Читать книгу: «10348 Минут до рассвета»

Вступление

Давно это было, когда горы были молоды, а небо — низко.

Родилась у Горного Отца дочь — Катунь. Была она величава и грозна.

Вода её — ледяная, прозрачная, как слеза, и острая, словно нож. Катунь ненавидела ложь. Брось в её волны фальшивую монету — и она вышвырнет её на берег. Подойди к ней в чужой маске — и Катунь смоет личину вместе с кожей. Она мчалась быстро и яростно, разбивая камни своей правдой. Но в этой правде она была одинока. А правда всегда одинока.

И был у неё брат — безымянный, тихий, сотворённый из камня и пыли. Он не умел течь. Он умел только лежать. Но сестру он любил больше жизни. Видя, как Катунь мечется в тесных ущельях и бьётся о скалы в поисках пути к морю, брат решил стать её дорогой.

Он начал расти. Не вверх, к солнцу, а вперёд и вниз, вслед за сестрой. Пробивался сквозь гранит, ломал хребты, уходил под землю и снова вырывался наружу. Каждый камень на его спине оборачивался болью. Каждая извилина была попыткой обнять сестру, не касаясь её, чтобы не осквернить чистые воды земной пылью.

Люди назвали его Чуйским трактом.

Долго он следовал за Катунью. Через глухую тайгу, где деревья шептали проклятия. Через знойные степи, где ветер высушивал глаза. Через перевалы, где воздух был разрежен, словно сама истина. Катунь бежала впереди, смеясь и плача, а Тракт стелился позади, принимая на себя тяжесть колёс, грязь, кровь и дорожную пыль.

И вот, спустя тысячи лет, они достигли края, где горы смыкаются с небом. Катунь остановилась. Она поняла: бежать больше некуда. Правда не должна течь, если за ней стелется путь из боли и пыли.

И тогда Чуйский Тракт совершил невозможное. Он не повернул назад. Он замкнулся кольцом. Он обнял сестру не снаружи, а изнутри самого времени.

Так родилось Золотое кольцо Алтая. Не из золота, а из предрассветного света, что отражается в волнах Катуни и пыли Чуйского тракта.

Говорят, тот, кто проедет по этому кольцу с чистой душой, увидит своё истинное лицо в глазах Катуни. Тот же, чьё сердце полно лжи, обречён кружить здесь вечно — пока маска не спадёт сама, не рассыплется в прах

Катунь не терпит масок. Чуйский тракт не прощает лжи. А вместе они — вечный круг, где конец всегда становится началом. вступление

Глава 1. Крах золотого мира

10 348 минут до рассвета

Женя любил скорость не потому, что она была опасной. Он любил её потому, что она заглушала мысли. Новая спортивная «Порше», купленная отцом ровно неделю назад, летела по ночной Новой Риге, разрезая фарами густой, липкий московский туман. Спидометр перевалил за сто восемьдесят, но Женя даже не напрягался. Руль в его ладонях казался продолжением собственной нервной системы: лёгкий, отзывчивый, предсказуемый. Всё в этой машине, как и всё в его жизни, было откалибровано под комфорт. Кожаный салон пах дорогой отделкой и едва уловимым сладковатым ароматом кондиционера. Сенсорная панель мерно переключала треки, глуша басами вибрацию двигателя.

Ему было двадцать шесть. Его лицо, отражающееся в зеркале заднего вида, беззастенчиво угадывало породистую геометрию парней с обложек глянца: чёткие скулы, холодный разрез глаз, рот, привыкший к улыбкам, которые ничего не значат. В кармане дизайнерского худи лежала безлимитная золотая карта. Тяжёлая, холодная, как кусок металла, который можно было обменять на любой каприз.

Жизнь Жени была чертовски дорогой, предсказуемой и до тошноты комфортной. Он был типичным продуктом столичной «золотой молодёжи»: закрытые клубы с фейс-контролем, VIP-ложи, где воздух пах деньгами и парфюмом, друзья, чьи имена забывались к утру, и девушки, которые любили марку его автомобиля и радиус его влияния. Женя это знал. Ему было плевать. В его мире искренность считалась слабостью, а слабость — непозволительной роскошью. Зачем чувствовать что-то настоящее, если можно просто купить очередной суррогат? Заменить пустоту алкоголем, одиночество — шумом, а отсутствие смысла — скоростью?

Через сорок минут он уже стоял у барной стойки в самом пафосном клубе на Патриарших. Вокруг грохотали басы, от которых вибрировали рёбра. Воздух был пропитан запахом пота, элитного алкоголя и чужой безнадёжности. Женя скользил ленивым, сытым взглядом по лицам тусовщиков. Все они казались ему одинаковыми, сделанными под копирку. Фальшивые улыбки, фальшивый статус, фальшивая свобода. Он сделал глоток виски. Лёд ударил по зубам, спирт обжёг горло, но внутри не появилось ничего, кроме привычной, вязкой тяжести.

Экран его телефона, лежащего на мраморной стойке рядом с недоеденной оливкой, внезапно вспыхнул. Имя «Отец» на дисплее заставило Женю поморщиться. Часы показывали три часа ночи. В такое время холодный, вечно занятый миллиардер, для которого дети были лишь частью пиар-имиджа и пунктом в ежегодном отчёте, звонил только в одном случае — если произошло что-то экстраординарное. Или катастрофическое.

— Да, пап, — Женя прижал трубку к уху, отойдя в более тихую зону у панорамного окна. За стеклом Москва казалась чёрной дырой, усеянной огнями, которые не согревали.

— Через сорок минут ты должен быть в моём кабинете, — раздался в трубке сухой, лишённый эмоций голос отца. Голос, который не приветствовал, не спрашивал, не извинялся. Голос, который информировал. — Твоя сестра устроила очередную глупость. Дело серьёзное, Женя. Жду.

Короткие гудки. Звук, похожий на щелчок затвора. Женя раздражённо выдохнул, залпом допил остатки виски и бросил на стойку несколько крупных купюр, даже не дождавшись сдачи.

Анна. Конечно же, это была она. Его младшая сестра, двадцатиоднолетняя циничная интеллектуалка, которая вечно смотрела на весь их семейный лоск как на кучу мусора. Анна всегда была для семьи «проблемой». Пока Женя послушно играл роль идеального сына-наследника, Анна демонстративно закрывалась в своей комнате со сложными книгами, язвила отцу прямо в лицо и исчезала из семейных фотографий. У Жени с ней были натянутые, холодные отношения. Точнее, они научились виртуозно

игнорировать друг друга, живя в одном огромном доме. Женя считал её капризной стервой, которая просто привлекает к себе внимание, потому что не умеет существовать без чужого взгляда.

«Что на этот раз? — зло думал Женя, садясь за руль и заводя мотор. — Сбежала с каким-нибудь художником-нищим? Решила устроить очередной громкий скандал в прессе?»

Он ещё не знал, что его сытая, глянцевая жизнь в Москве только что закончилась. И что этот ночной звонок — первая секунда в обратном отсчёте десяти тысяч трёхсот сорока восьми минут.

Особняк отца в Жуковке встретил Женю мёртвой, давящей тишиной. Ни звука, кроме приглушённого шуршания шин по гравию и тихого гула вентиляции, гоняющей фильтрованный воздух. Этот дом всегда напоминал Жене музей или элитный склеп — безупречно дорогой, стерильный и напрочь лишённый тепла. Здесь даже пыль, казалось, боялась оседать на поверхностях. Женя поднялся на второй этаж и без стука толкнул массивную дубовую дверь отцовского кабинета.

Отец стоял у панорамного окна, спиной к двери. Его высокая, прямая фигура в безупречном домашнем костюме казалась высеченной из тёмного гранита. На полированном столе из чёрного дерева царил идеальный порядок, нарушаемый лишь одной деталью — там лежала пустая раскрытая шкатулка Анны и её выключенный телефон. Экран был чёрным. Мёртвым, как её профиль в социальных сетях.

— Ты опоздал на шесть минут, — сухо, не оборачиваясь, произнёс отец. Его голос, как всегда, напоминал зачитывание биржевых сводок. — Впрочем, как обычно.

— На дорогах туман, пап, — Женя небрежно упал в глубокое кожаное кресло и вытянул ноги. Ему хотелось показать, что ему всё равно. Что это просто очередная семейная разборка, которую можно купить или замолчать. — Так что стряслось? Какую ещё катастрофу государственного масштаба устроила наша домашняя меланхоличка? Потребовала долю в компании на покупку редких книг?

Отец медленно повернулся. Его ледяной, сканирующий взгляд заставил Женю подсознательно подобрать ноги и выпрямиться. Юмор здесь не работал. Никогда.

— Анна исчезла, — отец подошёл к столу и опёрся на него ладонями. Костюм не смялся. Ни складки. — Вчера утром она просто собрала один рюкзак и ушла. На моём столе она оставила записку. Всего три слова: «Уехала на рассвет». Её телефон отключён, все аккаунты удалены. Почистила всё. Даже почту.

Женя равнодушно хмыкнул, доставая из кармана свой смартфон. Он не хотел смотреть на пустую шкатулку. Не хотел чувствовать, как внутри начинает шевелиться что-то неудобное, похожее на тревогу.

— И из-за этого ты сорвал меня из клуба? Пап, ей двадцать один год. У неё очередной экзистенциальный кризис. Покатается по Москве, поживёт в каком-нибудь зачуханном отеле без спа-зоны и вернётся, когда поймёт, что мир устроен немного сложнее, чем в её книгах.

— Её отследили, Женя, — резко перебил отец, и в его голосе впервые звякнула опасная сталь. — Моя служба безопасности подняла дорожные камеры. Она долетела до Новосибирска, взяла в аренду старый внедорожник, потом поехала в сторону Горного Алтая. На Чуйский тракт. По последним данным, она остановилась в придорожном отеле в Майме.

