Читать книгу: «Ермак. Князь сибирский»

© Михеенков С. Е., 2024

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2024

Часть I
Ока и Волга

Слава тебе, господи, что мы – казаки!

Ермак… Никто не знает его происхождения. Чьего он роду-племени. Кто были его родители и где проживали. Когда появился на свет будущий атаман и покоритель Сибири. Таких сведений не зафиксировали летописи. Нет единого толкования и среди историков, все версии и догадки разнятся: донской казак (донцы даже памятник ему поставили в своей столице Новочеркасске); беглый человек из рязанских порубежных земель; уроженец волости Борок, что на Северной Двине; из Тотемских волостей Вологодчины; из строгановских чусовских вотчин; из литовских полоцких земель, и притом едва ли не литвин; волгарь татарских кровей… А кто он на самом деле, бог весть. Исследователь и биограф Ермака историк Руслан Скрынников приводит «сказание» некоего книжника XVIII века, переписанное им, тем книжником, из какого-то неведомого источника: «О себе же Ермак известие написал, откуды рождение его. Дед его был суздалец посадский человек, жил в лишении, от хлебной скудости сошёл в Володимер, именем его звали Афонасей Григорьевич сын Аленин, и ту воспита двух вынов Родиона и Тимофея, и кормился извозом, и был в найму в подводах у разбойников, на Муромском лесу пойман и сидел в тюрьме, а оттуда бежал с женью и з детьми в Юрьевец Поволской, а дети Родион и Тимофей от скудости сошли на реку Чусовую в вотчины Строгановы, ему породи детей: у Родиона два сына: Дмитрей да Лука; у Тимофея дети: Гаврило да Фрол да Василей. И онной Василей был силён и велеречив и остр, ходил у Строгановых на стругах в работе по рекам Каме и Волге, и от той работы принял смелость, и прибрав себе дружину малую и поёшёл от работы на разбой, и от них звашеся атаманом, прозван Ермаком, сказуется дорожной артельной таган, по волски – жерновой молнец рушной».

Что это, «наивная выдумка» задним числом, как определил это историк Скрынников, или всё же стоит над этим задуматься? Давайте же, дорогой читатель, условимся наперёд: не будем легковерами и фанатиками одной версии, какой бы правдивой она ни казалась, а постараемся узнать по возможности всё, чтобы не остаться обделёнными ни одной из них, самой, как может вначале показаться, наивной.

Говорят, что на Волге и вправду жил и гулеванил некий вольный человек с повадками разбойника по имени Василий Аленин, но имел ли он отношение к Ермаку, опять же неизвестно.

Из документов Посольского приказа того времени известен некто по прозвищу Токмак. Автор Погодинской летописи потом перенёс этого Токмака в свой список, подтвердив таким образом: «Прозвище ему было у казаков Токмак».

Прозвища, надо заметить, в те времена были довольно распространены и порой имели даже практический смысл. Кому-то приспела надобность утаить своё настоящее имя, кто-то скрывал его от недоброго глаза. В обиходе же одинаково были в ходу и настоящее имя, и прозвище.

Токмак – деревянная колотушка. Токмачить – толочь, трамбовать. Трамбовать Ермак умел, до кровавой росы трамбовал, когда к тому подвигала надобность.

Глава первая
В полку правой руки

Слава Ермака впервые просияла в битве при Молодях. Историки твердят, что прославился атаман в походах на долгой Ливонской войне, в кровавых схватках при взятии ливонских городов и замков, а также при обороне русских – или ставших таковыми в ходе войны – городов и крепостей. Но возвысили Ермака среди казацких атаманов именно Молоди. После Молодей были новые подвиги на Ливонской войне. Оборона Полоцка и Пскова. А до государевых походов и войн была разудалая жизнь в бескрайних южных степях и на вольных реках. Но рубка на Оке решила судьбу гулевого атамана и во многом определила его славу и исход, который оказался и трагичным, и светлым одновременно. Так что свет этот, растопив века, проникает в наш нынешний день и совершенно естественно, как действительно свет дня, заполняет и историю страны, и современность и будет с нами до тех пор, покуда, как говаривали отцы наши, «будет стоять Русская земля». Потому что ворота в Сибирь распахнул именно он. Он, атаман, и его удалые браты-казаки отвалили от тех ворот Урал-Камень, и пошли туда по старым и новым дорогам и вольные хлебопашцы, и промысловые люди и купцы, и мастеровые люди, и рудознатцы, и новые сотни казаков, которых верстали в разных городах и городках и Северной Руси, и на Оке, и на Волге, вписывали в реестр, и тут же, дождавшись большой воды, очередными партиями шли они по Северной Двине, по Вычегде, тащили по переволокам свои суда, переносили припасы и нужные товары, а там, за Становым Хребтом, уже вольными сибирскими реками, похожими на моря, двигались к городкам, пашням, рудникам, варницам. Имперский орёл по-настоящему расправил крылья только тогда, когда одно его крыло легло на восток, властно и по-хозяйски прикрыв Сибирь.

Но дорога Ермака в Сибирь лежала через Оку и Серпухов, мимо Пскова и через полоцкие земли.

Шёл 1572 год. Русская земля переживала очередное нашествие иноплеменных. Беда пришла снова из степи: крымский хан Девлет из рода Гиреев вёл на Москву огромное войско. Степь кормилась и богатела разбоем и грабежом в землях северного соседа. Отсюда, из селений вольного русского подстепья да из лесных деревушек, татары и ногаи угоняли стада скота и молодых рабов. Старики у степняков как товар не ценились. Впрочем, и стариков гнали, как скот, и многие из них умирали в дороге, не находя сил преодолеть того пути, который был назначен им, – до тёплых камней Крыма и дальше, через море, на рынки Малой Азии и Африки, в южные области Европы, где перекупщики обращали рабов в золотые и серебряные монеты или, смотря по их достоинству, меняли на дорогое оружие и доспехи, на персидские ковры и китайский шёлк, на сосуды из драгоценных металлов и сушёные фрукты¹.

Полк Правой руки уже вторую неделю стоял на Оке в окрестностях Тарусы – небольшого городка, недавно обнесённого довольно высокой крепостной стеной. Городок стоял на левом, московском берегу Оки при впадении в неё маловодной реки Тарусы. Первым воеводой при полку состоял служилый князь из царской опричнины Никита Романович Одоевский. Вторым – боярин Фёдор Васильевич Шереметев. Под их рукой собрались костромичи, новгородцы, козличи, рязские, ржевские да Бежецкой пятины помещики, тверичи, клиняне, дмитровцы и отряды из других городов. Полк наряжен был для пешего боя и опыт такой уже имел. Была под рукой у воевод и конница – лёгкая, казаки, пять сотен сабель. Командовал ими атаман, чернобородый, кряжистый, похожий на ясень. Такие ясени вольно росли на обрывистом берегу в пойме на просторе московского берега. В их густой и надёжной тени казаки и разбили лагерь, заняв добрую часть луга своими разноцветными и разномастными шатрами, так что издали станица больше походила на табор какого-то неведомого народа, перекочевавшего сюда из столь же неведомых краёв. Но порядок, с каким размещались шатры, круговое, как в чистом поле, а вернее в степи, их расположение свидетельствовали о твёрдой воинской дисциплине, царившей на берегу, в расположении лагеря.

Однажды Одоевский стоял на заборолах южной башни, ближе других выходившей к Оке, и смотрел в Заочье, на буро-зелёные засеки на той стороне, на кромку палевого горизонта, плавающего в июльском мареве. Воевода ждал вестей. И от пограничных станиц из Поля, и от воевод соседних городов. Но вестей не было и не было. Вскоре внимание его привлекло оживление в казачьей станице. Станичники вдруг высыпали из своих круглых и островерхих, как татарские шапки, шатров, одни из них кинулись к реке, где вольно паслись их кони, и начали торопливо осёдлывать их, другие сгрудились под высоким ясенем вокруг своего атамана и жадно внимали ему.

Князь Григорий Долгорукий, молча стоявший всё это время за правым плечом Одоевского, сказал:

– Никак у атамана нынче вести. Гляди, князь, кто-то с той стороны приплыл. Да как сторожко перебрался! Никто из наших дозорных его и не заметил.

– Кто нынче в дозоре? – сдвинул брови Одоевский на своего второго воеводу.

Шереметева смутил неожиданный вопрос, потому как и предположить он не мог, что воины, подчинённые ему согласно разряду, так оплошают.

– Беляне, – ответил он, стараясь быть спокойным.

В полк по разряду вместе с тверичами и ржевскими помещиками прибыла дружина из крепости городка Белого. Крепость стояла на самом порубежье. В разные годы её захватывали то литва, то поляки. Смоленские и тверские князья с помощью Москвы её снова отбивали, туда, как и прежде, водворялся гарнизон и нёс городовую службу. Укрепить его как следует сил ни у Смоленска, ни у Твери, ни у Москвы недоставало. И всё же из Белой крепости на Оку воины пришли: дружину в сто двадцать ратников привёл князь Иван Самсонович Туренин-Оболенский. При царском дворе он имел чин окольничего. Почти роднёй доводился воеводе Одоевскому: когда Никита Романович выдавал свою сестру Евдокию Романовну замуж за Владимира Андреевича Старицкого, Туренин участвовал в церемонии, представляя царский двор.

– Передай Туренину, – сдержанно взглянул воевода на Шереметева, – чтобы разбудил своих людей, иначе заменю на дмитровцев. Они-то понадёжней.

Но и сам Никита Романович только теперь разглядел узкую долблёнку, брошенную, видать, впопыхах тем, кто так осторожно прибыл с правого берега к казакам. Лодка, утыканная берёзовыми ветками, уже порядком подвянувшими, потихоньку начала уплывать от топкого берега. Но её тут же подхватил за корму огромный казачина и легко, как ветхое корыто, выбросил на берег под ракитовый куст. Казак был перепоясан ремнями, ремни крест-накрест лежали прямо по голому дородному телу, обросшему седыми волосами, а на голове, несмотря на порядочную жару, сидела лохматая шапка из белого барашка, так что и голова его казалась огромной и седой.

Вскоре галдёж в казачьем стане утих. И Одоевский увидел такую картину: атаман, уже при сабле, сидел на берёзовом чурбаке, а перед ним буквально выплясывал щуплый, как воробей, казак в короткой кольчуге, надетой поверх холщовой рубахи. Видать, доносил какую-то весть, и, судя по оживлению в казачьем стане, важную.

– А ну-ка зови, – указал воевода отроку, неотступно находившемуся при нём с самого первого дня их пребывания в тарусской крепости. – Обоих сюда немедля!

Не прошло и нескольких минут, как на заборола по широким ступеням лестницы, вырубленным из свежих осиновых плах, поднялись двое.

Шедший впереди, придерживая рукой турецкую саблю в потёртых ножнах, остановился в нескольких шагах от воеводы, сдержанно поклонился ему, потом, но уже косо и будто нехотя, остальной его воинской свите. В его осанке, в движениях чувствовалось внутреннее достоинство человека, владеющего и собой и теми, кто был ему подчинён и за кого он, согласно казачьему закону, отвечал головой. Это был сам атаман. В смоляной курчавой бороде его уже вились ниточки седины, а голова была обрита наголо. «Экий татарин в моём войске…» – неприязненно покосился на бритую голову атамана Одоевский. Он уже не раз отмечал для себя с тех пор, как в его полк влили казачьи сотни, прибывшие из-под Пскова, и ему представили атамана, что в облике того есть что-то степное. И в облике, и в ухватках тоже. Да и глаз его был чёрен и, казалось, непроницаем.

Атаман молчал. Он стоял, крепко упираясь в плахи пола расставленными ногами в лёгких, из тонко, как льняной холст, выделанной кожи татарских сапогах. Атаман терпеливо ждал, когда разговор начнёт старший. Хотя летами князь Одоевский был вряд ли старше его. Но тут, на войне, старшинство определялось иначе. Русь – это тебе не казатчина, не Поле, где можно было жить по своим законам. И законы те ставились не князьями и боярами, а вольными людьми.

– Здорово, Ермак Тимофеевич, – сказал воевода и кивнул на казака в потной холстинковой рубахе, будто собаками оборванной снизу и в пятнах крови, успевших уже засохнуть и побуреть; короткую кольчугу казак уже успел снять и теперь выглядел не таким уж щуплым и неказистым. Под рубахой угадывалось жилистое тело воина, отшлифованное степными ветрами и битвами.

Ермак ещё раз поклонился и сказал, как всегда коротко и о самом главном:

– Десятник Ермилко Ивашкин, княже, его дозор схватился с татарским разъездом неподалёку от Спас-Конина. Татар изрубили. Потеряли двоих своих. Убитых казаков везут. Пленных татар ведут. Скоро прибудут. Я полусотню послал навстречь. Об остальном расскажет он сам.

Атаман шевельнул плечом, и десятник Ермилко Ивашкин выступил вперёд и поклонился воеводе с той же казацкой сдержанностью, как будто хорошо разумел, что перед ним хоть и князь, а всё же не государь.

– Скажи, казак, где же ты со своим десятком с басурманами столкнулся?

– Недалече отсель, – живо отмолвил десятник. – Рядом со старым городищем. Они с полуденной стороны трактом шли. Не особо и таились.

– Много ль?

– Полторы дюжины. Верхами. Кони под ними уже заморёвши были. Бока потемнели. И они остановились возле ручья. Видать, на днёвку. А мы в лесочке сидели. Неподалёку. Я своим приказал, чтобы изготовились. Морды коням шапками закрыли, чтобы – ни-ни. Выждали, когда они своих вдоволь напоят. Конь-то после водопоя тяжелеет, не так сух и скор. Разделились на две части. Одну я повёл. Другую – Третьяк Стругин. Подошли с двух сторон. Разрядили пищали и тут же кинулись на них, взяли в копья. Но в сутолоке двоих наших всё же порубали. Успели на коней вскочить. Поняли, что нас мало. Ещё семеро наших ранены. Ведут сейчас полон и лошадей. Как только дело сделали, я наказал Третьяку перевязать раненых, а сам погнал коня сюда. В версте отсюда пал мой конёк. Загнал я его. Жалко. Спешил вас упредить. Дело-то, поди, не зряшное…

Казак был словоохотлив, глаза его так и сверкали, так и жгли, как клинок.

– Других разъездов не видели?

– Нема других. Этот – первый. Мы там, в городище, третьи сутки стояли. Тихо было. На тракте никого. Уже заскучали. А тут…

– Пленных-то живыми твои казаки доведут? Не порубают сгоряча?

– Не должны. – Казак тряхнул русой бородой и тут же усомнился: – А там, князь, кто знает… Двоих-то наших… Ребята мои лихие. – И казак с сомнением щёлкнул языком.

Воевода угрюмо посмотрел на него.

– Приказ-то они мой сполнять будут честно. Но я им и другой отдал: ежели басурмане вдруг наедут всем чамбулом и навалятся большой силой, рубать пленных и уходить к реке, на наши заставы.

Одоевский хмыкнул, взглянул на атамана и сказал:

– У тебя, Ермак Тимофеич, гляжу, всяк десятник – воевода!

Атаман прикусил ус, вздохнул и ничего не сказал.

Слава богу, разговор на том и прекратился. Потому что в залужье, окутанном маревом дневной жары, появились всадники. Они двигались на рысях, держали к переезду. Верховых насчитали с дюжину, может, чуть больше, остальные лошади шли в поводу, мотая пустыми стременами. На сёдлах их и в тороках была увязана какая-то то ли поклажа, то ли пленники, то ли раненые, то ли тела убитых.

– Твои? – спросил воевода десятника, не отрывая глаз от залужья.

– Мои, князь. Вон и Третьяк. Коня моего ведёт.

– Так ты ж баял, что пал твой конь? – вскинул седую бровь Одоевский.

– Коня-то я и вправду загнал. Что было, то было. Но не своего. Взял отбитого у татар. Но конёк был добрый. Жалко его. Такого иметь – горя не знать.

