 3
Как бы это и лежать, и пойти

Овик-кхери⁹ – старший брат моей мамы, хотя весь дальнейший рассказ о ней я буду писать, исходя из идеи, что она была единственным ребенком своих родителей, – считал, что ему лично, как армянину, обязан весь мир, потому что его соотечественники только и делали, что страдали веками от гнета и преследований со стороны остального человечества. Почему именно ему за боль предыдущих поколений должно было воздаться, дядя объяснить не мог, но от претензий ко вселенной не отказывался.

Еще в конце 70-х, сразу по окончании школы, Ованеса призвали в армию и он поехал служить под Мурманск. Там он чувствовал себя жертвой и страдал, что никто не ценит его как представителя самой обиженной нации. Когда стало казаться, что эту дурь сослуживцы насильственным способом все-таки выбьют из него, дядя Ованес познакомился с Ахмедом. Тот защищал его от нападок в обмен на папиросы. Невесты у дяди, разумеется, не было, и Ахмед предложил ему писать его двенадцатилетней сестре Фариде. Он также предупредил, что она не бог весть какой красоты, поэтому надеяться особо не на что, а переписку стоит затеять, чтобы авторитет среди парней поднять. Два года Овик-кхери поддерживал видимость отношений, изливая ей, что мир устроен так несправедливо к армянам. Она вроде отвечала с пониманием, и после дембеля он поехал ее навестить. Однако оказалось, что старший брат Рахва увез Фариду в Череповец, где подыскал ей хорошую школу.

Фотографией Фариды ее братья не стали травмировать моего дядю, так что в Череповец он поехал с бумажкой с адресом. В городе Ованес заблудился, и его, окоченевшего, на улице подобрала девушка по имени Галя и спасла от верной смерти. Так и не повидав Фариду, Овик-кхери вернулся в Капан с Галей и объявил, что она его невеста. Весть быстро дошла до братьев Фариды, но виду они (Ахмед, Мусрум и Рахва – держатели небольшого виноградника в окрестностях Капана) не показали, потому что жили на армянской территории и старались не выкобениваться. Галя и ребенок умерли при родах, Ованес захандрил. Будучи страдающей натурой, он тем не менее понимал, что мировой долг перед армянами сложно получить на родине, поэтому уехал из Капана в Ленинград в декабре 1982 года, забрав у Белы-мамы часть подаренных по случаю моего рождения денег. Там его принял у себя приятель Эдварда-папи. Он пообещал, что возьмет Ованеса к себе на хорошую работу, а сам задумал выдать за него свою некрасивую дочь (тоже Галю). Помолвка произошла два месяца спустя, и бабушке с дедом пришлось продать гараж, чтобы оплатить свадьбу. По приезде молодоженов в Капан они узнали, что вторая Галя беременна, а новый тесть подарил Ованесу французский длинный кожаный бордовый плащ и устроил к себе на стройку бригадиром – так Ованес возомнил, что жизнь удалась навсегда. Он принялся праздновать каждый день.

Вскоре он начал изменять второй Гале и однажды увидел свое шмотье на улице, озверевших родителей первой жены, жену, которая подала на развод, и бледного себя в зеркале. Деду с бабушкой пришлось продать еще и машину, что на какое-то время обеспечило Овику-кхери беззаботное настроение. Из Питера уезжать он не собирался. Там он познакомился с некоей украинской шпаклевщицей, и она позвала Ованеса жить в колонне ремонтируемой царской конюшни в Петергофе. Такое предложение дядя принял как должное, уже привыкнув, что судьба ему благоволит и воздает.

Каждое лето конца 1980-х мы – я, Геворг-ахперь, Горгом-папа и Бела-мама – проводили в Москве, но в августе ездили навещать Овика-кхери в Ленинград. И пока мать с отцом уединялись в номере «Астории», дядя использовал меня с братом для знакомств. Облаченный в свой вечный плащ, он садился в тенечке, а нас посылал щупать симпатичных девушек. Если девушка обращала на нас внимание, то тут же появлялся Овик-кхери, тысячу раз извинялся и принимался рассказывать недоумевающим девицам страшные истории про горькую жизнь отца-одиночки, да к тому же армянина. По возвращении в гостиницу Ованес звонил в номер, чтобы наши родители спустились. Отдавал дядя нас обратно громко, по-армянски и как будто своим друзьям, чтобы девушка рядом ни о чем не догадалась и, все еще находясь под впечатлением, послушно поднялась за ним.

Примерно когда Ленинград переименовали в Петербург, Овик-кхери, так никого по-серьезному и не охмурив страданиями, вернулся в Капан – и поехал к турецким приятелям заливать раны. Там дядя, как сам потом рассказывал Беле-маме, в какой-то момент, сидя с братьями за столом, увидел на несколько мгновений Фариду в дверном проеме, но из-за алкоголя, затуманившего глаза, так и не смог ее разглядеть, запомнил только, что она толстая (тут же оправдывал ее, говоря, что это из-за тутовки она расползлась в его воображении). А на следующий день, по возвращении в Капан, дядя попал в сочувствующие объятия соседки Ануш, стервы, лучшей жарщицы семечек. Через год было объявлено о помолвке, а первого октября 1991 года они сыграли свадьбу.

Отношения с турками у Ованеса оставались хорошими, Фариду они ему не показывали и прислали на свадьбу несколько бочек вина. Через месяц, первого ноября, Вартик-тати, выпрыгнув из автобуса, сломала правую ногу, которую впоследствии пришлось ампутировать. Дядя и бабушка, взяв у Горгома-папы деньги, поехали в Ленинград за протезом. Там, на входе в НИИ протезирования имени Альбрехта, они столкнулись в приемной с Ахмедом, поддерживающим под локоть хромающую Фариду с марлевой повязкой на лице. Ожидая решения врачей, Овик-кхери успел перекинуться с ней парой слов, после чего твердо решил, что по возвращении в Капан подаст на развод и женится на ней, будь та хоть страшна как смерть. Однако Ануш забеременела, и дяде, проклинающему судьбу за эти испытания, пришлось забыть о своих планах.

Примерно в это же время окончательно разваливается Советский Союз – и у семьи Фариды появляются проблемы. Приехав к их винограднику, Ованес находит его разграбленным, а братьев – избитыми. Перевязывая им раны, дядя обещает помочь им перебраться в Турцию. И на следующий день рано утром Овик-кхери приезжает на грузовике к винограднику турков. Сборы проходят в суматошной обстановке: зайдя к ним, дядя обнаруживает, что братья заперли Фариду в одной из бочек на случай, если на границе их решат перестрелять. Быстро побросав вещи в машину, Ованес, а также три брата и сестра в грузовом отсеке выдвинулись в сторону Арарата. На границе комендантский час, и проехать невозможно. И вот: полдень, орлы кружат, солнце печет, а огромный ЗИЛ на предельной для себя скорости 80 км/ч врезается в ограждение и несется около минуты по пустырю в сторону Арарата, потом делает разворот на 180 градусов, из машины высыпаются несколько бочек и человек. Бочки разбиваются – одна оказывается с вином, в другой одежда, но братья катят в сторону Арарата одну уцелевшую. Так дядя никогда в жизни не увидел лица Фариды.

В тот же день, вернувшись в Капан, Ованес застал беременную Ануш в постели с любовником, что стало для него отличным поводом, чтобы свалить из Капана еще раз. Он переехал жить в огромный сарай в Малаховку на дачу Геворга-хопара, который, мня себя армянским князем, взял шефство над Ованесом, чтобы показать в диаспоре, что заботится об обделенных. В этом же сарае жила бригада шпаклевщиц, которыми брат моего отца хороводил на стройках. Ованес сначала просто жил там, а потом начал спать с этими женщинами, которые от отчаяния посчитали невероятно сексуальным его страдающий вид. Овик-кхери мечтал стать бодибилдером, выкуривал десять пачек сигарет в день, разводил черепах, собирал копейки на пляже, мечтая купить новый плащ, часами напролет играл в пинг-понг в подвале, вырезал и собирал статьи Юрия Голышака из газеты «Спорт-Экспресс», учился танцевать румбу с Сати-тати и запоминал «Афоризмы житейской мудрости» наизусть.

Позднее Овика-кхери подвела неосмотрительность в сексе – и Геворг-хопарь попросил его уехать, а то мало того, что от самого Ованеса нет пользы, так еще и тлетворно влияет на остальных. Одна из шпаклевщиц увезла его с собой в Киев, а через неделю неожиданно выиграла в лотерею кучу денег. Они обменяли весь выигрыш на валюту и улетели жить к немецкой шпаклевщице во Франкфурт-на-Майне – в город, который Шопенгауэр считал самым спокойным местом на планете. Оттуда Овик-кхери написал Вартик-тати, что ему как армянину наконец-то все возместили. А благодарность за доброту он направил в сторону Фариды – помог ее братьям найти работу сантехниками во Франкфурте, и теперь они его содержат, потому что сам он женился на этой турчанке. Еще он попросил забыть о себе и оставить в покое. В общем, дальше я буду рассказывать о своей маме как о единственном ребенке в семье.

Глава 4
Зернистая, пористая, с волокнистым строением

Всеобщее восхищение Белой-мамой (назвали в честь венгерской певицы – любовницы Размика) началось, когда та еще не родилась. Беременная Вартик-тати гуляла в парке Ленгрупы, когда появились двое парней лет пяти-семи, схватили ее за живот и давай орать: «Моя! Моя!» И до того, говорит Вартик-тати, доорались, что один другому порвал ноздрю леденцом. Этими ребятами были Горгом-папа и Геворг-хопарь, у которого шрам остался на всю жизнь. Дядя припоминает, что это была игра, когда они с братом искали еще одну беременную женщину в пару к Сати-тати, беременную в то же время тетей Арменуи, чтобы каждому из них было кого защищать.

Когда Бела-мама родилась, ее поместили на сохранение к другому новорожденному мальчику, который орал словно пел. А когда Вартуш приехала с новорожденной домой, то соседский мальчик, которому было полгода, в этот же день начал ходить, но так до конца жизни и не заговорил. Позже практически каждый вечер родители соседских детей приходили просить обратно подаренные их отпрысками Беле-маме велосипеды, кукол, соски и одежду. Был один смелый мальчик, который дарил ей камни и просил их беречь (но Вартик-тати выкидывала их в речку, которая текла под окнами квартиры). Однажды он постучался к ним, чтобы попросить камни назад: они ему понадобились, чтобы сломать головы мальчикам-конкурентам. Один из соседей пожаловался на Белу-маму, что из-за нее двор сошел с ума (в частности, его сын отказывался есть, пока она ему не помашет ручкой), – с тех пор Эдвард и Вартуш гуляли с ней по ночам, а соседским детям рассказывали, что дочь переехала в другой город.

Позже Белу-маму на время увезли пожить в Арачадзор, но и там она притягивала внимание. Хозяйство прабабушки Нвард увеличивалось за счет подарков местной детворы – курицы и яйца, мотыги и лопаты. Вартик-тати говорит, что в один день она страшно перепугалась, когда, приехав в деревню, увидела четырехлетнюю развеселую Белу верхом на осле, погоняемом сельскими мальчишками. На мою мать, которую приревновали арачадзорские девочки, пытались выливать то ослиное дерьмо, то мазут, то рассол. И всякий раз на помощь приходил деревенский парень по имени Ваче, становящийся перед всем, что летело в ее сторону. В Арачадзоре же Размик часто брал Белу-маму и двух своих дочерей в лес за длинными прутьями («чех»), к которым подвязывали лобио. Дочек своих Размик всегда грузил этим чехом, а моей матери давал всего два прутика, чтобы она подгоняла девочек со спины, отбивая ритм старой армянской песни про чистые горные реки (из оперы «Ануш») у них на затылках.

Вскоре Бела-мама пошла в обычную школу – и сразу во второй класс. Это стало досадной новостью для Ваче: убедив своих родителей, что должен ходить в городскую школу, он, восьмилетний, был принят только в первый класс, а во второй, что вдвойне обидно, зачислили Гамлета – того, который орал, словно пел. На всех занятиях мама сидела за первой партой с Офелией, Гамлет сидел сразу за ними, а Ваче сидел за дверью. На уроках английского Гамлет пересаживался за мамину парту, а Офелия перебиралась назад, что бесило Ваче. Он пил чернила, съел целую стену мела в физкультурном зале, прыгал через лестничный пролет – и все это считал доказательствами любви к Беле. Он был туповат и курил, а вот Гамлет, наоборот, был милым и всегда находил, из чего сделать цветы (в ход шли газеты, тетради, мусор на улице), чтобы подарить их ей.

Классе в третьем Ваче и Гамлет подружились и поднадоели Беле и Офелии. Мать Офелии, которая была заведующей Центрального универсама, отдала дочку в музыкальное училище по классу канона (струнный инструмент, похож на арфу в горизонтальном положении). Три раза в неделю Бела-мама ходила туда вместе с Офелией и ждала в холле три часа, пока сначала шел урок сольфеджио, а потом канон у Сероба Хачатуряна. Так продолжалось около года, и однажды преподаватель заинтересовался девочкой, которая сидит и ждет часами. Хачатурян проверил ее слух и выяснил, что он у нее абсолютный. В тот же день Сероб поговорил с Эдвардом и Вартуш – и было решено, что за занятия семья Белы платить не будет, но канон ей купить надо. Бела-мама до сих пор помнит, что ее инструмент, купленный в Ереване, стоил 183 рубля, а канон Офелии – все 320. Но самый дорогой канон (415 рублей) был у Эмилии – третьей девочки, младшей сестры Гамлета, которую Сероб по большому блату взял в свой класс.

Сероб вложил в них всю душу, сделал из них трио и назвал его «Сероби Кини» (что в переводе – «Женщины Сероба»): мать, Эмилия и Офелия играли в зале капанского музыкального училища, будучи еще в седьмом-восьмом классах школы. В девятом классе они выиграли республиканский музыкальный конкурс и их отправили в Ленинград. Там их музыкальная карьера и закончилась. Во-первых, их выступление было вне конкурсной программы, а во-вторых, в день концерта мать коротко постриглась, чем прогневала Сероба. Он запретил ей играть сольный номер («Танец Анитры»), тогда она специально сорвала коллективное выступление, демонстративно порвав струны уже на третьей секунде. По возвращении в Капан Сероб упал с инфарктом и скончался через несколько дней.

Офелия была влюблена в Гамлета, Эмилия – в Ваче, а моя мать любила Демиса Руссоса. Бела-мама учила английский – и все ради того, чтобы познакомиться с этим греческим певцом. Тогда она решила завязать с музыкой и поступить в Институт иностранных языков имени Брюсова в Ереване. Она продала канон, а Эдвард-папи добавил – и мать купила себе джинсы Lee (220 рублей – третья в городе), кофту Joseph (80 рублей – вторая) и наняла репетитора по английскому (100 рублей в месяц – первая). Она утром выходила из дома в юбке до колен, в школе ее дважды загибала наверх, а по возвращении домой вновь опускала. Беле-маме многое прощалось, потому что она хорошо училась и была старостой класса, школу окончила с отличием, английский так вообще сама преподавала, когда их учитель болел. У нее был план: стать переводчицей, работать как проклятой, а там уж должно повезти встретить Демиса.

В летний день 1974 года, когда пятнадцатилетние Бела-мама, Офелия, Гамлет и примкнувшие к ним Ваче и Эмилия праздновали окончание школы, произошел дурацкий инцидент. Кто-то на улице крикнул в спину моей матери оскорбительный комментарий по поводу ее короткой юбки. Спокойный до этого Гамлет достал нож и бросился на обидчика. Тут же среагировал Ваче, метнувшийся наперерез. Он получил ножевой удар в мошонку, а Гамлет – шесть лет тюрьмы. Обидчиком был приехавший на каникулы из Еревана Геворг-хопарь. Он никак не пострадал, как и мой будущий отец, шатающийся в пьяном виде рядом по мостовой. На следующий день в суде Горгом-папа познакомится с Белой-мамой.

Часть 2
Семья отца

Глава 5
When the blood burns, how prodigal the soul / Lends the tongue vows¹⁰

По рассказам Геворга-хопара, за которым в дальнейшем закрепится кличка Гондон, у моего прапрадеда Гарегина были и родовое поместье, и голубая кровь. Он владел семью селами. Три из них – Шикагох («Выжженная земля»), Тцав («Вязь») и Сирашен («Горная долина»), остальные были опустошены во время геноцида 1913–1915 годов, а жил Геворг в огромном двухэтажном доме в Шикагохе.