Женя на секунду завис, переваривая информацию. Алтай? Дикие горы, перевалы, глушь на границе с Монголией, придорожный отель. Это вообще не вязалось с Анной, которая из дома-то выходила только в университет или закрытые кофейни, где заказывала матчу и смотрела в окно, как будто ждала, что мир сам придёт к ней.

— Зачем ей туда? — нахмурился Женя.

— Мне плевать, зачем, — отрезал отец, выпрямляясь. — Через две недели я подписываю ключевой международный контракт с азиатскими инвесторами. Репутация моей семьи должна быть кристально чистой. Мне не нужны заголовки в прессе о том, что дочь миллиардера шляется автостопом по шаманским деревням и ночует в лесу. Ты полетишь за ней, Женя. Прямо утром. Настигнешь её на этом тракте и притащишь в Москву. Силой, если потребуется.

Женя подскочил с кресла, чувствуя, как внутри закипает глухая, вязкая ярость. Она поднялась не из-за слов, а из-за тона. Из-за того, как легко отец перешагнул через его планы, его время, его жизнь.

— Ты издеваешься? У меня завтра сделка по новому проекту, вечером закрытая вечеринка у Глеба, у меня планы на выходные! Почему я должен бросать свою жизнь и тащиться в какую-то сибирскую тайгу за твоей чокнутой дочерью, которая просто бесится от жира?! Отправь свою охрану, пусть они её упакуют!

Отец посмотрел на него так, словно перед ним был не сын, а бракованный товар на конвейере. Он не стал кричать. Он медленно, с пугающим спокойствием кивнул в сторону массивной дубовой двери, которая до этого момента казалась частью стены.

Дверь бесшумно отворилась. На порог шагнул высокий мужчина в строгом чёрном костюме — глава службы безопасности отца. Его лицо было непроницаемым, как маска.

— Евгений, — произнёс отец, даже не глядя на вошедшего, продолжая смотреть на Женю. — Передай карту.

Женя замер. Холод пополз по спине.

— Что?

— Золотую карту. Из внутреннего кармана худи. Сейчас же, — голос отца звучал тихо, но в этой тишине он прозвучал как приказ расстрельной команды.

Женя инстинктивно прижал руку к груди, где под тканью лежал холодный пластик.

— Пап, ты серьёзно? Это мои личные средства, это...

Охранник сделал шаг вперёд. Один единственный шаг, но пространство между ними схлопнулось. В его позе не было агрессии, только готовность выполнить задачу любой ценой. Женя понял: если он не отдаст карту сам, её заберут силой, вместе с рёбрами.

Сжимая кулаки, чувствуя, как кровь приливает к лицу от унижения, Женя медленно вытащил тяжёлую золотую карту. Пластик блеснул в свете ламп. Он швырнул её на полированный стол отца. Карта скользнула по чёрному дереву и остановилась у края, рядом с пустой шкатулкой Анны.

Отец даже не посмотрел на неё. Он лишь чуть заметно кивнул охраннику. Тот подошёл, взял карту двумя пальцами, словно грязную салфетку, и исчез за дверью. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

— Все твои счета заблокированы. Личные, корпоративные, резервные, — спокойно произнёс отец, наконец отводя взгляд от двери и снова впиваясь в глаза сына. — Спортивную машину у ворот через пять минут заберёт мой водитель. Билет до Новосибирска на утренний рейс уже у тебя на почте. Эконом-класс, Женя. Чтобы ты лучше думал.

— Папа! — Женя шагнул к столу, его лицо горело от унижения. Ощущение наготы, беспомощности было физическим. Его лишили не просто денег, его лишили идентичности.

— Если через три дня Анна не будет сидеть в этом кабинете, ты останешься на улице. Без копейки, без имени и без будущего. Ты пойдёшь работать разнорабочим, Женя, и поверь, я сделаю так, что тебя не возьмут даже дворником. У тебя три дня, чтобы вернуть карту и свою красивую жизнь. Свободен.

Женя стоял посреди кабинета, сжимая кулаки. В этот момент он ненавидел отца за его бездушную силу, за то, как легко тот превращал людей в функции. Но ещё сильнее он ненавидел Анну. Эту эгоистичную, высокомерную стерву, которая одним своим дурацким капризом сломала его идеальный, выверенный мир.

«Я найду тебя, мелкая дрянь, — бешено стучало в его голове, когда он быстрым шагом спускался по мраморной лестнице к выходу. — Найду, свяжу и лично затолкну в самолёт. А потом заставлю на коленях просить прощения за то, что ты со мной сделала».

Холодный ночной воздух ударил в лицо, когда он вышел на крыльцо.

Ворота особняка уже открывались. Где-то в темноте гудел двигатель. Его время истекало. Обратный отсчёт начал свой ход.

Глава 2. Сделка

9 208 минут до рассвета

Мир без золотой карты оказался серым, душным и оглушительно громким. Он пах чужим потом, дешёвым пластиком и безысходностью.

Женя сидел на узком кресле в самом хвосте самолёта, зажатый между тучным мужчиной, который уснул сразу после взлёта и мерно храпел ему в плечо, и плачущим ребёнком через проход. Колени упирались в жёсткую спинку переднего сиденья, превращая четырёхчасовой перелёт в пытку для суставов. В салоне пахло растворимым кофе, затхлым воздухом рециркуляции и чужой усталостью. За время полёта он осознал простую вещь: ад существует, и в нём точно нет бизнес-класса. Каждая минута была пыткой. Медленным, методичным стиранием его личности.

Новосибирск встретил его не как столица Сибири, а как серая, давящая пасть. Небо нависало низко, свинцовое и тяжёлое, ветер пронизывал насквозь, пробираясь под тонкую ткань дизайнерского худи, которое ещё утром пахло дорогим парфюмом. Женя вышел из терминала, щурясь от холода. Его телефон вибрировал в кармане — уведомления от банков, сообщения от друзей, вопросы от ассистента. Он игнорировал их все. Ему нужны были деньги. Не миллионы, не инвестиции. Ему нужны были наличные, чтобы просто двигаться дальше. Чтобы добраться до той стервы, которая разрушила его жизнь одним звонком.

Он направился к ближайшему банкомату, стоящему в углу за автобусной остановкой, рядом с киоском «Пресса». Женя достал из внутреннего кармана худи свою личную дебетовую карту Visa. Не ту, золотую, которую отец забрал как символ власти, а эту — для карманных расходов, которой он обычно оплачивал кофе, даже не глядя на чек. Пластик скользнул внутрь с тихим механическим щелчком. Женя набрал ПИН-код. Его пальцы, длинные и ухоженные, дрожали от холода и напряжения. Экран моргнул. Загрузка. И затем появились цифры.

Доступно: 60348,00 RUB.

Женя замер. Мир вокруг словно выключили. Шум толпы, гул проезжающего транспорта, шаги людей — всё исчезло, оставив только звенящую тишину в голове. Шестьдесят тысяч. Рублей. Он нажал кнопку «Баланс» ещё раз. Цифры не изменились.

Для Жени, который вчера вечером оставил официанту на

Патриарших чаевые в размере десяти тысяч рублей, эта сумма была не просто маленькой. Она была оскорбительной насмешкой. Цена одного ужина в хорошем ресторане. Стоимость пары кроссовок. Ничто. Пустота.

— Что?.. — выдохнул он, и голос прозвучал чужим, сиплым от ужаса.

Отец не просто заблокировал основные счета. Он провёл хирургическую операцию по отсечению всего лишнего. Он оставил Жене ровно столько, чтобы тот не умер с голоду в дороге, но недостаточно, чтобы чувствовать себя человеком. Достаточно, чтобы купить билет на автобус. Недостаточно, чтобы купить достоинство.

Женя почувствовал, как внутри поднимается волна холодной, вязкой паники. Он посмотрел на расписание. Новосибирск. Бийск. Майма.

Настоящий кошмар начался, когда он понял, что альтернативы нет. Двенадцать часов в старом, дребезжащем междугороднем автобусе до Бийска окончательно растоптали его эго. Салон вонял бензином, жареной мукой и чужой едой из шуршащих пакетов. Окна запотели, создавая конденсат, который капал на воротник. Подвеска отбивала поясницу на каждой кочке, превращая позвоночник в один сплошной синяк. Он не спал уже больше суток. Глаза горели сухим огнём бессонницы. Дизайнерское худи, когда-то безупречно белое, теперь покрылось пятнами пыли, помялось и потеряло форму. На лице проступила тёмная, колючая щетина. В глазах горела глухая, бешеная ярость, смешанная с новым, незнакомым чувством — страхом бедности.

В Бийске он едва дополз до привокзальной площади и буквально рухнул на заднее сиденье такси до Маймы. Старый «Ларгус» пах перегаром, дешёвым табаком и застарелым потом предыдущих пассажиров. Спидометр дрожал на ста десяти, стрелка скакала, как пульс у больного. Водитель, молчаливый мужчина с жёлтыми зубами, курил в приоткрытую форточку, пуская дым прямо в салон. Счётчик безжалостно щёлкал, отсчитывая рубли. Каждое новое показание било по нервам Жени, как удар хлыстом. Никаких личных ассистентов. Никаких машин с водителем. Только чужой салон, чужой маршрут и он сам.

Такси свернуло с трассы на разбитую грунтовку, подпрыгнув на колдобинах так, что у Жени заложило уши, а голова ударилась о потолок. Водитель притормозил у низкого деревянного здания с выцветшей, облупившейся вывеской «КАФЕ». Здание стояло на самом въезде в Майму, прямо у асфальтового старта Чуйского тракта. За грязными окнами виднелись ржавые баки, покосившиеся фонарные столбы и бескрайнее, затянутое чёрными тучами небо.