Спустя некоторое время со стороны засеки появилась и полусотня. Посланные атаманом казаки рассыпались по заокскому лугу, прикрывая со стороны засеки разъезд, только что побывавший в рубке. Вёл полусотню Матвей Мещеряк. Ветер трепал его кудрявую бороду, раскладывал по плечам, затянутым кольчугой. Едва ли во всей Ермаковой станице можно было сыскать равного ему по ширине плеч, такого же могучего. Под ним и конь был особый, такой же долгоривый, и грохот его копыт отдавался гулом по земле, как будто скакала целая сотня.

Тянуть жилы из пленных татар не пришлось. Толмачить на допросе взялся сам Ермак. Степняков привели в воеводскую избу и развязали скрученные за спиной руки. Как только они поняли, что в крепость их привезли не убивать, осмелели. Атаман тут же заговорил с ними. Говорил спокойно, даже взглядом не стращал. Старший из четверых – Ермак его сразу выделил, – сухощавый, с реденькой чёрной бородкой, в белом тюрбане и зелёном халате, перехваченном жёлтым кушаком с шёлковыми кистями, внимательно оглядел стены воеводской избы, князей и бояр, сидевших у окон, и коротко ответил по-татарски.

– Что он сказал, атаман? – спросил воевода. – И что ты сказал ему?

– Я сказал, что времени у нас мало, а потому лучше отвечать на все вопросы, которые воевода задаст им. В противном случае их отдадут казакам, и братья убитых решат, как с ними поступить.

– Правильно ты им сказал, Ермак Тимофеевич. Что же ответил этот?..

– Этот… Этот и будет говорить. Он у них башлык, – пояснил Ермак. – Сотник по-нашему.

Татарин снова заговорил и указал на своих воинов, тут же отступивших на шаг назад.

– Он сказал, чтобы его нукеров увели. Не хочет говорить при них.

– Уведите, – тут же кивнул воевода. – Пусть говорит свободно.

Когда татар увели, башлыку подали глиняную корчажку, наполненную ключевой водой. Тот выпил её до дна и поклонился воеводе и казачьему атаману. Башлык понял, что судьба его и его нукеров теперь во многом зависит от этого богатырского сложения атамана. Он знал, что такое толмач: толмач может перетолковать сказанное и так, и этак. Но голова-то на плаху положена его, башлыка. А нукеры… Нукеры, если останутся одни, без него, выболтают всё, что спросят эти урусы. Чтобы его голова миновала плахи, лучше говорить без свидетелей. Так ему легче уберечь и свою жизнь, и жизнь своих нукеров.

Из рассказа татарского сотника стало понятно, что Девлет Гирей ведёт свои тысячи старым трактом, тем же лазным путём, которым ходил на Москву в прежние годы, что его войско огромно и что с ним пришли не только крымчаки, ногайцы и кипчаки, но и турецкие янычары. Командуют тысячами знатные мурзы и беки, а также искусные в боевом деле турецкие паши.

– Спроси его, велико ли войско у крымского царя? – кивнул Ермаку Одоевский.

– Насколько велик хан, настолько и велико его войско! – с важностью ответил башлык, услышав, что русский хан назвал его повелителя царём.

О численности ханского войска пленный сказать ничего определённого не мог. Великό! Татарин широко разводил руки, показывая, насколько велико войско его повелителя. Когда же его спросили о пушках, он с готовностью закивал головой. И сказал, что затинные пищали к Москве тащат османы и что в свой обоз они никого не пускают, так что, сколько их там, пушек, и каковы они, толком никто не знает. Но то, что татарин рассказал потом, заставило воевод и воинских голов, предводительствовавших сотнями и дружинами, прибывшими из различных городов Московского царства, задуматься.

У окна за низкой конторкой, сшитой из сосновых досок, сидел, сгорбившись, дьяк. Он внимательно прислушивался к тому, что говорил воевода Одоевский и что перетолмачивал из ответов татарина казачий атаман, и всё это как мог торопливо и без изъятий старался записывать на широком листе плотной, как хорошо выделанный сафьян, бумаги. Татарин говорил о том, что в этот раз поход складывается не шибко хорошо, что хан войну не распускает и не разрешает брать полон.

– Почему так думает храбрый башлык? – спросил атаман, не дожидаясь вопроса воеводы.

– А вот почему, – разохотился в разговоре с русским ханом татарин, – раньше, когда мы приходили сюда, всегда брали много ясырей. Девок брали. Здоровых и красивых ханум. Работников брали. За них в Крыму всегда дают много золотых и серебряных монет. А теперь Дивей-мурза приказал ясырей не брать. И в русских городках тоже ничего, кроме скота, не брать. Нукеры должны воевать, а не грабить! Так приказал Дивей-мурза! Воинам это не по душе. Такой поход – плохой поход.

После допроса Одоевский тут же приказал татарина под охраной отправить в Большой полк, в Серпухов, к боярину и воеводе князю Михайле Воротынскому. Бумагу с расспросными речами тоже отдал для передачи командующему. На словах же приказал стрельцу, под чью ответственность полагалось препровождение башлыка в Серпухов, передать лично князю Воротынскому свои догадки по поводу того, почему татары в этот раз ведут себя иначе, чем год назад.

А год назад Девлет Гирей перешёл через Оку, обманом обошёл русское войско, все его главные заставы и быстро двинулся к Москве. И защитить её было уже некому. Обошёл их крымский царь, обошёл и в прямом, и в переносном смысле.

– Что скажешь, Фёдор Васильевич? – обратился Одоевский ко второму своему воеводе, когда татарина увели.

– Полон не берут. Налегке идут. А стало быть, передвигаются куда быстрее, чем с награбленным.

– То-то и оно, что быстрее и что полоняничными обозами не обременены.

Вскоре очередь дошла и до атамана:

– А ты что думаешь, Ермак Тимофеевич? Ты, атаман, татарина лучше нашего должен знать. Как думаешь, хитрит башлык?

– Не похоже. Он видел, как порубали его людей.

– Так что же?

Ермак заговорил не сразу, давая князю понять, что вопрос он задал непростой, что, не подумавши, вряд ли на него ответишь.

– Татары, княже, всегда за полоном на Русь приходили. А теперь полон им не нужен… Значит, есть цель поважнее.

Не желалось Ермаку разговор этот разговаривать. Незачем ему, казаку, было думать о том, о чём должны болеть княжеские да боярские головы. Вымолвишь что-нибудь не то, что приятно княжескому уху, и слово твоё полетит по ветру, подобно шумной и вздорной птице сороке, и долетит до царёвых ушей. А Грозный царь, сказывают, во все дела вникает и, коли что не так и не по нём, на расправу крут и скор. Вот и Никита Романович напрасно в своём полку эту боярскую думу затеял. Наговорят сейчас с три короба, а потом из коробов тех, кому ни по́падя, вытряхивать начнут, да перетолковывать, да выворачивать с лица наизнанку. А потому атаман старался больше помалкивать. Помалкивать да слушать. Не ступай, собака, в волчий-то след…

Не было свободы вольным казакам в царском войске. Туда ни ступи, того не смей, что ни молви – не твоего ума дело. Котёл, и тот порой становился скудным, и не только в постные дни. Казаки скучали от безделья, роптали. Одним хотелось обратно на Дон, другим на Переволоку, третьим на Волгу и Яик. Отовсюду каким-то неведомым образом приходили вести и сманивали казаков, туманили глаза, мутили даже крепкие умы. А больше всего буйные головушки тосковали по вольной воле, по большим рекам, по степи. Трудно было унять эту тоску, которая родилась вместе с казаком. А тут ещё царь задерживал обещанную плату за поход, и ясное осознание того, что платить им государю нечем, пуще прежнего усугубляло тоску по воле. Война в Ливонии выгребла казну дочиста, нечем было платить ни казакам, ни стрельцам, ни пушкарям большого наряда². И атаман, сам измаявшийся в ожидании вестей от своей сторо́жи из Заочья, думал: поскорее бы в дело. Пристыли сабли к сафьянным ножнам. Плечо казацкое от безделья зажирело, шея в панцирь не вмещается.

Ермак кивнул воеводе и, когда тот наклонился к нему, сказал:

– Пошлю-ка я, княже, одну полусотню в разъезд на отмель в верховья, а другую в усть Протвы. Думаю, раз такое дело, – и он кивнул на дверь, куда только что увели башлыка, – татары уже нашли броды и вот-вот могут навалиться, захватить переправы.

– На бродах и перелазах стоят наши крепкие заставы, – отмолвил Одоевский. – А вот ежели бы ты, атаман, прошёлся со своими полусотнями вдоль тракта. Да туда-сюда походи по лазному пути. Посторожи там до вечера. Послушай. Кого прихватишь, мигом волоки сюда.

Наказ воеводы был атаману по душе. Пускай казачки разомнутся. Погоняют своих зажиревших в безделье коней да и свои туеса растрясут, мигом мысли короче станут…

Через час он уже скакал по утрамбованному галечнику вдоль реки и посматривал на засеку. Сотни шли на юг, к Алексину. Алексин стоял на высоком холме по правую руку по течению Оки. И до него казакам оставалось версты две-три, когда передовую сотню, в которой ехал Ермак, догнал есаул, оставленный при лагере и коше³ в Тарусе.

– Батько! – крикнул он спёкшимся ртом и резко осадил перед Ермаком своего коня; конёк под ним был ногайский, низкорослый, мохнатый, степной. – Татары на Оке! Воевода велел немедля вертаться, брать весь зелейный припас и – на Сенькин брод!

– Где ж такой находится?

– Сенькин-то брод? Так за Серпуховом. О-го-го где! Это ж туда, в Сторожевой полк, к князю Хворостинину мы весной коней гоняли.

– Ого! Не близко!

– Оно так, батько. Ежели сильно коней торопить, то как раз и запалим. А ежели без заторопи и коней поберечь, то к утру как раз и поспеем на тот брод.

Значит, крымский царь решил переправляться там, подумал Ермак. Он тут же отдал приказ, чтобы сотни поворачивали назад, искали перелаз на ближайшей мели и скакали в крепость. Сбор назначил там же, в лагере. Отправил вестовых, чтобы быстро отыскали разосланные на засеки разъезды и возвращали их к Оке. На Оке до прибытия разъездов оставалась полусотня. Мало ли что могло произойти на засеках.

Перелаз вскоре нашли. До половины реки кони шли по колено в чистой, пронизанной солнечными лучами воде, в которой мелькали стайки мелкой рыбёшки. У берега в зарослях камыша крякал, как потерянный, селезень. Один из казаков, ехавший впереди, вытянул шею и закрутил головой, вытаскивая длинный лук из налучи, затейливо расшитой серебряной нитью. Налучь богатая, хотя уже порядком потёртая и побитая снизу; по зелёному полю тонко выделанной кожи пущен восточный орнамент. На такую вещь любоваться, а не в поход с нею ходить. Казак, видать, взял её в бою или обменял на то, что приглянулось прежнему её хозяину. Может, у татарина и выменял. Выменял же он коня у ногаев…

– Фемка! – окликнул Ермак казака, который уже накладывал на можжевеловую кибить лука длинную стрелу, продолжая крутить головой и глазом охотника выискивая в зарослях камыша селезня. – Не время. Не балуй. Прибери на место.

Фемка тут же убрал лук. Ермак удовлетворённо кивнул казаку и сказал:

– Наши селезни, Фома Силыч, на другом перелазе нас ждут не дождутся.

– Оно так. А этот бы тоже ничего…

Вскоре кони зашли в реку по грудь, течение стало гуще и сильнее, вода внизу потемнела, и там, среди редких камней, обросших тиной, замелькали рыбины покрупнее. Когда вода коснулась конской груди, жеребец под атаманом вздрогнул и захрапел.

– Тихо, тихо, Армас, не бойся. – И Ермак похлопал коня по напряжённой шее.

Кони у казаков были привычны к переходам и через реки, и через болота, а потому тут же кинулись поперёк течения и вскоре, зацепив копытами дно, стали выбираться под береговым обрывом на песчаную косу московского берега. Ермак оглянулся: в полуверсте ниже по течению Оку перелезала вторая его сотня. Есаул Чуб стоял на обрывистом берегу, что-то кричал своим казакам и весело смеялся. Вот развесёлая душа, пряча в усах улыбку, подумал о своём верном есауле Ермак, всё-то ему нипочём, всё-то ему в радость. И оглянувшись на Фемку и других казаков, увидел, что и их лица изменились, просветлели, а в глазах растаял туман скуки. Пожи́ву, кровь почуяли, степные коршуны…

Воевода Одоевский уже ждал казаков у южных ворот. Рядом прохаживался кирилло-афанасьевский поп. Когда казаки стали подъезжать к городу, батюшка растопил, развёл своё кадило и начал благословлять православных на «брань великую».

– Что ж нам, без причастия на смерть итить? Перед Николой не постоим? – сказал кто-то, но его тут же остепенили.

– Вот тут тебе и причастие, и Никола, и всё остальное…

– Татарин причастит…

В крепости и на городском посаде народ пребывал в смятении. Кричали бабы, плакали дети. Люди куда-то перетаскивали своё хоботьё, гнали на гору пёстрые гурты домашнего скота и птицы – коров, телят, коз, овец, гусей. Часть жителей тарусского посада покидала город, чтобы переседеть возможную осаду города в лесных оврагах и среди болот, где уже не раз спасались от крымчаков и ногайцев. Почти такая же суматоха клубилась и в самой крепости. Войско собиралось в путь. Предстоял переход к Серпуховской крепости и, возможно, даже ниже по Оке в Коломне. Именно там сторо́жа Большого полка отбила первую атаку передовых татар, налегке подбежавших к «берегу».

Батюшка окропил бритые казачьи головы святой водой и вынул из кармана большой медный наперсный крест, облитый, как пряник, жжёным сахаром, синей финифтью. Казаки подходили, целовали крест и тут же садились на коней.

Уже был отдан приказ, куда следовать и где их должны ждать люди воеводы князя Михайлы Ивановича Воротынского, когда Никита Романович вдруг кивнул на струги, качавшиеся на серебристой, как кольчуга, воде затона, и спросил:

– А скажи, атаман, вот что: речным ходом, да вниз по течению, да на вёслах и под парусом, небось куда как шибче можно добраться до Сенькина брода, чем на конях?

– Знамо, скорее, – ответил Ермак и прикусил ус. – О том же хотел сказать тебе, княже. И припас уложим, и пищали. А табун наш пущай тут останется. Живы будем, за своим воротимся.

Сотни одна за другой начали грузиться в струги. Только одна, пятая, отправилась берегом по пыльному, выбитому тысячами подков просёлку, держа на восток. Повёл сотню молодой есаул из донских казаков Черкас Александров. Ему едва исполнилось двадцать, но держал себя он так, что лучше сотника и в походе, и в бою казаки, молодые и пожилые, не чаяли. Черкас умел быть и лихим, и обстоятельным, и щедрым, и скупым, когда дело касалось судьбы его казаков и интересов пятой сотни. Настоящее имя молодого атамана было другое – Иван. Но казаки и Ермак звали его Черкасом. Родом он был откуда-то с Днепра, из мест, которые через сто лет станут называть Малороссией, а пристал к Ермаковой станице на Дону, где и казаковал в то время.

Ермак оставил от каждой сотни по два человека, чтобы доглядывали за кошем и лошадьми: вовремя поили, не жалели овса, пасли и охраняли. Старшему перед отплытием наказал:

– Никуда не отлучаться. Коней держать в одном табуне. Под сёдлами. Ко всему будьте готовы. Со дня на день сожидайте вестей.

Струги шли попарно, со стороны берега гребцов прикрывали щиты. Ветер шевелил казачьи бороды, задирал воду, поднятую длинными вёслами, рассыпал её мелкими, как роса, каплями. Время от времени рулевые меняли кого-нибудь из гребцов, кому становилось тяжело по причине недавно полученной и не совсем зажившей раны или просто по причине усталости. Не всем была привычна эта работа. Два десятка остроносых стругов стремительно резали воду, оставляя за собой два узких белых следа, которые, впрочем, вскоре бесследно таяли, и, когда казачья станица исчезала за очередной излучиной Оки, казалось, что никого здесь вовсе и не было. Ни двух десятков стругов, ни четырёх сотен бородатых воинов, ни плеска вёсел.