В конце XIX века прапрадеда Гарегина смертельно ранили в локальной битве и его место должен был занять прадед Геворг. Но тому было девять лет, поэтому селами заправлял некто Карс, сын друга прапрадеда Гарегина. Долгое время Карс собирал дань, отчитывался перед турками, и прадеду Геворгу это не нравилось. Ситуация осложнялась тем, что прадед Геворг в подростковом возрасте влюбился в девушку своего друга Карса – звали ее Арекназан, и была она единственной дочерью священника. И вот однажды Карс пришел к прадеду Геворгу в растрепанных чувствах и рассказал, что Арекназан, которой тогда было шестнадцать лет, беременна. Друзья решили, что на следующий день вечером вместе сходят к родителям девушки просить руку их дочери, потому что днем нужно встретиться с турецкими подданными на границе по финансовым вопросам.

На следующий день они вдвоем, оставив войско в Шикагохе, отправились на лошадях к границе. По дороге Карс показал Геворгу кортик в виде креста, который ему в знак любви подарила Арекназан. На обратном пути Геворг убил Карса, а, примчавшись вечером в Шикагох, рассказал всем, что на них напали турки. Он перепровозгласил себя князем и мобилизовал войско, чтобы отвоевывать тело Карса. А еще он явился к Арекназан, чтобы попросить ее, если он вернется из похода живым, стать его женой. Геворг знал о беременности Арекназан, но виду не подал, а та решила, что сможет сделать вид, что забеременела от Геворга, поэтому согласилась.

Так в 1910 году родился Григорий (назвали его так в честь отца Арекназан), сын Карса. В детстве он увлекся Шекспиром, и, по рассказам дяди, ради него прадед Геворг организовал в Шикагохе что-то типа придворного театра, в котором малолетний Григорий, руководя слугами, ставил «Короля Лира» и «Гамлета». Однажды к ним в гости из Александрополя (который до этого назывался Гюмри, а после будет называться Ленинаканом) приехали друзья прадеда Геворга, некие Тер-Хачатряны – отец Джанибек и его сын Гурген, тоже творческий мальчик, любивший патриотические стихи. Он сдружился с Григорием, и в 1922 году они вместе поставили такого «Короля Лира», что впечатленный их работой прадед Геворг отправил мальчиков в Ереван, чтобы их взяли в знаменитый тогда театр имени Сундукяна. К сожалению, Григория руководитель театра Калантар забраковал из-за возраста, а вот в Гургене он увидел «шекспировского актера» и взял в труппу – с одним, правда, условием: поскольку княжеская приставка «Тер» не нужна в рабочем театре, тот должен поменять фамилию. Так Гурген сделал себе фамилию из отчества и стал Джанибекяном. Григорий, конечно, расстроился, что его не взяли, но на прощание Гурген ему пообещал работать в театре за двоих и поднять планку игры пьес Шекспира до невиданных высот¹¹.

Когда разочарованный Григорий вернулся обратно в Капан, то узнал, что крестьяне сожгли отцовского коня. У Геворга был жеребец с пигментацией, которую прадед замазывал меловой водой, чтобы тот выглядел белее. И вот коммунисты заменили мел на известь да еще добавили к раствору пороха. И когда прадед вывел коня за ворота на солнце, тот скинул его с себя, долго прыгал, а потом вспыхнул и сгорел. В 1926 году Арекназан родила прадеду Геворгу сына, которого нарекли Гарегином, а в 1929-м – дочь Назик (имя в честь мамы Карса). В 1933 году крестьяне записали на Геворга убийство беременной крестьянки, которая якобы носила его ребенка и могла опорочить его честь. Прадеда раскулачили, объявили врагом народа и сослали в Сибирь. Перед ссылкой он рассказал Арекназан, что под стеной их дома зарыты два клада – один с оружием, другой с золотом. На клад с золотом умудренная прабабушка нарисовала карту, а сам клад перепрятала, а вот в кладе с оружием (в частности, два маузера и патроны), который нашел Григорий, оказался и кортик, который она когда-то подарила Карсу. Арекназан долго была в шоке, увидев его на поясе у Григория, когда тот пришел показать ей найденные пистолеты, – так она поняла, что Геворг убил Карса.

Арекназан и ее дети (плюс Каро – сын двоюродной сестры прадеда Геворга) стали изгоями, их лишили имущества и поселили в подвальном помещении в здании напротив их теперь уже бывшего дома. Их не приняли в колхоз. Прабабушка убирала дерьмо в свинарнике и прислуживала тем, кто некогда прислуживал ей, а малолетний Гарегин-папи продавал холодную воду (это имело символический смысл, просто побираться считалось ниже человеческого достоинства), но все его кувшины разбивал вдребезги злорадствующий пролетариат.

Григорию тогда было 23 года, и он был единственным, кто зарабатывал. Используя фотооборудование, купленное еще прадедом Геворгом, он снимал торжественные колхозные мероприятия. Денег давали за это мало, да еще и не помогали с заменой деталей, так что приходилось терпеть и выкручиваться. Григорий вынужденно пропустил открытие спартакиады и вручение селу трактора от райкома, за что криворукие дурачки, работающие в сельском фотоклубе и не сумевшие должным образом отснять эти события для районной газеты, получив выговор в колхозе, его побили и разбили фотоаппаратуру. Еще они пригрозили, что будет хуже, если он не сделает фотографии по случаю приезда представителей райкома с важной проверкой.

На следующий день Григорий смог уговорить райком стоять неподвижно перед его самодельной камерой-обскурой в течение примерно часа. Геворг-хопарь рассказывает об этом так: «Твой оскорбленный, но смелый дед, вынужденный перебиваться сомнительными съемками, мог гордиться, что на целый час прервал работу неумолимого механизма беспощадной и, понимаешь ли, в чем дело, безудержной сталинской машины смерти, вершившей разрушительные операции». К сожалению, снимки вышли кривые, потому что веселые райкомовцы все равно двигались. Колхозники, как и обещали, сломали Григорию пальцы. И пока Арекназан отвлекалась на уход за ним, малолетние Гарегин-папи и Каро, зарядив маузеры, поперлись в порыве мести убивать председателя колхоза. Они вышли на дорогу, идущую от нашего бывшего родового поместья, и напротив них оказался председатель с пьяной делегацией. Каро и мой дед обогнули их по кустам, вышли обратно на дорогу, прицелились председателю в затылок, но Каро выстрелил первым. Пуля разорвалась в стволе, раздробила Каро руку, а осколки угодили ему в глаза. Было темно, и пьяные коммунисты даже не обратили на это внимания. Когда они ушли и дорога опустела, то Каро, до этого сдерживающий боль, взял у моего деда второй пистолет и пустил себе пулю в живот. Его тело Гарегин-папи оттащил далеко от Шикагоха и той же ночью похоронил вместе с маузерами в горах. Григорию и Арекназан он сказал правду, но те были чересчур уставшими, чтобы горевать.

Глава 6
Плохие люди, как правило, лучше хороших

В день, когда Григорий фотографировал капанскую делегацию, произошло еще одно немаловажное событие. Двадцатипятилетний судья, прибывший с представителями райкома, влюбился в Арекназан, хотя ей к тому моменту было уже около сорока лет, на вид все шестьдесят, и она была матерью троих детей. Он был дагестанцем, звали его Ариф (что на армянском значит «лох»), и все лицо его было покрыто глубокими оспинами. Желая добиться расположения моей прабабушки и понимая, что имеет дело с пусть и бывшей, но княгиней, Ариф сначала действовал благоразумно. И когда в 1933 году Арекназан ему сказала, что он молодой и глупый, то он пропал из виду на пять лет, а в 1938 году приехал опять и первым делом обратил внимание прабабушки на свою бороду и на то, что он теперь занимает большую должность в Ленгрупе. Он предложил Григорию и Арекназан написать письмо, в котором бы они отреклись от прадеда Геворга, потому что это единственная возможность для нашей семьи быть принятыми в колхоз, но дело дошло до конфликта, и Григорий высморкался в подготовленные судьей бумаги.

Арифа разозлило, что его попытки позаботиться о семье врага народа не воспринимаются с уважением, и он послал Григория, которого считал главным препятствием к телу Арекназан, в армию, более того – служить его отправили в Баку. Там он попал в стройбат, где у него появился приятель азербайджанец, научивший его управляться с кинокамерой. Григорий задержался на службе, чтобы повысить квалификацию киномеханика, и этого, к сожалению, хватило, чтобы в 1941 году его забрали на фронт. Уже через месяц он попал в плен и его отправили в Дахау. В 1945 году его освободили американцы, но он до 1949 года оставался в Берлине, где показывал кино в Доме офицеров. Потом Григорий вернулся в Азербайджан, где женился на бакинской армянке, за что вся армянская семья не общалась с ним до конца жизни.

А тогда, в конце 1930-х, Ариф снова притащился с покаянным письмом, и, когда в него высморкалась уже Арекназан, дагестанский судья, руководствуясь мотивами настоящего кавказца, заявил, что поможет нашей семье насильно. Используя свои связи, он помог в 1940 году Гарегину-папи поступить на факультет кино в Ереване. Попав туда, мой дед вскоре понял, что из него сделали дурака: мало того что в отсутствие оборудования киномеханика и кинопроизводство преподавались как биографии киношников, так самое обидное – из-за войны перестали выдавать пайки, которые дед мог бы посылать матери. На втором курсе Гарегин-папи перевелся в физкультурный институт в Капане, где на каждого выдавали аж два пайка, а Ариф добился исключения Гарегина-папи оттуда. Тогда Гарегин, не найдя поддержки у матери (та все же сошлась с Арифом), поехал за Григорием на фронт. Всеми правдами и неправдами он (а ему было тогда пятнадцать лет) смог в декабре 1941 года попасть на поезд в Сталинград. По дороге он чудовищно простудился, и в тяжелом состоянии его вернули в Капан. Ариф, видя, что мальчик кашляет кровью, оставил его на время в городе. Понимая, что с таким здоровьем не сможет продолжить учебу в физкультурном, Гарегин-папи попросил Арифа перевести его обратно в Ереван на киноведческое.

Пока Арекназан размышляла о возможной жизни с Арифом (и никто теперь уже не знает, была ли она готова подписать бумаги об отказе от Геворга, про которого ничего не было понятно, потому что он, да, конечно, в Сибири и без права переписки, но, возможно, жив), того в срочном порядке призвали на фронт. Арекназан так и не увидела его, но через полгода получила документы о предоставлении ей квартиры Арифа в Ленгрупе. От Григория писем не приходило, зато Ариф до середины 1943 года писал пронзительные любовные послания, а потом неожиданно перестал.

Почему так случилось, Арекназан узнала только в 1949 году, когда Григорий вернулся из Берлина. Выяснилось, что в Дахау он встретился с Арифом, тоже попавшим в плен. У того уже была прострелена голова, полдня он валялся в контузии, а другую половину тратил на то, чтобы делать перевязки и помогать другим пленным. Григория подрядили ему в помощники, и Ариф умер у него на глазах: его застрелили за кражу медикаментов. По возвращении Григорий получил премию в виде квартиры в Ленгрупе, но обменял ее на квартиру в Баку, чтобы работать там в кинотеатре. Арекназан, в свою очередь, полноправно вписалась в квартиру Арифа, хотя Гарегин-папи сильно этому противился. Дед до последнего просил старшего брата никуда не уезжать – между ними даже произошла драка, во время которой Григорий вырвал у брата клок волос.

С этим клочком Григорий жил в Баку, прикладывая его к щеке, пока волосы не стали превращаться в пыль, и тогда он пересыпал их в мешочек. В дни рождения детей Гарегина-папи Григорий приезжал в Капан, чтобы помириться, но тот отказывался даже видеть его. Однажды он разбил Григорию нос, хлопнув перед ним дверью, а второй раз выпрыгнул в окно со второго этажа и разбил нос уже себе.

Из-за неудавшейся поездки в Сталинград Гарегин-папи всю жизнь страдал от болезни легких и умер раньше Григория. Старший брат приехал на похороны и все сорок траурных дней просидел рядом с его камнем. На сорок первый день Григорий взял мешок побольше, кинул туда маленький мешок с волосяной пылью и засыпал его землей с могилы брата. С этим мешком он вернулся к жене в Баку и попросил смешать эту землю с той, в которой хоронить будут уже его.

А Гарегин-папи, переехав в 1949 году вместе с Арекназан и Назик в ленгруповскую квартиру Арифа, помог им обустроиться, но не задержался. Два года от него не было вестей, и только в 1951-м он вернулся в город с двумя девушками.

Глава 7
Подышал свежей атмосферой

I

В 1951 году мой дед приехал в Ленгрупу с двумя девушками, с которыми учился в Ереванском университете на кафедре кинематографии, – полькой и киргизкой. С ними был и дедов приятель Михаил К. Они приехали с хитрой затеей: продемонстрировать провинциалам, что настоящие честные любовные отношения – это, конечно же, публичный групповой гражданский брак. У деда к тому моменту была жесткая пневмония, и, по мнению родных, он взялся за это ради веселья, предчувствуя скорую смерть: посмотрел какое-то иностранное кино (дядя говорит, что испанское, запрещенное, а Сати-тати¹² уверяет, что «социалистическое венгерское»), после чего загорелся идеей просветить в этой области неискушенных традиционных армян.

Начинание было обречено на провал, но этим оно Гарегина-папи и забавляло, хотя от него за такое отвернулась мать, прабабушка Арекназан. По четным дням он гулял с полькой, по нечетным – с киргизкой, К. – ровно наоборот. Иногда они появлялись вместе на набережных и ходили вчетвером под руку. Дед не общался с ленгрупцами, а К. им подробно растолковывал, что иметь двух жен лучше, чем одну, и что никто никого не ревнует и живут они, слушая сердце, которого вот хватило, чтобы полюбить двух таких прекрасных девушек. За первую неделю пребывания в городке их побили десять раз, тогда же у польки на голове появились проплешины: все порывались вырвать ей длинные волосы в приступе ненависти. Гарегин-папи написал от руки небольшой манифест, К., владея армянским, помог сделать несколько копий, девочки попытались графически скопировать армянский алфавит, не зная его, – так у них под утро появился тираж текста, объясняющего, почему жить в открытых отношениях лучше, чем тайно изменять, как это делают все, прикрывая друг друга и не желая признавать очевидного: надо забыть про ревность и желание обладать – и вот мы с К. делим женщин и надеемся, что у нас скоро родятся дети, обе девушки беременны, но мы не знаем, от кого из нас.

Пользуясь связями, доставшимися от покойного Арифа, дед добился, что девушек записали в женскую консультацию ленгрупской больницы. Вот только местные врачи считали девушек шлюхами и отказались их принимать, грозясь, что если те переступят порог их кабинетов, значит, согласны на аборт. Гарегин-папи передоговорился с каким-то чиновником, и тот выделил им в акушеры Сати-тати, рекомендовав ее как неопытную, но сознательную. На первом приеме выяснилось, что у польки беременность замерла, а у киргизки желтуха, которую тогда еще не называли гепатитом. Сати-тати посоветовала Гарегину-папи и К. тоже провериться, и тогда деду пришлось признаться, что с киргизкой никто из них не спал, она им досталась как будто беременная от их ереванского однокурсника, который не захотел становиться отцом. Осознав, что теперь сложно будет изображать то, что позднее назовут полиаморией, дед тут же признался в любви Сати-тати и склонил к этому же своего друга К., чтобы она помогла им разрушить стены из глупых традиций и снять оковы заблуждений, которые давно мешают человечеству жить в счастье. Ну и оба, понятно, получили от ворот поворот.

Киргизку и польку К. отвез в Ереван. Оставшись в Ленгрупе в ожидании друга, Гарегин-папи и не думал сдаваться. Он приходил в больницу с кульком айвы, сдружился с бабушкой и рассказал ей о проблемах с дыханием. Сати-тати взялась за его лечение. Дед уговаривал ее начать встречаться с К., а он сам будет так, просто рядом изображать любовь и не сделает ей ничего плохого. На бабушкин вопрос, зачем ему это, Гарегин-папи ответил: «Чем больше и легче будет свободного секса, тем счастливее и спокойнее будет этот народ без своего Арарата». Но Сати-тати была пусть и простушкой, но не дурой, поэтому спросила еще раз: «Вам лично зачем это?» И тут тоже дед заплел сложное и общее: «Идея обладания человеком – это как держать раба на цепи, и я отказываюсь от того, чтобы сковывать человека, которого люблю». Такой ответ бабушку тоже не впечатлил, пришлось переформулировать вопрос, перейдя с «вы» на «ты»: «Ты место в истории ищешь?» – спросила она довольно резко. Тут-то паршивый темперамент деда, отчасти сформировавшийся из-за тоски по священной горе, дал о себе знать: он обозвал бабушку дурой, хлопнул дверью и ушел. Вечером того же дня бабушка сама пришла к деду, но со своими условиями: пусть он и К. не обольщаются, она сама будет решать, с кем из них встречаться и когда. Гарегин-папи потребовал, чтобы все отношения были честными и на равных, но на это у Сати-тати тоже уже был ответ: она ему не раб и он не имеет права сковывать ее. Так они и переспали.