— Тут, — хрипло бросил водитель, не выключая мотор. — Плати.

Женя молча, дрожащими от холода пальцами пересчитал мятые купюры. Их осталось мало. Он сунул их в протянутую ладонь водителя, даже не дожидаясь сдачи. Ему было плевать на всё, кроме цели. Водитель, не проронив ни слова, включил передачу и уехал, подняв облако серой пыли.

Женя остался один. Вокруг — ни души. Только ветер, гоняющий сухую, ломкую траву по обочине, и тяжёлый, пропитанный соляркой и пылью воздух. Он поправил воротник худи, сделал глубокий вдох, чувствуя, как холод обжигает лёгкие, и толкнул дверь кафе.

Колокольчик над дверью звякнул хрипло, будто подавился собственной ржавчиной. Внутри пахло жареным луком, прогорклым маслом и сыростью. Люминесцентные лампы под потолком мигали, издавая противный жужжащий звук, отбрасывая на линолеум тусклый, мертвенный свет. За тремя покосившимися столами сидели дальнобойщики в засаленных куртках, лениво помешивая чай в гранёных стаканах. Касса за перегородкой была пуста. Продавщица, полная женщина в растянутом свитере, смотрела в телевизор, где шёл какой-то сериал.

И только у самого дальнего окна, лицом к стеклу, за которым уже синели первые отроги гор, сидела она. Анна.

Она выглядела так, будто время для неё остановилось, выпав из общего потока. Длинное платье, поверх которого была надета синяя джинсовка, скрывало её хрупкость. Тёмные, длинные волосы, спутанные и небрежно зачёсанные назад, выбивались прядями, обрамляя бледное лицо. На столе перед ней лежала толстая книга в твёрдом переплёте. Рядом остывала чашка с тёмной жидкостью. Она листала страницу за страницей, медленно, вдумчиво, не поднимая головы. Не обернулась на звук двери. Не дрогнула, когда вошёл он.

Женя подошёл к её столику. Его тень упала на страницы книги.

— Встала. Собрала вещи. И пошла в машину, — процедил он сквозь зубы, а его голос дрожал от едва сдерживаемого бешенства, от усталости и от того унижения, которое он испытал. — Из-за твоих идиотских капризов отец заблокировал все мои счета. У тебя ровно пять минут, чтобы поехать со мной в аэропорт, иначе я запихаю тебя в багажник силой, клянусь тебе.

Анна медленно закрыла книгу. Пальцы, бледные и тонкие, скользнули по корешку. В её глазах, когда она подняла взгляд, не было ни страха, ни удивления. Только холодное, почти клиническое любопытство.

— Ты опоздал на сорок семь минут, Женя, — произнесла она спокойно, слишком спокойно для ситуации. — Я уже начала думать, что ты решил остаться в Новосибирске. Или что папин ассистент всё-таки научился бронировать билеты не только в эконом-класс, но и в приюты для бездомных. Тебе пришлось идти пешком?

— Заткнись, — он оперся ладонями о стол, нависая над ней. Стол качнулся. Чай в чашке дрогнул. — Ты сорвала сделку. Ты заблокировала мой доступ к счетам. У тебя пять минут, чтобы выйти к машине, иначе я вызову полицию, оформлю принудительную доставку и заставлю отца оплатить каждую копейку за этот цирк. Ты слышишь меня? Мы едем в Москву. Сейчас. Немедленно.

Анна откинулась на спинку стула, который жалобно скрипнул. Скрестила руки на груди. Её губы тронула едва заметная, но отточенная, ядовитая усмешка.

— Полицию? В Майме? — её голос звучал тихо, но каждое слово било точно в цель. — Братец, ты хоть понимаешь, где находишься? Здесь участковый пьёт самогон в гараже, а не принимает заявления о похищении сестры-миллиардерши. А насчёт счетов… — она наклонилась вперёд, и её голос опустился до тихого, режущего шёпота. — Ты пришёл сюда не за мной. Ты пришёл за пластиком. За доступом к отцовскому кошельку. Без него ты — пустое место. Без него ты даже чай в этом сарае оплатить не сможешь. Посмотри на себя. Ты дрожишь. Не от холода. От страха стать никем. Так что давай без угроз. Мы оба знаем, что ты безоружен.

Женя сжал кулаки. Кровь стучала в висках, отдаваясь болью в глазах. Она попала в точку. Каждое её слово было правдой.

— Не пытайся меня учить. Ты сбежала из дома, устроила панику, отец в ярости. Вставай и иди в машину, живо.

— А если я не встану? — Анна подняла чашку, сделала медленный глоток. Женя заметил, как её пальцы, обхватывающие фарфор, едва заметно дрожат. Мелкий, почти невидимый тремор. Она поставила чашку обратно слишком резко, звякнув блюдцем. Звук прозвучал как выстрел в тишине кафе. — Что ты сделаешь, Женя? Схватишь меня за руку и потащишь на улицу? Как тогда, в двенадцать, когда я не хотела ехать на приём к отцовским партнёрам? Ты тогда тоже был таким же решительным. Пока отец не сказал, что если я не улыбнусь, он лишит меня телефона на месяц. Ты же помнишь, как плакал.

— Я не плакал, — солгал он.

— Плакал, — отрезала она. — Ты всегда плакал, когда он повышал голос. Просто прятал лицо в подушку, чтобы никто не видел. Чтобы сохранить образ идеального сына. У тебя есть только паника и пустой кошелёк. Так что садись. Закажи чай. И давай поговорим как взрослые люди, а не как папин пёс на привязи, который ждёт, когда хозяин бросит кость.

Женя замер. Внутри всё кипело, но он понимал: она права. Без денег он здесь никто. Без неё он не вернёт карту. Он медленно отступил, отодвинул стул и сел напротив. Положил локти на стол.

— Говори. Быстро.

Анна улыбнулась. Не тепло. С тем же холодным, расчётливым блеском.

— Мы едем вместе. По тракту. Мой маршрут. До Южно-Чуйского хребта. До самой конечной точки, куда я наметила путь. Ты ведёшь машину. Ты молчишь, когда я прошу. Ты не лезешь в мои вещи, не звонишь отцу, не пытаешься меня контролировать. Доезжаем до хребта — я сама сажусь в самолёт. Возвращаюсь в Москву. Отец разблокирует счета. Карта возвращается к тебе. Всё чисто. Всё честно.

— Ты смеёшься? — Женя резко подался вперёд. — Тащить тебя через весь Алтай? Спать в грязи, дышать этим горным смогом, пока ты будешь издеваться надо мной на каждом перевале? Нет. Этого не будет. Я найду другую машину. Я найду тебя в горах.

— Ты не найдёшь, — тихо оборвала она. — Потому что ты не знаешь, где я буду завтра. Не знаешь, как работают эти дороги. Не знаешь, как ориентироваться без навигатора, когда там, где ты привык ехать по асфальту, начинается камень, грязь и пропасти. А ещё… — она наклонилась ближе, и в её голосе зазвучала сталь. — Если ты откажешься, я сделаю один звонок. В прессу. Рассказ о том, как дочь олигарха сбежала от отцовского контроля, как её брат пытался её похитить. Инвесторы любят такие истории. Отец потеряет контракт. Ты потеряешь всё. Навсегда.

Женя смотрел на неё. В тишине кафе было слышно, как за перегородкой шипит старая кофемашина. Анна незаметно отодвинулась, отвернула лицо, прикрыла рот рукавом куртки. Её дыхание стало поверхностным, слишком частым. Она закашлялась — тихо, но судорожно, уткнувшись локтем в стол. Кашель прошёл так же быстро, как и начался, но её кожа стала ещё бледнее, почти прозрачной. Она выпрямилась, посмотрела на него так, будто ничего не произошло.

— Ну так что, мажор? Рискнёшь променять Патриаршие на горы ради своих миллионов? Или побежишь прятаться обратно в такси?

Женя молчал. Внутри всё перемалывалось, скрипело,

сопротивлялось. Он ненавидел её за этот холодный расчёт. Но ещё больше он ненавидел себя за то, что не мог вырваться. Он знал: если он уйдёт сейчас, он останется ни с чем. Если останется — у него будет шанс всё вернуть. Пусть через грязь, пусть через её яд, но шанс.

— Ладно, — хрипло выдохнул он, и это слово далось ему тяжелее, чем любой физический труд. — Едем. Но если ты хоть раз попытаешься меня подставить, если хоть раз сорвёшься с маршрута — я не ручаюсь за себя. Я тебя свяжу и вывезу силой. Мне плевать на законы.

— Угрозы оставь для московских баров, там они хотя бы звучат убедительно, — Анна откинулась, открыла книгу, но не стала читать. Её пальцы снова скользнули под стол, пряча дрожь. — Машина на парковке. Старый «Рендж Ровер». Прогрей перед выездом. И не трогай радио. Я не люблю чужие голоса. Они нарушают тишину.

Женя встал. Стул скрипнул, звук был неприятным, визгливым. Он вышел из кафе, толкнул дверь, вдохнул ледяной предгорный воздух. Ветер резал лицо, нёс запах хвои, дыма и далёкого снега. Этот запах был другим. Не городским. Не фальшивым. Он прошёл мимо ржавых мусорных баков, увидел её машину: тёмно-зелёный, потрёпанный внедорожник с потёртыми крыльями, заляпанным грязью бампером и антикварными, но всё ещё читаемыми номерами. Машина выглядела уставшей, как и он сам.