А казаки спешили, гребли так, что раскалённые на солнце кольчуги, казалось, вот-вот разойдутся на могучих плечах.

Впереди шёл ертаульный струг. На носу с пищалями наизготовку сидели два казака: Ермилка Ивашкин и ещё один, постарше, такой же загорелый. Цепким взглядом серо-зелёных глаз он пронизывал прибрежные кустарники и рощицы, засечные завалы на правобережье, заросли камыша и куги. Вот плеснула упругим крылом пара чирков, вот бобёр вынырнул из полузатонувшей своей хатки, волоча в зубах какую-то нужную ему палку, добела оструганную крепкими, как наконечники стрел, зубами, но увидел опасность, хлопнул своим массивным плоским, наподобие весла, хвостом и исчез под обрывистым берегом. Людей на берегах не было. Исчезли люди. Одни следы на песке от них остались да тропинки среди травы.

Никто ни в ертаульном сторожевом струге, ни в станице за всё время пути не произнёс ни слова, не закурил люльку, не бросил весло, хотя усталость вскоре стала одолевать всех.

Изредка проплывали притулившиеся к берёзовым рощицам и тенистым дубравам селения, погосты с похилившимися крестами, церквушки. Но людей не было видно нигде. Прознали о татарах и ушли в леса, укрылись в глубоких оврагах. Угнали скотину. Попрятали женщин и детей. Война научает людей жить совсем иначе, в страхе и трепете. Даже когда кажется, что умереть не страшно.

Ермак вспомнил, как год назад во время рубки полусотня его казаков отбила немногочисленный татарский чамбул, оттеснила его к болоту, охватила с трёх сторон и начала добивать. Те с пустыми колчанами и с обнажёнными саблями метались на взмыленных конях, наскакивали на плотный строй казаков, пытаясь пробить, разорвать его и уйти в вольное поле. Но при каждой такой попытке кто-нибудь из особо ловких казаков встречал храбреца точным броском метательного копья, и крымчак с пробитой грудью молча, не охнув, обречённо падал под копыта своего коня. Последних двоих рубить охотников никого не нашлось. Татары спрыгнули с коней, бросили клинки и встали на колени, освободив от кольчуг свои загорелые шеи. Уставшему от войны умирать не страшно. То-то хоть отдохнёшь…

Полк Правой руки состоял из двух частей. В одной согласно разряду несли службу дети боярские и поместные дворяне, а при них – их же холопы из опричных городков и земель. В другой – земские. Притом что московский боярин, царский опричник князь Одоевский был первым воеводой и ему подчинялся весь полк. Однако в условиях боя он управлял только своими опричниками. Князь же Фёдор Васильевич Шереметев в деле командовал земцами. Земская рать в Правой руке примерно равнялась опричной. Казаки – отдельная, самостоятельная станица. Станица атамана Ермака Тимофеева была частью полка, где главенствовал первый воевода, слово которого было законом. Но в бою атаман сам управлял своею станицей, и, когда дело доходило до схватки, есаулы, десятники и рядовые казаки слушали только его. А всего, вместе с приданными казаками и немцами, у Одоевского насчитывалось три тысячи пятьсот девяносто человек. Хотелось бы больше, да не набралось. За годы долгой войны на западе то с немцами и шведами, то с ляхами и литвой Россия поиссякла людьми, способными носить копьё и сидеть в седле. Заслонять южные рубежи Москве сил уже едва хватало.

Когда первый воевода давал наряд пяти сотням Ермаковых казаков, а кирилло-афанасьевский поп наспех благословлял их, и те, поцеловавши крест, хватали оружие, амуницию и бежали к затону, к стругам, второй воевода поднимал своих земцев. Чуть только плавучая Ермакова станица исчезла за излучиной реки, а за ускакавшей сотней есаула Черкаса Александрова осела на придорожную полынь седая, как борода старого казака, пыль, из Тарусы на восток и северо-восток начали выступать опричные и земские отряды.

Оба воеводы тоже уже приготовились к маршу, возложили на себя богатые пансыри с бляхами, сияющие серебром и позолотой, стремянные уже держали под уздцы их коней, тоже убранных по-княжески, когда земский воевода сказал, глядя на то, как сгоняли в плотный табун лошадей оставленные Ермаком казаки:

– А не лишне ли ты жалуешь, князь, этих разбойников? Атамана их по имени-отчеству величаешь. Вольности всякие дозволяешь…

– Брань покажет, – уклончиво ответил Одоевский, – кого по имени да отечеству величать, а кого плетью стегать…

Многое, что происходило в эти дни на Оке, было не по душе боярину Никите Романовичу Одоевскому. Многое, что произошло раньше и могло произойти со дня на день, тоже лежало камнем на сердце, твердело, угнетало. Год назад по приказу царя была казнена его младшая сестра и жена князя Владимира Андреевича Старицкого княгиня Евдокия. И какая страшная казнь! В народе ходят разные слухи. Одни говорят, что вместе с мужем, князем Владимиром Андреевичем Старицким, и тремя детьми опоена смертельным зельем⁴. Другие молвят, что перед смертью по приказу великого князя сестру с детьми опозорили⁵. Но и это ещё не вся тяжесть: двоюродный брат, князь Андрей Михайлович Курбский, в разгар Ливонской войны неожиданно перешёл на сторону литвы и вскоре с литовским войском прибыл под стены Полоцка, осадил город и так сотрясал его стены пушечным нарядом, что едва не опрокинул их.

Сам же Никита Романович при всём том успешно продвигался по службе. Сохранял полуудельные права в Новосильско-Одоевском уделе, в своей отчине и дедине. Вслед за отцом, князем Романом Ивановичем Одоевским, получил титул боярина и был приближен к царю. Вступил в опричнину. Царь не шибко жаловал «княжат», всячески подсекал их удельные права. Но род Одоевских выдержал и эту поруху и начал постепенно выбиваться в первые люди царства по военной линии. В 1565 году Никита Романович уже нёс службу на «берегу». Через год назначен воеводой в Дедилов, а вскоре переведён в более крупный гарнизон в Михайлов. Ходил с дворянской ратью в польские пределы. В 1567 году по возвращении из Польши сел воеводой в Почепе. А уже в 1568 году стал первым воеводой на «берегу» Оки. До сожжения Москвы Девлет Гиреем в 1571 году был воеводой в Данкове, Одоеве, а когда из Степи пришли вести, что на Москву идёт крымский царь, переведён в Серпухов. В том же 1571 году получил боярский титул и участвовал в походе на Новгород. После новгородского разорения во время похода на шведов по разряду был определён первым воеводой в Сторожевой полк.

И вот настала очередная военная страда. Снова предстояло схватиться с крымчаками. На этот раз Никита Романович надеялся на то, что государь назначит его, своего верного опричника, первым воеводой Большого полка. И тогда он сможет блеснуть своим воинским опытом, опрокинуть Девлет Гирея на Оке, не пустить его на московский берег и тем самым доказать великому князю московскому, что нет в царстве полководца твёрже и удачливей боярина Никиты Романовича Одоевского. Но дорогу к Большому полку заступил боярин князь Михайло Иванович Воротынский. Неужто царь усомнился в своём верном опричнике и назначил главнокомандующим русской армией на южном рубеже Московского царства земца Воротынского? Одоевский пытался оспорить первенство Воротынского, подал царю грамоту. Но местнический спор закончился в пользу Воротынского. По приговору государя и разрядной росписи Никита Романович послушно прибыл в Тарусу и принял полк Правой руки.

Что ж, теперь думал он, судьба придержала его на пути к пущей славе. Как слишком резвого коня за хвост… Но и с тем полком, который достался ему по разряду, можно перерезать крымскому царю горло. Или хотя бы толкнуть его в грудь копьём, да так, что он назад повернёт. А того и достаточно, чтобы государь вручил ему наградную золотую монету и выделил среди других, пожаловал новым назначением. С тем, глядишь, и обойдёт опалой род князей Одоевских.

– Эти разбойники… – Высокомерная усмешка снова сковала уста князя Шереметева. – Не бросили бы они нас в решительный час.

– За каждого из этих разбойников… – Воевода сделал паузу и с иронией посмотрел на Шереметева. – За каждого из них, князюшка, я отдал бы двоих твоих земцев.

Этим замечанием был уязвлён не только второй воевода, но и многие головы земских отрядов. Однако никто не посмел возразить опричнику.

Воевода с удовлетворением смотрел на то, как за восточными воротами строилась сотня его опричников. По синим прапорцам на копьях он признал ряжских дворян. Эти и у чёрта в пасти не дрогнут.

Следом за ряжскими занимали дорогу новгородцы.

Теперь речь повёл молодой князь Туренин-Оболенский:

– С дальних курганов тоже доносят, мол, царь крымский поло́н не берёт. Идёт налегке. Обозы не обременяет. Неужто прав атаман: у крымского царя на сей раз имеется цель куда важнее грабежа. Что бы это значило?

– А видать, что так, – отмолвил нижегородец Тучко Отяев. – Силы он собрал на сей раз многие. И кипчаки с ним. И ногайцы. И янычары. И черкесы. И кого там только нет. А что это значит… – Отяев оглянулся на хмурого Одоевского и поперхнулся.

– Однако пора тебе, Тучко Иванович, – сказал коротко Одоевский и указал на новгородцев, готовых выступить; в глазах князя стыл упрек: не нам, Тучко Иванович, делать выводы, пусть набольшие думают…

Конные отряды уходили на рысях. Пешие грузили на телеги оружие, кольчуги и байданы⁶, съестные припасы, глиняные сосуды с водой, оплетённые свежей лозой, которые в здешних краях называли скуделями, другую поклажу, нужную на войне, и тоже не мешкая пускались в путь.

Глава вторая
Рубка на Оке

Молодой есаул Черкас Александров береговую дорогу до Сенькина брода знал хорошо. Весной его сотня вместе со стрелецким отрядом пищальников несла там сторо́жу с Пасхи до самых Троицыных Зелёных Святок. Срывали заступами берег, ставили плетни, рассыпали чеснок⁷ по отмели, чтобы споткнуть татарскую конницу. У Серпухова под самыми монастырскими стенами в Оку, выбираясь из лесов, плавно заходит река Нара, и матёрое русло тут же поворачивает на юг к Кашире и Коломне и дальше спешит в рязанские земли. Там, на Рязанщине, Ока полноводней, глубже, стремительней. Потому-то хан и облюбовал броды и перелазы у Серпухова: здесь было много песчаных отмелей, где его нукеры могли без труда переправить на московский берег лошадей и даже артиллерию и обозы. Весной молодой есаул переправлялся через Оку чуть ниже Тарусы, перебирался на правый берег и, оставляя Серпухов и купола монастыря за сосновыми борами левее своей дороги, порядочно срезàл угол и одолевал весь путь за один короткий переход. На этот раз переправляться на правый берег было опасно. Вдоль реки по той стороне уже рыскали на своих лохматых конях степняки. Можно нарваться и на большой чамбул в несколько сотен сабель. Свяжут боем, закружат в быстротечной схватке, и не заметишь, как рядом с двумя-тремя татарскими или ногайскими сотнями окажутся ещё две, а то и три и охватят со всех сторон, закидают стрелами, повалят коней, а потом и на самих накинут волосяные петли, затянут, скрутят и поволокут в свой стан.

Нет, есаул был хоть и молод, но казачью жизнь знал хорошо и войну понимал. Одно дело – в поле полевать, татарские да ногайские табуны отбивать, сорвать куш, поделить его поровну да и гулеванить потом. Другое дело – война и государева служба. Наказал батько атаман левым берегом идти до Серпухова, а потом тем же берегом до Сенькина брода, пока не встретятся разъезды Большого полка, значит, так тому и быть. Иногда он высылал вперёд малочисленный ертаульный разъезд, двоих-троих казаков, чтобы выбрались на берег Оки и пару вёрст проехали по самому береговому омёту, посмотрели, послушали, последили и за обоими берегами, и за рекой, послушали заочье. Но пока ни татар, ни своих ертаульные казаки Черкаса Александрова на своём пути не встретили. Следы попадались только коровьи да мелкого домашнего скота. Прибрежные деревни тоже опустели – ни человеческой души, ни скотины. Лишь однажды, когда пошли отмели, встретили немногочисленный стрелецкий отряд да приставшую к ним ватагу местных крестьян.

Мужики, вооружённые рогатинами и кистенями, в толстых кожаных тегиляях и шапках грубой выделки, встретили разъезд на тропе, ухватили коней под уздцы и в один миг стащили казаков на землю. Поволокли к десятнику. Бородатый пожилой десятник в видавшем виды куяке⁸ сидел у костерка, над которым висел медный котёл порядочных размеров. Когда обезоруженных казаков подвели под руки к костру, десятник даже не привстал с глыбы рыжего известняка, который, как видно, служил стрельцам и столом и лавкой. Взгляд его глубоко посаженных глаз был угрюм и не обещал пленным ничего доброго. Те перестали вырываться, понимая всю тщету своих попыток, но бранились пуще прежнего. И десятник, до некоторого времени смотревший на них воеводой, наконец улыбнулся щербатым ртом и жестом, достойным воеводы, приказал стрельцам и мужикам отпустить казаков.

– Ну что, чубатые, попались! – Улыбка у десятника, несмотря на его свирепый вид, была почти детской.

Когда выяснилось, кто они и что здесь, на берегу, делают, казакам вернули оружие и лошадей. Те сразу перестали браниться. Десятник сказал, что струги, числом все двадцать, уже прошли к монастырю и что им следует продолжать движение берегом, что их уже ждут под Серпуховом в нескольких верстах отсюда и что в во́жи он выделяет им надёжного человека, дабы им больше не блукать и не сомневаться в верности пути, а без задержки следовать в устье Лопасни. Да поторапливаться.

– Что ж вы на нас накинулись, как на басурман?

– А вы с ними и схожи. Одёжа на вас, вон, аки на купцах на московском базаре! – И десятник снова показал свою щербу над разрубленной надвое и безобразно сросшейся верхней губой.

И правда, сёдла под казаками были черкесские, сабли турецкие, одежда тоже пёстрая, не пойми какой принадлежности.

– По бородам только и определишь, что – православные, – усмехнулся десятник и жестом призвал к себе молодого мужика.

Тот перекинул с плеча на плечо оскорд на длинной, в резных узорах ручке и послушно подошёл, тряхнул русыми кудрями.

– Ну, вот твоя служба, Зубец, – сказал ему десятник, спрятав улыбку в густой бороде. – Дорогу до Лопасни ты знаешь хорошо. Доведёшь до места казаков и – назад.

Десятнику подвели коня, он тяжело перевалился в седло, поправил тяжёлую саблю в грубых ножнах, потом теми же неторопливыми движениями огромных загорелых рук разложил по груди бороду и первым двинулся по едва заметной тропе, заросшей крапивой и кипреем. Тропа вела вверх, потом провалилась вниз и краем болотины повела к сосновому бору. Молодой мужик с оскордом⁹, держась за стремя, не отставал. Казаки ехали следом.

В бору выбрались на хорошо наезженный просёлок и стали ждать. Вскоре показалась сотня. Казаки удивились:

– Откуда ж ты, стрелец, узнал, что наши ещё на подходе?

Десятник только усмехнулся. Тогда один из казаков сказал как бы между прочим:

– Ты, братец, есаулу нашему, пожалуй, не сказывай…

– Об чём? Как вы на омёте оплошали?

– О том самом.

Десятник засмеялся, кивнул на проплывающих мимо, как в тумане, запылённых и тем напоминающих мумии всадников:

– Экие орлы, твои родичи-казаки! – Похлопал казака по плечу и примолвил: – Но и мои ребята тоже, как видишь, не лыком шиты! А?

– То чистая правда, – с готовностью уступить в малом, чтобы получить большее, согласился казак.

Подъехал Черкас Александров, окинул взглядом с ног до головы десятника, спросил:

– Так это ты будешь стрелецкий десятник Прон… как тебя там?..

