Читать книгу: «Батя: Легенда спецназа ГРУ»
Главное управление Генерального штаба ВС РФ
Региональная общественная организация «P.O.С.А.»
КНИГА ПАМЯТИ
Колесник Василий Васильевич
Сборник очерков, документов, воспоминаний о Герое Советского Союза генерал-майоре В. В. Колеснике. Фотографии из личного архива В. В. Колесника.
Герой Советского Союза генерал-майор Колесник Василий Васильевич, 1935–2002
Краткое описание моей жизни
Я, видно, родился в роковой день – тринадцатого числа. 13 декабря 1935 года в станице Славянская (ныне Славянск-на-Кубани) Краснодарского края. Родители мои были типичными сельскими интеллигентами: агроном и учительница. Верили в добро и, как свет, несли его людям.
В 1939 году отца, агронома-рисовода, направили на работу на Украину – деревню Алиферовку Миргородского района Полтавской области. Здесь нас застала война, а вместе с ней пришли на нашу землю страшные беды. Отец с матерью ушли в партизанский отряд, оставив нас, четверых детей, на руках дедушки с бабушкой. Однажды, когда родители наведывались к нам, они были выданы предателями и попали в руки фашистов. 7 ноября 1941 года отца с матерью расстреляли на наших глазах.
После освобождения Полтавщины нашими войсками в 1943 году нас взяли к себе родственники матери. Я оказался в семье младшей сестры моей матери, муж которой служил в авиации. В его перевели в г. Майкоп. Здесь в 1945 году мы с братом поступили в Краснодарское суворовское военное училище: путь наш был предопределен с детства, наша профессия – защищать Родину.
В 1947 году училище перевели в г. Орджоникидзе (ныне Владикавказ) и объединили с общевойсковым училищем. В 1953 году я окончил наше любимое суворовское училище, овеянное полуребячьей романтикой, и стал взрослым курсантом в этом же учебном комплексе.
После окончания его в 1956 году я был направлен в Дальневосточный военный округ на должность командира взвода в отдельную роту специального назначения 25-й армии. В 1957 году роту перевели в Северную группу войск, в Польшу. На базе нашей роты был развернут отдельный батальон специального назначения, а я стал командиром отдельного учебного взвода, готовил сержантов для своей части. А в 1960 году был назначен командиром разведывательной роты этого же батальона. Служба шла, как отлаженный часовой механизм: без ЧП, но и без романтики. Может быть, потому, что все в ней стало привычно.
В 1963 году я поступил учиться в Военную академию имени Фрунзе на разведывательный факультет, о чем мечтал давно. После окончания академии, в 1966 году, был снова направлен в Дальневосточный военный округ, в г. Уссурийск, на должность начальника оперативно-разведывательного отделения отдельной бригады специального назначения.
В 1971 году меня назначили начальником штаба отдельной бригады специального назначения Среднеазиатского военного округа в г. Чирчик Ташкентской области, а в 1975 году я стал командиром этой же бригады. В этом же году бригаду передали из Среднеазиатского в Туркестанский военный округ.
В скупых сроках этого краткого описания моей жизни я не могу рассказать обо всем, что делал сам и чему обучал других. Таковы законы нашей службы. Скажу только: в ноябре 1977 года меня назначили на должность старшего офицера в Главное разведывательное управление Генерального штаба.
В мае 1979 года меня вызвал легендарный разведчик, генерал армии Ивашутин Петр Иванович и поставил четкую задачу: из войск Туркестанского и Среднеазиатского военных округов отобрать солдат, сержантов и офицеров трех национальностей – таджиков, узбеков и туркменов, сформировать отдельный батальон специального назначения к 1 июня на базе 15-й бригады специального назначения ТуркВО.
С помощью офицеров моей бывшей бригады этот батальон был полностью сформирован и укомплектован к назначенному сроку и приступил к боевой подготовке по особой программе. В конце сентября комиссия ГРУ ГШ проверила готовность батальона и оценила результаты как хорошие.
В начале ноября батальон получил приказ убыть самолетами с аэродромов Чирчик и Ташкент в г. Баграм (Афганистан).
Отправив свой батальон, я возвратился в Москву.
В начале декабря того же года меня вновь вызвал генерал армии Ивашутин и приказал: с подполковником Швецом вылететь с аэродрома Чкаловский в Афганистан и поступить в распоряжение главного военного советника СССР при правительстве Амина генерал-полковника Магомедова Султана Кекезовича.
20 декабря меня вызвал главный советник в наше посольство и попросил продумать план захвата дворца Амина.1
Штурм дворца по моему плану и под моим командованием был успешно осуществлен 27 декабря 1979 года в 19.00 в течение 15 минут.