Он открыл водительскую дверь, сел за руль, бросив свой дорогой кожаный рюкзак на заднее сиденье. Салон пах старой кожей, пылью, бензином и чем-то неуловимо женским — её духами, которые теперь казались единственным напоминанием о доме. Ключи лежали на торпеде, в дешёвом кожаном чехле. Он вставил их в замок, повернул. Мотор затарахтел, чихнул, заворчал низким, усталым басом, вибрируя всем кузовом.

Анна вышла из кафе через минуту. Она открыла пассажирскую дверь, села, закрыла её с глухим стуком. Не сказала ни слова. Не посмотрела на него. Открыла книгу на той же странице, где остановилась в кафе, погружаясь в текст, как в убежище.

Женя выжал сцепление, включил первую. Машина дёрнулась, пошла вперёд, выезжая на грунтовку. Под колёсами хрустел гравий, звук был отчётливым, громким в тишине. В зеркале заднего вида Майма таяла, уступая место серой ленте Чуйского тракта, который уходил вдаль, к горизонту, к горам. Горы впереди синели, как стена, как преграда, как конец света.

Он ехал возвращать карту. Он ехал возвращать свою жизнь.

Он ещё не понимал, что каждая минута этого тракта забирает у него ровно столько же, сколько даёт. Что каждый километр стирает с него слой лака, слой фальши, слой защиты.

Глава 3. Поломка

8 668 минут до рассвета

Анна всегда знала, что люди — существа поверхностные. Им достаточно показать то, что они ожидают увидеть, и они никогда не попытаются заглянуть глубже.

Она сидела на пассажирском сиденье старого «Рейндж Ровера», прислонившись лбом к холодному боковому стеклу, и смотрела, как за окном проплывают бесконечные, выщербленные скалы Чуйского тракта. В грязноватом отражении на неё глядело бледное, почти прозрачное лицо с острыми, высеченными из мрамора скулами и тонкими, вечно плотно сжатыми губами. Тёмные, тяжёлые волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались прядями, обрамляя виски, где кожа казалась настолько тонкой, что сквозь неё просвечивала синяя паутина жилок. Её глаза — огромные, тёмные, с неестественно чётким разрезом — смотрели в дорогу без единой эмоции. В этой внешности было что-то гипнотическое и одновременно пугающе хрупкое, как у редкой бабочки, зажатой под стеклом коллекционера. Ей было всего двадцать один год, но в её взгляде читалась усталость человека, который уже мысленно попрощался с половиной своей жизни.

Одного Анна хотела больше всего.

Вырвать Женю из его золотой клетки. Заставить его проснуться. Она слишком долго наблюдала, как брат заживо хоронит себя в мире фальшивых невест, ночных клубов и отцовских миллионов, превращаясь в послушную, безвольную марионетку. Он заслуживал большего. Он должен был стать живым. Анна знала, что отец заблокирует его счета и пошлёт его за ней. Знала, что Женя приедет злым, униженным и полным ядовитой ненависти. Это был её план:

заставить его пройти этот путь рядом с ней, возненавидеть её эгоизм, но наконец-то содрать с себя весь этот столичный глянец.

Внедорожник мерно покачивался, уходя всё глубже в синеющие, ощетинившиеся кедрачом горы. Пейзаж за окном стремительно менялся, теряя остатки цивилизации. Бурная, серо-зелёная Катунь ревела где-то внизу под обрывами, разбиваясь о вековые валуны и неся в себе ледяную ярость ледников. Горы давили своей монолитной, древней массой, вершины прятались в рваных серых тучах, а воздух, проникающий сквозь щели старых уплотнителей двери, становился колючим, чистым и чужим. Он пах мокрой хвоей, сырым камнем и дикостью, в которой не было места парфюму с Патриарших.

Женя хмуро вёл машину, намертво вцепившись пальцами в потёртый кожаный руль. Его профиль казался каменным, скулы окаменели, а дизайнерское худи, когда-то безупречное, теперь пахло дорожной пылью, дешёвым вокзальным кофе и мужским потом. Анна отвернулась к окну, борясь с накатывающей липкой тошнотой. Её тело медленно, но верно сдавало позиции. Любимый парфюм, который она по привычке брызнула на запястье утром, теперь казался удушливым ядом. Ей безумно хотелось закрыть глаза, перестать притворяться сильной, позволить себе хотя бы минуту слабости. Но слабость была непозволительной роскошью.

Она судорожно вздохнула, пряча ледяные, дрожащие пальцы глубоко в карманы джинсовки. Повернулась к брату, поймала его тяжёлый, раздражённый взгляд в зеркале заднего вида и растянула губы в привычной, режущей усмешке:

— Что, братец, скучаешь по московским барам? Расслабься. Впереди перевалы. Посмотрим, умеешь ли ты управлять чем-то более сложным, чем твоя жизнь за отцовский счёт.

Женя лишь сильнее стиснул зубы и промолчал. Ловушка захлопнулась. Они ехали в самое сердце Алтая, и Анна молилась только об одном: чтобы её сил хватило удерживать этот фасад до того момента, пока солнце не взойдёт над ледником, там, куда они держат путь.

Глухой, хлёсткий хлопок справа снизу заставил внедорожник ощутимо вильнуть. Руль рвануло из рук Жени с такой силой, что едва не выбило суставы больших пальцев. Старый «Рейндж Ровер», тяжело и натужно заскрежетав металлическим ободом диска о гравий обочины, замер под углом к разбитому асфальту Чуйского тракта. Вокруг на десятки километров расстилалось дикое, пустынное плато, зажатое между суровыми, поросшими редким кустарником скалами. Тишина, наступившая после остановки мотора, казалась неестественной, звенящей и враждебной. Она мгновенно заполнила салон, вытесняя привычный шум потрёпанного двигателя.

— Твою мать! — Женя в сердцах со всей силы ударил ладонями по рулю, который отозвался дешёвым дребезжанием. — Что это ещё такое?!

Анна медленно, с издевательской неторопливостью опустила книгу на колени. Она повернула голову к боковому стеклу, за которым колыхалась от пронизывающего ветра пожухлая таёжная трава, и её губы тронула та самая предвкушающая, язвительная улыбка, которую Женя ненавидел больше всего на свете.

— Это называется «реальный мир», братец, — протянула она своим тихим, обволакивающим голосом. — У нас пробито колесо. Примерно в ста километрах от ближайшего цивилизованного автосервиса. И, судя по звуку, от покрышки осталась одна только бахрома.

Женя раздражённо выскочил из машины, с силой хлопнув дверью так, что внедорожник покачнулся. Налетевший с перевалов горный воздух тут же обжёг лицо хлёстким, пронизывающим холодом, мгновенно выветривая остатки столичного тепла. Он обошёл машину и брезгливо уставился на правое переднее колесо. Оно превратилось в унылый, распластанный по острым камням кусок дымящейся чёрной резины. Диск въехал глубоко в гравий, и пар шёл от раскалённого металла, искажая воздух.

— Отлично. Просто блеск, — проворчал он под нос, автоматически запуская руку в карман дорогих джинсов. Пальцы наткнулись на холодный корпус смартфона. — Сейчас наберу службу поддержки, пусть высылают эвакуатор... Ах да.

Он замер, глядя на экран. В верхнем углу дисплея сияла равнодушная надпись «Нет сети». Его премиальная страховка, личный ассистент, готовый решить любую проблему по одному щелчку, и безлимитный консьерж-сервис остались в пределах Садового кольца. Они превратились в пыль вместе с

заблокированной золотой картой. На Алтае его статус столичного мажора не стоил ровно ничего. Вокруг него простиралась древняя, глухая земля, которой было абсолютно плевать на его фамилию и счета. Горы смотрели на него свысока сотнями серых каменных глаз, укутанных в туман.

Анна вышла из машины следом. Она лениво обошла внедорожник, держа в руке зелёное яблоко, которое отыскала где-то в недрах своего рюкзака. Выбрав большой, плоский валун у самой кромки дороги, покрытый лишайником и шрамами от вековых ветров, она устроилась на нём, как в ложе дорогого театра. Подтянув колени к груди и скрестив руки, она замерла. Её бледное лицо в сером свете алтайского дня казалось неестественно застывшей маской, но в огромных тёмных глазах горел живой, искристый азарт стороннего наблюдателя.

— Ну и? Чего ты стоишь? Помогай давай, — зло бросил он сестре, открывая дребезжащую заднюю дверь и принимаясь яростно швырять на жухлую траву её вещи, чтобы добраться до фальшпола багажника.

— Я? — Анна приподняла одну бровь и с хрустом откусила кусок яблока. — Извини, но в моём расписании на сегодня не было пункта «пачкать руки в мазуте». К тому же, у нас в семье мужчина — ты. По крайней мере, так написано в твоём паспорте, за который папочка исправно платил последние двадцать шесть лет. Давай, покажи мне мощь московского автоспорта. Я готова комментировать этот матч упущенных возможностей.

Женя промолчал, лишь сильнее стиснув зубы до отчётливого скрипа. Кое-как он выудил со самого дна багажника ржавый, пахнущий сыростью, машинным маслом и старым гудроном домкрат и тяжёлую, чугунную чёрную запаску. Весь этот скарб выглядел так, словно его не доставали со времён распада Советского Союза. Женя в своих белоснежных кастомных кроссовках и дорогом ослепительном худи смотрелся рядом с этой советской техникой как пришелец, случайно упавший на заброшенную, мёртвую планету.

Он пристроил домкрат под днище, встал на одно колено прямо в придорожную серую пыль и попытался крутить железную ручку. Металл шёл туго, с надрывным ржавым скрежетом, который больно резал уши в таёжной тишине. Женя налёг всем весом, чувствуя, как мышцы спины сводит от непривычной работы. В этот самый момент опора домкрата предательски скользнула по мягкой, размокшей от утренней росы грязи обочины. Ржавая конструкция сорвалась с оглушительным, хлёстким хрустом. Тяжёлая машина мгновенно осела назад, а жирная, маслянистая чёрная жижа из-под порога веером влетела Жене прямо в лицо, залила грудь и некогда белоснежные рукава дизайнерского худи.