– Трегуб, – подтвердил десятник и тоже с прищуром оглядел подскакавшего к нему казака в богатом доспехе и на добром коне; по всему видно было, что к нему обращается чин не ниже атамана, хотя и было ему сказано, что во главе сотни будет следовать есаул. – А ты, атаман, будешь Черкас Александров?

– Он самый.

Сотня тем временем, не останавливаясь, проходила на рысях вперёд. Туда же вытягивались косые языки заходящего за лес порыжевшего и усталого солнца.

– Конь для проводника найдётся? – спросил десятник.

– Найдётся. – И, повернувшись к Зубцу, Черкас Александров спросил: – В седле-то как? Удержишься?

– Зубец удержится, – с лёгкой усмешкой ответил за своего вожа десятник.

Проводнику из заводных привели коня – гнедого жеребца с широкой грудью, под стать его новому хозяину. Тот лихо вскочил в седло, подобрал поводья, так что и десятник и казаки невольно подивились и на мгновение, можно сказать, онемели.

Есаул хмыкнул, посмотрел на десятника, сказал:

– Что ж это у такого лихого казака да такое скудное оружие?

Оскорд с длинной резной ручкой торчал у Зубца за холщовым кушаком.

– Плотник, – коротко пояснил десятник. – Но драчун – у-у! А оружие… Оружие тоже по нём.

Жеребец под Зубцом напряжённо приплясывал, косил на седока оливковым глазом, грозно всхрапывал, будто норовя для первого знакомства ухватить плотника за колено. Он выгибал шею то направо, то налево, грозил молодыми зубами, крепкими, как речная галька.

– Как зовут-то тебя, хлопец? – спросил Зубца Черкас Александров.

– Данилой, – ответил тот, внимательно следя за беспокойным поведением норовистого коня.

– Ну, вот что, Данило Зубец, сослужишь службу доброй совестью, получишь коня. Может, и не этого, но тоже ладного. Сам не оступишься, и подарок за службу не будет хром. Помни это.

– Добро, атаман! – тряхнул русыми кудрями Данило Зубец.

Черкас Александров махнул рукой, и кони понесли есаула и вожа в голову пыльной, как и сама дорога, казачьей колонны.

Немного погодя среди сосен появились повозки казачьего обоза. Его охраняли несколько верховых. Обоз заметно отставал. Но так, видно, приказал двигаться есаул.

– Ну, ребятушки, будет вам сегодня пир великий. – И десятник Прон Трегуб на прощание перекрестил размашисто пыльную дорогу, пронизанную розовыми лучами солнца, которое, чем ближе к закату, тем, казалось, гуще пропитывалось кровью.

Десятник постоял ещё немного, подождал, когда последняя повозка казачьего обоза скроется в тени оврага, перекрестился и повернул коня к реке.

Со стен Высоцкого монастыря на вереницу стругов смотрели какие-то люди. Вряд ли это были монахи. Владычный Высоцкий монастырь был сожжён во время одного из татарских набегов, и теперь братия потихоньку его восстанавливала. Дубовые срубы стен подняли быстро и почти сразу на них заволокли чугунные туши тяжёлых, уже после московского пожара отлитых пушек. Монастырь служил Московскому царству надёжной крепостью. И его стены защищали не только монахи, но и стрельцы. Пушки отливали на Москве, но всё ещё по немецким образцам.

Казаки при виде высоких монастырских стен и многих людей на них опустили вёсла. Солнце уже пало за кромку дальнего леса. Ветер затихал, но ещё туго натягивал паруса на стругах, и те ходко шли, управляемые опытными рулевыми.

На атаманском струге, который шёл передо́м и держал весь строй и ряд станицы, запели молитву. Вначале её несли два-три голоса, они мерцали в зарождающихся сумерках как первые неяркие звёзды. Но почин был сделан, и вот над рекой зарокотали сильные голоса:

– …и да бежат от лицо Его ненавидящие Его!..

Песня-молитва то замирала, оставаясь на попечении голосов, начавших её, то восходила почти грозным рокотом сотен и сотен казачьих глоток к самым небесам, куда она и была посылаема. Эта была не простая песнь. И не простая молитва. Потому что исполняли её воины, шедшие на смерть, для которых вид монастырских крестов и высокой стены был знамением, нежданно явившимся в сумерках тёплого благодатного вечера. А вечер и вправду был сказочный. В такую пору, думали казаки, только усталых коней купать где-нибудь на быстрой песчаной отмели на Оке после утомительной службы. А им на смерть идти…

– Господь Бог благословен, поспешит нам Бог спасений наших…

И казалось в те недолгие мгновения: не только что человек, случайный путник или беженец из рязанских краёв, бредущий к Оке ради спасения от смерти и татарского плена, или воин, стерегущий московский берег и оказавшийся вблизи, – не только они замерли и трепетали, охваченные тем мощным и жизнеутверждающим пением, но и приречные деревья и травы, уже набирающие вечернюю росу, оцепенели в неизъяснимом торжестве наравне с людьми.

Ай молодца браты-казаки, думал атаман, взглядом подбадривая плывущих с ним в одном струге. На стенах, должно быть, знают, что православные на смерть идут, и тоже молятся.

А станица всё рокотала и рокотала:

– …даст силу и державу людем Своим!

Молитва подошла к концу, голоса над рекой истаяли, как догоревшие пудовые свечи. Казаки перекрестились на восточный берег, где в последних лучах солнца ещё сияли монастырские кресты, и стали молча усаживаться за вёсла. Атаман приказал торопиться, а значит, так тому и быть.

Уже потянуло вечерним холодом из пойменных болот и лощин, и туман потащило из оврагов на чистые луга. Вот-вот начнут развешивать синие сети ранние сумерки. И в это время впереди, может, в версте, может, и ближе расколол тишину густеющего вечера дружный ружейный залп. Так начинали дело стрельцы. Ермак это знал. Первый залп всегда дружный.

– К оружию! – скомандовал он. – Хода не сбавлять! Строй держать!

Залп немного погодя повторился, уже не такой ладный и согласованный. Уже видны были вспышки ручных пищалей. Огонь вели с левого берега. И река будто ожила. Заголосила сотнями голосов. Берега вздыбились, задвигались друг перед другом в своём противостоянии, будто не поделив во́ды, которые сразу почернели и уже казались враждебными, населёнными потусторонними силами, готовыми в любое мгновение схватить православную душу и тут же утянуть в преисподнюю, умертвить и больше уже никогда не вернуть на свет.

Засвистели стрелы, тяжёлым и частым горохом ударили в обшивку стругов и в деревянные щиты, заблаговременно переставленные казаками на правые борта. Ертаульный струг шёл, прижимаясь к московскому берегу. С него кричали:

– Свои! Братцы, свои! Не стрелять!

– Кто такие? – закричали навстречу.

– Откуда?

– Казаки! Казаки из Тарусы!

И тут же по левому берегу пронеслось:

– Казаки из Правой руки!

– Казаки подошли!

– Братцы, подмога прибыла!

А с правого берега неслись тучи стрел. Лохматые всадники свистом и улюлюканьем подбадривали коней, и те бросались с обрыва в воду и, отфыркиваясь, плыли к стремнине, поблёскивая драконьими спинами и храпами с раздутыми, перепуганными ноздрями.

– Руби басурман! Браты! – взревели струги.

– Бей-убивай!

Ударили ручные пищали. Один залп. Другой. Потом пошли вразнобой, но довольно часто, так что временами сливались в единый гул. Вспышками озарились берега, поверхность воды и даже тёмная трава. Казаки рубили саблями плывущие лохматые шапки, кололи копьями, как сомов, внезапно вылезших из пучины на свет факелов в своём несметном количестве.

Сразу две стрелы ударили в Ермака. Одна сбила набок шлем. Другая толкнула в плечо. Ни одна не причинила вреда, но обе плеснули в него, как кипятком, яростью и азартом закипевшего боя. Он перегнулся над бортом и несколько раз полоснул по оскаленному рту, по сверкающим, как у дикого зверя, косым глазам, пока лохматая шапка не исчезла в чёрных водах вспенившейся реки. «Ногайцы!» – догадался он. И по крикам, по тому волчьему вою и ястребиному свисту, который накатывал с правого берега, по командам, подаваемым десятниками и сотниками своим нукерам, понуждая их смело идти на переправу через брод, Ермак окончательно понял: «Ногайцы! Сторо́жа или основное войско, пока разобрать нельзя. Но в силе немалой. И по тому, как смело бросаются в воду, на ертаульный отряд не похожи».

Ермак подал команду, и струги выстроились в три колонны. Теперь никто из ногайцев не мог пробиться через плотный строй казачьих судов. Те, кто прорывался через первый ряд, попадал под сабли и топоры второго. А выживших и раненых добивали в третьем ряду. Матвей Мещеряк рычал где-то на другом конце плавучей станицы, держал строй, подбадривал казаков.

На левом берегу тоже шла рубка. Часть ногайцев всё же успела переправиться и вела бой с оборонявшими берег стрельцами. Стрелы по-прежнему посвистывали в сумерках. И Ермак приказал зарядить пушки и дать несколько залпов, чтобы загнать ногайцев в глубину поймы, к засекам, чтобы они наконец отхлынули от уреза реки и омёта и не доставали струги своими длинными стрелами. И правда, после нескольких залпов небольших медных пушек, закреплённых на вертлюгах на нескольких стругах правого ряда, степной берег затих. Конский топот стал удаляться к засекам. А на левом берегу зажгли факелы, и какое-то время тени суматошно мелькали среди деревьев, слышались крики, а потом затихло и там.

Вернулся ертаульный струг, и голос Ермилки Ивашкина донёс весть, которая сняла с души камень сомнения:

– Порубали всех, батько. Стрельцы и без нас управились. Берег чист.

– Много ль их переправилось?

– Немного. Сотни полторы.

– Кто берегом командует?

– Боярин какой-то. Молодой. Велел тебя к себе кликать.

Ермак и несколько казаков перешагнули через борт струга, и гребцы тут же развернули послушное узкогрудое судно и погнали его к левому берегу.

Здесь, на московском берегу, всё было завалено телами убитых, стонали раненые. Некоторые ползли к реке, но умирали, так и не успев испить желанной водицы, другие лежали, уткнув голову в мокрый песок, и жадно, как звери, лизали его. Пахло свежей кровью, и от этого тёплого духа у казаков мутились головы. Некоторые присматривали себе кривые сабли, подбирали по руке, снимали с ногаев налучи со стрелами. Кто-то присмотрел себе кольчугу и терпеливо возился с богато одетым степняком, освобождал его плечи от пансыря, который так и не сослужил той службы, на которую тот, должно быть, полагался, как полагаются на доброго коня да на саблю.

В берёзовой рощице в глубине берега был уже разбит шатёр, куда атамана и проводил стрелец, встретивший его у реки.

Князь Иван Петрович Шуйский руководил Сторожевым полком московской рати. Полк был небольшим, чуть больше двух тысяч детей боярских и казаков, включая и Ермаковых, присланных на подмогу Шуйскому, чтобы надёжнее заставить Сенькин брод и ближние переправы. Нельзя было позволить ногаям перелезть через Оку и перетащить по удобным отмелям свой большой наряд и обозы. Год назад, когда Девлет Гирей прорвался к Москве, Шуйский командовал полком Левой руки. Тогда войско был значительно большим, но крымский царь оказался искусней московских воевод, сбил южные заставы и всей силой прорвался к Москве. Русских, оставшихся в городе на посаде и затворившихся в храмах в надежде на заступничество Богородицы и её Небесного Сына, постигла в тот раз тяжкая судьба. Ворвавшиеся на посад крымчаки подожгли деревянные постройки. А из них-то и был построен город. И пламя загудело, взметнулось в небо и мигом охватило Москву. Огненный столб ревел над Москвой-рекой, колыхался и ходил туда-сюда, пока не пожрал все дома, терема и самые захудалые лачужки вместе с их хозяевами и обитателями. Тела погибших перекрыли реку. Погибла и та часть татарского войска, которая в поисках поживы успела вскочить в город. Никого не пощадил огонь, ни пешего, ни конного, ни нищего, ни богатого. Кто задохнулся в дыму, кто сгорел, кого задавили во время паники, у кого остановилось сердце при виде ужаса смерти. Погиб в пожаре и младший брат воеводы Шуйского. Царь Иван Грозный, вернувшись на пепелище своей столицы, учинил сыск, быстро нашёл виновных. Нашёл и конечно же в войске. Кто не сумел остановить крымчаков? Да воеводы, кто ж ещё… Были казнены командующий Передовым полком князь Михаил Темрюкович Черкасский, его второй воевода князь Тёмкин-Ростовский, второй воевода Сторожевого полка боярин Яковлев. Разбитые полки были сведены в один, Сторожевой, его и вручили князю Шуйскому. Год назад молодой князь был воеводой полка Левой руки. Но Грозный не нашёл за ним ни воровства¹⁰, ни упущений по военной части, достойных смертной казни, и оставил при войске в воеводах, хотя и с понижением. Ему доверили Сторожевой полк, сведённый из остатков московской рати, потрёпанной Девлет Гиреем. Царь всячески приближал молодого воеводу. Об этом свидетельствует присутствие князя Ивана Петровича в том же 1571 году на свадьбе Ивана Грозного с Марфой Васильевной Собакиной. Незадолго до второй битвы с Девлет Гиреем Шуйский местничался с князем Никитой Романовичем Одоевским и дело выиграл.

И вот ему поручили караулить броды на Оке. На усиление из мощного полка Правой руки дали отряд казаков. Князь был рад и этому: как-никак, а войско его увеличилось. Да и прибыли казачки вовремя, хотя и в самый последний момент. Брод отбивали умело. Не ждала степь, что их атакуют на стругах на самой середине реки. И теперь можно было перевести дух. Собрать убитых. Перевязать раненых и вывезти их в монастырь, передать на руки монахам, поправить плетни и частоколы у воды.

Ермак вошёл в шатёр. Князь был не один, и атаман поклонился всем, бывшим здесь, но тут же вскинул быстрый взгляд и выделил среди знатных воинов одного, отметив, как похож молодой воевода на своего отца князя Петра Ивановича. Девять лет назад Ермак со своими казаками стоял под Полоцком в войске князя Шуйского, а ещё раньше с ним же ходил на Казань. Оба дела оказались трудными, казаки потеряли многих своих товарищей, оплакали многих своих есаулов, но и трофеи оказались богатыми. Ермакову службу, его твёрдость в бою и надёжность в походе заметил сам царь. А слово за него замолвил не кто иной, как воевода Пётр Иванович Шуйский, бывший в большом почёте у Грозного. Шуйские не состояли в опричнине, но в этом и не было необходимости. Старинный род, происходивший от Рюрика, давал его отпрыскам достаточную защиту и ставил их на недосягаемую высоту в местнических спорах. Поэтому Шуйские всегда занимали высокие посты и при государе, и в войске. Даже в самую лютую пору опричнины, когда летели о-го-го какие высокие головы, род Шуйских не потерял ни одного человека. Основатель Свияжска, герой взятия Казани, главный управитель казанских и черемисских дел, князь и боярин Пётр Иванович в 1558 году возглавил русскую армию в Ливонской войне. Начало той долгой войны было удачным, победным. Русские полки действовали решительно. В короткое время были захвачены города Юрьев, Полоцк, Ям, Копорье, всего числом около двадцати, среди которых были мощные крепости. Пожалуй, самой тяжёлой была осада и взятие Полоцка. Под его стенами и на самих стенах Ермак потерял многих товарищей, но там же и прославился.

Шуйский всем напоминал отца. Тот же высокий рост, которому не хватало разве что дородности батюшки, та же широта плеч, на которых лежали тщательно подогнанные доспехи, те же спокойные движения и такой же неторопливый взгляд из-под густых, но ещё по-юношески тонко очерченных бровей.

Когда Ермак вошёл и ступил на пёстрые ковры, разостланные на всю ширину шатра, Шуйский оставил круг своих собеседников и шагнул к нему навстречу, окинул взглядом и приветствовал такими словами:

– В добрый час ты прибыл на наш берег, атаман!

Ермак снова сдержанно поклонился, теперь только ему, воеводе.