Бабушка вспоминает, что, когда она встретила Гарегина-папи, у него была привычка щелкать пальцами. Как будущий врач, Сати-тати посоветовала ему бросить дурное занятие, потому что с возрастом это приводит к артриту. И тогда дед по-доброму засмеялся, протянул ей правую руку и сказал: «Разреши тебе ее предложить». Так они признались друг другу в любви, а Гарегин-папи еще добавил, что ради нее будет щелкать пальцами только на левой руке: «Пройдет двадцать лет, и мы сравним мои руки. Перед тем, кто окажется прав, проигравший встанет на голову и прочитает стих из "Взятия Тмкаберда"»¹³. Во время одной из таких забав к ним в комнату ввалились К. с киргизкой, сделавшей аборт, – дед знал, что они скоро приедут, но держал в тайне от бабушки. Гарегин-папи, обрадовавшись, что их теперь опять четверо, тут же схватил киргизку и, попросив Сати-тати быть понежнее с К., пошел с ней в соседнюю комнату. Сати-тати уверяет, что она с К. не спала, а только издавала звуки, чтобы дед через стенку думал, что все идет по его плану.

Проходит пара месяцев, и Сати-тати беременеет. Гарегин-папи было радуется: у него и у К. будет общий ребенок от одной женщины. Но Сати-тати его обламывает: спала она все это время только с ним и будет нечестно по отношению к К. сковывать его несуществующим отцовством. Дед в бешенстве бросается к К., чтобы тот убедил его, что спал с Сати-тати. К. с гордостью заявляет, что между ними был только анальный секс. За это ему тут же прилетает оплеуха от Сати-тати, и К. признается, что он при ней только мастурбировал на газету. Киргизка, приехавшая с К. из Еревана, впадает в истерику: ей обидно теперь, что ее по рукам передавали, а эта (показала на Сати-тати) спала только с одним, и это вообще нечестно. Обиженные К. и киргизка уходят, оставив деда и бабушку наедине.

К стыду Гарегина-папи, который решает поступить благородно, они играют свадьбу, когда у Сати-тати уже большой живот. На торжестве даже присутствует Арекназан, которая в обычной жизни никогда бы не одобрила союза своего сына с деревенщиной, но она понимает, что эта простушка спасла как минимум их род от позора и как максимум – жизнь Гарегина-папи, слухи о вольномыслии которого разнеслись по всему Зангезуру и грозили обернуться тюрьмой. Параллельно дед понимает, что его лечение идет успешно и в ближайшее время он точно не умрет. Он даже радуется рождению первого сына – моего дяди Геворга.

II

После смерти Сталина по Капану пошли слухи, что скоро будут реабилитации, а за ними последует и возмещение. Гарегин-папи надеялся, что ему в каком-то новом виде вернут княжеский статус и причитающееся – признание его интеллектуальной мощи, возможность заниматься просвещением, а следовательно, и некоторую беспечность. И на радостях, пока весь город плакал, он увез бабушку на романтический пикник в горы. В конце октября в один день произошло сразу два события – родился мой отец и пришло письмо о реабилитации семьи. Никакого возмещения или восстановления прав не предусматривалось, дед отныне считался таким же советским человеком, как и остальные. Это решение КПСС привело его в большое уныние, и дед снова захандрил.

В это же время в Ленгрупу вернулся наглый Михаил К., который устраивал большие гулянки и всем поэтому нравился. Когда на него запала Назик, Гарегин-папи, чтобы предостеречь сестру от кутилы, решил с ним снова сдружиться – так, думал он, будет проще понять, какие у того намерения. Вместе они ушли в недельный запой (дед брал исключительно обаянием, обходясь без спиртного) и вскоре вместе исчезли из города. Через пару дней Сати-тати получила телеграмму, что Гарегин-папи в Москве.

Через неделю дед приехал в Ленгрупу, где сообщил бабушке, что не хочет тратить жизнь на каторжную работу, поэтому теперь занимается фальшивомонетничеством в лубянских подвалах (как глубокомысленно сообщает Геворг-хопарь, деньги, печатаемые на монетном дворе, предназначались на секретные нужды, но не попадали в финансовую отчетность страны), – и уехал обратно. Оттуда он писал письма шифровкой: первое слово каждого абзаца читалось целиком, а потом нужно было читать уже каждую вторую букву следующих предложений в абзаце. Так, в его длиннющем письме-отчете, в котором дед рассказывал о походе на футбольный матч на стадионе ЗИЛа, где играло «Торпедо» (дед был его поклонником), можно прочитать: «правительство не вернуло княжество я его создам» и «благодаря тебе я выздоровел поживем в двадцать первом веке», уверяя, что скоро все будет как у древнеримских греков.

Сатеник, распереживавшись, попросила старшего брата Саркиса о помощи. Тот написал жесткое письмо Гарегину, общий смысл которого свелся к тому, что мой дед – тень ослиного хвоста. Припиской к письму шло предложение Саркиса помогать деду стоять в полный княжеский рост, бросить незаконную деятельность, вернуться в Капан и работать. На это Гарегин-папи ответил, что бабушку мою он любит сильнее жизни и рода и что нужно малость еще потерпеть.

В Москве с дедом произошел несчастный случай: он оказался запертым в подземной морозильной камере (дядя говорит, что там они скрывали деньги в тушах микояновского мяса), где проблемы с легкими чуть не убили его. Выжив, он задумался: болеть, но богатеть, или не болеть, но жить как все, – и в итоге вернулся с огромной говяжьей тушей в Капан. Что это была за корова, пыталась рассказать бабушка: «Хвоста нет, голова, грудь есть, ноги – одна вперед, копыт два, все две ноги назад, ног всего-то три». Приехал Гарегин-папи ночью на грузовике – вонял как целый мясоперерабатывающий комбинат – и попросил Сати-тати срочно пойти в больницу. Там, пока бабушка делала ему уколы, он раскрыл тайну трехногой коровы – это был мешок денег. Спрятали корову, набитую денежными знаками, в морге больницы.

В голове у деда корова в финансовом отношении была поделена на три части. Одну часть дед отдал Саркису, чтобы тот навсегда уехал из Армении и перестал компостировать ему мозг. Гарегину-папи было невыносимо тяжело, что в Зангезуре (округ, столицей которого является Капан) есть человек, который посмел его отругать. Брат бабушки был ужасно опечален такой реакцией Гарегина-папи, но поднял его на смех. Уезжать куда-либо отказался, деньги тоже не взял. Дед ему кричал у порога, что если Саркис деньги не возьмет, то все уйдет в шашлык прямо перед его домом. Саркис опять посмеялся, и дед свое слово сдержал: насадил ногу с деньгами на ствол, сделал костер и ушел, не досмотрев даже до конца. Вторая нога была потрачена на улучшение жилищного положения – Гарегин-папи переехал с семьей в новую капанскую квартиру в центре города, на улицу Чаренца. А третью ногу дед отдал жителям Тцава, откуда был родом его друг Каро.

Тогда же Гарегин-папи решил сделать то, о чем думал все эти годы, – найти останки Каро и похоронить с почестями. Дед слабо помнил уже, в какую лесную глушь поволок его тело, поэтому взял несколько недель отпуска – якобы для обустройства квартиры. И пока он ездил в лес и возвращался в город, просек, что за ним следит ассистент из киноклуба, которого приставили к нему совсем недавно. Сати-тати вспоминает, что фамилия у того была то ли Элинберг, то ли Эренбург, у него постоянно дергался глаз, а уши были заостренные, как у летучей мыши, он работал в отделе культуры с момента возвращения Гарегина-папи из Москвы и часто пытался навязать ему свою помощь. Элинберг носил за бабушкой авоськи и вызывался сидеть с детьми. Бабушка напрягалась, а дед, понимая, что за ним шпионят, наоборот, радовался и не упускал случая попользоваться его услугами.

И поскольку в Капане Гарегин-папи ничего противозаконного не делал, то сам специально давал Элинбергу сфабрикованный собственными руками компромат на себя. Один раз он случайно забыл на столе диалог двух шпионов – перевод сценария зарубежного фильма. На следующий день Элинберг умыкнул бумажки и переправил в Москву. Еще дед часто ездил в Шикагох, где тайно проникал в сад бывшего имения рода и крал оттуда яблоки и абрикосы, ставя от нечего делать зарубки на деревьях. На следующий день Элинберг приезжал на это же место, откуда возвращался весь чумазый и уставший; он, видимо, пачкался, потому что копал под каждым отмеченным дедом деревом. Еще был случай: дед брал несколько бобин с фильмами, за которыми в киноклубе Элинберг вел учет, домой, а на следующий день списывал их по причине брака и просил послать их в Москву. Мнительный Элинберг проводил ночи напролет в студии, отсматривая якобы бракованные фильмы, которые все были на самом деле обычными индийскими мелодрамами.

Отвлекая таким образом Элинберга, дед в течение месяца блуждал в окрестностях Шикагоха и наконец нашел кости в основании большого дуба. При этом гнилые останки были аккуратно сложены, а сверху лежал череп. Как рассказывал дед Геворгу-хопарю, по тому, как лежали кости, создавалось впечатление, что они в этом основании, собственно, и захоронены. Несмотря на это, Гарегин-папи собрал останки в мешок, привез в городскую квартиру, чтобы захоронить их на кладбище. И только дома понял, что притащил скелет взрослого человека.

Глава 8
Like a clock whose hands are sweeping past the minutes of its face¹⁴

Гарегин-папи всего год проучился в институте физкультуры (куда пошел, потому что давали два пайка), но успел повздорить там с неким Артуром, учившимся на несколько курсов старше. Геворг-хопарь говорит, что суть ссоры была в занятиях фехтованием и женщине – многие подростки играли тогда в мушкетеров и у каждого было некое подобие шпаги. У Артура была настоящая, а вот Гарегин-папи свое оружие выточил из толстой проволоки, эфес сделал из консервной банки, а из пинг-понгового шарика соорудил набалдашник. И надо же было такому случиться, что на тренировочном поединке у Гарегина соскочил набалдашник и он случайно проткнул Артуру глаз.

С тех пор прошло двадцать лет: Гарегин-папи стал замом председателя капанского райкома по культуре, а Артур так вообще председателем, но по спорту, и женился на той женщине, из-за которой, как сам считал, дед и повел себя так некрасиво. Артур мстил – например, о нашей семье ходили слухи, что мы сами разграбили все села, которыми владели.

Вскоре объектом Артуровых издевательств стал Элинберг. Его привязывали под мостом и к фонарям; часто у него крали важные для районной культуры бумаги; его спаивали и наряжали в костюм балерины. Элинберг терпел нападки, думая, что все это проделки Гарегина-папи; всякий такой случай скрупулезно записывал с намерением переслать позднее в Москву. Гарегина-папи напрягало, что в столице эти издевательства могут приписать ему, но считал, что у него нет оснований идти на разговор с Артуром, который его так подставляет. Поэтому дед попросил однажды Сати-тати подменить в больнице врача, который должен был осмотреть повязку на выколотом глазу Артура. Бабушка специально ему сделала больно и нарвалась тем самым на оскорбления – и тогда у Гарегина-папи появился повод для визита. Вечером того же дня дед постучался в дверь Артуровой квартиры. Тот принял Гарегина-папи холодно и даже поставил условие: дальнейшие разговоры возможны лишь в том случае, если дед прямо при нем выколет себе левый глаз. На это Гарегин-папи предложил Артуру постараться самому выколоть его – и было решено утром следующего дня устроить дуэль. Той же ночью к деду заехал Саркис, представился секундантом Артура, объяснил, что поединок будет на шпагах и продлится до первого выколотого глаза. Место для дуэли Артур назначил на той поляне, где дед проводил романтические пикники с Сати-тати.

Утром следующего дня дед пришел на поле вместе с Геворгом-хопарем на плечах и представил его как своего секунданта. Дядя считает это первым своим детским воспоминанием, но помнит только, что смотрел за поединком, будучи привязанным в целях безопасности к дереву неподалеку. Когда Саркис дал команду сближаться, то Гарегин-папи тут же выбил из рук Артура шпагу, после чего бросил свою и пошел отвязать дядю. Артур остановил его и потребовал, чтобы дед вел себя достойно. Гарегин-папи попросил отстать от его семьи и больше на этом месте не появляться, но Артур сказал, что это он и так собирался сделать и только поэтому не почувствует морального удовлетворения. Дед сказал, что это уже не его проблемы, водрузил сына на плечи и пошел домой.

Проведя целый день на работе, Гарегин-папи вернулся домой, где Сати-тати протянула ему сверток с письмом. Оно было от Артура: тот писал, что крайне недоволен собой и Гарегином, что нужно будет как-нибудь позднее придумать еще, как свести с ним счеты, и поэтому он считает, что будет глупо, если Гарегин-папи пострадает из-за того, что находится в свертке, ведь тогда Артуру пришлось бы забыть о бушующей в нем жажде мести. В свертке дед нашел папку с копиями доносов, которые писал на него Элинберг. Как Гарегин-папи догадался, часть бумаг у шпиона были изъяты, видимо, в процессе издевательств, а отданы деду, потому что за него заступился Саркис.

Прочитав эти записки, дед понял, что имеет дело не с таким уж болваном, которого подозревал в Элинберге. С одной стороны, дед порадовался: шпион отмечал, что пока до конца не разобрался в «исследуемом субъекте». Элинберг знал, сколько денег у деда лежит дома, писал, что тот вряд ли заработал столько на госслужбе, и в изобилии выдавал туманные рассуждения. Но, с другой стороны, Гарегин-папи встрепенулся, когда оказалось, что о чем-то Элинберг знает больше его самого. Там были и полные слез и надежд переживания Сати-тати: она много и откровенно расстраивалась, что дед мало общается с детьми, а его здоровье, несмотря на старания, оставляет желать лучшего. Про свою сестру Назик дед узнал, что она любит рисовать сёла – и у нее уже купили несколько одинаковых картин, где на фоне конюшен прыгают в танце домашние животные. В этих же бумагах были стенографированы реплики сослуживцев деда – он удивился, насколько его на работе уважают, а начальник отдела культуры выражал надежду, что Гарегин-папи будет его преемником, когда тот уйдет на пенсию. У Элинберга был даже свой ключ от нашей квартиры, и он знал, например, что под кроватью находится стопка платков (платки были нужны на случай, если дед начнет харкать кровью); у него был даже перечень лекарств, которые дед принимал, при этом он знал, какие медикаменты – легально или нет – откуда брались. Деду было из-за чего призадуматься: оказалось, что Элинберг был в Баку, где успел пообщаться с Григорием, который тоже отзывался о нем только положительно. Там же Гарегин-папи прочитал, что Григорий скучает по нему и надеется, что когда-нибудь брат его простит. И самое удивительное, что дед обнаружил в этих записках, – это что Элинберг знает, что дома у деда в шкафу лежат останки взрослого человека. Более того, проходя по маршрутам Гарегина-папи, этот шпион наткнулся на останки ребенка, которые перепрятал.

Понимая, что Элинберг, потеряв свои заметки, еще раз залезет к нам домой, дед сделал вид, что много работает, и более того – по выходным для отвода глаз организовывал с семьей выезды за город. Это было еще тем хорошо, что он много времени проводил с семьей, и Сати-тати рассказывала, что была счастлива в такие выходные и готовилась к ним еще в понедельник.

В течение примерно месяца Гарегин-папи каждую ночь возвращался в город и караулил Элинберга под окном собственного дома. В конце концов он его поймал и настолько запугал описанием кавказских обычаев в общении с врагами, что они быстро нашли компромиссное решение. Дед рассказал Элинбергу о происшествии, случившемся с ним и Каро в детстве, и заверил его, что никаких связей с Москвой больше не имеет и ничем нелегальным не занимается. Поняв, что ошибался, шпион рассказал деду, что спрятал останки Каро в основании дома в Шикагохе, который уже разваливается, и что слежку на него заказали покровители семьи К. Единственное, что смущало Элинберга, – это останки, которые лежали у деда дома. И вот тут-то Гарегин-папи соврал: он сказал, что это останки его отца, и для убедительности помахал кортиком, который якобы нашел на том же месте. Не имея друг к другу претензий, Элинберг и Гарегин-папи собрали останки в две красные коробки для хранения сахара и пшеницы и поехали на поляну под Хуступом. Там они вырыли две ямы и захоронили их, после чего Элинберг пешком побрел к городу, а дед пошел к своей семье, отдыхавшей неподалеку.