Анна не выдержала. Из её груди вырвался короткий, а затем громкий, заливистый смех. Она хохотала так искренне, открыто и громко, как не смеялась, наверное, с самого раннего детства, когда на Рублёвке ещё не было их хрустального замка.

— Боже, Женя! — выкрикивала она, буквально задыхаясь от смеха, сгибаясь пополам и держась рукой за живот. — Ты выглядишь как модель из рекламы автосервиса, которую уволили в первую же секунду! Тебе не хватает только гаечного ключа и слёз. Ты серьёзно не знаешь, что под порог нужно подкладывать плоский камень, чтобы опора не уходила в болото? Чему тебя учили на твоих курсах экстремального вождения в Москве? Нажимать на кнопочку вызова водителя?

— Хватит ржать! — свирепо крикнул Женя, взрываясь от накопленного унижения.

Он попытался вытереть лицо рукой, но сделал только хуже — размазал чёрный густой мазут по щекам и лбу, став похожим на спецназовца в нелепом камуфляже.

— Посмотрел бы я на тебя! Эта чёртова конструкция не работает! Тут гайки прикипели намертво!

Он взял баллонный ключ и со всей силы, яростно навалился на первую гайку колеса. Ключ, сделанный из дешёвого мягкого сплава, провернулся, сорвался, и Женя содрал кожу на пальцах правой руки о ржавое, острое крыло внедорожника. Из ссадин мгновенно выступила густая, тёмная кровь. Боль огненной вспышкой обожгла руку, но злость и упрямство оказались сильнее. Оглядевшись в поисках хоть какой-то тряпки, Женя наткнулся взглядом на свой брендовый шёлковый шарф, торчащий из кармана рюкзака, который лежал на заднем сиденье, — дорогой подарок бывшей невесты. Достав его, он в ярости перевязал окровавленную ладонь и принялся вытирать мазут с лица, разрывая итальянскую ткань о колючую щетину.

— Потрясающее зрелище, — продолжала Анна с валуна, продолжая уничтожать яблоко, хотя её голос на секунду стал чуть тише, потеряв прежний весёлый накал. — Уничтожение итальянского шёлка во славу старой запаски. Я обязательно запишу это в свой дневник. Как символ окончательного краха общества потребления.

Женя нашёл глазами широкий плоский камень, с трудом вогнал его под ржавую лапу домкрата и снова начал поднимать тяжёлый кузов. В этот раз машина медленно, неохотно, но пошла вверх. Каждый оборот ручки отзывался тупой болью в содранных пальцах, едкий пот заливал глаза, смешиваясь с грязью и мазутом на лице. Он дико ненавидел этот Алтай, ненавидел эту старую зелёную колымагу, но больше всего на свете он ненавидел её — свою высокомерную, невыносимую сестру, которая устроила всё это безумие ради глупой забавы.

Наконец, изуродованное колесо оторвалось от земли. Женя, тяжело и рвано дыша, принялся сбивать прикипевшие гайки, буквально ударяя по металлическому ключу ногами. Спустя двадцать минут безумных, изматывающих усилий, грязный, злой и взмыленный, он наконец затянул последнюю гайку на запаске.

— Всё, — тяжело выдохнул он, бросая ржавый ключ в багажник. Звук удара железа о железо эхом разнёсся по плато. — Я сделал это. Слышишь, ты? Твой цирк окончен. Садись в машину.

Он повернулся к валуну, готовый выдать самую ядовитую, детальную тираду, на которую только был способен его уставший мозг, но осёкся. Слова мгновенно застряли в горле, превратившись в сухой комок.

Анна всё ещё сидела на камне, но её привычная колкая, непробиваемая броня исчезла. Исчезла резко, словно её стёрли ластиком. Лицо сестры стало пугающе серым, землистым, а губы полностью потеряли всякий цвет, сливаясь с кожей. Она сидела, судорожно, вцепившись тонкими пальцами в острые края валуна. Её плечи мелко, непрерывно дрожали, а на шее лихорадочно, как безумная, билась тонкая синяя жилка. Огрызок яблока выпал из её безвольной руки и покатился по траве в пыль дороги. Налетевший с гор резкий, ледяной порыв ветра заставил её покачнуться — Анна едва удержала равновесие, судорожно и глубоко хватая ртом холодный воздух, словно ей внезапно и наглухо перекрыли кислород. Её огромные тёмные глаза были широко раскрыты, и в них застыл глухой, первобытный, смертельный ужас человека, который прямо сейчас полностью теряет контроль над собственным телом.

Женя замер на месте, в секунду позабыв про содранные пальцы, кровь и испачканное мазутом лицо. В его груди холодным, тяжёлым комком сжалась какая-то древняя, подсознательная тревога. Он помнил её с самого детства — Аня никогда, даже при самых тяжёлых простудах или бессонных ночах, не выглядела так. Это было не просто утомление от долгой дороги. Это было что-то другое. Страшное. Тихое. Опасное. Что-то, что пряталось за её джинсовой курткой, за её книгой и ледяными шутками.

— Ань?.. — Женя сделал осторожный шаг к ней, его голос впервые за всё время прозвучал без капли злости — тихо, сипло и испуганно. — Ты чего? Тебе плохо? Ань, ответь мне.

Анна сильно зажмурилась, заставляя себя замереть. Она сделала ещё один медленный, свистящий и болезненный вдох через рот. С колоссальным, невероятным усилием, буквально вырывая последние остатки жизненных сил у своего организма, она открыла глаза. Секунда — и на её лицо, как припрессованная стальная броня, вернулась привычная, холодная и высокомерная усмешка. Но теперь эта улыбка казалась глубоко треснувшей. Она медленно поднялась со своего камня, хотя Женя отчётливо заметил, как на долю секунды её колени предательски подогнулись, и она незаметно оперлась ладонью на крыло машины, чтобы просто не рухнуть в придорожную грязь. Её пальцы, сжимающие ткань куртки, побелели до прозрачности.

— В полном, — сухо, отрывисто и ледяно отрезала она, пряча дрожащие, мертвенно-холодные пальцы глубоко в карманы своей джинсовой куртки. — Просто твой парфюм в сочетании с мазутом и этой дорожной грязью — это настоящее биологическое оружие. Меня сейчас стошнит от одного твоего вида, городской ты житель. Закрывай багажник и садись за руль. Я не собираюсь ночевать на обочине из-за того, что ты слишком долго возишься с элементарными вещами. Твоя некомпетентность утомляет.

Она круто повернулась, рванула на себя дверь пассажирского сиденья, забралась внутрь салона и громко, с треском хлопнула дверью, мгновенно отгородившись от него стеклом.

Женя остался стоять у машины. Горный ветер трепал подол его испачканного мазутом худи, но он этого совершенно не замечал. Он медленно подошёл к окну со стороны Анны. Через стекло он увидел, что она тут же демонстративно уткнулась в свою толстую книгу, перелистывая страницы с самым независимым и безразличным видом. Но её профиль по-прежнему оставался пугающе бледным, а грудная клетка под плотной джинсовой курткой вздымалась слишком часто, поверхностно и прерывисто. Книга заметно дрожала в её руках.

Женя сложил все вещи обратно в машину, вернулся за руль и завёл мотор «Рейндж Ровера». Его былая ярость полностью улетучилась, уступив место странному, пугающему чувству нарастающего беспокойства.

Он просто молча включил передачу, не глядя на сестру, и потрёпанная машина тронулась вперёд, уходя всё глубже в суровые горы, где над бескрайней Курайской степью уже сгущались мистические, холодные таёжные сумерки.

Глава 4. Надколотый стакан

8 488 минут до рассвета

Захолустный придорожный отель на окраине Онгудая встретил их тусклым, мигающим светом единственного фонаря над деревянным крыльцом и густым, въедливым запахом сырой древесины, старой смолы и застарелого табака. Это было длинное двухэтажное здание из потемневших от сырости брёвен, обшитое дешёвым пластиковым сайдингом, который жалобно и монотонно дребезжал от резких порывов горного ветра. Ветер налетал с невидимых в темноте перевалов, принося с собой леденящую стужу и словно предупреждая о скором приближении суровой сибирской зимы.

Номера они взяли в противоположных концах длинного, тёмного коридора — это было единственное, в чём их желания совпали без долгих и изнурительных споров. Слишком много общего пространства за один день. Слишком много тяжёлого, наэлектризованного молчания, которое уже начинало физически давить на уши, заставляя виски тупо ныть.

Женя сидел на скрипучей панцирной кровати своего номера, брезгливо разглядывая серое, застиранное до дыр постельное бельё. Мысли ворочались в голове тяжёлым, злым комом. Он чертовски устал, у него тупо ныли содранные у колеса пальцы, а наспех застиранное в раковине худи пахло речной водой, мазутом и дешёвым кусковым мылом. Больше всего его бесила собственная беспомощность, это новое для него чувство тотального бессилия. Он ощущал себя породистым псом, которого заставили бежать по следу просто потому, что отобрали миску с едой. На Алтае его статус столичного мажора не стоил ровно ничего, и это осознание медленно, но верно подтачивало его раздутое эго, вымывая из него привычную уверенность и лоск.

Внезапно из глубины коридора донёсся тихий, вежливый стук в дверь. Затем — негромкий, виноватый голос управляющего и ледяной, убийственно отчётливый ответ Анны. Женя раздражённо выдохнул, поднялся с прогибающейся сетки кровати и открыл хлипкую деревянную дверь своего номера.