Шуйский, не в силах сдержать себя, обнял атамана и поблагодарил его за то, что его струги с пищалями прибыли на брод вовремя. Туго пришлось бы детям боярским и стрельцам, опоздай ермаковцы ещё на час.

– Они не уйдут, – сказал Ермак. – До рассвета попытаются ударить снова. Здесь или в другом месте. Я послал разъезд на тот берег, к засекам, а вниз и вверх по реке пустил ертаульные струги с затинными пищалями. Казаки сейчас не спускают глаз с берегов, князь.

Со стороны брода доносились голоса, но это были не голоса боя, не рёв атаки, не свист клинков. Стучали топоры, скрипели телеги. Сторожевой полк и приданные казаки укрепляли берег, готовясь к тому, что степняки вот-вот снова бросятся на их заставы с целью отбить Сенькин брод, чтобы дать возможность основному войску Девлет Гирея беспрепятственно переправиться на московский берег, перетащить через мель «большой наряд» и многочисленный обоз.

– Мои разъезды рыщут по всему берегу от Коломны до Тарусы. Как бы не перестрелялись с твоими казаками.

– Не перестреляются. Те, кого я послал, и ночью татарина, а либо ногая за версту разглядят.

– Это ж кто такие?

– А татары. – И Ермак усмехнулся; в густых смоляных усах утонула усмешка атамана, но воевода, хоть и тускло горели свечи, расставленные по всему шатру, усмешку атамана всё же рассмотрел.

– Татары?

– У меня, князь, всякий люд копьё носит. Есть и татары. И башкирцы. И кыпчаки есть. И черемисы. И которые из заморщины тоже со мной.

– Крещёные?

– Есть и крещёные, есть и нехристи. Всякие. Да ты, князь, в моём войске не сомневайся. Пусть он хоть трижды татарин или черемисин, а, прежде всего, казак в нём сидит надёжный. А кто не окрещён, завтра, а либо после дела попа приведём, окрестим без принуждения.

Разговаривали они недолго. Перетолковать успели, кажется, обо всём. И о том, как дальше отстаивать Сенькин брод и окрестные перелазы, и о запасах пороха для огненного боя, и о подмоге, которая в количестве ста казацких сабель вот-вот должна подоспеть из Тарусы. И теперь Ермак, возвращаясь к стругу, думал вот о чём: на нём был доспех, давно, ещё в Полоцке, подаренный воеводой князем и боярином Петром Ивановичем Шуйским. Сынок, конечно же, знавал о подарке и о том, что кольчуга стоит табуна добрых коней. А теперь она, княжеского достоинства, на плечах простого казачьего атамана…

По ту сторону брода замелькали факелы, послышались знакомые голоса. Голос подавал Ермилко Ивашкин. Ему тут же отозвались с московского берега. По голосу казака Ермак догадался, что сторόжа, посланная на ногайский берег, возвращалась не с пустыми руками. Так оно и случилось. Чтобы не переполошились стрельцы и по ошибке не дали залп из пищалей, казаки на том берегу надели на пики лохматые шапки и махали ими – верный знак, что идут свои.

Вначале на освещённое факелами мелководье из ночной темени, как из преисподней, Ермакова сторожа выгнала небольшой, голов в двадцать-тридцать табун приземистых ногайских лошадок. Все они были осёдланы. В тороках некоторых были увязаны доспехи, видать, наскоро содранные с настигнутых и порубанных степняков, какие-то торбы и перемётные сумы, что-то неаккуратно прибранное волочилось по воде. По этим трофеям нетрудно было догадаться, что добрались станичники и до обоза. Потом стали выезжать из вязкой, маслянистой, как берёзовый дёготь, темени и сами казаки.

– Никого не потеряли? – уже на середине реки окликнул свою сторожу Ермак.

– Слава Христу, батько, ни единого. Только Креню ухо стрелой разорвало.

– Из седла не выпал?

– Держусь, батько, – ответил из вязкого ночного дёгтя, в котором, казалось, увязал даже сильный голос, сам Крень.

На струге сдержанно рассмеялись. Им ответили оба берега. На московском даже притихли и на время оставили работу у плетней. Стрельцам и послужильцам¹¹ любопытно было послушать, о чём гуторят эти лихие люди, многим схожие с татарами, особенно одеждой и оружием, да и всем обличием тоже. Только вот речь у них была русская, да поверх кольчуг у иных поблескивали серебряными слезинками православные кресты.

Ногайские кони жадно и протяжно цедили воду на отмели. Отфыркивались, вскидывали головы и, блестя глазами, смотрели туда, откуда их только что пригнали, будто понимали, что произошло с их хозяевами, и тосковали по ним.

Черкас Александров со своей сотней прибыл к Сенькину броду, когда там всё уже затихло и песок впитал, всосал своими влажными губами последние капли крови штурмовавших переправу и оборонявших её. Только из сырого оврага, куда наспех свалили тела порубанных и поколотых саблями и копьями, несло распахнутой и быстро мертвеющей плотью. Казацкие кони с непривычки храпели и шарахались по сторонам, потом затихли.

Не успела новоприбывшая сотня стряхнуть с себя пыль неближней дороги, а кони напиться ночной чёрной воды, как на том берегу раздался гул, от которого у бывалых воинов кровь стынет в жилах, руки тянутся к оружию и пальцы судорожно ощупывают ребристые рукоятки сабель и древки пик.

Ермак встал, шагнул от костра в тень и, вслушиваясь в дальний гул, природа которого была хорошо понятна и ему, и обступившим его казакам, сказал:

– Ну, недолго ж мы ночевали… – И, повернувшись к Черкасу Александрову: – Отгони коней и занимай тын вон там, по левую руку, у самой воды. Имей в виду: там, перед тыном, неглубоко, жеребец яйца не замочит, там они и перескочили, туда и теперь попрут. А коней далеко не угоняй, пусть под рукой будут. Но никому этого не говори. Пусть знают, что в трудный час ни в седло вскочить, ни за стремя схватиться возможности не будет. Пошли людей, чтобы встретили табун и кош.

– А ежели обойдут, батько? Как в прошлом годе было? Что тады? – Голос казака, стоявшего за спиной Ермака, был переполнен тревогой.

– Не дрожи, овечий хвост, волк ещё далёко, – усмехнулся Ермак и повернулся к казаку: – А ты спроси, Ермилко, свою левую руку, как она, не выронит ли саблю, когда на тебя татарин навалится? Сабелькой-то по-прежнему левой правишь?

– Так и есть, шуйцей.

– Ну так попытай свою шуйцу, она близка к сердцу, куда ближе десницы.

– Рука тверда, батько, сабли не выпустит.

– Видишь, Ермилко, какая мудрая у тебя рука. В другой раз, ежели какое сомнение нападёт, у неё совета и спроси. А атамана не тревожь.

Ермак отдал распоряжения другим атаманам и велел стругам с пушками затаиться в верболозах по правую и по левую руку от стрельцов, послужильцев, дворян и пеших казаков, засевших в ожидании врага за тынами перед бродом.

Князь Шуйский и его свита уже были в сёдлах. Поблёскивали их дорогие доспехи. Всхрапывали кони, ещё не успевшие отдохнуть. Шуйский после первой рубки, в которую кинулся как простой воин, в самую гущу, переменил коня. Теперь под ним была серая в яблоках кобылка с нервными ноздрями. Она нетерпеливо переступала с ноги на ногу, похрустывала сухим песком. Князь поглаживал обшитую сафьяном и вызолоченную луку седла, низкую, удобную в схватке, и тоже был неспокоен. Слишком малочислен его полк, чтобы удержать брод, если ногаи бросят на него хотя бы тысячу всадников. А так оно и будет. Первую волну отбили, а там было не меньше трёх-четырёх сотен. И теперь они вмале на брод не сунутся. Так думал Шуйский, ещё и ещё раз окидывая взглядом изготовившихся к схватке дворян, стрельцов и казаков. А Ермак, вон каков, всякий раз встаёт в ряд с простыми казаками и управляет боем оттуда, и сам берётся и за саблю, и за копьё, и за всё, что есть под рукой и чем способно было упокоить врага.

Уже слышно стало, как гремели на том берегу копыта, и можно было различить отдельные крики ногаев. Кричали десятники и сотники, должно быть, стараясь удержать строй своих воинов, чтобы к реке они вылетели широкой лавой, благо пологий берег это позволял, и чтобы не теснили друг друга, когда ступят в воду, и не замедлили движения задних рядов.

Малорослый монашек, похожий на подростка, с поднятым в обеих руках крестом пробежал по берегу, длинной мокрой рясой разбрызгивая росу, и не по росту могучим голосом требовательно рокотал:

– Спаси, Господи, люди твоя и благослови достояние твоё! Одоление на окаянных безбожных огарян! Князю Иоанну и дружине его на супротивныя даруяй!

Прискакал он из Серпуховского Высоцкого монастыря, игумен прислал.

Тем временем новые и новые десятки и сотни всадников, гиканьем и свистом торопя лошадей, бросились в воду. А авангард уже почти приблизился к середине реки. И в это время шевельнулись над тынами лохматые казачьи и островерхие стрелецкие шапки. Мелькнули заблаговременно зажжённые фитили. Молния полыхнула над московским берегом, гром грянул и с упругим шипением покатился навстречу ногаям. Первая перемена отползла назад и принялась торопливо заряжать ружья, а тем временем вторая прицелилась в приближающуюся с каждым мгновением стену людей и лошадей и поднесла фитили к полкам, на которые был насыпан сухой порох. После третьего залпа ногаи остановились, затихли. Какое-то время живая их стена ещё двигалась к противоположному берегу, но через мгновение дико завизжала и начала рассыпаться, пропадать в кипящей чёрной воде. Последовал и четвёртый удар грома, и пятый. Ударили молнии справа и слева, озаряя Сенькин брод, потонувший в стонах и стенаниях поражённых огненным боем защитников левого берега.

– Бей-убивай басурман! – дико кричали лохматые шапки; и Ермак различал среди прочих калёный рык Матвея Мещеряка.

– Братцы, пали шибче! – вторили им за стрелецкими тынами и плетнями.

Несмотря на то что ногайская волна дрогнула, в воздухе, густо пропитанном пороховым дымом, хищно вжикали стрелы. Некоторые из них впивались в плотно сдвинутые заострённые брёвна тына, другие в поисках защитников берега опасно проскальзывали дальше.

Часть казаков, услышав посвист степных стрел, отложили тяжёлые пищали, вынули из налучей тугие луки и тоже опустились на колено. Среди них были Фемка и вож из местных Данило Зубец. Они проворно, словно соревнуясь в быстроте и меткости, посылали на середину реки свои стрелы, вместе со своими товарищами из сотни Черкаса Александрова выкашивая первый ряд атакующих. Освобождённые от всадников кони метались по мелководью, забегали на глубину и, раздувая ноздри, плыли куда глаза глядят. Другие, получив ранения, бились, поднимали брызги, и их так же, как их хозяев с пробитыми свинцом головами, сносило вниз по течению. Некоторые, задрав вверх ноги, как приплывшие невесть откуда коряги, дыбились на мелководье.

Вскоре нажим степняков начал слабеть.

– Черкас! – закричали казаки. – Гляди, басурмане плечà показали!

– Береги, браты, свои головы, а чужих не жалко!

Стрельба из-за тынов и плетней тоже сперва поредела, а потом и прекратилась. Всё. Отбились. Можно и порох поберечь.

А тем временем на Ермаков струг приплыл казак. Отдышавшись, он передал весть от есаула Чуба: степь пустила по своему берегу многочисленные чамбулы, ногайцы вынюхивают броды, в бой особо не ввязываются, ищут место для переправы. Стало очевидным, что ногайцы от берега просто так не уйдут. Князь Шуйский рисковал: добрая половина Сторожевого полка была разделена на небольшие отряды, которые сейчас рыскали по московскому берегу в нескольких верстах выше и ниже Сенькина брода; более крупные разъезды там же, не покидая сёдел и не выпуская из рук пищалей и копий, стояли у плетней возле отмелей в ожидании атаки степи.

Но степь снова атаковала Сенькин брод.

На этот раз Теребердей-мурза, командовавший авангардом, состоявшим из лёгкой кавалерии, которую он привёл на Оку из Ногайской степи, навалился большой силой. Девлет Гирей потребовал от Теребердея-мурзы во что бы то ни стало очистить брод. И тот ревностно выполнял приказ.

Атаки следовали одна за другой. Стрельцы и дворяне, казаки и послужильцы гасили одну волну, за нею следовала другая, третья, они гасили и ту, и другую, и третью, но подкатывала очередная.

Уже иссякал зелейный припас, заканчивались свинцовые пули, защитники Сенькина брода взялись за луки и лёгкие метательные ратища. Уже рубились саблями на отмелях, сталкивали с лошадей степняков копьями и крючьями, добивали прорвавшихся в зарослях прибрежных верболоз. Но и защитники брода почти все были переранены не единожды. Князь Шуйский сам кидался в гущу схватки. Кольчуга на нём была порядком изрублена, а шлем от прямого удара погнут. Он с трудом держался в седле, но ни в какую не соглашался спешиться. Князь видел, что дела их плохи, но твёрдо верил: берег держится до той поры, пока оставшиеся в живых ратники его полка видят своего предводителя в рядах сражающихся, с клинком в поднятой руке.

Ермак с казаками удерживали свой фланг пока надёжно. Когда закончилось зелье и пули, действовали саблями и топорами. Фемка, Зубец и другие лучники уже не справлялись с очередным приступом ногайцев. Ермак выводил казаков из-за тына, они бросались в реку и рубились со степняками по пояс в воде. И уже многих удалых и отчаянно храбрых, выживших в кровавых схватках с ляхами, уволокли соловые от крови воды вниз по течению, и с каждой вылазкой всё меньше защитников берега оставалось за тынами, а некоторые из них истекали кровью от полученных ран, и их, уже потерявших способность держать в ослабевшей руке саблю или копьё, товарищи уводили в лес и сажали на коней, чтобы уберечь от неминуемой гибели. Но рычал на правом фланге Матвей Мещеряк, и Ермак знал, что они ещё держатся и силы их не иссякли.

После очередного приступа Теребердеевых всадников не выдержал, дрогнул русский берег; уже недоставало клинков, чтобы встретить ногайцев на выходе из реки, когда те ещё нетвёрдо стояли на ногах и воды сковывали их движения, уже немногое могли и князь Шуйский, и Ермак, есаулы и атаманы, а других, изрубленных, с наконечниками обломанных стрел в богатырских плечах, умчали в лес быстрые кони. Послужильцы наскоро перевязывали своих господ, чтобы те не истекли кровью, усаживали на коней, а то и перекидывали поперёк седла, хватались за стремена, и лес укрывал их бег, обещая спасение.

Ермак с товарищами держался из последних сил. Видя, что уже не отбиться и наступает последний час, казаки по приказу своего атамана начали отходить к лесу. Туда же бежали стрельцы, земские и послужильцы.

Сторожевой полк выполнил свою задачу. Он дрался до последней возможности. Задержал на Оке войско Девлет Гирея. Хан вынужден был остановиться. И эта остановка стала для него роковой.

Князь Воротынский терпеливо и подробно опрашивал старших разъездов, посланных за Оку, беглых крестьян и казаков с порубежных застав, то и дело прибывавших на берег, и вскоре имел достаточно полную картину нашествия. Все как один показывали: ни крымчаки, ни ногаи войны не распускали, полон не набирали, шли прямым путём к Москве. Даже брод выбрали самый ближний, неподалёку от Серпухова, не опасаясь удара основных сил московской рати. То же показал и башлык, пойманный казаками Ермака в Заочье у Тарусы. Князь Воротынский рисковать не стал, выслал против Девлет Гирея, прорвавшегося через Оку, полк Правой руки Никиты Одоевского и Фёдора Шереметева. Основные же силы держал в кулаке, понимая из всего того, что удалось узнать: главные дела впереди.

Полк Правой руки был куда больше и сильней Сторожевого, но неудача постигла и его.