На следующий день Элинберг, пообещав дать по приезде в Москву положительную характеристику на деда, уехал из Армении, а Гарегин-папи опять отправился в горы и поставил над одной из могил крест с именем Каро. На другую могилу он поставил крест с именем Геворг – так, с разницей в 65 лет первое сентября стало датой вымышленного рождения и вымышленной смерти моего прадеда, потому что никто не помнил и не знал, когда он реально родился и где умер.

Глава 9
Нет, позвольте: твердость – не тупость

Вскоре Гарегин-папи получил назначение на пост начальника отдела культуры по Зангезурскому району. За это его премировали еще одной, но на этот раз однокомнатной квартирой – в соседнем доме № 4 по улице Чаренца. Дед погрузился в работу: в тот год возрос интерес к индийскому кино в Армении и перед Гарегином-папи поставили серьезные задачи по кассовым сборам. Ему было не по душе, что люди смотрят дурацкое, по его мнению, кино, поэтому он шел на ухищрения, чтобы привлечь народ к хорошему, по его мнению, историческому кино. Так, в продажу поступали билеты сразу на два сеанса подряд (плюс возможность посмотреть какой-нибудь старый фильм типа «Касабланки»), афиши на «Гамлета» (с Лоуренсом Оливье) или на «Трех мушкетеров» рисовали цветными красками, а на индийское кино – серыми. Хотя Гарегин-папи был начальником всей культуры в районе, в основном он занимался именно кинотеатрами – туда часто в дни показов привозили ярмарки, где, например, если шли те же «Три мушкетера», можно было купить и романы Дюма, и гравюры, и мечи – все, что имело отношение к показываемой ленте; часто дед сам выступал с докладами об эпохе, в которой разворачивалось действие фильма, иногда привозил из союзных республик искусствоведов и историков. Гарегин-папи сам договаривался с местными пекарями и сапожниками, чтобы те позволили ему размещать в их витринах киноафиши.

Еще Гарегин-папи взялся за реализацию плана киновагона: в Капан тогда шел прямой поезд из Баку и дед хотел к нему прицепить еще один вагон, в котором всю дорогу можно было бы смотреть хорошее кино, раз в городских кинотеатрах делать это было практически невозможно. Единственной проблемой в этом деле были проекторы, на которые райком не хотел выделять деньги. Тем не менее один проектор в 1956 году дед смог выбить, но возникли технические трудности с установкой. Тогда деда вызвал к себе глава райкома и приказал поставить проектор в его родном селе Вачагане. Дед согласился, но с одним условием: купят еще один проектор, который установят в Шикагохе. Так весь второй этаж некогда принадлежавшего нашей семье дома, оборудованный по пожеланиям Гарегина-папи, вновь как бы принадлежал ему: дед до конца жизни раз в несколько месяцев ездил в родное село показывать деревенским жителям исторические фильмы.

Ближе к концу 1956 года деду выделили туристическую путевку в Польшу – на то ли премьерный, то ли закрытый показ «Войны и мира» (с Одри Хепбёрн). В Варшаве Гарегин-папи познакомился с некой итальянской актрисой по имени Микаэла, и между ними вспыхнула страсть. Микаэла была старше деда, у нее был венгерский паспорт, поэтому она смогла приехать на этот показ. Она хотела достать для Гарегина-папи немецкий паспорт, но дед не пожелал рвать со своей армянской семьей, поэтому скоро эта итальянская актриса жила уже в Капане – в той самой новой квартире.

Квартира, в которой жила Сати-тати с сыновьями, была по адресу ул. Чаренца, дом 2, квартира 4, а вторая – на той же улице, но по адресу дом 4, квартира 2 – была как бы дедовским рабочим кабинетом. Ее-то Гарегин-папи и чутка обставил к приезду Микаэлы. Квартира находилась на первом этаже, сам дом еще не был построен до конца и окна были заколочены. Дед часто оставался там под предлогом, что у него много работы, а дети дома отвлекают. Итальянка при свете дня оставалась там же, с дедом она выходила погулять только ночами. Бабушка ни о чем не подозревала, потому что, как сама уверяет, дед продолжал в нужной мере исполнять супружеский долг. У Геворга-хопара есть версия об отношениях деда с этой актрисой: якобы они вместе писали сценарий экранизации «Воспитания чувств» Флобера, свидетельством чему приводится страница из записной книжки деда, где тот отметил, что хорошо бы как-нибудь снять по этому роману кино.

В начале 1957 года Сати-тати узнала, что ее родители пропали из Ленгрупы, – знакомые рассказали, что они так и не встроились в обычную жизнь, поэтому задумали побег. Поиски местной милиции, а также Гарегина-папи и Саркиса с братьями ни к чему не привели, и только месяц спустя их нашли в поле недалеко от Пгверча, где они соорудили маленькую землянку. Нашли их, к сожалению, в плохом состоянии: прадед был уже мертв, а вот прабабушку милиция довезла до больницы, где за ее спасение взялась Сати-тати, работавшая тогда медсестрой в хирургическом отделении. К сожалению, так и не придя в себя, прабабушка скончалась на руках дочери. В день, когда опечаленная этим событием Сати-тати возвращалась домой, она механически, находясь в прострации, проверила почтовый ящик, где нашла квитанцию – это почтальон перепутал коммунальные счета и кинул ее в ящик другой квартиры. Бабушка, увидев, что перепутаны номера дома и квартиры, решила воспользоваться случаем и отнести бланк в соседний дом – отдать его деду, а заодно сообщить о смерти матери. Сама она рассказывает, что по дороге ее охватило беспокойство – уж очень большой счет выходил по тому адресу. В общем, она постучала в дверь – и ей открыла яркая и высокая Микаэла. Так и не сумев по причине отсутствия общего языка объясниться с ней, бабушка лишь отдала ей квитанцию и ушла.

Вечером дед, придя домой, застал плачущих сыновей – Сати-тати дома не было. Она явилась ближе к полуночи и рассказала, что каталась в тесном автобусе по дороге в Каджаран и обратно, где ее лапали все кому не лень, а потом выпивала в ресторане в горах подальше от дома, где позволяла всем примерно то же самое, но еще и опьянела изрядно. Разгорелся скандал, и Сати-тати побежала выцарапать глаза Микаэле. На улице она оступилась, упала и потеряла сознание. Гарегин-папи перенес ее в квартиру и уложил спать, и когда Сати-тати проснулась на рассвете, то выяснилось, что она потеряла память. Дед рассказал ей о себе и показал детей – реакция была нулевая. Показал на календарь, но и это не помогло. Гарегин-папи попытался ей что-то растолковать о Второй мировой войне, но бабушка сказала, что ничего не помнит. До вечера они просидели дома: из Ленгрупы приехала Арекназан, чтобы посмотреть за детьми, а дед с бабушкой сидели в другой комнате. Гарегин-папи боялся обращаться в больницу, потому что бабушку могли уволить. Он расспрашивал Сати-тати о том, что сам прекрасно знал: как тебя зовут? кто твои родители? сколько тебе лет? На все Сати-тати отвечала: «В душé не чаю». Она говорила именно так, по-русски, но с исковерканным смыслом. Да и память у бабушки была исковеркана – уже позже она, например, знала мои любимые блюда, но ничего не помнила про свое детство. Долгое время я думал, что это все по причине ее любви к внукам и самоотверженности. Все время общения с бабушкой я постоянно удивлялся, почему она помнит всякую фигню про меня – типа цвета моих и Геворга-ахперя сандалий в детстве («У тебя сначала были красные кожаные без пятки, а у Гевика – кожаные синие, но его синие скоро протерлись, поэтому тебе купили другие, синие с пяткой, а твои красные без пятки носил Гевик, но ему было неудобно, поэтому вы потом опять поменялись, но ты потерял правую сандалию, потому что тебе тоже было неудобно, но ты терпел, а без пятки легко потерять сандалию, поэтому несколько дней ты не выходил из дома, а Геворг за компанию тоже не выходил, пока папа не принес две одинаковые пары зеленых резиновых сандалий, которые ты и Гевик носили всегда, когда выходили из дома вместе, а когда он просто куда-то уходил, то всегда был в своих синих сандалиях…» – и так она это рассказывала, без привязки сандалий к другим историям, от моих двух лет до десяти, пока не переехала в Москву) или того, в какой последовательности разбивались предметы из чайного сервиза («Было двенадцать чашек и двенадцать блюдец. Прекрасная коллекция – нам Ашхен ее подарила как приданое. Первую тарелку дед забыл во дворе. Потом у нас в гостях была твоя двоюродная бабушка Марус, которая гадала на гуще и случайно отбила ручку у чашки. Марус тогда была молодая и постоянно гадала себе на жениха. На ней потом хотел жениться Меруж, а мама Меружа, бабушка Махмур, была чеченкой. И когда Меруж сказал ей, что хочет взять армянку, то та ему все запретила. А Меруж и Марус любили друг друга. Тогда Марус моя взяла с собой Аршалуйс, мою другую сестру, и они пошли к Махмур просить руку ее сына. Это был скандал: в Армении армянка просит руку сына у чеченки. И когда они к ней пришли, то начали нервничать, и поэтому Марус тут же скинула на Аршалуйс – что это она хочет выйти за Меружа. Махмур, гордая собой, согласилась. И только в день свадьбы, когда Марус вышла к жениху, Махмур узнала, что ее обманули. Так осталось одиннадцать чашек и одиннадцать блюдец. Потом к нам приходил приятель деда, футбольный судья, и разбил сразу и чашку, и блюдце, потому что держал так, за кончики, как будто бы кофе мой шваброй пахнет. Так осталось десять чашек и десять блюдец. Потом был мой день рождения и наша соседка Суне с третьего этажа второго подъезда принесла компот, который потом не получилось отмыть с трех чашек, и я их выкинула. Так осталось семь чашек и десять блюдец. Потом родился твой дядя Геворг, и когда мы приехали из роддома, то был праздник, после которого недосчитались двух блюдец и одной чашки. Так осталось шесть чашек и восемь блюдец. Потом я уронила одно блюдце, когда мыла посуду, потому что засмеялась, когда Гарегин сказал, что мне бы нужна дочка, потому что у правильных мам растут правильные дочки, а не сыновья. Так осталось шесть чашек и семь блюдец. Потом Гарегин позвал в гости много людей, а одному из гостей (киноактер – давидбек, шмавидбек, откуда-то оттуда, но полный придурок – с длинным ногтем на мизинце, которым в зубах ковырял, потом в ухо засовывал, а потом сказали, что умер от сифилиса) подала кофе в другой чашке, но на седьмом блюдце. После этого вечера Гарегин-папи выбросил в мусорку лишнее блюдце, чтобы я не позорилась. Так осталось шесть чашек и шесть блюдец. Потом этот шпион-еврей Элинберг-Эренбург попросил себе посуды и дед отдал ему один комплект. Так осталось пять чашек и пять блюдец. Потом Гевик, когда стал ходить, начал разбивать всю посуду. Сначала он сломал одно блюдце, потом другое. На первое он наступил, у него шрам до сих пор на пятке, а второе уронил и упал, порезал себе бедро – тоже шрам есть, пусть покажет. Так осталось пять чашек и три блюдца. Потом дед, Гарегин-папи, когда мы с ним поссорились из-за того, что я не захотела идти с ним в кино, показал, что я безграмотная и не знаю манер, и на этот раз выкинул в мусор уже две чашки, которые были без блюдец. Так осталось три чашки и три блюдца. Так мы с ним ходили в кино, где я смотрела в фильмах только те моменты, где сервировали стол, проходили балы или герои садились на лошадей. Остальные моменты в фильмах Гарегин-папи считал лишними для меня. Сам он фильмы все знал наизусть, поэтому мог меня сорвать с места уже на седьмой минуте, сказав, что все, что нужно, я уже увидела, хотя мне, конечно, был интересен сюжет. А потом, когда уже Горгом родился, то, приехав из роддома, я удивилась, что все чашки и блюдца на месте. Но сама же тогда разбила еще одно блюдце – это когда, дядя пусть расскажет, со мной дурдом случился из-за этой итальянки. Так осталось три чашки и два блюдца. А чтобы не сердить деда, я, как потом пришла в себя, выкинула одну чашку. Так осталось две чашки и два блюдца. И мы их не били, пользовались с Гарегином-папи долго. И разбил их уже потом Горгом, когда ему было шесть лет: мы уехали в горы, а его оставили с Арекназан – он перевернул блюдца и хотел ложками на них в барабаны поиграть, а в итоге разбил комплект полностью»), но совсем не помнит более важных вещей – например, старшинства ее братьев и сестер или как внешне выглядели ее родители. Причиной такой работы мозга стала частичная потеря памяти на следующий день после смерти родителей и раскрытия дедовской измены.

Если ей надоедало, то она орала одно слово – «сыктирь» (это арабское слово, и у нас оно значит то же самое – «пошел на хуй»). «Сыктирь» особенно бесил Гарегина-папи, потому что он как раз старался привить ей хорошие манеры и заставлял говорить на правильном, ереванском армянском¹⁵. Бабушка, которая ранее общалась с дедом грамотно, после падения опять перешла на местный диалект и кричала: «Сыктирь!» К сожалению, у Гарегина-папи не было хороших товарищей в Армении, кому бы можно было довериться. Поэтому после долгих колебаний (понимая, что такая услуга дорого ему обойдется) дед телеграфировал в Москву К. с просьбой прислать хорошего врача. Микаэла, которую Гарегин-папи ввел в курс дела, согласилась, что деду нужно сейчас заниматься бабушкой, но осталась в Капане, чтобы его поддержать.

Через несколько недель в город приехал врач из Москвы по имени Илья Айпетич – высокий, в синем костюме-тройке блондин с голубыми глазами, прекрасно говорящий на армянском. Дяде он сразу понравился, потому что, войдя в квартиру, первым же делом достал шоколадную конфету у него из-за уха. Геворга-хопара фокус обрадовал, а Гарегина-папи разозлил – дед попросил врача заняться непосредственно другими чудесами и вернуть бабушке память. Но оказалось, что К. прислал Илью Айпетича, не разобравшись в ситуации. Как я понял, дед писал К., что бабушка ничего не помнит и ее нужно вылечить, но, чтобы сделать это, нужно сначала отмазать ее от работы в больнице. Решив, что вторая проблема важнее, К. отправил в Капан Илью Айпетича, который был хирургом из спецслужб. И действительно, пользуясь служебным положением, Илья Айпетич заверил главврача капанской больницы, что Сати-тати срочно вызвана в Москву, где будет работать в тайных лабораториях, а сейчас ее подготавливают к поездке дома. Срочность ее отъезда вызвана секретностью миссии, которую ей поручило правительство, и поэтому не нужно много на эту тему распространяться. Параллельно с этим Илья Айпетич давал бабушке успокоительные, и она кидалась на кухню таращиться на узоры на обоях. Но когда разговор заходил о более серьезных вещах (типа детей), то Сати-тати сначала задумывалась, потом переходила на «сыктирь».

В это же время Гарегин-папи столкнулся с другой проблемой: опять начались подколы со стороны Артура, председателя спорта. Например, из-за него дед то и дело получал бобины с фильмами без перевода на армянский, а часто даже на русский. Фильмы нужно было эфирить на армянском, и хорошо, когда кино оказывалось на русском или немецком – тогда дед мог синхронно переводить в зале, но если это была лента на других языках, то Гарегин-папи поначалу их отсматривал ночью, чтобы примерно понять, в чем суть, а на следующий день придумывал на ходу реплики героев. Тогда дед руководил тремя маленькими кинотеатрами, поэтому приходилось перекраивать расписание, чтобы успевать на импровизационные дубляжи. В ответ Артуру дед вырезал из киножурналов, которые шли перед фильмами, новости о спортивных событиях.

Отвлекаясь на такие глупости, дед раздражался, что Илья Айпетич за короткий срок влюбил в себя его сыновей, очаровал прабабушку Арекназан, стал приятелем капанского главврача (на почве вымышленного секретного задания) и подружился с бабушкиными братьями и сестрами. Получив конкурента на роль самого харизматичного и интеллигентного мужчины в городе, дед, понимая, что от московского хирурга зависит здоровье Сати-тати, ушел в тень. Вскоре из Москвы прислали приказ: Илья Айпетич должен немедленно занять консультативный пост в капанской больнице с полным доступом к лекарствам. Но ближе к концу 1957 года московский хирург, так и не добившись ощутимых результатов в работе с бабушкой, потребовал у деда, чтобы тот снял дачу в Пгверче или окрестностях, потому что память Сати-тати постоянно возвращается в те края.