В холле у стойки регистрации разворачивалась безобразная, жестокая сцена. Пожилой управляющий отеля, сутулый, уставший мужчина с добрыми, изрезанными глубокими морщинами глазами, виновато улыбался, переминаясь с ноги на ногу. Он только что принёс Анне в номер горячий чай в старинном гранёном подстаканнике, решив проявить простое сибирское гостеприимство к поздним столичным гостям. Причиной вспыхнувшего конфликта была ничтожная, глупая мелочь — на самом ободке стакана была едва заметная, микроскопическая трещина. Ювелирный скол, который практически невозможно было заметить в полумраке коридора.

— Девушка, простите великодушно, — тихо и мягко оправдывался мужчина, робко прижимая натруженные руки к груди. — Я не заметил в темноте, честное слово. Чай свежий, на местных травках, давайте я сейчас же перелью в другую посуду, у меня на кухне есть чистые чашки, фарфоровые...

Анна стояла напротив него, пряча руки в карманы своей куртки. Её капюшон был глубоко накинут на голову, лицо казалось мертвенно-бледным в мертвенном свете дешёвой люминесцентной лампы, но взгляд тёмных огромных глаз оставался пугающе, клинически спокойным. На её губах играла та самая высокомерная, порочная усмешка, которую Женя так сильно ненавидел. Она не кричала. Она говорила тихо, но каждое её слово падало в тишину холла как удар гильотины, методично и безжалостно уничтожая человека перед ней.

— Мне не нужна другая посуда, — её голос буквально сочился ледяным, концентрированным презрением. — Меня поражает глубина вашего профессионального и личностного падения. Вы прожили жизнь, дожили до седых волос, но так и не научились элементарной брезгливости. Вы приносите гостю посуду, которая может порезать губы, и считаете, что ваша убогая улыбка это исправит? Вы ведь и в мыслях своих такой же — надколотый, дешёвый. На каком этапе своей жизни вы решили, что кормить людей из объедков — это норма? Вам самому от себя не противно каждое утро смотреть в зеркало?

Пожилой мужчина под её ледяным, сканирующим взглядом словно стал ещё меньше, съёжился под весом этих несправедливых, незаслуженно жестоких слов. Его лицо пошло красными пятнами, губы задрожали от глубокой обиды. Он стоял перед двадцатилетней девушкой, не зная, куда деть свои тяжёлые, мозолистые руки.

— Девушка... зачем вы так... — тихо пролепетал он, низко опустив голову. — Я же просто... от чистого сердца.

— Оставьте своё сердце для своей собаки, — безжалостно оборвала она, и в её глазах на секунду вспыхнул искренний, страшный огонь. — А от меня заберите этот мусор. Живо.

Женя быстро пересёк холл и буквально вырвал стакан из рук застывшего управляющего. Злость на Анну вспыхнула в нём с новой, безумной силой, но инстинкт, выработанный годами, сработал быстрее разума. Какая бы она ни была, перед чужими людьми он всегда закрывал её собой. Он мог злиться на неё внутри семьи, но никогда не позволял посторонним видеть их раскол.

— Простите её, пожалуйста, — Женя злой, но аккуратной хваткой взял управляющего за плечо, мягко, но настойчиво уводя его в сторону служебного помещения, подальше от ледяного взгляда сестры. — Она... она очень сильно устала с дороги. Перенервничала. Извините нас. Вот, возьмите, — Женя сунул мужчине в карман кофты пятитысячную купюру, которую прятал в паспорте на самый экстренный случай. Старик молча кивнул, утирая глаза рукавом, и скрылся за дверью.

Женя резко развернулся к Анне. Она уже заходила в свой номер. Он рванулся следом, с силой толкнув дверь, и зашёл внутрь, плотно прикрыв за собой створку, чтобы их голоса не разбудили весь этаж.

— Зачем ты это делаешь, Ань? — Женя говорил тихо, но его голос вибрировал от глухого, сдерживаемого раздражения. — Зачем ты уничтожаешь людей на ровном месте? Из-за невидимой царапины на стакане смешать человека с грязью. Ты ведь видела, что он старик, что он просто хотел помочь. Откуда в тебе эта изощрённая, холодная жестокость? Отец тебя воспитывал по своему подобию, да? Ты превращаешься в чудовище, которому просто нравится издеваться над теми, кто не может тебе ответить. Это отвратительно.

Анна стояла неподвижно у тёмного окна, спиной к нему. Её пальцы судорожно сжимали края карманов куртки. Если бы Женя не был так ослеплён собственной праведной злостью, он бы заметил, что её плечи мелко, судорожно дрожат, а дыхание стало свистящим и частым, словно ей катастрофически не хватало воздуха в этой тесной, душной комнате. Но он видел только её гордый, непробиваемый силуэт.

Она медленно повернулась. Ни одна мышца на фарфоровом лице не дрогнула. Она посмотрела на него со своим фирменным, уничтожающим равнодушием.

— Твоё морализаторство очень важно для меня, Женя, — ледяно выцедила она. — Почти так же важно, как курс акций на монгольской бирже. Если ты закончил свой лакейский монолог в защиту угнетённых, скройся с глаз. От твоего присутствия у меня начинает болеть голова. И не забудь закрыть дверь с той стороны.

Женя раздражённо выдохнул, понимая, что пробить эту броню словами сейчас просто невозможно.

— Спрячь свою гордость, Аня. Здесь нет инвесторов отца. Здесь только ты, я и эти горы. И пока ты ведёшь себя как эгоистичная стерва, я считаю минуты до того момента, когда смогу вернуть карту и забыть этот тракт как страшный сон.

Он развернулся и вышел, громко хлопнув дверью. Но злость внутри не утихала, она требовала немедленного выхода. В номере было слишком душно, пахло сосновой смолой и дешёвым пластиком. Женя накинул куртку и вышел на деревянное крыльцо отеля.

Воздух снаружи был ледяным, прозрачным и пах близким, суровым снегом. Горы вокруг казались огромными чёрными великанами, подпирающими бездонное звёздное небо Сибири, усыпанное миллиардами далёких, холодных звёзд. Женя сел на грубые деревянные ступени, опёрся локтями о колени и замер, глядя на пустую, тёмную ленту Чуйского тракта, уходящую в никуда. Ветер трепал его волосы, окончательно выдувая из головы остатки столичной спеси. Здесь не было ни одного человека, который бы оценил его статус. Только небо, камень и тишина.

Спустя пятнадцать минут за спиной негромко скрипнула тяжёлая входная дверь. Женя не обернулся, но по легкому, чуть шаркающему шагу сразу понял, кто это. Из темноты коридора вышла Анна. Она была всё в той же куртке, капюшон накинут на голову, скрывая лицо в плотную тень. В руках она держала толстую фарфоровую кружку, от которой шёл густой, белый пар.

— Держи, городской житель, — тихо, без привычного яда произнесла она, протягивая ему кружку. — Местный кофе, растворимый, кофемашин тут нет, смирись со своей нищетой.

Женя молча принял кружку. Горячая глина приятно обожгла его содранные, перевязанные шёлковым шарфом пальцы. Анна опустилась на ступеньку рядом, глядя куда-то в непроглядную темноту плато. Тишина между ними больше не была злой или натянутой — она была усталой. Горы словно выдавили из них саму необходимость кричать и что-то доказывать.

— Спасибо, — глухо ответил Женя, сделав первый глоток. Горький кофе приятно обжёг горло. — Зачем ты устроила этот цирк со стариком? Ты ведь не такая. Я помню тебя мелкой, ты плакала над сломанным крылом воробья. Откуда в тебе этот лёд?

Анна коротко усмехнулась, передёрнув плечами, и её привычная отстранённость попыталась встать на место.

— Люди меняются, Женя. Воробьи умирают, а люди оказываются фальшивкой. Этот отель просто напомнил мне нашу дачу в Подмосковье. Помнишь, ту, деревянную, которую отец купил, когда мы ещё были маленькими? До того, как он построил этот чёртов хрустальный замок на Рублёвке, где у каждого из нас появился свой собственный этаж, чтобы мы поменьше пересекались.

— Помню, — тихо отозвался Женя, делая ещё один глоток горького чая. — Только на той даче мы тоже были одни.

— Да. Хрустальный дом с кучей охраны, прислуги и абсолютной, звенящей пустотой, — голос Анны из-под капюшона прозвучал так тихо, что Женя едва расслышал его за шумом ветра. — Мама ведь уехала в Лондон, когда тебе было четырнадцать, а мне двенадцать, да? Просто собрала чемоданы, забрала отступные у отца и растворилась в тумане. Раз в год присылала открытки на день рождения. С сухими подписями «С любовью, мама». Кажется, она даже не помнила, сколько мне исполнилось и на каком курсе я учусь. Она любила статус, а не нас. А когда отец превратился в машину по зарабатыванию денег, которой некогда спать, она просто нашла себе декорации поярче.

— А отец просто откупался, — Женя горько усмехнулся в темноту. — Каждый раз, когда мне нужна была его поддержка, когда я хотел, чтобы он просто пришёл на мой выпускной или хотя бы спросил, как дела, на моём столе появлялся новый гаджет, дорогие часы или ключи от очередной машины. Бренды вместо отцовского взгляда. Он выстроил вокруг нас этот фальшивый мир, заблокировал нас от реальности, а сам жил на работе. Мы были для него удачным пунктом в списке личных достижений.