Ермак с Мещеряком тем временем насилу собрал свои отряды и разбежавшихся по лесу казаков. Всего набралось чуть больше половины того, что он привёл к Сенькину броду под Молоди на стругах. Многие были ранены, и их пришлось отправить в Тарусу. Атаманы коротко посовещались и решили пробираться к Серпухову, к князю Воротынскому. Там стоял Большой полк. Не доезжая до города, они встретили разъезд Большого полка. И вскоре Ермак стоял перед князем Воротынским.

Воротынский подробно расспрашивал атамана о произошедшем на Сенькином броде. И когда услышал, что Сторожевой полк частично перебит, частично рассеян, а князь Шуйский ранен, тут же приказал воеводам Шереметеву и Одоевскому преградить ногаям путь на Москву, перехватить главные дороги и стоять на них до подхода главных сил. Но всадники Теребердей-мурзы, разгорячённые только что одержанной победой на Сенькином и других бродах, видя перед собой новую русскую рать, и тоже немногочисленную, навалились на её порядки и начали азартно врубаться в них, круша кривыми саблями московские щиты и брони. В первые часы схватки опричники воеводы Никиты Романовича Одоевского и поместные дворяне князя Шереметева держались твёрдо. Отбили одну волну ногайской конницы, другую. Теребердей-мурза придерживался давно избранной тактики, уверенный в том, что русские, когда их число невелико, когда они в пешем строю и их фланги не прикрыты конницей, рано или поздно дрогнут. Тем более в чистом поле. Степь – это стихия его, Теребердея-мурзы, и его быстрых, как удар голодной змеи, конников. А Теребердей-мурза был голоден. И голодны были его мурзы и воины. Всем нужна была добыча, и добыча была рядом, в богатых и многолюдных деревнях и городках, полных скота и женщин со светлыми, как овсяная солома, волосами, за которых на базарах у моря щедро платили серебром и золотом. Но крымский царь запретил обременять свои обозы пленниками и всем, что нельзя было пустить на корм коням и воинам и что не приносило пользы в бою, но сковывало движение войска. За ослушание грозила смертная казнь. Жизнь была дороже серебряных и золотых монет, которые здесь, в чужих полях и лесах, казались миражом, и этот смутный мираж то возникал вдали, то исчезал. Таким миражом казалась и Москва, русская столица. Туда их торопил Девлет Гирей. О Москве мечтали и они, ногайские мурзы и простые воины, которые, чтобы снарядить себя в поход, продали всё, кроме лошадей, заложили купцам жён и дочерей, и теперь предстояло обернуться так, чтобы и семью выкупить, и остаться с барышом. И Москва им казалась городом несметных богатств, где серебряные и золотые монеты были рассыпаны прямо под ногами, а нежные волосы женщин сияли, как посевы хлебов ранним утром, когда ещё не сбита ветром роса с колосьев. Теребердей-мурза и другие мурзы ещё сильнее распаляли в них эту мечту, говорили, что в большом русском городе они возьмут всё, что им надо, и что обозы пополнят ещё и тем, что попадётся под руку на обратном пути в Степь. Войско Теребердея, как и войско Девлет Гирея, имело самый разношёрстный состав. Были здесь и мангыты, и кунграты, и кыпчаки, и башкиры. И всех объединяли вера в Аллаха и страстное желание взять побольше куш в этом походе. Нажива – вот что двигало воинами Степи, когда они собирались под стяги своих ханов и мурз.

Историк Д. И. Иловайский, исследуя состояние ногайских орд кануна битвы при Молодях, писал: «Ногайские татары занимали тогда своими кочевьями и становищами всё огромное пространство между Волгою и морями Аральским и Каспийским. Это собственно так называемая Большая Ногайская орда; средоточием её был город Сарайчик, лежавший на нижнем течении реки Яика. На юге, между Азовским и Каспийским морями, кочевала Малая Ногайская орда. Главная или Волжско-Яицкая орда, при своей многочисленности, могла бы сделаться очень опасным соседом для Московского государства; но в ней не образовалось единой власти, подобно Крымскому ханству».

Трудно было опричникам, ржевским и тверским помещикам и служилым холопам одолеть таких – жадных и голодных. Сперва дрогнули земские князя Фёдора Шереметева. Пал с коня раненный стрелой князь Иван Самсонович Туренин-Оболенский. И разом ужас сковал стоявших в том месте козлян, тверичей и ржевских помещиков. Стали редеть и раздвигаться их ряды, какое-то время назад ещё плотные и стройные. Кто-то сплоховал, замешкался, подставил затылок более ловкому ногайцу, и тот секанул ниже шлема синим от запёкшейся крови кривым клинком, и отлетела тверская голова с юношеской иноческой бородкой в траву. Кто-то понадеялся на товарища, дотоле стоявшего в схватке рядом, прикрывая плечо, но в лихую минуту того на месте не оказалось, и смял его копытами степной конь, и унёс своего седока туда, куда нельзя было его пропускать, потому что там обозы, которые уже некому защитить. А кто-то, видя гибель своих товарищей и чувствуя неминучую свою смерть, просто бросил щит и побежал к спасительному лесу, но не добежал и до первых берёзок, срубил его ликующий ногаец одним могучим ударом и потряс в воздухе клинком, празднуя свою победу. Разом ослабел, начал рассыпаться строй земцев. Вовремя увели коней Шереметева и Туренина-Оболенского, кое-как поместив в сёдлах их хозяев, чтобы не достались они врагу в качестве дорогой добычи. Земские отходили к лесу группами и одиночками. На одиночек тут же налетали по два-три степняка, рубили саблями, кололи копьями, и те вскоре падали на затоптанную и забрызганную кровью траву с разрубленным шлемом или пронзённые копьём. Но не так-то просто было повалить иного богатыря; он умело отбивался саблей или боевым топором, рубил, не жалея плеча, по лошадиным мордам и по лохматым шапкам, высаживал копьём из седла подскакавшего ногая и топтал его, поверженного, медными подковами своих сапог, подобно богатырскому коню, подкованному тяжёлыми подковами. Другие сбивались в группы, и их счастье, если среди них вдруг находился вожак, этакий атаман, который умело организовывал свою толпу в войско, умело и властно принимал под свою руку. А такие находились в самые, казалось, безнадёжные минуты. И дрогнувшие вновь обретали мужество и силу, рубили, кололи, выбивали врага из седла ударом шестопёра и клевца.

– Бей! Убивай! – слышался рык атамана Матвея Мещеряка.

Когда Никита Романович Одоевский обнаружил, что правый фланг полка смят и рассеян, а он остался со своими опричниками один против всей орды Теребердей-мурзы, седые его брови грозно сошлись над переносицей; он приказал загнуть фланги, конным переместиться туда, разделившись поровну, слез с коня и до тех пор, пока доставало сил стоять, удерживал своих опричников, перекрывая старый тракт на Москву. Но длилось это недолго. Теребердей-мурза, лично руководивший атакой на порядки русских, внимательно наблюдавший за ходом битвы, за тем, как его воины потеснили правый фланг русских пешцев и как тот вскоре начал распадаться, тут же, как волк перед ослабевшей добычей, почувствовал слабое место и в обороне другого фланга. Он сразу отдал приказ мурзам охватить правый фланг русичей и ударить с тыла. Таким образом он лишал Одоевского возможности манёвра. Если степняки собьют русских с их позиций, тем некуда будет ни отступать, ни бежать. Его воины всех изрубят на месте, и всё их добро, оружие и панцири, а также обоз достанется им. Никто не уйдёт в лес. Напутствуя своих сыновей и племянников, Теребердей-мурза прорычал:

– Убейте всех! А седую голову воеводы принесите и бросьте к ногам моего коня!

И мурзы поспешно ускакали выполнять его приказание.

Движение атакующих тотчас изменилось. Теребердей-мурза и те, кто был рядом с ним, не слезая с коней, наблюдали, как часть всадников, словно река, не справившаяся с плотиной, отхлынула от русской обороны и устремилась двумя потоками на фланги. Вскоре конные всадники начали крушить русские фланги, смели со своего пути немногочисленные конные отряды противника и хлынули в русский стан. Началась рубка в обозе. Но строй, в котором простым воином сражался седобородый воевода, продолжал удерживать свои позиции. Тогда Теребердей-мурза послал ещё тысячу своих всадников с приказом поскорее закончить это дело. Ему не терпелось положить к ногам крымского царя свою победу и получить наконец приказ двигаться дальше, к богатой Москве.

Новая волна ногайцев атаковала опричную фалангу с фронта и с флангов и сразу потеснила её. Наблюдавшие за ходом сражения ожидали, что вот сейчас всё и решится: русские покажут спины, степь начнёт резать их строй на части, и эти части вскоре исчезнут под копытами быстрых лошадей, и кто-то из самых удачливых привезёт к ним на холм седую голову непокорного воеводы. Но происходило другое. Строй русских начал смыкаться, образуя круг. Фланги крошились, таяли под ногайскими саблями и лохматыми степными конями, но всё же в конце концов сомкнулись. Образовалось ядро. Это «ядро» опоясалось повозками, и вскоре вокруг него образовалось пространство, в которое не мог ступить ни один ногайский всадник. Того, кто пытался преодолеть эту преграду своею удалью и храбростью, тут же высаживали из седла выстрелом из пищали, меткой стрелой или могучим ударом копья. За луки принялась было и степь. Но «ядро» вдруг задвигалось и, толкая перед собой и по всему периметру своего необычного построения повозки, двинулось к лесу.

Князь Никита Романович отдал приказ на прорыв. Строя не теряли. С криками и свистом, со стонами и руганью, под грохот повозок, теряя на затоптанном лугу убитых, опричное «ядро» двигалось к лесу. Ногайцы, как ни пытались, не смогли помешать его движению. Сперва, опешив, они расступились. Потом мурзы погнали своих воинов впереймы, чтобы не дать русским достигнуть спасительного леса, пытались наседать с флангов и с тыла. Но движение «ядра» было упорным и неостановимым. Более того, пальба из ручных пищалей и стрельба из луков становилась всё организованней и мощней. Мёртвое пространство между повозками, которые русские толкали перед собой, и постоянно пытавшимися атаковать степняками становилось всё шире. Самые отчаянные из ногайцев заскочили в лес и изготовились встретить русских там.

«Ядро» между тем приближалось к опушке. И тут произошло новое превращение. Телеги и повозки с грохотом откатились по сторонам, увеличивая пространство между русскими и ногайцами, а опричники, вооружённые в основном копьями, ринулись в лес, разметав пытавшихся остановить их ногайцев, и рычащая, гремящая оружием и бронями лава стала заполнять лес и вскоре исчезла в нём. На опушке остались несколько растерзанных тел да кровавый след, который тянулся от самого того места, где первоначально стоял опричный полк князя Никиты Романовича Одоевского.

Полк Правой руки, по сути дела разбитый и не представлявший уже организованной силы, способной на самостоятельные действия, был влит в Большой полк князя Михайлы Воротынского. Раненых распределили по деревням, по брошенным жителями дворам и лечили чем могли. Умерших тут же отпевали монахи серпуховской обители, хоронили, закапывали в скуделицах, присыпали землицей ряд за рядом. Лежали в тех ямах и тела Ермаковых казаков.

До сей поры историки не могут прийти к единому мнению по поводу численности союзного крымско-татарского, ногайского и турецкого войска. Степной интернационал на этот раз собрал огромные силы, и целью похода, как это уже не единожды сказано, был не грабёж, не разовая добыча, а уничтожение могуче поднимающегося на ноги молодого северного царства. И Бахчисарай, и Степь, и Константинополь почувствовали эту опасную силу и решили придушить её. Год назад Москва была сожжена. Камня на камне не осталось, бревна на бревне… И вот русская столица снова отстроена, в буквальном смысле поднята из пепла. Как птица Феникс! Их правитель князь Иван IV ведёт войну на северо-западе с Ливонией и её союзниками, чтобы приобрести новые земли, имеет успехи и набрался наглости провозгласить себя царём. С Речью Посполитой у него заключено перемирие, так что ни Польша, ни Литва его не беспокоили. Свои интересы великий московский князь не оставлял и на юге – всячески помогал тестю, кабардинскому князю Темрюку. Но Ногайская орда вышла из-под влияния Москвы, и Девлет Гирей надёжно подобрал под свою руку Теребердей-мурзу и его родню. Ногайцы давно мечтали вернуть себе Поволжье, благодатное устье великой реки, морские берега, Астраханскую крепость. А с такими союзниками, как крымцы и турки, эта мечта Степи могла превратиться в реальность. И Теребердей-мурза быстро собрал около двадцати тысяч воинов. К нему примкнули беглые астраханские татары. У них тоже горела в груди мечта вернуться домой, на Волгу, хозяевами и повелителями, потому как среди них были знатные мурзы, имевшие влияние и повелевавшие многими селениями и сотнями всадников. Весть о походе на север быстрее степного ветра, бездомного скитальца, разнеслась от моря до моря, достигнув и Кавказских гор, и оттуда в Сарайчик под бунчуки Теребердея прибыли отряды черкесов. Многие роды уходили из-под власти князя Темрюка и искали удачи в Великой степи. Константинополь тоже почувствовал, что долгожданный час пробил и наступил удобный момент взыскать с Ивана IV и его подданных за все неудачи и потери прежних лет¹². В многочисленном войске Девлет Гирея двигалась турецкая артиллерия разных калибров, в том числе и тяжёлая, стенобитная, предназначенная для вскрытия толстых стен Московского кремля. Корпус янычар насчитывал до двадцати тысяч человек.

На этот раз, как казалось крымскому царю, мурзам и пашам, всё они предусмотрели, всё учли. Распределили роли и ринулись на Русь в силе невиданно великой.

Учёные предполагают, что главнокомандующий этого похода Девлет Гирей располагал войском численностью от пятидесяти до ста тысяч, а некоторые называют и вовсе невероятное число: сто двадцать тысяч воинов. Москва в то время могла выставить против них от тридцати пяти до шестидесяти тысяч человек войска, часть которого не могла участвовать в прямом столкновении, так как несла гарнизонную службу в городах и крепостях по Оке и в литовском пограничье. Вот почему и Сторожевой полк, и полк Правой руки оказались столь немногочисленны.

В Пискарёвском летописце сказано: «Лета 7080-го… прииде “царь” с великими похвалами и с многими силами на Русскую землю, и росписав всю Русскую землю, комуждо что дати, как при Батые. И прииде преже на Тулу и посады пожёг, и от Тулы к берегу»¹³.

Ключевая фраза здесь: «…как при Батые».

Родня у Девлет Гирея была большая, и наделить предстояло всех и каждого: царевичей, дочерей, племянников, двоюродных и более дальних. Впрочем, русские земли обширны, городам и городкам нет счёта, и в мечтах крымского царя наделов вполне хватало всем. И сил для того, чтобы сломить волю князя Ивана, у него достаточно. Предстояло лишь сделать последний шаг: употребить эти силы так, чтобы обстоятельства сложились в пользу прежде всего Бахчисарая.

В ночь на 28 июля Девлет Гирей произвёл следующий маневр: поскольку русские основной силой стояли на московском берегу и держали под контролем броды и перелазы, он оставил перед Воротынским две тысячи всадников, приказал им с той же яростью продолжать попытки переправиться через Оку, а сам с главными силами свернул на Сенькин брод, который контролировали всадники Теребердей-мурзы. Ногайцу же, чамбулы которого уже добегали до окраин Москвы, приказал не торопить коней, перехватить дороги и броды на реках и ждать подхода основных сил. Девлет Гирей был доволен быстрыми действиями своего послушного союзника. Нужно было только следить за тем, чтобы тот не распустил войну на окрестности и не увлёкся добычей в русских селениях и городках. Это сразу ослабит войско, обременит обозы и сведёт на нет главную цель похода. Нет, размениваться на грабежи крымский царь не желал. Его поход на север вернёт Крыму и Великой степи славу Бату-хана и времена Золотой Орды.