Тогда Саркис, брат бабушки, предложил свою дачу в Пгверче, но Гарегин-папи отказался (дядя говорит, что тот чувствовал себя виноватым перед бабушкой, поэтому старался все делать сам). Саркис, к тому моменту уже приближающийся к посту секретаря райкома, конечно же, обиделся, но дед растолковал, что это еще и небезопасно, потому что бабушку могли там обнаружить. Тогда Саркис рассказал, что девять месяцев скрывал там свою жену, чтобы та вынашивала ребенка для его грузинского друга. Гарегин-папи, понимая, что его аргумент больше не работает, накинулся на Саркиса за это признание, упрекнув в нагромождении сложностей по жизни, – так они снова сильно поссорились. Дед несколько недель искал подходящую дачу, но в конце концов смог найти только небольшую бывшую конюшню между Вачаганом и Багабурджем-Пгверчем – на возвышении, которое называлось Тжырани-хут («холм равновесия»). Все, в том числе и бабушка Арекназан, в начале марта под покровом ночи переехали жить в эту конюшню, в которой, как вспоминает Геворг-хопарь, каждую неделю тратили по флакону духов «Красная Москва», чтобы перебить смрадные запахи.

Глава 10
Общество держится на взаимоподражании

Чтобы добраться до конюшни, нужно было на «Виллисе» ехать до конца села Вачаган, а оттуда пешком или на лошади/осле/муле добираться по не самым удачным тропинкам около трех километров. Воду для бытовых и хозяйственных нужд Гарегин-папи вначале носил в ведрах из истоков реки Вачаган (два километра туда-обратно), а потом повезло: Саркис нашел, чем помочь, – пригнал повозку с рассохшимися колесами. Геворг-хопарь вспоминает, что отхожего места не было, пока Саркис не вырыл яму. Саркис еще много чем помог: принес утварь, помогал Арекназан с посевной, построил внутри конюшни перегородки, а также подарил двух мулов – Мамуку и Бачуку. Дядя вспоминает, что комфорт в конюшне был нулевой, а удобства создавались семейной атмосферой, где каждый приходил другому на помощь, потому что больше некому было. В конюшню еще переехала сестра деда Назик со своим почти еще грудным сыном Вруйром и мужем – машинистом поезда Капан – Ереван. Иногда заглядывал водитель «Виллиса» из отдела культуры, которого, так же как и брата деда, звали Григорием.

За детьми следила Арекназан, ставшая главной в конюшне и первой, кто приноровился к тяжелым условиям, несмотря на княжеский титул. Когда прадеда Геворга отправили в Сибирь, она начала подрабатывать – вышивала перламутровые виниловые подставки под чай и кофе для соседей и их знакомых; до конца жизни у нее появлялись ухажеры, но она их неизменно отшивала. Хотя Гарегин-папи по самодурству захоронил найденные в лесах Шикагоха чужие останки под именем своего отца, Арекназан была уверена, что муж еще вернется. Войны, репрессии, отъезд старшего сына, неустроенность младшей дочери, личное одиночество – Арекназан справлялась с этими тяготами. В Тжырани-хуте она учила детей ловить бабочек, кидать камни блинчиками в реку, сражаться на деревянных мечах и собирать грибы. Арекназан сама для женгялов-хац (это такая лепешка с зеленью) собирала кервель, вюлук, крапиву и прочие травы. Она стала ассистентом Ильи Айпетича, которому постоянно нужны были то горячая вода, то чистые тряпки. Еще она запустила производство тутовой водки, чем порадовала тройку картежников – Саркиса, мужа Назик и Гришу-водителя. Но главное, она вплотную взялась за дядино воспитание – и позже сыграла важную роль в его стремлении стать архитектором. С пяти лет прабабушка чертила вместе с маленьким внуком домики, помогала ему строить скворечники и делать шахматные фигуры из теста и овощных смесей. Гарегин-папи привез из города несколько маленьких дубов и сосен и посадил по периметру конюшни, а Арекназан сказала, что в 20–25 лет дядя срубит их и построит тут новое родовое гнездо.

В это же время мой трехлетний еще тогда отец невзлюбил Арекназан. Большую часть времени Горгом-папа проводил с Мамукой и Бачукой, катаясь на них и часто падая. Его замечали разговаривающим с мулами, он травился едой, которую насыпали животным, и брал с них пример: пытался испражняться как они, бекать и мекать, а однажды и вовсе получил затрещину от Геворга-хопара за то, что съел собственные экскременты. От превращения в дикаря его не уберегли: с прогулок по полям мой отец возвращался то с огромным ужом, то с маленьким рысенком. Дядя говорит, что уже в трехлетнем возрасте у папы как минимум в трех местах был сломан нос, потому что он взял в привычку ходить, засунув руки впереди за пояс шаровар – он не успевал вытащить их и амортизировать падение. Это было опасно еще и тем, что Горгом-папа рос слабым, но увлекающимся человеком; при виде крови или поцарапавшись, он падал в обморок, и прабабушке приходилось искать его в окрестностях, где он валялся без сознания.

Не приходилось ждать помощи и от вечно флегматичной Назик. Она учила французский, но говорить на нем ей было не с кем. Всегда красивая и ухоженная, Назик не отличалась способностями в ведении хозяйства, но отличалась придирчивостью. Ее первый муж, с лохматыми ушами, не подарив ей ни цветочка, добился ее расположения простым жестом: он скупил в Капане все сорок картин с прыгающими животными, которые та от безделья рисовала в Ленгрупе и дарила гостям. Сначала он показал ей их, будучи уверенным, что она влюбится в ответ, но, когда Назик сказала, что рисовала их лишь для того, чтобы показаться утонченной натурой, и никакой ценности они для нее не представляют, этот машинист затащил ее в поезд Капан – Ереван и всю дорогу топил его этими картинами. Вернувшись из столицы, они объявили Арекназан, что обручились в Ереване. Вскоре у них родился Вруйр, но страсть сошла на нет – муж продолжал водить поезд, а Назик оставалась дома, где предавалась бонвиванским мечтам и расстраивала ими Арекназан. И, только увидев в Илье Айпетиче интересного человека, она вновь расцвела.

А московскому хирургу было не до нее; он, забаррикадировавшись у заднего выхода конюшни, занимался лечением Сати-тати и вскоре понял, что она на самом деле многое помнит. Например, когда он готовился сделать какой-то укол, бабушка подсказывала ему. Когда она ела приготовленную прабабушкой еду, то обязательно отмечала, чего в ней не хватает. Так Илья Айпетич начал воссоздавать разные ситуации, при которых Сати-тати могла раскрыться больше. Инсценировались ситуации с тяжелыми больными, которых играли картежники; с бабушкой Илья Айпетич запирался на кухне, где она исправляла все неправильно приготовленные, на ее взгляд, блюда; еще она ориентировалась, когда ей давали целую груду медикаментов, в которой нужно было найти нужную таблетку. Сама бабушка, окрыленная тем, что идет на поправку, пыталась как можно больше говорить, но оказалось, что память у Сати-тати работает выборочно. Она помнила Пгверч, знала, в какой стороне он находится, но из двадцати лет своей жизни (с момента изгнания семьи из села) забыла только то, что касается родителей и Гарегина-папи, а также то, что ее с ними связывало, – в первую очередь своих детей, а также события типа войн, Сталина и другого, что у нее могло быть связано с жестокостью и насилием. Из-за этого, как считал Илья Айпетич, при обычных рассказах о своей врачебной практике Сати-тати не могла употребить слова типа «боль», «ранение», «удар» – все эти слова ей приходилось объяснять другими, более длинными, из-за чего она и срывалась на «в душé не чаю» и «сыктирь».

Еще она путала свой возраст – тогда бабушке было двадцать восемь лет, но сама она утверждала, что ей всего восемь, сама же себя поправляла и смеялась, как могла такая глупость прийти в голову. Ее память блокировала все, что вызывало негативные эмоции (но без чего, по утверждению московского врача, она не могла быть полноценным человеком). И самым отрицательным и далеким от нее в это время был Гарегин-папи, вынужденный разрываться, потому что в городе его ждали Микаэла, работа и издевательства со стороны Артура. Дед частенько бывал в Тжырани-хуте, но Илья Айпетич просил его не вмешиваться в процесс. Кроме того, Гарегин-папи видел, как Арекназан работает за всех, Геворг-хопарь без него строит дома, Горгом-папа забавляется с мулами, Саркис, Гриша-водитель и муж Назик пьют тутовку и играют в карты, Назик страдает с Вруйром от неустроенности, так что еще больше расстроился и уехал в объятия итальянки – в закрытую квартиру недостроенного дома на Чаренца, 4.

В один из таких вечеров Гриша-водитель, изрядно выпив и воспользовавшись отсутствием московского хирурга рядом, решил, что все эти айпетические мероприятия – полное фуфло, а надо совершить на бабушку психологическую атаку, открыв всю правду. Он похищает Сати-тати и отвозит ее в Пгверч, показывает ей места, где она родилась, после чего они едут на кладбище, где похоронены бабушкины родители. Там Гриша-водитель рассказывает бабушке, что ее родители мертвы, из-за чего у Сати-тати происходит истерика. Она мечется по кладбищу всю ночь, а у Гриши-водителя не получается ее поймать и успокоить. Бабушка рвет на себе одежду, вырывает половину волос на голове и истязает себя. Только ближе к утру до кладбища добираются Гарегин-папи с Ильей Айпетичем.

Бабушку они находят без сознания. Не сдержавшись, Гарегин-папи разносит голову Грише-водителю, толкнув того на какую-то стелу. Кое-как посадив израненную бабушку в один «Виллис», а израненного Гришу-водителя в другой, Гарегин-папи и Илья Айпетич выдвинулись – первый в Тжырани-хут, второй в больницу. Там-то, в горах, на рассвете Гарегин-папи и Сати-тати впервые за долгое время оказались вместе. Дед не понимал, как себя вести с собственной женой, поэтому, помыв ее, переодев и перевязав раны, он уселся рядом и начал громко щелкать пальцами на левой руке, но это никак не отозвалось ни в бабушкином мозгу, ни в сердце.

Глава 11
Я тебя отблагодарю еще на этом свете

I

Наутро единственное, что произносила Сати-тати при общении с Ильей Айпетичем, – это непрекращающийся и глухой до бешенства «сыктирь». Такое ее поведение привело московского хирурга в уныние, и он резко засобирался обратно в Москву. Но неожиданно задержался, оказавшись в Назиковой постели.

В это же время Гарегин-папи вынашивает идею бросить армянскую семью и создать новую с итальянской актрисой. Привести Сати-тати в чувство было лишь долгом чести, после чего он собирался уехать за границу, и именно стремление по-человечески провести развод заставило его вплотную заняться ее лечением. В городе бабушкиному осложнению не рада и Микаэла, поэтому дед все больше времени проводит в Тжырани-хуте с сыновьями. Геворгу-хопарю он привозит набор юного химика, и Илья Айпетич учиняет для него маленький взрыв, чему не порадовалась только Арекназан, считавшая, что пятилетнего дядю нельзя отвлекать от пути, ведущего к архитектурному поприщу. Горгому-папе дед принес раскачивающуюся деревянную лошадку, и тот пару часов таращился на нее, после чего цыкнул и ушел – ему, привыкшему к играм с мулами, не понравилось, что лошадь неживая. Гарегин-папи впал в еще большее уныние, видя, как дети от него отдалились.

Геворг-хопарь вспоминает, как однажды после Нового года, когда уже местами лежал снег, они ехали в машине с гор и он с Горгомом-папой паясничал на заднем сиденье, командуя деду, чтобы тот выметался. Гарегин-папи пригрозил, что высадит их, на что Геворг-хопарь ответил, что не боится, потому что знает обратную дорогу лучше всех, – и даже привел такие доводы от Ильи Айпетича, что всегда нужно идти вниз и вправо и держаться ручки Большой Медведицы. В общем, Гарегин-папи бесится и, решив, что дает урок для настоящих мужчин, скидывает на полпути дядю и вручает ему компас и коляску с моим маленьким отцом. Даже тогда Геворг-хопарь настаивает, чтобы дед уехал. Спуск был резким – пришлось дяде идти, взвалив на спину коляску с братом, боясь, что может поскользнуться и тогда оба разобьются. Минут через двадцать дед все же подобрал сыновей, но это время дядя запомнил как одно из самых чудовищных в жизни и лучше о собственном отце думать не стал.

Видя, что Гарегин-папи на грани, Илья Айпетич предлагает крайнюю меру – лечить Сати-тати электрическим током. Но в этом случае, признается московский хирург, возможна и обратная реакция и бабушка может стать инвалидом. Однако Гарегин-папи считает, что забвение у его жены затянулось и нужно торопиться, потому что Гриша-водитель, кипящий от злости на наше семейство, пошел на работу в отдел спорта, где, зная о вражде между дедом и Артуром, выдал тому все, что знал. Илья Айпетич решил дать бабушке опознавательные знаки, с помощью которых она бы составила цепочку событий, потому что после случая на кладбище, по мнению московского хирурга, Сати-тати потеряла чувство связности происходящего – до похищения она припоминала родственников, но не помнила, кто когда родился, или вспоминала, что работала медсестрой в хирургическом, урологическом и терапевтическом отделениях, но не помнила, в какой последовательности. На основе этих наблюдений Илья Айпетич заключил, что раз невозможно апеллировать к бабушкиной памяти, то можно с помощью визуальных элементов и электрошока призвать к чувствам, с которыми у нее могут быть связаны события из жизни; вспомнив их, она опять будет в состоянии ощущать любовь, привязанность и заботу. Гарегин-папи соглашается, и Илья Айпетич вместе с Саркисом берутся за проведение электричества в Тжырани-хут. Но где-то в начале мая 1957 года Сати-тати заходит в комнату, где Гарегин-папи в коротких шортах разговаривает с Ильей Айпетичем, и знаками просит последнего выйти из помещения. Дальше – семейная легенда, потому что происходит невероятное.

До сих пор молчавшая бабушка, не дождавшись, пока дед захлопнет калитку за Ильей Айпетичем, выдает первую фразу: «Гарегин-джана, эт инч тжур вотерь унес!»¹⁶ Куча всего была в этой фразе: бабушка признала деда своим, назвав его «джана»; она говорила на грамотном армянском; а ноги у деда действительно были кривые. И дальше говорила только Сати-тати (эту речь слышал Гарегин-папи, который рассказал об этом Илье Айпетичу, тот пересказал ее дяде, который передал ее мне, а я еще и перевел на русский): «Когда мы приехали из места, где были мои родители, эта иностранка была в нашей квартире, а дети были в соседней комнате в этом замке, то в автобусе играли в карты. Я обязательно что-то путаю – и время, и людей, и события, но мне страш… дик… мне нужна забота. Я знаю, что лечу больн… инвал… знаю, что я врач; знаю, что я многое умею и меня многие ждут. Я знаю, что ты – мой самый близкий человек и единственный, к кому я могу обратиться. Я знаю, что те кресты – они про моих родителей; знаю, что лошадка за дверью – это игрушка моего ребенка; знаю, что эти ноги – ноги моего мужчины. Я знаю, что все это мое, но я не знаю, как мне с этим жить». Бабушка переживает, что она любит деда, но не знает почему. Она знает, что у нее есть дети, – к ним она ничего не чувствует, но хотела бы. Она знает, что у нее умерли родители, но не знает, что по этому поводу испытывать. Видимо, в тот же день Гарегин-папи и Сати-тати занимаются сексом, потому что первого февраля 1958 года родится Арменуи-кхокурь.

II

На выходе из комнаты Сати-тати тут же назвала Геворга-хопара сервантом, а Горгома-папу – сандиром («расческа» по-армянски). Сама же объяснила, что у нее в памяти запечатлелось, как однажды Геворг-хопарь упал с серванта, а мой отец в другой раз порезал себе десну расческой. Сыновья весело приняли эти клички, начали друг друга обзывать и просить Сати-тати, чтобы она и Гарегину-папи придумала имя. «Воткерь» («ноги» по-армянски), – сказала бабушка, и дети поначалу обрадовались, но позже фонетически им такое погонялово не очень понравилось: хотелось что-то похожее на «сервант» или «сандир». Бабушка надолго задумалась, а потом ее при детях опять нечаянно сорвало на привычный «сыктирь». Дети посмеялись и начали обзывать собственного отца: «Гарегин-сыктирь, Гарегин-сыктирь!» Дед было разозлился, но увидел счастливое лицо Сати-тати, поэтому сдержался.