— И ты побежал от этой пустоты в суррогаты, Женя, — Анна повернула голову и посмотрела на него сквозь плотную тень капюшона. В её глазах на секунду отразился тусклый, жёлтый свет фонаря над крыльцом. — Ты просто закопал себя в этих бесконечных ночных клубах, пафосных тусовках, дорогих тачках и девушках-однодневках. Ты заливал эту дыру в груди элитным алкоголем, думая, что если вокруг тебя будет много шума, ты не услышишь, как в нашем доме тихо. Ты погряз в этих гулянках, потому что оставаться наедине с собой в пустой комнате тебе было слишком страшно. Ты стал марионеткой отца, послушным наследником, готовым жениться на нелюбимой кукле просто потому, что так правильно для его бизнеса.

Женя замер, глядя на неё. Её слова били больно, точно под дых, но он не мог их опровергнуть. Это была чистая, обнажённая правда.

— А ты? — тихо спросил он. — Ты ведь просто закрылась изнутри.

Стала этой циничной интеллектуалкой, которая презирает весь мир.

— Да, — Анна снова отвернулась к горам. — Я разочаровалась в людях ещё тогда, когда мама закрыла за собой дверь, а отец даже не вышел из кабинета, чтобы её остановить. Я поняла, что мир вокруг нас — это ярмарка тщеславия. Фальшивка. Все эти люди, твои друзья, твои невесты — они все смотрели не на нас. Они смотрели на наши счета. И я решила, что лучше буду сидеть одна, презирать их всех и казаться невыносимой, разбивая чужие иллюзии, чем позволю кому-то ещё раз сделать мне больно. Мой цинизм — это просто забор с колючей проволокой, Женя. За ним безопасно. Тот старик со стаканом... он просто попался под руку. Мне не нужна его жалость. Мне вообще ничья жалость не нужна.

Она резко поднялась со ступени, и на её лицо, как забрало, снова вернулась холодная, непроницаемая отстранённость. Сеанс откровений был закрыт наглухо. Она не собиралась позволить ему увидеть свою истинную слабость.

— Ну всё, вечер воспоминаний окончен, — сухо отрезала она, забирая у него пустую кружку. — Нам пора спать, городской житель. Завтра долгая дорога через перевалы. Постарайся не проспать, у нас нет времени на твои московские привычки.

Она повернулась и скрылась за тяжёлой дверью отеля. Женя остался сидеть на крыльце один. Ледяной алтайский ветер трепал его волосы, но внутри него впервые за долгие годы ворочалось странное, тяжёлое чувство. Злость на сестру смешалась с глухой, подсознательной тревогой. Он посмотрел на тёмное окно её номера на втором этаже. Женя всё ещё подсознательно мечтал вернуть свою золотую карту и сбежать в Москву, но внутри него уже появилась первая, едва заметная трещина, сквозь которую проглядывал совершенно другой человек.

Женя ещё долго сидел на крыльце, слушая, как завывает алтайский ветер. Когда пальцы окончательно окоченели, он поднялся и вернулся в свой номер, тихо притворив хлипкую дверь. Он со стоном повалился на кровать, и старая панцирная сетка отозвалась оглушительным, ржавым скрипом.

Женя повернулся на бок, и сетка снова отозвалась оглушительным, ржавым скрипом. Он попытался устроиться поудобнее, но матрас, казавшийся не толще больничного брезента, безжалостно прогибался. Под спину то и дело врезались жёсткие металлические перекрестия. Это было невыносимо.

Дома, в их хрустальном замке на Рублёвке, его ждала огромная дизайнерская кровать с ортопедическим матрасом. Там он привык проваливаться в мягкий сон, укутавшись в шёлк. Здесь же каждое движение превращалось в пытку для уставшего тела. Голова на жёсткой, сбившейся подушке тупо наливалась свинцом.

Однако физический дискомфорт быстро отступил перед мыслями, которые кружили в голове. Женя закинул руки за голову и уставился в тёмный потолок. Он принялся по деталям разбирать их разговор на крыльце.

Зачем она так? Зачем разыграла этот безобразный спектакль со стариком? Зачем выплеснула столько яда на человека, который всего лишь принёс ей чай?

Анна назвала свой цинизм «забором с колючей проволокой». Она призналась, что прячется за ним от старых обид. Это объяснение казалось логичным, но характер у сестры всё равно стал просто невыносимым. Отец воспитал её по своему подобию — холодной, расчётливой и непробиваемой.

«Сеанс откровений закрыт наглухо», — пронеслось у него в мыслях. Анна выдала ему порцию правды, а потом снова включила свою привычную стерву и сбежала в номер. Её высокомерие и гордость просто бесили. Она буквально выталкивала людей из своего пространства, расстреливая их злыми словами. Она оттолкнула управляющего, оттолкнула его, Женю, заставив его искренне злиться. Но зачем? И эта поездка в горы, для чего? Позлить Отца? Женю? Нет, было ещё что-то, то, что Женя упускал, но чувствовал на уровне подсознания.

Женя вздохнул и закрыл глаза. На Алтае её столичные замашки выглядели глупо и неуместно. Но спорить с ней сейчас было бесполезно — эту броню словами не пробить.

За тонкими деревянными стенами отеля было тихо, лишь монотонно дребезжал от ветра дешёвый пластиковый сайдинг. Женя повернулся на другой бок, поморщившись от очередного укола ржавой пружины.

А за закрытой дверью своего номера Анна бессильно сползла по стене прямо на деревянный пол. Кружка со стуком выпала из её рук. Она судорожно схватилась руками за горло, сгибаясь пополам от невыносимой, разрывающей грудную клетку боли. Тот вежливый старик со стаканом был совершенно ни при чём. Её тело в тот момент накрыл такой страшный внутренний озноб и спазм, что она едва могла стоять на ногах. Ей нужно было во что бы то ни стало выгнать управляющего, выгнать Женю, выгнать всех из этой комнаты, пока её ноги не подкосились и они не увидели её тотальную, физическую немощь. Она задыхалась от бессилия, уткнувшись лицом в колени, чтобы Женя не услышал её хрипов сквозь тонкие деревянные стены. Она плакала — беззвучно, умываясь горькими слезами отчаяния и страшной физической боли. Вся её жестокость была лишь судорожной попыткой заставить брата держаться от неё как можно дальше. Ей нужно было, чтобы он её искренне ненавидел. Потому что если бы он проявил к ней хоть каплю тепла, её броня бы рассыпалась, и она бы просто физически не смогла доехать до своего рассвета.

Глава 5. Перевал

7948 минут до рассвета

Утро выдалось серым, промозглым и насквозь пропитанным запахом влажной тайги. Чуйский тракт ровной, безразличной асфальтовой лентой уходил всё выше, закручиваясь в суровые петли серпантинов. Горные хребты вокруг постепенно теряли зелень, обнажая старые, изрезанные глубокими трещинами скалы, покрытые ледниками. Воздух на этой высоте стал иным:

разреженным, колючим, ледяным. Каждый вдох отдавался в лёгких острой, стекловидной болью, заставляя грудную клетку сжиматься, как тиски.

Женя молча вёл старый «Рейндж Ровер», крепко вцепившись побелевшими пальцами в руль. Каждая кочка, каждый глухой удар подвески отзывались в его голове тупым раздражением. Его всё ещё бесило это вынужденное изгнание из Москвы, бесил эконом-класс, бесили грязные стены придорожного отеля. Но сквозь эту мажорную, привычную спесь всё отчётливее пробивалось новое, липкое и леденящее чувство — глухое беспокойство, которое он не мог заглушить даже самым громким ворчанием.

Анна сидела рядом, отвернувшись к боковому стеклу. Её маска за ночь словно застыла, превратившись в монолитную броню. Она упорно делала вид, что увлечена своей толстой книгой, но Женя, бросая короткие взгляды на её профиль, замечал трещины в этом фасаде. Ночью, проходя мимо её номера, он слышал сквозь тонкую дверь её сбивчивые хрипы, а сейчас видел, что её кожа приобрела пугающий, почти прозрачный оттенок, сквозь который проглядывали тонкие синие венки на висках. Она дышала слишком поверхностно и часто, словно ей категорически не хватало воздуха в тесном салоне машины. На его предложение приоткрыть окно Анна лишь огрызнулась, глубже забившись в свою огромную куртку:

— Следи за дорогой, великий гонщик. Не хватайся за регулятор климата, у тебя это получается так же плохо, как и замена колёс.

К полудню они добрались до вершины перевала Чике-Таман. Здесь, на смотровой площадке, зажатой между отвесными скалами и глубокой пропастью, раскинулся стихийный алтайский рынок сувениров. Ряды деревянных палаток ломились от меховых шкур, таёжного мёда, резных амулетов из кедра и пучков сушёных трав.

Вокруг суетились люди: шумные туристы из экскурсионных автобусов и молчаливые местные жители с раскосыми, дублёными горными ветрами лицами, которые смотрели на приезжих с вековым, спокойным безразличием. Ветер на перевале бил в лицо, рвал волосы, нёс запах ледников, мокрого камня и далёкого, невидимого снега. Высота давила на виски, делая каждый вдох коротким, жадным.

— Встань здесь, — сухо приказала Анна, захлопывая книгу. — Мне нужно купить кедровое масло. Двигайся за мной и изображай хотя бы подобие охранника, если уж папочка лишил тебя статуса человека.

Они вышли из машины. Воздух на высоте был пронзительным, ледяным, от него кружилась голова. Женя шёл на шаг позади неё, пряча руки в карманы куртки. Его мажорный цинизм требовал выдать шутку про «этническую барахолку», но он молчал, не сводя глаз с её спины.

Анна двигалась между торговыми рядами, высокомерно приподняв подбородок, но Женя видел то, на что чужой человек никогда бы не обратил внимания. Её походка изменилась. Она шла медленно, словно каждый шаг требовал от неё колоссального внутреннего усилия, а пальцы её рук, скрытые в карманах куртки, судорожно сжимали ткань, пытаясь унять микротремор.