Девлет Гирей пребывал в хорошем настроении. Он вёл силу, какой ещё не владел ни в одном походе. Её было достаточно для решительного удара, чтобы выбить из рук Ивана Казань, Астрахань и отбить у русских желание селиться в степном пограничье. Ему доносили, что московский Иван осмелился помышлять о Сибирских землях. Девлет Гирей усмехнулся: пусть сперва справится с черемисой, остяками и башкирами. Перед выступлением из Перекопской крепости Бахчисарай он выслал своих людей на Волгу, и там начались бунты и восстания, местная знать почувствовала иную силу и отказывалась признавать власть Москвы.

Ещё год назад хан послал в Москву нож, послам, посмеиваясь, сказал: мол, пусть Иван зарежется, его столица сожжена, города голодают, он плохой правитель и не достоин царского титула…

Иван не зарезался. Говорят, убежал вместе с казной куда-то в свои северные города. Трус!

Теперь, когда переправа завершена и русские не осмелились ударить по противнику на выгодной для себя позиции, на переправах, а продолжали стоять у Серпухова, Девлет Гирей приказал ускорить марш. Всё складывалось удачно. Он ликовал: об этом походе будут ходить легенды, о его доблести сложат песни.

После переправы через Оку хан продолжал ехать в седле. Толпа телохранителей и царевичей окружала его. От Перекопа до Москвы дорога долгая. Но на этот раз это была дорога на царство. Наступила пора восстановить то, что некогда было достоянием Золотой Орды.

Русские быстро восстанавливаются. Разведка доносила: селения и города, которые дочиста были разграблены только год или два назад, из которых было уведено почти всё молодое население и угнан весь скот, снова наполнены жителями. Более того, они строят крепости, обносят города высокими стенами, в них стоят стрелецкие и казачьи гарнизоны. Иван откуда-то находит серебро, чтобы содержать в боевой готовности и усиливать эти гарнизоны. В некоторых городках и монастырях на стены даже втаскивают пушки! Если это допустить, через год-другой городки будет уже не взять. Нужно вовремя подрезать им жилы. Пусть ходят, но на земле своей стоят нетвёрдо, как на чужой, дарованной из милости. Пусть держат своими руками соху, но не меч и копьё. Он вернёт на эти земли волю и законы Золотой Орды!

Так размышлял крымский хан Девлет из рода Гераев¹⁴, правителей Крыма, двоюродный брат османского султана Сулеймана Великолепного по материнской линии. Хан был опытным воином. Но в череде русских походов ему то ли не везло, то ли не хватало сил и упорства его командирам и воинам. Многих храбрых царевичей потерял он на этой проклятой земле. До сих пор он не мог забыть своих сыновей Хаджи Гирея и калгу¹⁵ Ахмеда Гирея. Не смог он взять и крепость запорожских казаков на острове Хортица. Эти разбойники засели за высокими стенами, и никакие штурмы не сломили их сопротивления. После этого казаки осмелели и предприняли несколько походов в низовья Дона. Они спускались на своих быстрых судах по реке и нападали на небольшие ханские отряды, грабили приречные селения, уводили женщин. Посольства и поминки великому князю московскому Ивану IV ничего не приносили: и Иван, и его послы отнекивались, объясняя вероломство казаков их природой: склонностью к грабежам и неумением держать слово. На самом деле московский двор до поры до времени на проказы станичников смотрел сквозь пальцы: пускай, мол, немного пошкудруют чубатые по ханским украйнам, нахватают персидских клинков и ширазских ковров, черноглазых девок и выносливых степных коней.

Царевичи с небольшими отрядами до десятка тысяч всадников ходили на русские города, жгли окрестности Рязани и добегали до Тулы, приводили пленников и стада скота. Надо было постоянно подогревать кровь воинов, чтобы не забывали дорогу на север, чтобы напоминали русским князьям о силе и воле Крыма.

Так и обменивались кровью, не забывая о злом соседстве.

Авангарды Девлет Гирея дошли уже до реки Пахры¹⁶, когда на арьергарды и обозы неожиданно навалились русские. Это Передовой полк воевод князей Андрея Петровича Хованского и Дмитрия Ивановича Хворостинина по приказу Михайлы Воротынского ударил по татарским порядкам, смял их и разметал по полям и перелескам. Стремительный удар русских оказался настолько чувствительным, что хан вынужден был остановиться и развернуть своё войско навстречу основным силам Воротынского. Иметь их в тылу во время марша было делом гиблым. Так рассудил хан, выслушав своих командиров, имевших большой опыт походов и боёв с русскими и казаками.

Вот тут-то и наступил звёздный час молодого воеводы Дмитрия Хворостинина. Дмитрий Иванович принадлежал к младшей ветви Ярославского княжеского дома. Путь к командным высотам в московском войске для него оказался непростым. Рядом были люди куда знатнее его. Но он взял молодостью, лихостью и воинским талантом. И Иван Грозный, умевший замечать служебное рвение и выдающиеся способности даже в худородных, выделил его и всячески продвигал вверх по иерархической лестнице. Хорошо понимал и Михайла Воротынский, кто ходил под его рукой в Передовом полку: этот ястреб на крыле держится уверенно и когти его проворны и смертельно остры.

Перед атакой Передового полка на татарские арьергарды была попытка противостоять степи на переправах, но Девлет Гирей, обладавший достаточным военным опытом, выставил на берегах сильные заслоны, и замысел русских остановить противника на Оке успеха не имел. Тогда Бог послал Москве другой шанс. И им она воспользовалась.

После чувствительного удара, в ходе которого татары и ногайцы потеряли большое количество воинов, в том числе знатных мурз и командиров, Девлет Гирей принял решение ударить основными силами и покончить с русскими до подхода к их столице. И войти в Москву уже без каких-либо помех. Это была хорошая идея. Московский Иван, как доносили лазутчики, далеко, где-то на Севере Руси, большое войско с ним. Если даже будет его воля помочь князю Михайле и попытаться спасти свой стольный град, он просто не успеет преодолеть столь длинный путь.

Хан развернул войско. Командиры построили его для атаки. Храбрые царевичи стояли впереди, с трудом сдерживая горячих коней. По молодости лет, когда кровь буквально кипит от избытка молодечества, они страстно желали отличиться, принести и бросить к ногам отца голову русского князя.

Появление русских их изумило. Вначале за перелеском послышался скрип колёс и грохот телег, как будто московские воеводы вопреки здравому смыслу впереди пустили обозы. Но разведка тут же донесла: русские идут в большой силе, со всех сторон окружили свой стан огромными щитами и частоколом наподобие стен, которые укреплены на телегах и потому их легко передвигать.

По сути дела князь Воротынский выкатил на поле боя перед войском Девлет Гирея нечто похожее на танк. Русский танк с дубовой бронёй. «Танк» двигался медленно, если перебирался через ручей или овраг – дубовые стены его кренились, щиты и частоколы покачивались, телеги скрипели ещё натужней, но потом движение выравнивалось, щели, в которых мелькали шлемы, копья, стволы пищалей и поблёскивали доспехи, вновь смыкались наглухо.

Это был гуляй-город. Воевода Воротынский, отдавая себе суровый отчёт в том, что с малочисленным войском в открытом бою против степной армады ему не устоять, принял решение о строительстве гуляй-города. Главные силы помещались за стенами. Здесь же, под прикрытием стен, тащили и большой наряд. Стрельцы, казаки и дворяне помогали пушкарям перемещать медные и чугунные затинные пищали разной величины. Тут же на повозках везли зелейный припас, мешки с картечью и ядрами. Не забыли и о съестных припасах, в бочках везли воду. Стояла жара, пот с людей лил ручьями, тяжёлая работа требовала много воды.

И вот гуляй-город взобрался на холм у речки Рожай, что близ деревни Молоди. Взобрался, поскрипел, погудел голосами и замер. Изумлённые крымчаки наблюдали, как вперёд выдвинулся отряд стрельцов с ручными пищалями. Стрельцы быстро рассыпались по склону холма и изготовились к пальбе. Скрип телег и крики воевод и атаманов ещё какое-то время слышались там и тут за их спинами: гуляй-город выравнивал стены, закруглял их, лишая неприятеля возможности найти в них слабое место. И вот русский стан затих. Только позади стрелецкого охранения сновали послужильцы, мелькали заступы и серые шапки землекопов. Пользуясь паузой, они начали обносить гуляй-город рвом.

Ермак со своими казаками и есаулами тем временем таился в перелеске. Конный полк, сформированный из опричных, земцев и казаков, приготовил копья и вынул из ножен клинки. Основу сводного полка составляли опричники, они были хорошо вооружены и экипированы. «Железные волки» Ивана Грозного готовы были выполнить любой приказ. Только вот хватит ли сил, ведь перед ними стояла орда, с которой два лета тому назад сладить не смогли.

Князь Хворостинин уже показал свои тактические способности в деле. Два года назад под Зарайском вместе с воеводой Фёдором Львовым перехватил крымчаков и наголову разгромил в ночном бою. Татары уходили в степь, набрав большой полон, и были беспечны, выставили недостаточную сторожу, которая не заметила русскую разведку, а потом и приближение основного войска. Воспользовавшись обстоятельствами, Хворостинин приказал атаковать с ходу. Русские разметали, разнесли на копьях по степному ковылю тела крымцев, других принудили бросить к ногам московских коней клинки. Освободили полон. Домой вернулись с полной победой.

Высокие полководческие данные князь Дмитрий Иванович к тому времени успел проявить и в Ливонской войне. Постепенно сложился стиль хворостининского боя: высокая подвижность, молниеносная смена направления ударов, быстрое наращивание таковых там, где намечалась удача. Но прошлое лето удачи князю не принесло. Хворостинин, назначенный третьим воеводой Передового полка, не смог организовать боя на переправе через Оку. Девлет Гирей переправился на русский берег и сжёг Москву. Основное опричное войско, покинув столицу на произвол судьбы, ушло к Ростову. Тем временем сильно ослабленные Сторожевой и Передовой полки вступили в бой, но противостоять ханскому войску не смогли. Царь был взбешён, приказал найти виновных. Были казнены первый и второй воеводы Передового полка князья Черкасский и Тёмкин-Ростовский, а также второй воевода Сторожевого полка боярин Яковлев. До головы третьего воеводы Передового полка топор царского палача не дотянулся. Дмитрию Ивановичу повезло выжить. Словно для того, чтобы спасти московское войско следующим летом.

Воротынский знал, что следует поручить своему молодому воеводе, в совершенстве владеющему тактикой подвижного боя в быстро меняющейся обстановке. Это своё умение тот быстро превращал в опыт, а опыт приносил победу. Первым воеводой Передового полка по росписи числился князь Андрей Петрович Хованский. Но Воротыский не мог положиться на него: слишком велики были ставки, тут не до родовитости и знатности того или другого. Жизнь или смерть. И всего войска, и самого царства.

Кони тронулись сперва шагом, потом первые ряды перешли на рысь, и в чистое поле, где друг перед другом замерли две рати, полк Хворостинина вылетел уже стрелой. С ходу врезался в порядки крымцев, опрокинул тех, кто, похваляясь своей удалью и богатырством, беспечно выехал далеко вперёд, погнал их по полю, на скаку доставая копьями и клинками. Но прозвучал сигнал трубы, и всадники Хворостинина резво и согласованно, как на показательных играх, поворотили своих коней и, отстреливаясь из луков и пищалей, тем же горячим намётом поскакали к гуляй-городу.

А Девлет Гирей, не подавая виду, что внезапная атака русских застала его врасплох и что многих лучших воинов и знатных мурз он потерял, пока пришло осмысление происходящего на поле боя, приказал начать штурм подвижной русской крепости. Хан был в ярости. И, возможно, именно ярость уязвлённого воина помешала ему увидеть всё и до конца понять хитроумный и смертельно опасный для татарского войска замысел русских. Как бы резво ни возвращался хворостининский полк на исходные позиции, откуда начинал атаку, но крымчаки на свежих своих конях, отличавшихся степной неутомимостью, стали настигать арьергард Передового полка. Однако внимательный взгляд заметил бы, что сближение конного авангарда степи и русского арьергарда произошло не по причине резвости степных коней и усталости русской конницы. Нет, внимательный взгляд разглядел бы в этом другое – некий хитрый замысел.

Девлет Гирей положил на свою чашу весов всё, что имел, и чаша князя Воротынского сразу взлетела вверх. Что этот русский имел кроме опыта бывалого вояки? Деревянные щиты передвижного города, в котором могли защищаться от стрел и сабель стотысячного войска его, крымского царя, тысяч двадцать-тридцать разношёрстной московской рати, состоящей из опричников, казаков, помещиков разных городов и городков с их плохо вооружёнными холопами. Сейчас эти щиты полетят как щепа, а частоколы рухнут, как подобные им рухнули и рассыпались на переправах. Но вначале будет изрублена русская конница.

И вот внимательный взгляд начал различать в медлительности арьергарда московской конницы некий умысел, а через мгновение этот умысел, первоначально смутный, обрёл черты тщательно продуманного плана, манёвра, на который способен лишь опытный полководец: сближение степняков с московской ратью произошло в тот момент, когда арьергард Передового полка подскакал к гуляй-городу. И тут из-за щитов и частоколов грянул первый залп, за ним второй, третий. И пошла кружить над русским холмом огненная карусель. В дело пошли тяжёлые затинные пищали. Как ударит такая пушка зарядом тяжёлой картечи, так десятка полтора степняков с коней долой, да и сами кони падают наземь, давя и увеча ещё живых всадников, бьют копытами в грудь и в головы своих хозяев, уже не помня их. Потому как в предсмертной агонии ни животное, ни человек собой уже не управляет.

Часа не прошло, а уже отхлынули крымцы от стен гуляй-города. Лёгкими и слабыми казались те невысокие стены до приступа, но неодолимыми оказались, когда всадники приблизились к ним. Самые храбрые пытались раздвинуть щиты копьями, они знали, что повелитель наблюдает за ними, ждёт от них подвига, соразмерного их славе, добытой в прежних битвах и походах. Перед ними рушились бревенчатые стены, осыпались каменные, и что за преграда эти деревянные щиты?! Они в два счёта разметают их вместе с теми, кто удерживает их! Но дубовые щиты стояли твёрдо, подобно рубленым крепостным стенам, заполненным землёй и хрущом, но и пошевелить их не удавалось, даже когда в один такой щит упиралось с десяток копий. Ломались древки, лопались на плечах кольчуги, но щиты стояли нерушимо. Так стоят каменные изваяния в древней степи, и это пугало. Только иногда эти щиты, изрубленные клинками и истыканные копьями, раздвигались, и тогда в образовавшуюся щель, будто сто шайтанов, рыча и визжа, вылетали огненные заряды, а вместе с ними, шипя, тонкими змейками выскакивали стрелы и впивались в шеи всадников и лошадей. Нет, эти стены просто так не рухнут, не превратятся в пологую осыпь, по которой во вражеский стан можно проникнуть на коне в два-три прыжка. Многих лучших своих воинов потеряли Девлет Гирей и его мурзы и царевичи во время первого приступа. Поле перед холмом было покрыто убитыми. Ковыляли и ползли, стеная и призывая Аллаха послать им скорую смерть или спасение, раненые. Кто мог спасти их? Только вороны. Чёрные стаи этих жестоких и мудрых птиц давно летели следом за войском из глубины степи, от самого моря. Они кормились тем, что оставляли им люди: лошадиную и баранью требуху, кости с остатками хрящей и жил, павших животных, не годных в пищу даже рабам. Но чёрные стаи летели вслед за войском, зная, что рано или поздно они долетят до поля, где их ждёт настоящий пир. Там будет много крови, человеческой и конской плоти. Там можно будет пировать долго, пока их стальные клювы не приберут всех павших.

Но вот командиры произвели быструю перегруппировку и повели своих воинов на новый приступ. Атаковали ещё яростнее. Закидывали через щиты хвостатые копья. Но гуляй-город продолжал стоять твёрдо. Снова из-за раздвинувшихся щитов вылетали огненные шайтаны и поражали атакующих картечью. Снова возле частоколов рослы груды мёртвых и полуживых тел. Увеличивались потери и за стенами гуляй-города. Тела убитых наваливали на повозки, подкладывали под колёса, чтобы сдвинуть щиты было уже невозможно. И только там, где стояли затинные пищали, повозки двигались свободно. Когда после очередного залпа картечи щиты в этих местах задвигались, на них бросались спешенные степняки, пытались повалить их, раздвинуть, но оборонявшиеся рубили топорами руки, проламывали головы, дырявили тяжёлыми копьями и клевцами¹⁷ доспехи. И очередная волна атакующих отступала от холма.