Каждая новая деталь отсылала бабушку к событию из прошлого, значимость которого могла оценить только она сама. Сати-тати, говорит Геворг-хопарь, прислушивалась к своей памяти – ей было интересно узнать то, что она и так когда-то знала. В ее голове, как в истории с чайным сервизом, собиралась классификация ощущений и происшествий, при этом важен был именно факт вспоминания, а эмоции по их поводу подсказывал Гарегин-папи. Вторая мировая была запечатлена как война, но в памяти бабушки на ней никто не умер, никому не был нанесен даже моральный ущерб; это был разбор отношений между странами, кто-то кого-то любил, кто-то с кем-то дружил. Следуя совету Ильи Айпетича, дед признался Сати-тати, что врет, но ей же лучше запоминать все так, как он рассказывает, потому что, как решил приглашенный хирург, бабушке нужно пожить с этими мыслями, переработать информацию, которая, возможно, подтолкнет ее к вопросам, а это верный признак того, что она готова к ответам, потому что сама же их знает, но забыла.

Гарегин-папи врал об их первом свидании (которое в его первоначальной версии было обставлено цветами, музыкой и легкостью), о своих ухаживаниях (прогулки в парке и кино), о том, как они поженились (миллион гостей, стол до границы с Азербайджаном и первый секс во время первой брачной ночи), – и все это было ложью, которую бабушка принимала. Она не верила его словам, но уверовала в него: что бы дед ни делал, все он делает правильно. Через несколько дней Гарегин-папи признался, что, да, подвенечного платья у нее не было, и тут у Сати-тати возникали вопросы, и дед сам себя разоблачал, в чем не было разочарования, потому что бабушка заново узнавала все то, что ей когда-то принадлежало и что теперь она медленно себе возвращала, и заново влюблялась в это.

С историей о брате Гарегина-папи Григории, который в памяти бабушки всплыл как Гриша-маз («волос» по-армянски; Сати-тати вспомнила случай, как тот выдрал клок волос с дедушкиной головы, когда приходил поздравить с рождением Геворга-хопара), бабушка проявила инициативу. В начальной версии, по рассказам деда, братья были лучшими друзьями на свете, потом они вроде не поделили игрушечный пистолет, потом они подрались из-за того, что один из них наступил на муравья, потом уже была драка из-за того, что один не заступился за другого в драке, – и это вранье подвело бабушку к правде о том, что Гарегин-папи ненавидит Григория. И вот когда дед заливал все это, бабушка встала и ушла в поле, где в это время работала прабабушка Арекназан, вернулась через час с огромным мешком картофеля и сказала, что он, выращенный на армянской земле, может стать отличным шагом к примирению.

У деда тогда как раз вовсю шла работа над запуском киновагона из Капана в Баку – планировалось показывать кино в здании вокзала по прибытии. Поезд должен был тронуться в путь девятого мая 1957 года, но уже шестого мая Гарегин-папи и Сати-тати прокатились на нем с мешком картошки до столицы Азербайджана и обратно. Домой к Григорию в Баку они заходить не стали – дед оставил мешок у соседей с просьбой передать его брату с приветом из Армении. Сати-тати вспоминала потом, что это не было, конечно, шагом к примирению, но ей было приятно, что впервые в жизни Гарегин-папи ее послушался. А девятого мая дед наконец-то запустил в праздничной атмосфере свой киновагон с афишами, который на бакинском вокзале показал кино на армянском языке, а по возвращении в Капан – на азербайджанском. Вечером того же дня, вернувшись в Тжырани-хут, Гарегин-папи столкнулся с неприятными и незваными гостями.

В конюшню приехали все его враги – подвыпившие Гриша-водитель, муж Назик и председатель спорта Артур, притащившие с собой похищенную из капанской квартиры и связанную по рукам и ногам Микаэлу. Дед застал их за тем, как они рассказывали Сати-тати о том, что дед ей изменяет с этой итальянской грымзой. Бабушка сидела в слезах, а Илья Айпетич, Арекназан, Назик и дети были заперты в загоне для ослов. К тому моменту, как оказалось, сестра деда успела сообщить первому мужу, что тот ублюдок, на что тот сказал, что все это – результат проигрыша в секу, и предъявил игровую карту, на которой Гриша-водитель подписался, что расскажет Сати-тати всю правду о нашем семействе.

Гарегин-папи растолкал всех, увел плачущую бабушку в конюшню, а сам вернулся разобраться с обидчиками. Тут Артур по старой привычке сказал, что на самом деле пришел выколоть деду глаз. Гарегин-папи сказал, что на шпагах биться с ним не собирается, а на пистолетах не уверен, что не пристрелит его. Но у Артура уже была идея, как выколоть глаз деду.

Райком дал распоряжение отделу спорта устроить вечером девятого мая праздничный салют. Артур решил, что устроит этот фейерверк не в центре города, а у подножия горы Хуступ, с места, где находился Тжырани-хут (председатель спорта убедил главу райкома, что с высоты световое представление будет выглядеть ярче), – и предъявил несколько дюжин пушек, установленных на небольшом пригорке, откуда должен быть дан салют. И предложил Гарегину-папи: они укрывают деда брезентом, но кладут на веки куски слюды, чтобы те могли загореться и прожечь ему глаза. В таком виде дед ложится в кругу пушек, и когда будут залпы, то дед должен лежать неподвижно – тогда, возможно, один из осколков фейерверка, подлетевших вверх, опустится аккурат на глаз деда, сожжет слюду, а с ней и глаз. Аргумент Артура был убедителен: только случай решит, будет Гарегин-папи лишен глаза или нет – осколков много, все они в разной степени раскаленные, а приземляться будут как им заблагорассудится. Специально было оговорено, что если один глаз будет поврежден, то дед имеет право прикрыться полностью брезентом, – в этом Артур полагается на честное слово.

Салют продолжался около минуты, и после него муж Назик и Гриша-водитель вытащили деда из облака тумана – с двумя глазами. Грустный Артур, уже уходя, сказал, что будет и дальше следить за ним, и если еще раз выдастся возможность того задеть или выколоть глаз, то он ею обязательно воспользуется. А сев на осла, добавил, что у него родился на днях сын, которого он назовет Григорием – дважды презренным для Гарегина-папи именем. Дед только успел его попросить не распространяться в городе об их местонахождении.

Когда гости разъехались, дед выпустил остальных жителей из конюшни, после чего отвез Микаэлу обратно в город. По дороге в Капан итальянская актриса решила, что нельзя ей надеяться на свое счастье: находясь взаперти вместе со всеми, она наконец-то собственными глазами увидела семью деда – его жену, детей, родную маму – и поняла, что должна уехать из Капана, потому что так больше нельзя. На следующий день она отбыла в Ереван, оставив деду на прощание аудиопленку со скаутским списком. Как вспоминает Геворг-хопарь, это был набор всего, за что скауты получают значки и благодаря чему становятся мужчинами. Микаэла записала это послание с тем умыслом, что уезжает из Капана беременная от моего деда и собирается будущего ребенка воспитывать по этому списку. И если дед хочет сохранить с ней невидимую связь, то тоже может воспитывать своих детей по этой инструкции, и тогда, наверное, сбудется их мечта о совместных детях – хотя бы так: воспитание не чувств, но навыков.

Глава 12
А тебе череп не жмет?

Проводив Микаэлу, Гарегин-папи вернулся в Тжырани-хут, где его ждала Сати-тати с вопросом: «Что это было за иностранное чучело?» Здесь-то и возник ответ деда, что это его соавторша, с которой он писал сценарий по «Воспитанию чувств». Ответ этот был, как и всё, что говорил дед, враньем, но бабушка впоследствии так и не осмелилась узнать правду. А вскоре Гарегин-папи слег с воспалением легких – сказалось отсутствие лечения, а также то, что дед, конечно, не потерял глаз под фейерверком, но надышался вредными газами. Несколько дней Илья Айпетич лечил деда в конюшне, но скоро стало понятно, что его нужно срочно положить в больницу и подключить к аппарату вентиляции легких. Гарегин-папи препирался, но, закашляв кровью, сам попросился.

По договоренности с мужем Сати-тати осталась с детьми в Тжырани-хуте, где Геворг-хопарь построил наконец-то свое первое, можно сказать, архитектурное сооружение. Над вырытой Саркисом под туалет ямой, где все с большим трудом реализовывали подобающие месту нужды, дядя с помощью Арекназан воздвиг маленькую будку. Решив, что туалет обязательно должен быть каменным, Геворг-хопарь забрал у брата мула по имени Мамука и потихоньку с гор подтаскивал глыбы. Если верить дядиным россказням, то Горгом-папа вообще не слезал с Бачуки, на котором скакал по горам.

Прошел месяц, и Геворг-хопарь пригласил всех жителей конюшни на торжественное открытие отхожего места, накрыв постройку легким ковром (который впоследствии должен был служить входной дверью). Геворг-хопарь дернул за ковер, и все увидели внутри Мамуку, на которого были вздеты очки Ильи Айпетича, а под копытами валялся кусок газеты. Сати-тати, и так огорченная тем, что двое ее сыновей развлекаются отдельно друг от друга, слезами обливалась одновременно от радости и досады, что Гарегин-папи в больнице и не может увидеть, какую красивую будку построили ее пятилетний сын и восьмидесятилетняя свекровь. И в это же время Горгом-папа дал Бачуке такого пинка под зад, что тот побежал в узкую кабинку к Мамуке: мулы потолкались и повалили на себя каменные стены, которые, в свою очередь, разломали деревянный настил – и так оба оказались в яме и полностью в дерьме. Не успели все удивиться такой картине, как Горгом-папа с криком «Бачукас!» прыгнул за ними.

Недолго думая, Сати-тати прыгнула за ним; стоя по горло в дерьме, вытащила со дна сына и, пока разъяренные мулы бились об ее ноги и пытались вскарабкаться наверх, передала его в руки Назик, после чего с помощью Арекназан вылезла сама. И тогда все увидели, что в дерьме копошится лишь один из мулов, а второму, Мамуке, при камнепаде пробило голову насмерть. Женщины взялись вытаскивать Бачуку, но того невозможно было прихватить ни веревками за ноги, ни за шкирку: уж очень скользким он был. Побултыхавшись несколько минут, он чуть-чуть успокоился, и его вытащили на сушу. Несколько минут Бачуку рвало, а потом он задохнулся в экскрементах. Стоящий рядом Горгом-папа тоже блевал, но еще и плакал, что умер его любимый мул. Сати-тати делала моему отцу промывание желудка, а он продолжал ныть. И только ближе к вечеру все отмылись, засыпали землей дырку с мулами и пришли в себя. По совету прабабушки Сати-тати наказала сыновей: им было поручено сначала вырыть новую яму под туалет, а потом выстроить стены вокруг. Выздоровевший и приехавший через неделю Гарегин-папи приятно удивился, что сыновья работают вместе, и порадовался, что матери удалось их сплотить.

У деда были тревожные новости из города: во-первых, капанский главврач, не будучи дурачком, достучался-таки до Ильи Айпетича с требованием, чтобы Сати-тати как можно скорее вышла уже на работу; во-вторых, деда вызвал на серьезный разговор председатель райкома. Хорошие новости тоже были, но они касались Ильи Айпетича: во-первых, он переходил на работу в хирургическое отделение капанской больницы (а это значило, что он остается с Назик), а во-вторых, Назик от него беременна.

Все согласились, что нужно решать проблемы по мере поступления, поэтому в первую очередь взялись за подготовку Сати-тати к возвращению на работу. Гарегин-папи еще больше проникся к Илье Айпетичу уважением: тот даже не возникал, а ведь мог бы сказать, что у него романтический период в жизни, после чего уйти валяться на травке с новой возлюбленной и смотреть на самый потрясающий в мире закат за Хуступом. А проблема с Сати-тати была действительно огромной, и в первую очередь потому, что она медленно запоминала информацию. Она была усердной, ей самой не терпелось быстрее стать нормальным человеком, но, например, Гарегин-папи долго с ней разговаривать не мог: бесился из-за необходимости изо дня в день повторять одно и то же. Еще больше его раздражало, что Сати-тати часто реагировала на что-то, сказанное уже десятки раз, с таким наивным удивлением, как будто слышала это впервые.

Понимая, что Сати-тати каждый день будет сталкиваться со срочными и сложными случаями оказания помощи, Илья Айпетич дал несколько простых советов, как вести себя, – будто все и так понятно, когда ничего вообще непонятно: если пациент в коридоре – втащить его в палату; если пациенту стало плохо в палате – позвать врача; если врач попросил сделать что-то, что не до конца понятно, – запомнить в точности фразу врача, выйти в приемную и как бы между прочим устало сказать другой медсестре то же самое, но с претензией. Через месяц сам Илья Айпетич должен был приступить к работе в этом отделении, поэтому нужно было чуть-чуть продержаться, а там уже московский хирург обещал всячески помогать.

В день, когда бабушка впервые пришла в больницу, она тут же направилась в кабинет к главврачу и пожаловалась ему, что вымоталась в Москве и хотела бы временно перейти на работу в приемное отделение, где не нужно много бегать и суетиться. Главврач сделал понимающее лицо (Илья Айпетич ему некогда намекнул на сверхсекретную работу Сати-тати в столице) и выпустил приказ о соответствующем переводе. Идея с приемным отделением тоже принадлежала Илье Айпетичу, который рассудил, что с самими врачами у бабушки вряд ли будет возможность задавать вопросы, а туда чаще поступают будущие пациенты, расспрашивать которых, если смотреть со стороны, – значит проявлять заботу и выказывать сочувствие. Так, в ожидании перевода Ильи Айпетича, бабушка без эксцессов проработала с пока еще не устоявшейся памятью в приемном отделении. Там работала еще ее подруга Асмик, которая, как говорит сама Сати-тати, не зная о ее проблемах, тоже помогала, в основном подменяя, если та валилась с ног (это тоже была рекомендация московского врача: если что-то совсем непонятно, делать вид, что тебе дурно).

Через месяц, в середине лета 1957 года, Илья Айпетич с Назик и Вруйром переехали в квартиру, где некогда жила Микаэла. Московский хирург вышел на работу в капанскую больницу и тут же назначил Сати-тати старшей медсестрой в своем отделении. Арекназан приехала в нашу квартиру, чтобы подготовить Геворга-хопара в школу, а Горгом-папа шнырял у всех под ногами, никому особо не мешая. Бабушка уже почти адаптировалась на работе, а Гарегин-папи продолжал популяризацию исторического кино. И тут-то Гарегин-папи получил телеграмму от Михаила К., что тот ждет деда в Москве для одного важного дела.

Глава 13
Печаль оттого, что не можешь скрыть печали от собственных родителей

История этого семейства восходит к партизану К., известному тем, что, будучи выходцем из села Вачаган, в начале XX века нападал на турецкие отряды, которые захватывали армянские земли. У него родился сын, который стал охранником Анастаса Микояна, так называемого 27-го бакинского комиссара. И вот когда в 1918 году расстреливали 26 комиссаров, К. укрыл Микояна в своем доме в Вачагане, а потом помог убежать в Петроград. Там Микоян сошелся с Лениным, а К., пристроив к фамилии окончание «–ов», попал под его покровительство. У него в 1920-е годы родились шестеро сыновей, а сам он умер где-то в середине 1950-х от разрыва сердца, когда ему дали прочитать докладную записку в КГБ от имени его собственной жены, в которой она обвиняла мужа, что тот скрывает от правительства запасы золота. Мне известны имена только двух сыновей этого К. – Эдуард и Михаил. Эдуард впоследствии стал военным летчиком, а с Михаилом сдружился Гарегин-папи и печатал с ним деньги на Лубянке. И вот, после того как Михаил выручил деда, прислав в Капан Илью Айпетича, настала очередь Гарегина-папи вернуть долг.

В августе 1957 года по приезде в Москву Гарегин-папи узнал, какое задание для него приготовил Михаил К.: секретарь ЦК КПСС Екатерина Фурцева решила попугать футболиста Эдуарда Стрельцова, в которого влюбилась ее племянница, но девятнадцатилетний нападающий только переспал с ней без серьезных намерений. Пугать Стрельцова должен был сам К., но он переложил ответственность на Гарегина-папи, который волею судеб был как раз большим поклонником таланта торпедовца.