Тропа вывела их к деревянной смотровой площадке, огороженной почерневшими от ветров брёвнами. Вдоль ограждения, потрескавшиеся и выцветшие, стояли старые информационные таблички. На одной из них, самой массивной, висел грубо сколоченный деревянный щит. На нём, под слоем облупившейся краски и следами от пыли и дождя, были вырезаны слова на алтайском, а ниже, крупным, неровным шрифтом — перевод на русский.

Анна остановилась. Её взгляд скатился по тексту и замер. Она не отводила глаз. Ветер трепал край её синей джинсовой куртки, но она стояла неподвижно, словно приросла к земле. Её пальцы медленно, почти благоговейно коснулись шершавой поверхности дерева.

«Горы не берут золото. Они принимают тишину и ровный шаг. Кто пришёл с лёгким сердцем — найдёт путь. Кто пришёл с тяжёлым кошельком, но пустой душой — заблудится в своём же крике».

Она медленно провела ладонью по буквам, словно читала не перевод, а оригинал, вбирая в себя каждый штрих резьбы. Её губы чуть дрогнули, но не в привычной ядовитой усмешке. В её огромных тёмных глазах, обычно ледяных и отстранённых, вспыхнуло что-то глубокое, почти болезненное. Она заговорила тихо, так, что её голос почти растворялся в свисте ветра, но каждое слово падало в Женино сознание, как камень в стоячую воду, расходясь кругами, которые он не мог остановить.

— Это не про дорогу, Женя, — прошептала она, не отрывая взгляда от дерева. — Это про жизнь. Горы не спрашивают, сколько у тебя на счетах. Они не смотрят на марки машин, на бренды одежды, на статус в социальных сетях. Они видят только одно: что ты оставил дома, а что принёс с собой. Пустые руки — это не бедность. Это готовность принять. Готовность не цепляться, не хватать, не владеть. А честный шаг… — она на секунду закрыла глаза, и её дыхание стало прерывистым, словно воздух в лёгких превратился в разбитое стекло. — Это когда ты идёшь не за результатом, а потому что иначе не можешь. Потому что если остановишься, ты умрёшь внутри. Они говорят, что крик — это ты сам. Твои страхи. Твоя жадность. Твоя пустота. Если ты наполнил себя только цифрами и статусом, горы вернут тебе только твой же голос. И ты будешь кричать в пустоту, пока не охрипнешь. Пока не поймёшь, что тебе некого винить, кроме себя. Горы не учат. Они только отражают. И если внутри темно, они покажут тебе эту тьму. Без скидок. Без оправданий. Без возможности откупиться.

Её голос дрогнул. Она резко отвернулась, пряча лицо в воротник куртки. Женя заметил, как её плечи мелко дрожат, как пальцы судорожно сжимают край дерева. Это было не просто чтение цитаты. Это был крик её собственной души, вырвавшийся наружу через чужие слова. Она говорила о себе. О своём пути. О том, почему она уехала. О том, что у неё больше нет времени на кошельки, на сделки, на фальшивые обещания. Она говорила о том, что принимает свою пустоту, свою неизбежность, и идёт навстречу не за покупкой, а за правдой.

Женя стоял рядом. Его лицо оставалось каменным, но внутри что-то шевельнулось — не понимание, а раздражение, смешанное с глухим, липким страхом. Он перевёл взгляд с таблички на Анну, потом обратно на текст. Его мозг, натренированный годами корпоративных переговоров, расчётов, инвестиционных моделей и жёстких KPI, автоматически перекодировал её поэзию в привычную, удобную, защищающую схему. Он не мог позволить этим словам пробить его собственную броню. Он должен был их обезвредить. Перевести на свой язык. Язык, который он контролировал.

— Красиво, — сухо произнёс он, засовывая руки глубже в карманы куртки и чувствуя, как холод металла ключей от машины жжёт бедро. — Но давай переведём это на язык реальности. «Горы не берут золото» — значит, здесь просто нет инфраструктуры. Нет нормальных отелей, нет сервиса, нет стабильного вай-фая и круглогодичного отопления. Значит, любой турист, который хочет сюда приехать, должен либо платить за вертолёт, либо готовиться к дискомфорту и рискам. «Пустые руки» — это обычное отсутствие стартового капитала. «Лёгкое сердце» — это романтизм, который на практике стоит ноль рублей и не покрывает даже стоимость эвакуатора. А «заблудиться в крике»… — Женя коротко, без радости усмехнулся, и этот звук прозвучал как сухой щелчок затвора. — Это просто метафора плохого маркетинга. Если ты не знаешь рынок, не умеешь считать риски, не анализируешь логистику и инвестируешь в абстрактную «духовность» вместо подготовки, ты теряешь всё. Деньги. Время. Ресурсы. Горы — это география, Ань. Не храм. Они не судят. Они просто существуют. А те, кто приехал сюда с пустым кошельком и надеждой на «чистоту души», обычно замерзают в первых же сугробах. Деньги — это не зло. Это топливо. Без него ты не доедешь даже до этого перевала. Твоя «тишина» ничего не стоит, если у тебя нет денег её оплатить.

Молчание между ними повисло тяжёлым, свинцовым пластом. Ветер усилился, поднимая с деревянного настила смотровой площадки сухую пыль и мелкие щепки. Анна медленно повернула голову. В её взгляде не было злости или презрения. Только бесконечная, усталая грусть. Она посмотрела на него так, словно он был прозрачным, словно её слова ударились о толстое пуленепробиваемое стекло и соскользнули вниз, не оставив ни единой царапины.

— Ты всё ещё считаешь, что мир — это электронная табличка, Женя, — тихо сказала она, и её голос прозвучал так, будто шёл из глубины сухого колодца. — Строки, столбцы, итог. Но есть вещи, которые не помещаются в ячейки. Ты не можешь купить рассвет. Не можешь арендовать тишину. Не можешь застраховать себя от того, что твоё тело однажды скажет «хватит». Ты перевёл мудрость на язык денег, потому что это единственный язык, который ты ещё понимаешь. Потому что если ты признаешь, что есть что-то важнее цифр, твой искусственный мир рухнет. И тебе придётся смотреть в глаза пустоте, которую ты заполнял всю жизнь. Ты боишься этой пустоты больше, чем смерти. Потому что в ней нет твоих миллионов. В ней только ты. Настоящий. Без защиты.

Женя не ответил. Его челюсть сжалась так, что зубы скрипнули. Внутри закипела знакомая, липкая ярость. Не на неё — на себя. На то, что её слова бьют точно в цель. На то, что он знает: она права. Но признать это — значит сдаться. А он не умел сдаваться. Он умел только покупать, контролировать и требовать. Он сжал кулаки в карманах, чувствуя, как ногти впиваются в содранные ладони.

Анна улыбнулась, посмотрела на Женю и пошла по рядам с сувенирами.

Внезапно пространство вокруг неё словно исказилось, потеряв чёткие контуры. Налетевший с ущелья резкий, порывистый ветер взметнул вверх пыль и сухие листья. В глазах Анны всё поплыло. Обострившаяся из-за болезни светочувствительность превратила яркие блики солнца на лобовых стёклах туристических автобусов в слепящие, болезненные вспышки. Звуки рынка — говор торговцев, треск шаманских бубнов, гул ветра — слились в один оглушительный, давящий гул, бьющий по барабанным перепонкам.

Земля ушла у неё из-под ног. Внутреннее ухо полностью отказало, уничтожив ориентацию в пространстве. Анне показалось, что скалы вокруг начали падать, а лица местных жителей, алтайцев с их резкими, высеченными из камня чертами, начали множиться, наплывая на неё со всех сторон. Ей казалось, что эти безмолвные, глубокие глаза смотрят прямо в её тело, сдирая её маску, видя её гнилую, смертельную изнанку.

— Нет... нет... — беззвучно прошептали её побелевшие губы.

Паника, дикая, первобытная паника накрыла её с головой, выжигая остатки интеллекта и цинизма. Анна резко развернулась и бросилась бежать — слепо, напролом, не видя дороги, задевая плечами прилавки и ошарашенных торговцев. Она бежала к самому обрыву, туда, где за хлипким деревянным ограждением начиналась бесконечная пустота ущелья, просто пытаясь скрыться от этих наплывающих, двоящихся в глазах лиц.

— Аня! — выкрикнул Женя.

Его мажорная лень испарилась в ту же секунду. Подсознание, которое все эти годы заставляло его защищать сестру от любой опасности, сработало мгновенно. Он рванулся с места, расталкивая толпу туристов. Белые кроссовки скользили по гравию, сердце бешено колотилось в самом горле.

Он настиг её у самого края смотровой площадки, прямо у деревянного забора, за которым зияла пропасть. Женя выкинул руку вперёд и мёртвой, железной хваткой поймал её за запястье, с силой дёрнув назад, на себя.

Анна врезалась в его грудь. От этого удара, от резкого запаха его куртки и тепла её окончательно сломало. Последние силы покинули её. Броня рассыпалась в пыль. Анна судорожно уцепилась пальцами за его куртку, уткнулась лицом в его плечо и зарыдала — отчаянно, навзрыд, содрогаясь всем телом. Это были слёзы тотального, страшного бессилия перед тем, что происходило с её телом, слёзы ужаса от того, что её разум предает её, и слёзы огромной, невозможной нежности, которую она больше не могла держать в себе.

Женя замер, обнимая её одной рукой, а второй крепко прижимая её голову к своему плечу. Его сердце сжималось от боли. В этот момент он не думал о миллионах отца, о заблокированной карте или московских клубах. Он чувствовал, какая она маленькая, лёгкая и пугающе хрупкая. На его плече рыдал единственный по-настоящему близкий ему человек в этой вселенной, и Женя подсознательно прижал её к себе сильнее, пытаясь защитить от всего мира.