Уже редело крымское войско. Девлет Гирею донесли: боевое охранение русских, состоящее из трёх тысяч стрельцов, которое располагалось перед рвом и щитами гуляй-города, целиком вырублено, спаслись немногие; ногайцы с Теребердей-мурзой вот-вот подойдут.

В первой схватке верный Теребердей не мог помочь Девлет Гирею, он ждал главные силы степи у Москвы, в нескольких десятках вёрст от её пригородов, перехватив дороги, речные перевозы и перелазы. Но теперь главное дело происходило здесь, на поле у речки Рожай. Всё решалось у Молодей. И судьба Москвы и её жителей, и царёва судьба. Михайло Воротынский, на этот раз отбросив осторожность и долгий расчёт, навязал Девлет Гирею битву там, где его и поджидал. Догнал, настиг и вцепился в горло. Девлет Гирей всё ещё был уверен, что у него достанет сил, чтобы стряхнуть с себя этого волкодава и утопить в его собственной крови, раз он оказался таким упорным и принял бой на поражение, бой, который по всем признакам разрастался в большую битву.

Поле утихло только к вечеру. Воины Девлет Гирея возвращались в свой стан усталые, злые, в изрубленных доспехах, в своей и русской крови. Спотыкались лохматые кони, их нужно было заменить, некоторых придётся забить и мясо порубить в котлы. Прошедший день не принёс степи ни удачи, ни добычи. Более того, он принёс сомнения. Удастся ли вообще дойти до Москвы? Русские тверды и искусны в бою. Они изобретательны, подвижны, быстро меняют направление ударов и умело отходят, когда что-то в их задуманном манёвре идёт не так. А этот, казавшийся смешным и нелепым – дунь, и разлетится, исчезнет – деревянный город на арбах… Всё это удручало.

Всю ночь в ставке Девлет Гирея планировали завтрашнюю атаку. Считали убитых и раненых, проводили перегруппировку и подводили свежие сотни, не успевшие побывать в деле в первый день. Сил у хана было ещё достаточно. По-прежнему его войско многократно превосходило русские полки. Нужно было лишь пробить брешь в подвижной стене хотя бы на одном участке, ворваться в гуляй-город, сойтись с русскими в ближнем бою, а уж там можно будет посылать под московские копья и клинки новые и новые сотни и тысячи, и у русских просто не найдётся столько копий и клинков.

Думали думу и в русском стане. Тяжёлую думу, какой прежде не бывало. В гуляй-городе закончились съестные припасы, не хватало воды. Тылы остались под Серпуховом. Татарские чамбулы рыскали по окрестностям, не давали подтянуть обозы поближе к гуляй-городу. Хороша была задумка воеводы Воротынского укрыться за дубовыми щитами и частоколами и бить наступающего противника из укрытия, засыпать его картечью и стрелами. Куда меньше потерь в полках в таком бою, а противник выкашивается рядами, но и такая тактика не без изъяна. Умирали от потери крови и жажды раненые. От сильной жары тела с открытыми ранами уже начали смердеть. Ещё день, и воины начнут сходить с ума от трупного запаха и изнеможения. Воротынский приказал закапывать убитых. Лошадей забивали, их мясо варили в котлах. Рыли колодцы.

Следующий день прошёл в приготовлениях к решающей битве. И та и другая сторона не решалась на какие-либо действия, которые могли бы повлиять на исход противостояния. Девлет Гирей не уводил войско, не соблазнялся близостью Москвы и лёгкой добычей. Той цели, с которой он пришёл сюда, можно было достичь только уничтожением русских сил. В противном случае они снова ударят по обозам и арьергардам и будут это делать до тех пор, пока не истощат силы степи. Волкодав теперь просто так не расцепит своих клыков. Слишком глубоко он их вонзил. Слишком почувствовал свою силу. Надо проломить стену, сломить дух русских воинов и навсегда оставить князя Воротынского с его полками здесь, на этом холме, раз он ему так полюбился…

2 августа русские воины поделили остатки продовольствия и изготовились. Воеводы придумали новый план, но сперва надо было выдержать первый приступ, отбить первую волну атакующих, с которой хлынут на гуляй-город лучшие воины, собранные крымским царём для этого похода. Если атаку не суждено будет отбить и если не удастся вырубить в этой схватке элиту крымцев, то вторая часть плана отпадает сама собой.

Татарский вал на этот раз напоминал цунами, и он обрушился на стены гуляй-города с такой сокрушающей силой и яростью, что в первые минуты приступа казалось, что картечь пищалей, пуды пороха и свинца больших чугунных пушек не производят никакого действия. Огонь русских только ярил атакующих. Крымцы лезли вперёд по телам убитых своих воинов, хватались голыми руками за щиты, пытались перелезть через частоколы, силились расшатать и раздвинуть деревянные стены. Но со стороны обороняющихся их встречала такая же ярость и воля удержаться, выстоять и на этот раз. «Ребята! Не робеть! – кричали воеводы. – Не возьмёшь! Дайте им огня! Бей, убивай!» И очередной залп кромсал степь. Летели в стороны обломки клинков, копий, лохматые шапки и конские головы. «Бей! Убивай! Братцы-казаки, не выдай!» – ревели сотни глоток.

Отстояли стены и на этот раз. Выдержали натиск, хоть и казалось порой, что пришёл край силам и терпению. Но выстояли. Вытерпели. Преодолели и неприятеля, и себя самих.

На третий день русские предприняли неожиданный манёвр. Воротынский с основными силами решил ударить в тыл татарам. Для этого он вывел из гуляй-города основные силы и по разведанным тайным тропам зашёл с северной стороны, выждал удобный момент и ударил. Атаки с этой стороны Девлет Гирей не ждал. Минувшие дни ничего кроме потерь убитыми, ранеными и пленными ему не принесли. Русские во время одной из схваток сбили с коня, скрутили и уволокли в свой деревянный город Дивей-мурзу. Дивей-мурза – правая рука хана. И в Бахчисарае, и в походе он был всегда рядом. С ним планировались многие главные сражения, в том числе и этот поход. Без правой руки как держать клинок? Когда Девлет Гирею донесли о пленении русскими его зятя и лучшего его полководца Дивей-мурзы, он почувствовал, как Москва стала дальше, путь до главного русского города, где его ждали трон Ивана и слава великого хана Золотой Орды, – этот путь, который можно было преодолеть за один переход, вдруг стал длиннее на многие сотни вёрст, а конец его по-прежнему не виден. Уж он-то, великий воин, хорошо усвоил науку войны: выносливость коней в походе не самое главное, вёрсты сокращают твёрдость клинка и воля повелителя. Русские своим упорством хотят притупить их клинки и поколебать волю его, великого хана, повелителя, царя. Без Дивей-мурзы ему счастья и удачи в этом походе не видать. Как же Аллах попустил такое?! Дивей-мурза с немногими телохранителями выехал к русскому стану, к эту проклятому «гуляю», созданному, казалось, не людьми, а шайтанами, живущими в русских лесах и болотах. И шайтаны выскочили из «гуляя», убили телохранителей и скрутили Дивей-мурзу, уволокли его за свои деревянные щиты.

А русские между тем рисковали всем. Своими жизнями. После нескольких дней упорных боёв, в ходе которых степь уже понесла огромные потери, в случае разгрома войска князя Воротынского никого из его воинов не пощадят, даже пленных. Сдерут с плеч кольчуги и панцири, поставят на колени и будут рубить головы, похваляясь друг перед другом своей удалью. Второе, о чём болела душа русского войска: падут они здесь, на речке Рожайке, не удержат татар на этом рубеже, и уже завтра они будут в Москве, а там изгоном пойдут по всей русской земле.

Когда Воротынский скрытно покинул лагерь с основными силами, на воеводу Хворостинина и оставшийся гарнизон легла тройная нагрузка: с прежней твёрдостью стоять на холме, удерживать гуляй-город и, если последует атака, удерживать стены с тем же упорством, как если бы за ними стоял и Большой полк. Но и это было ещё не всё. В нужный момент Хворостинин должен был сделать вылазку за стены, ударить на основные силы Девлет Гирея и тем самым отвлечь его от начавшейся атаки Большого полка, который уже шёл по тылам и неминуемо приближался к татарскому стану с тыла.

Остался в гуляй-городе и Ермак со своими казаками. На рассвете надели чистое, помолились, изготовились. В лагере после ухода воеводы Воротынского с Большим полком стало почти пусто. Ушёл с полком Воротынского и атаман Михайло Черкашенин, увёл своих казаков. Стало сиротливо без братнего плеча рядом. Дмитрий Иванович Хворостинин собрал командиров своего полка, распределил обязанности на предстоящий день. А день ожидался трудный.

Собрал своих товарищей и Ермак. И всем посмотрел в глаза. Вот Матвей Мещеряк, самый, пожалуй, надёжный. Сколько бед с ним довелось перебедовать, сколько трофеев взять! Вот Черкас Александров, совсем юный, но твёрд в бою и мудр, когда надо было решить, казалось, неразрешимое. Тоже не отвёл глаз. И этот тоже умрёт рядом с атаманом, если придёт последний час. Вот есаул Чуб, Ермилко Ивашкин, Фемка, Крень с разорванным ухом, которое уже заживало кое-как, вот другие казаки. Вот Данила Зубец, в изрубленной кольчуге, исподняя рубаха вся в присохшей крови, своей или чужой, не разобрать, ему и переодеться-то оказалось не во что. Сказал: «Выживу, батько, в казаки меня верстай. Не подведу». Что ж, и этот, пожалуй, не подведёт. Вот будто выхваченный из огня, только-только выкованный для битвы молодой казак Митря на чужом коне. Видно, своего потерял, а этого где-то в поле поймал. Напоминал он Ермаку его молодость, и после каждой схватки атаман радовался, видя Митрю живым. Некоторые то ли не выдерживали его тяжёлого взгляда, то ли не верили, что одолеют эту силу, стоящую за щитами, и вырвутся отсюда на свободу. Сказал напоследок, что после боя всем собираться под своими стягами. Он, атаман, не просто обещал им надежду, а вручал её каждому, как ратище¹⁸ или саблю.

Вскоре татары пошли на приступ. Они кидались на стены, висли гроздьями на дубовых щитах, силясь повалить их, закидывали через них лёгкие метательные копья, метили в щели из луков. Но хворостининцы рубили нападавших по рукам и головам топорами и саблями, сбрасывали со щитов длинными крючьями и копьями, добивали на земле.

Манёвр Большого полка между тем затягивался, и были моменты, когда воевода Хворостинин и командиры начинали сомневаться в том, что их задумка закончится удачей, что князю Воротынскому с казаками Михайлы Черкашенина и воеводами удастся занять удобную позицию в тылу татар, а не быть разбиту на пути к исходному рубежу. Пережили защитники гуляй-города и мгновения, когда им казалось, что атакующие поняли, что их за стенами мало, что их план раскрыт, и потому штурмующие исполнены особой ярости и решимости проломить наконец проход в стене, чтобы дать возможность ворваться в городок своей коннице, которая и докончит начатое дело. Но проходили и эти минуты. Рубка у стен продолжалась. Сил, казалось, ни у оборонявшихся, ни у атакующих не убывало.

Наконец от Воротынского прибыл гонец, который передал приказ князя: пора.

Полк Хворостинина построился для вылазки. На коней садились даже легкораненые. Изготовились. Князь подал команду, стрельцы быстро откатили телеги, и в стене, до этой минуты казавшейся неприступно-каменной, образовался довольно широкий проход. В него и устремился хворостининский полк и начал быстро и правильно, как на смотру, растекаться по полю. Предстояла атака. Дело непростое.

Ермак, как всегда, по привычке перед боем вглядывался в лица своих казаков. Даже опытные рубаки и хладнокровные есаулы были бледны и сосредоточенны. Они тоже оглядывались на своих товарищей, чтобы чувствовать плечом братнее плечо. Но не увидел ни одного, кто бы нуждался в слове или хотя бы в жесте поддержки, пусть хотя бы в молчаливом кивке головы. Все были готовы умереть и встречали наступающий час с молчаливым согласием: чему начертано произойти, того не миновать, но за общее дело постоим.

Вот построились. Вот командиры и есаулы подровняли фланги. Вот потянули из ножен клинки, выровняли копья и ратища. Вздыбилось небольшое войско князя Хворостинина Дмитрия Ивановича. Наступала для него Пасха, день таинственного и непреложного Воскресения. В нём, в этом светлом Воскресении, нуждалась больше душа войска, но не тело его. Тело войска было уже наполовину мертво. Но пока никто, ни одна частичка войска, ни один из обречённых не знал, не ведал этого. Хотя каждого беспокоила дума, что именно в этой схватке он может быть смертельно ранен, что судьба именно теперь положит ему схватиться с более сильным и удачливым противником, что падёт от пущенной стрелы или брошенного копья его верный товарищ или споткнётся конь… Но каждый подавлял в себе эти мысли, как будто они были чужими. На этот раз из гуляй-города выходили и немцы. Отряд наёмников был небольшим, но дисциплинированным и легко управляемым. Командовал немцами некто Францбах. На этот раз он выстроил своё небольшое войско плотной фалангой. Закованные в тяжёлые панцири копейщики – впереди.

Крымчаки наблюдали за манёвром Хворостинина с хладнокровием. Что сделает им, ещё многочисленным и полным сил, этот полк? Хан взмахнёт рукой, подадут сигнал для атаки боевые тулумбасы¹⁹, и разметает степь эту горстку русских одним лишь авангардом, разнесёт на копьях остатки тел опричников, земских помещиков, их холопов и казаков – пусть доклёвывают голодные вороны. И тогда только останется сбить в табун их лошадей и угнать в обоз вместе с притороченными к сёдлам трофеями – оружием, бронями, воинским снаряжением и всем тем, что найдётся при убитых и в обозе.

Девлет Гирей в эти дни потерял много царевичей и знатных мурз. Столько родни он не терял ни в одном из походов. Слишком кровавой оказалась эта война. Русские оказались не так податливы. Вначале лазутчики донесли ему, что московский князь (он не мог называть его даже в мыслях царём) бежал куда-то на север, то ли в Ростов, то ли в Вологду, вместе с казной и боярами, бросив Москву на произвол судьбы. И это после разгрома и пожара прошлым летом могло означать, что нож, переданный ему послами, лежит у него под рукой. Сообщали лазутчики и о том, что главное Иваново войско находится на западе, занятое войной в Ливонии, а здесь незначительные силы, собранные, как говорят русские, с бору по сосенке. И, по всем расчётам, они не способны противостоять ему, крымскому царю, а уже завтра, когда он опрокинет московский трон, – повелителю воссозданной Золотой Орды. Но почему эти незначительные силы вот уже три дня бьются с его тысячами у холма и не умирают? А он, царь, вынужден смотреть, как один за другим гибнут его сыновья и родичи? И какое ещё испытание Всевышний приготовил ему, если всё же придётся здесь стоять до утра? Почему он, воин воинов, не может прочитать дальнейший ход битвы? Иван непрост. И вовсе не труслив, как ему доносили. Нет, московский Иван не бежал, якобы более всего дорожа казной, в чём льстиво убеждали его лазутчики. Только что к нему привели русского, которого перехватил один из ногайских чамбулов, у него обнаружили грамоту, предназначенную воеводе Воротынскому, и в той грамоте говорится, что царское войско на подходе к Серпухову и ему, Воротынскому, следует лишь ещё немного продержаться и ударить всей силой в тот час, когда подойдут главные силы. Значит, московский князь его обвёл вокруг пальца. Обскакал. А ведь его скакун вначале казался ишаком. Как же так, его, великого хана Девлета из древнего рода Гиреев, воина, перед которым все трепещут и падают ниц, обскакали на ишаке…