Идея запугивания кумира деду не понравилась, но у Михаила К. уже был план того, как нужно действовать, чтобы приструнить зарвавшегося футболиста, который тогда уже был олимпийским чемпионом Мельбурна. 28 августа, после товарищеского матча «Торпедо» – «Ницца», футболисты обеих команд поедут в не сданную пока в эксплуатацию гостиницу «Пекин», где пройдет фуршет. По задумке К., дед и помощник, которого ему выделят, должны будут дежурить перед гостиницей, подобрать пьяного Стрельцова с товарищами (кто-то из одноклубников был в курсе операции) и отвезти на конспиративную квартиру, где все гости должны сесть за игру в преферанс. В этот момент их накроют спецслужбы и предъявят обвинение за азартные игры, а Стрельцов согласится за закрытие дела жениться на племяннице Фурцевой (это все Гарегин-папи рассказывал Илье Айпетичу, тот – дяде, и потом уже Геворг-хопарь – мне, так что возможно, что на каком-то этапе передачи информации кто-то что-то напутал). И пока дед ходил вокруг да около и отнекивался, в гости зашел Элинберг, который, как решил К., и должен помочь в этой операции. Они сделали вид, что не знакомы, но К. предложил не прикидываться. После того как у деда в голове сошлось, что К. и Элинберг заодно, они втроем сели обсуждать детали предстоящей облавы. Деду в этой операции отводились роли понятого и устроителя всего форс-мажора – при необходимости он должен был познакомиться со Стрельцовым, напоить его или даже заставить поехать с ними. Когда все всё более-менее уяснили, Элинберг отвез Гарегина-папи в гараж, где ему выдали машину.

Пока ехали, дед вывел Элинберга на откровенный разговор, и эти признания предателя, как Гарегин-папи потом расскажет дяде, перевернули его сознание. Выяснилось, что после возвращения из Капана этот шпион написал положительный отзыв на деда, после чего ему поручили следить за каким-то военным офицером. На него Элинберг по доброте душевной тоже написал положительный отзыв, но позже оказалось, что тот шпионит в пользу английских спецслужб. В КГБ решили не прощать проколов агенту – Элинбергу предложили безбедную пенсию по инвалидности. Но тот вместо тихой жизни перешел работать на людей, на которых работал Михаил К., существуя в некотором смысле как бандит, на нелегальном положении. И теперь он следил за Стрельцовым.

Гарегина-папи больше всего было удивило, что все эти люди были советскими функционерами. Как сказал Элинберг, когда следили за дедом, то подозревали, что он, грубо говоря, противник советской власти (что, в общем-то, было правдой). А теперь лучшие представители этой власти следят и хотят подгадить хорошему человеку и кумиру миллионов лишь за то, что он не захотел связывать свою жизнь с девушкой, которая ему не нравилась. То есть, как это понял сам дед, одни и те же люди были и на стороне добра, и на стороне зла.

За этим разговором они доехали до гаража, где дед признался Элинбергу, что не собирается участвовать в деле Фурцевой, поэтому тот, если ему дали такое задание, может его тут же пристрелить.

Элинберг поехал в сторону Лубянки, где деда встретили у подъезда рядом с гастрономом, повели в подвалы, где отколошматили как следует и даже, шепотом признается Геворг-хопарь, лишили, как сами думали, способности к деторождению. Продержав несколько недель его у себя, К. сказал Гарегину-папи, что разочаровался в нем и не думал, что он такой слабак, не врубающийся в то, в какой он стране живет. И пусть дед едет в свой Капан и продолжает заниматься своими мелкими культурными делами. В тот же вечер Элинберг отвез деда на вокзал, а через день дед уже был в Капане¹⁷.

Глава 14
Люблю, когда люди выкладывают все напрямую. Только не всем подряд. И в свое время

Пока дед отсутствовал, Арекназан готовила Геворга-хопара к учебе (прабабушка была образованнейшей женщиной и за свою жизнь прочитала тысячи книг, так что дяде не приходилось сильно напрягаться – он просто пересказывал в школе то, что ему накануне вечером рассказала она), Илья Айпетич налаживал счастливый быт с Назик. И у всех заботы были приятные, и только Сати-тати мучилась с Горгомом-папой, пытаясь искоренить его одичалость. Мой отец уже в трехлетнем возрасте бил детей во дворе и отбирал игрушки и конфеты, не стесняясь присутствия их родителей. Те потом приходили к нам домой и жаловались, что Горгом-папа грозился: «Гарегини тыкханем! Кампеты ете чытас, кино чес теснелу!»¹⁸ «Кампеты» заменялись на «кхакхалик» или «шор» («игрушка» и «одежда» соответственно по-армянски), но постоянной была угроза, что билетов в кино тем не видать. Часто он оказывался элементарно слабее тех, на кого нарывался, но ему все же удавалось выбивать из малышни безделушки, которые бабушка отбирала у него и возвращала недовольным родителям детей – и так по кругу.

Гарегина-папи сначала, конечно же, напрягло, что сын ведет себя неподобающе, и он даже обратился к аудиозаписи, оставленной на прощание Микаэлой. Но, услышав, что горячо им любимый голос вещает о том, сколько нужно молока надоить настоящему скауту и сколько километров пробегать ежедневно, дед стал включать эту запись только для ностальгических мечтаний. Да и вообще, он в то время впал в задумчивость – много размышлял, как говорит Геворг-хопарь, о судьбе страны. Гарегин-папи, отмечает дядя, никогда не был правильным советским чиновником; деньги, которые он поднял, и должность, которую он занимал, казались ему лишь неплохой заменой княжеского титула. Ему не было важно до сих пор место, где он живет, потому что его родные селения (Шикагох и окрестности) некогда отобрали. Советский Союз (с бюрократией, следованием планам, показушной преданностью работе, тыры-пыры) он воспринимал достаточно цинично и вместе с тем наивно – как побочный элемент того, что способствует его расслабленности. Это отношение у Гарегина-папи сформировалось в общении с Микаэлой, которая убедила его, что даже на просвещенном Западе и наследным принцам приходится отчитываться перед государством и ограничивать себя в желаниях.

Но после случая с обидой на Михаила К. и предательства Элинберга деду стало мерзко жить в стране, где у него уже родились двое детей. Он пытался говорить об этом с Сати-тати, но та его откровенно не понимала. И тогда дед нашел себе друга в лице Ильи Айпетича, который, правда, жестко попросил его перестать уже делать драму из всего на свете. Дед кивнул – и на следующий день пошел разговаривать с Саркисом, с которым отношения были натянутые после происшествия с Сати-тати на кладбище. Гарегин-папи сказал ему, что не просто хочет поднимать культурный уровень соотечественников, а требует, чтобы тот ему выделил отряд милиции для зачистки города от нежелательных элементов. На вопрос председателя райкома, о ком, в частности, идет речь, дед ответил: «О тех, кто играет в секу». Саркис, поняв, что и он подходит под это описание, посмеялся и вежливо попросил подумать еще раз. Гарегин-папи снова кивнул – и на следующей неделе в «Кафанском вестнике» написали о поимке нескольких тунеядцев, игравших в азартные игры на деньги, каждому из которых теперь грозит до пяти лет тюрьмы (среди подсудимых был и Гриша-водитель).

Так началось позорное, по мнению остальной семьи, стукачество Гарегина-папи на картежников. Раз в неделю «Кафанский вестник» сообщал о задержании очередного бездельника. У деда была своеобразная тактика: будучи начальником отдела культуры, он хорошо знал семьи, которые ведут правильную, на его взгляд, жизнь – ходят то в театр, то в кино на дневные сеансы по выходным и дружно гуляют в парке. Это знание позволяло, как считал сам Гарегин-папи, действовать максимально точечно: он стучал на отпетых лодырей – взрослых мужиков, которые медленно спивались за игрой в карты, мучая тем самым свои семьи. Гарегин-папи великодушно давал им последний шанс: встречая их на улице, предлагал билеты на культурные мероприятия, но те не приходили – это и было верным знаком того, что их следует сдать правоохранительным органам. Все это произвело впечатление только на моего малолетнего отца, и он в новогоднюю ночь повел деда на крышу дома, где находилась наша квартира, и подарил ему все игрушки и конфеты, отобранные у местной детворы. Всю первую половину января Гарегин-папи ходил по квартирам соседей, чтобы вернуть им похищенные сыном вещи в виде новогодних подарков. За 1958 год Гарегин-папи вычистил город от ненужных, как ему казалось, людей, сдав, как примерно подсчитал Геворг-хопарь, порядка пары сотен человек.

Сати-тати жила ожиданием третьего ребенка, зачатого до отъезда Гарегина-папи в Москву. Она по-прежнему много что переспрашивала, но зато уже не удивлялась и, соответственно, не приобретала дураковатый вид. Ну и, как полагает Геворг-хопарь, много плохого она вспомнила сама, но решила поберечь семью от лишних нервотрепок. Следуя совету Ильи Айпетича больше общаться с людьми, бабушка записалась на участие во Всесоюзной переписи населения, итоги которой должны были быть оглашены в 1959 году. Сати-тати выразила желание заполнить анкеты всего нашего дома (Чаренца, 2) – так она вновь перезнакомилась с соседями, которых до амнезии и так прекрасно знала, и до сих пор помнит, что в 36 квартирах жили 238 человек, из которых 65 были дети дошкольного или школьного возраста. Так она и прожила до первого февраля 1958 года, когда у нее родилась дочь с атрезией кишечника – Арменуи-кхокурь. Но малышке быструю операцию сделал Илья Айпетич, у которого тоже вскоре родилась дочка – от Назик.

Глава 15
Смотрели взором первородных на обновленный лик земли

В середине весны 1958 года прабабушка Арекназан и дети стали уезжать на выходные в конюшню в Тжырани-хут, где по просьбе Сати-тати Гарегин-папи, договорившись с попом в Ваганаванге, поставил так называемый хачкар¹⁹. Уже в конце весны детей крестили – крестными стали Илья Айпетич (со стороны деда) и Асмик (со стороны бабушки).

Еще в Тжырани-хут стала захаживать маленькая рысь, которую пригрел Горгом-папа. Прочие жители конюшни поначалу не придали этому значения, пока однажды Арекназан, выйдя за двери с огромной корзиной овощей, не была остановлена грозным пшиканием огромной гюрзы на пороге (она приползла на запах молока от коровы, которую (я забыл сказать) пригонял Саркис вместо умерших в дерьме мулов – ее звали по-грузински, Цицино). На этот звук прибежал Горгом-папа, держа в руках рысенка, который выпрыгнул навстречу змее. На крик Арекназан сбежались все и увидели: гюрза совершала наскоки, а рысь, стоя на задних лапах, пыталась схватить ее передними. Так продолжалось несколько минут. Потом рысенок неожиданно одной лапой прижал змею к земле, а другой разорвал ей всю голову и продолжал еще долго скрести по ней когтями. Когда рысенок выдохся, прабабушка осторожно взяла его и отнесла напоить молоком, а Гарегин-папи поднял змею палкой и вместе с детьми понес за несколько километров от конюшни. Когда они дошли до оврага, Гарегин-папи размахнулся и бросил змею, и в этот момент следом за ней в яму полетел и рысенок, который в прыжке схватил труп и спокойно приземлился на груде мусора, продолжая и там его шкрябать. Горгом-папа, никого не слушая, побежал вниз за своим рысенком. Гарегин-папи сначала кричал, чтобы тот остановился, но потом деду пришлось взять Геворга-хопара на руки и догонять моего отца.

Когда они спустились в овраг, Гарегин-папи увидел, что его почти четырехлетний сын стоит с бревнышком в руках и отмахивается от полудюжины шакалов. Пока Горгом-папа отмахивался, Гарегин-папи посадил Геворга-хопара на плечи и стал ногами отгонять падальщиков. Дядя вспоминает, что шакалы действовали не особо агрессивно, но истошно визжали и пытались прикусить – и так они прижали всех троих к дереву. Наверное, говорит дядя, Гарегин-папи мог посадить детей на дерево, а сам побежать за помощью, но из-за отцовской пазухи выпрыгнул рысенок, за пару мгновений выцарапал глаза нескольким шакалам, а остальных так напугал, что те дали деру.

После этого происшествия дед решил избавиться от рысенка, потому что не было до его прихода никаких проблем с гюрзами и шакалами; Сати-тати тоже хотела от него избавиться, потому что он трогал гюрзу и шакалов – и поэтому точно заразный теперь; а Арекназан хотела избавиться от рысенка, потому что у него наверняка есть мама-рысь, которая много больше своего детеныша и, надо полагать, не столь дружелюбна. Геворг-хопарь тоже был против рысенка – потому что он всегда был против брата. И тогда рысенка решили оставить – потому что почти четырехлетнему Горгому-папе он дважды спас жизнь и все охренели, когда тот выдал мысль, которую от него не ждали: он отстаивал рысенка не капризами, а соображением, что тот спас ему жизнь и, пока он тоже не спасет дважды жизнь этому рысенку, тот никуда не уйдет. У Горгома-папы не было друзей, он был предельно закрытый и агрессивный парень, тырил вещи, бил девчонок, а тут, найдя рысенка, вдруг преобразился и выдал человечную идею, которая всех растрогала.

Конечно, все понимали опасность такого решения, но уже было воскресенье, и моему отцу объяснили, что рысенок останется в Тжырани-хуте, а он поедет в Капан, но каждые выходные будет приезжать в конюшню, где сможет вдоволь играть со своим другом. Горгом-папа вроде бы согласился, и все пошли готовиться к отъезду. Но когда уже все с вещами спустились пешком к «Виллису», Геворг-хопарь заметил, что рысенок увязался за ними. И речи быть не могло о том, чтобы взять рысенка в город, поэтому всех отвез Илья Айпетич, а дед с моим отцом пошли обратно – искать, куда пристроить рысенка, чтобы он не убежал.

Когда Гарегин-папи и Горгом-папа вернулись к конюшне, то увидели рысь-маму, которая в два прыжка преодолела триста метров и стала ходить вокруг них. По просьбе деда отец выпустил рысенка из рук, чтобы тот побежал к своей маме, но тот – к дикому ее недовольству – оставался у ног Горгома-папы. Минут десять все медленно ходили по кругу, сокращая диаметр: Горгом-папа – зачарованный, что есть такая большая рысь, а Гарегин-папи – пытаясь сохранить спокойствие и не зная, что предпринять. Вдруг рысь-мама остановилась, прилегла, положила голову на лапы и стала смотреть на своего детеныша. Рысенок в свою очередь пролез между ног Горгома-папы и испуганно смотрел на мать, периодически потявкивая. Гарегин-папи подумал было взять Горгома-папу на плечи и даже потянулся за ним, но рысь-мама зарычала, отец с дедом остолбенели и просто смотрели, что же будет дальше.

Потом рысь-мама медленно поднялась, подошла к ним и, почти не дотронувшись до отца, взяла в зубы рысенка у него из-под ног, повернулась и ушла. Гарегин-папи и Горгом-папа еще несколько минут стояли, пытаясь прийти в себя. Потом Горгом-папа заплакал, что у него только что отняли единственного друга.

На следующие выходные семья опять поехала в Тжырани-хут, и ближе к вечеру пятницы рысенок снова бегал в компании Горгома-папы. Так они вместе спали, ели и играли до воскресенья, когда нужно было уезжать в город. Никто не понял, как это произошло, но ночью, когда все уже спали, под окнами капанской квартиры (которая, напомню, находится в самом центре) послышались крики рыси. Оказалось, что Горгом-папа на этот раз спрятал рысенка в «Виллисе», а по приезде смог перепрятать его в доме, чего никто не заметил.

К сожалению, Гарегин-папи был не первым, кто заметил огромную рысь под окном. Вокруг нее уже собралась куча людей, которые зачем-то пытались к ней приблизиться, а приблизившись, тут же попадали под лапы ее отчаяния. Взбешенный Гарегин-папи ворвался в спальню сыновей с твердым намерением отобрать у Горгома-папы рысенка и вернуть матери, но мой отец сказал, что сам его отдаст. Когда дед и отец спустились к рыси, то заметили, что на противоположном берегу речки перед нашим домом стоят милиционеры, приехала скорая помощь и собралось еще большее количество зевак. Гарегин-папи и Горгом-папа подошли к рыси, и Горгом-папа положил на землю рысенка. Все охнули, а милиция прицелилась. Геворг-хопарь в этот момент видел из окна, как дед, стараясь не совершать лишних движений, чтобы не вызвать неожиданную реакцию рыси, показывал жестами, что все нормально и стрелять не нужно. А в это время рысь взяла опять в зубы своего рысенка и спокойно побрела наверх, в сторону Дома культуры, а там и под Хуступ. Горгом-папа взял за руку Гарегина-папи, чтобы они пошли рядом с рысями, пока те не выйдут из города и не будут в безопасности. Так дед и отец дошли до места, где заканчивалась автомобильная дорога, и вернулись домой только под утро.

Глава 16
Если бы царь судил вас по вашим законам, то он продержался бы еще тысячу лет

Зимой 1959 года произошло то, чего Гарегин-папи долго ждал, – в город доставили пленку с фильмом «Ричард III» (с Лоуренсом Оливье в главной роли). К премьере этой ленты дед готовился со всей ответственностью: напечатал цветные афиши и, впервые в истории капанских афиш, прикрепил к ним кадры из фильма. Из Еревана был специально приглашен специалист по истории Англии, который должен был перед просмотром выступить с докладом. Кроме того, и Гарегин-папи приготовил небольшую, но пламенную речь, с которой собирался выступить со сцены, чтобы подготовить всех к просмотру одного из самых потрясающих фильмов современности, как он говорил Геворгу-хопарю.

Билеты были раскуплены за несколько месяцев до премьеры, несколько билетов позже подарила некоторым семьям Сати-тати. Большую торжественность этому мероприятию придавал еще тот факт, что первый показ «Ричарда III» должен был состояться в Доме культуры, в здании которого был оборудован кинотеатр «Сюник».

В середине марта с утра перед Домом культуры собралась огромная толпа – был парад, какие-то увеселения и базар, на вечер запланирован салют, но перед этим в «Сюнике» должны были показать «Ричарда III». И каково же было удивление Гарегина-папи, когда он, пробравшись со служебного помещения на сцену, чтобы прочитать вступительную речь, обнаружил, что в полупустом зале в первом ряду сидит пьяный Артур с сигаретой во рту. Оказалось, что тот выкупил у населения втридорога сколько смог билетов (тогда один взрослый билет стоил два рубля (то есть двадцать копеек после деноминации 1961 года), и позже сестра Сати-тати Аршалуйс призналась, что выделенные дедом билеты у нее лично выкупили из отдела спорта якобы для спортсменов-инвалидов, отдав 30 рублей за каждый.

Артур пошутил, что те, кого дед посадил за игру в секу, не пришли, так что тот может начать свою речь. Гарегина-папи распирало от обиды и злости, поэтому он только произнес название фильма и уступил слово ереванскому профессору. Как рассказывает Геворг-хопарь, последнее, что они видели, уходя со своих мест, – это как после речи ереванского профессора включился проектор и на экране появились титры; и удивительно то, что и здесь Артур постарался, потому что левая часть проекции была прикрыта, а на экране показывалась только правая половина картинки. Тем самым Артур хотел показать, что сделал чужой праздник абсолютно своим – даже фильм показывается для одного его правого глаза.

Через несколько недель Саркис, занимавший тогда пост председателя райкома, вызвал к себе Гарегина-папи (мужа сестры) и Артура (ближайшего друга). Дав понять, что его не волнуют их личные разборки, он сказал, что одна из главных задач семилетки – повышение уровня жизни населения, а это значит, что культура и спорт должны не только цвести в пределах города, но и распространяться вовне. Дальше Саркис много говорил о том, что в эту семилетку перед страной поставлено множество других задач (подъем экономики, развитие производственных сил, тыры-пыры). Закончил он тем, что денег на строительство новых спортивных или культурных объектов не выделено, поэтому по приказу из Еревана решено взять на хозрасчет церкви, стоящие почти в каждой из тридцати двух окрестных деревень. Артуру предложили открыть там секции по фехтованию, боксу и другим единоборствам, а Гарегину-папи нужно было организовать местные театры и переоборудовать помещения под спектакли и показы фильмов.

Оба, Артур и Гарегин-папи, сидели пораженные, и гробовое молчание прервал Саркис, добавив: «Разумеется, кресты нужно сбить». На это дед, выждав паузу, ответил: «Согласен», и пораженным остался теперь уже один Артур, который в истерике орал про то, что они, наверное, над ним издеваются, зачем трогать и так еле функционирующие церкви, которые никому не мешают, но хотя бы служат напоминанием о чем-то святом, что в каждом из нас еще есть, что мы все армяне, христианство приняли еще в 301 году и служим примером милосердия, что пятилетки-семилетки это замечательно, но совесть же надо иметь. Саркис выслушал его до конца, а потом сказал: «Хорошо, пусть в деревнях народ только культурно развивается, спортивно мы их и так нагоним – на посевных» – и громко засмеялся. Тогда Артур вскочил с места, заявил, что у него нет больше друга Саркиса, а злость на Гарегина-папи с этих пор только удвоилась. Добавив, что и второго сына, который недавно родился, назовет Григорием, Артур вышел, хлопнув дверью.

Оставшись наедине с Саркисом, дед сказал, что переоборудование церквей должно стать последним делом, которое он выполнит на посту начальника отдела культуры. Его требование: снять его с занимаемой должности и назначить директором только что построенного кинотеатра «Сюник», где спокойнее, понятнее и не нужно принимать идиотских решений наподобие того, какое он только что принял. Кроме того, за ним сохраняется функционирование киновагона, а также кинозала в шикагохском доме. Гарегин-папи наконец-то нашел способ получить относительную независимость от советского государства; оказав позорную услугу, дед в дальнейшем не должен будет отчитываться в вышестоящих органах. «И еще, – сказал Гарегин-папи, – мне нужен отпуск за границей. – И, выждав, добил: – На запад Германии, ты можешь». Саркис кивнул, дед вышел.

Вышел, сел за руль «Виллиса» – и с того дня снес кресты примерно с двадцати церквей в окрестных селах и вычистил их, не оставив внутри ничего святого. На крест накидывали канатное лассо и дергали вниз – так сделали первый раз в Зейва, и там он сломался при падении, поэтому в остальных деревнях кресты срезали и складывали в сараях. Гарегин-папи не тронул только церкви в родном Шикагохе (к тому же там кинотеатр был уже в нашем родовом доме) и Ваганаванке – там был знакомый Гарегину-папи священник, который крестил его детей, поэтому просто не поднялась рука. Этот же священник уговорил деда затеять установку хачкара в тех деревнях, где церкви будут превращены в кинотеатры.

Вскоре приехали кинопроекторы и мебель для установки в церквях, но все тридцать человек, которые были в прямом подчинении у деда, заявили, что не будут в этом участвовать. Дома Гарегин-папи подвел онтологическую базу, почему превратит церкви в кинотеатры. Он устал играть в несчастного князя – ему страшно за детей, поэтому он пошел на эту сделку, последствия которой самые благоприятные: заграницу нужно построить внутри страны – максимально отгородиться от всего, что требуют коммунистические постулаты, и исполнять их, но если только они помогают в решении личных задач. Тогда Сати-тати втайне от деда написала его брату Григорию в Баку, где тот работал киномонтажером, и через несколько недель из киновагона на перрон капанского вокзала вышел целый отряд студентов факультета кинематографии Бакинского университета, которые направились в кабинет к Гарегину-папи и заявили, что готовы помочь с превращением церквей в кинотеатры. Ради решения личной проблемы брата Григорий наплевал на собственные принципы – это был шаг к примирению, но дед не ответил. Сначала по всему округу распространилась ненависть к Гарегину-папи, но позднее, когда он при въезде в каждое село установил хачкары, многие прониклись уважением. Говорили, что церкви и так простаивали, там было запрещено проводить обряды, теперь хоть можно к культуре примкнуть. А хачкары никто запретить не мог: они стоят на открытом воздухе и никому не мешают, хочешь – помолись, не хочешь – как хочешь.

Правда, в середине мая 1959 года на Гарегина-папи совершили покушение в подъезде нашего дома. Дед понял, что это дело рук Артура, потому что один из нападавших пытался, пока другой заламывал ему руки, воткнуть крест, заточенный под нож, в дедовский глаз. Дед шел с Ильей Айпетичем, и повезло, что налетчики оказались туповатыми, а московский хирург – крепышом. Он врезал тому, кто орудовал крестом, а Гарегин-папи освободился от того, кто ему держал руки, но, как говорит Геворг-хопарь, так как и дед, и московский хирург были людьми интеллигентными, то тут же бросились проверять, не ранен ли кто-то из них, а налетчики, воспользовавшись моментом, убежали.

Илья Айпетич посоветовал деду обратиться в милицию по поводу налета, но Гарегин-папи испугался, что могут всплыть не самые приятные моменты из прошлого, поэтому отправил семью на лето в Тжырани-хут. Оставшись в Капане, он нашел бакинским студентам жилье в гостинице «Зангезур» и взялся за прием грузов для кинотеатров. С ним постоянно ходил московский хирург, который, несмотря на наличие жены, двоих детей и прочих забот, взялся быть дедовским личным охранником.

Глава 17
Не только писать, это читать совестно

И вот опять: прабабушка Арекназан собирает камни для построек с Геворгом-хопарем, Сати-тати нянчится с Арменуи-кхокурью, а Горгом-папа ищет друзей среди животных. Иногда приезжает семья Ильи Айпетича и Назик, с ними бабушкина подруга Асмик с мужем Торгомом и дочерью Сильвой. (Асмик родом из Чакатена – села, где, как считалось, живут самые начитанные люди в округе, Торгом – из леса в районе сел Верин и Неркин Хотана, где, как считалось, живут самые неграмотные люди в округе; хотя семья Асмик была против ее отношений с Торгомом, он ее выкрал, а она потом в него влюбилась.) «Сильва Торгомовна Айрапетян – первая любовь твоего хопара», – протяжно выговаривая и делая акцент на каждом слоге, вспоминает сам Геворг-хопарь. Семилетнему дяде в ней нравилось все: что она маленькая, что дни рождения у них в один день и они одногодки, что их мамы – лучшие подруги, что после первого года обучения Сильву перевели в его класс в русскую школу и она сидела весь второй год за партой перед ним. Она настолько нравилась дяде, что он – к досаде прабабушки – забыл про архитектуру.

Арекназан перенаправила внимание на Горгома-папу – тому уже исполнялось пять лет и, как считали в семье, нужно было отдавать его в ту же школу, что и старшего брата. Но, как оказалось, моего отца невозможно было научить алфавиту. Геворг-хопарь говорит, что все буквы он превращал в звуки животных. Так, в армянском есть три буквы «р» – одна твердая, другая мягкая, а третья – почти «г», звук «гх» примерно. И когда прабабушка Арекназан учила Горгома-папу по букварю, тот придумывал свои обозначения. Твердое «р», говорил он, это взрослая рысь по рычанию, та, которая почти «г», – это змея ползучая, а мягкую «р» он не слышал и отказывался ее учить. Он учил мягкую «т», потому что она была похожа на стрекотание кузнечиков, но забывал про твердую – потому что ее неинтересно запоминать через «тандз» («груша» по-армянски). Промучившись несколько недель, прабабушка так и не добилась никакого результата и вернулась к работам в огороде, а Горгом вновь отправился на поле, где ловил бабочек, скармливал их лягушкам, тех скармливал ужам, а ужей потом давил как гнид и радовался, что его никто не трогает.

Так бы все и жили, но ближе к концу лета 1959 года в конюшню нагрянул Артур с командой своих борцов. Вооружившись пилами и топорами, они вырубили деревца, которые по просьбе Арекназан пару лет назад Гарегин-папи посадил в Тжырани-хуте, чтобы Геворг-хопарь, когда вырастет, построил из них новый родовой дом. Пока ребята Артура вырезали совсем молодые деревья, сам председатель спорта криком объяснял прабабушке, что эти деревья якобы нужны, чтобы построить боксерский центр в Вачагане, потому что он не такой урод, чтобы издеваться над церквями. Разумеется, это было еще одно издевательство над Гарегином-папи, потому что из тех стволов, которые рубили люди Артура, невозможно было построить, как говорит дядя, даже кукольный дом. Сати-тати говорит, что они гуляли неподалеку, когда увидели, что к конюшне подошли люди. Сначала они не разобрали, кто это, но Гарегин-папи заметил, что Артур сильно толкнул Арекназан, когда та попыталась остановить его. Увидев, что его мама упала после тычка, он со всех ног бросился бежать, накинулся на Артура, повалил его и, потеряв рассудок, долго бил по лицу, пока его не оттащили.

Артур захлебывался в собственной крови, но его откачал Илья Айпетич. После этого председателя спорта взяли под руки его борцы и потащили вниз к машинам. С ними рядом понесся московский хирург, успевший за мгновение до этого нагнать на деда, что тот поступил как ребенок. Пока Артура волокли, Гарегин-папи услышал, как тот проорал: «Имына! Дзер чытак, эт бози тсынунды имына!»²⁰

От побоев Артур потерял в больнице сознание и провалялся так несколько дней. Илья Айпетич рассказывал потом Геворгу-хопарю, что все эти дни к Артуру в палату приходила его мама, которая попросила поставить его кровать в центр палаты. Она каждый день по двадцать часов ходила вокруг него, читая постоянно молитву: «Индз верцру, Аствац, иран токх»²¹. По всей видимости, Бог услышал маму Артура – через несколько дней председатель спорта пришел в себя, и Илья Айпетич ему тут же предложил бесплатно вставить стеклянный глаз. Это сильно отвлекло Артура от попыток докучать нашей семье, пока московский хирург занимался его операцией (все необходимое он заказывал по своим каналам в Москве).

В день выписки Артура из больницы в обе квартиры Гарегина-папи были брошены бутылки с горючей смесью. В квартире на первом этаже (Чаренца, 4, кв. 2) никого не было, а в другой (Чаренца, 2, кв. 4) в ту ночь остались Гарегин-папи и Илья Айпетич. Они потушили огонь, но на следующий день дед попал в больницу с ухудшением дыхания. По городу поползли слухи, что это Артур наказывает деда. И все связали этот поджог с переоборудованием церквей и стукачеством на картежников. Весь город признал, что деду это не должно сойти с рук, поэтому разговоры про поджог заканчивались фразой: «Ачкынела хьанел!»²² На следующий день после этого происшествия Артур явился в больницу с требованием убрать стеклянный глаз – и сам же, захлебываясь от удовольствия, рассказывал, как люди в городе говорят: «Ачкынела хьанел!» Еще он отметил, что ему было приятно двумя глазами любоваться, как горит имущество его врага. И закончил тем, что второй глаз ему не нужен, иначе не за что мстить.

Поздней осенью 1959 года, когда Гарегина-папи, еще полубольного, Илья Айпетич выписал из больницы, от сердечного приступа умерла мама Артура – так, говорит дядя, Бог услышал и другую половину ее просьбы. Это, правда, никак не сказалось на мнении населения о деде: конечно, на него поглядывали косо и даже пару раз кто-то осмеливался плюнуть ему в спину, но страх того, что он все-таки председатель отдела культуры, которому подожгли дом, а он, несмотря на общую желтизну лица, выполняет порученные задания, несколько успокоил горожан и убедил их, что все это делается ради их же блага и во славу родины. И только члены семьи знали, что после поджога квартиры состояние здоровья Гарегина-папи было хуже некуда – бабушка делала ему витаминные инъекции, но на деда они не влияли никак; Илья Айпетич настаивал на осмотре в одной из московских клиник, но Гарегин-папи сказал, что в этом городе старается бывать только транзитом. Состояние здоровья деда, видимо, было настолько очевидно запечатлено на его лице, что даже Артур и прочие ненавистники перестали над ним издеваться. Новый год Гарегин-папи провел в горизонтальном положении: зимой ему стало совсем плохо. Зато медленно возвращалась к нормальной жизни Сати-тати – во многом благодаря снам, которые она видела: она их рассказывала деду, а тот их истолковывал.

К началу 1960 года Саркиса, который уже успел перевезти Титико из Грузии, сняли с поста председателя райкома. Официальная версия гласила, что он не справился с донесением до населения основных тезисов, принятых к семилетке, но неофициальная была правильнее: Саркис был любимчиком местных директрис заводов и фабрик, но они были настолько всесильны, что, разочаровавшись в его сексуальных возможностях, вернули старого председателя, товарища Сардаряна. Как вспоминает Геворг-хопарь, это был бодрый старичок маленького роста и ярый коммунист. Два года назад Сардарян как раз ушел на пенсию с поста председателя райкома, чтобы написать какую-то очень советскую книжку, но с творчеством не заладилось, поэтому он с радостью вернулся к работе. Тогда первый муж Назик рекомендовал Саркиса в службу железной дороги, куда тот вскоре и перешел.

Примерно тогда же Гарегин-папи уже переоборудовал церкви и собирался пойти в райком обсуждать договоренности, которых он достиг с Саркисом, но обсудить их пришлось уже с товарищем Сардаряном. Новый старый председатель райкома выслушал Гарегина-папи и сказал, что, даже если его не устраивает, что поручения государственной важности Гарегин и Саркис превратили в элементы для разрешения личных вопросов, он согласен исполнить все пункты, на которые Гарегин-папи условился с Саркисом, кроме одного – поездки в ФРГ. На препирания по этому поводу у деда не было сил. Товарищ Сардарян попросил Гарегина-папи предложить кандидатуру вместо себя. Недолго думая, дед порекомендовал своего подчиненного, которого сам вырастил и всему научил, – некоего Арцвика, который занимал должность директора кинотеатра «Сюник» (на этот пост Гарегин-папи и хотел перейти). Арцвик (это имя в переводе с армянского значит «орленок»; у него были дочка Пайтцар – «свет» – и сын Герасим (все звали его Муму), а его русская жена, как говорили, убежала от него в Москву) обрадовался такому повышению.