За успешное выполнение боевого задания весь личный состав, принимавший участие в боевых действиях, был награжден орденами и медалями, а мне было присвоено звание Героя Советского Союза.
В 1980 году я поступил в Академию Генерального штаба, после окончания которой в 1982 году был назначен на должность начальника направления специальной разведки ГРУ ГШ.
В 1988 году мне было присвоено воинское звание генерал-майор. В 1992 году по возрасту был уволен из рядов Вооруженных Сил.
Женат. Имею хорошую дружную семью: жена Екатерина Михайловна; дети: Наталья – 1958 г.р., Ольга – 1963 г.р., Михаил – 1967 г.р.
Михаил окончил Рязанское воздушно десантное училище и служил в бригаде специального назначения Дальневосточного военного округа. В январе 1995 года был направлен в Чечню для участия в боевых действиях, где погиб 19 января. В настоящее время я являюсь президентом Московского городского отделения Фонда социальных гарантий военнослужащим. Оказываем помощь участникам и ветеранам Великой Отечественной войны, боевых действий в Афганистане и Чечне, офицерам запаса и членам их семей.
И пусть судьба порой была жестокой ко мне самому, принося невосполнимые утраты, но я счастлив тем, что всегда был верен долгу перед Родиной и что на меня всегда могли надеяться мои боевые товарищи и наше командование.
В. В. Колесник2000 год(Из книги «Всем смертям назло. Вспоминают Герои Советского Союза». М., «Знание», 2000)
Человек совести и долга
(очерк)
Когда начинаешь осмысливать жизнь человека в целом после его последнего вздоха, когда уже знаешь, что ничего больше не изменится ни в его облике, ни в характере, ни в карьере, ни в биографии (все! Биография завершена!), – пытаешься найти какие-то слова, которые бы охватили смысл этой прожитой жизни, нашли масштаб ее измерения, сложились бы в логическую формулу причин и следствий, замыслов и свершений, случайностей и закономерностей, чтобы эта формула стала неким знаком конкретной отдельной судьбы, – все твои усилия приводят к давно известному, извечно мудрому, задолго до тебя сказанному: «Человек – это мир». И каждый человек – это неповторимый мир. Свой, неповторимый и одновременно общий с тем отрезком земной истории, в котором промелькнула эта искра вечного костра Жизни.
Напишем Жизнь с большой буквы, потому что человек, о котором пойдет речь, не признавал иной.
Об этом говорят его биография, его военная профессия специального назначения – быть всегда на грани Жизни. Об этом говорили… его глаза.
Мое знакомство с Василием Васильевичем Колесником исчерпывается несколькими деловыми встречами и одним разговором с рюмкой в руках. Вот об этом разговоре, а вернее, монологе Василия Васильевича, а еще вернее – о его глазах во время этого монолога мне хотелось бы сказать в начале биографического очерка, хотя недостаточное личное знакомство с ним ограничивает мои права мемуариста.
Дело было на презентации Книги Памяти солдат, сержантов, прапорщиков и офицеров соединений и частей специального округа из Москвы и Московской области, погибших в Афганистане. Только что вышедший первый том, предисловие к которому написали генерал-лейтенант Д. М. Герасимов и генерал-майор В. В. Колесник, вручался родственникам погибших, произносились речи, были воспоминания, звучали благодарные слова.
Василий Васильевич говорил: «Я, командир и отец, который потерял на войне сына, понимаю горе родителей, их боль, но твердо знаю, что они гордятся своими сыновьями, прожившими такую короткую жизнь. Низкий вам поклон и уважение».
Не знаю, случайно ли сразу после выступления – а выступал он, выйдя на свободное пространство между П-образно установленными столами, за которым сидели приглашенные родственники, – он не вернулся на свое место, где сидел, а подошел ко мне с рюмкой коньяка и как бы продолжил свою речь. Теперь уже только для меня. Возможно, и не случайно было его обращение ко мне, писателю, недавно начавшему сотрудничать с редакцией Книги Памяти. Не важно, какой мотив был у него обратиться ко мне. Важно, с какими глазами он подошел. В них еще блестела влага бати-командира, набежавшая во время поклона матерям и вдовам («Простите нас, что не уберегли ваших ребят»), и сквозь эту влагу, как во глубине океана, темнела неизмеримая неизбывность накопленной боли.
Но в то же время направленные на меня глаза уже меняли «волну» темы, заставляя глубину колыхаться переливами гнева и недоумения: что случилось со страной, с армией, с человеком, с миром? «Что случилось с вашим братом, писателем, журналистом?» (Тут мне окончательно стал ясен неслучайный выбор адресата для его вопросов.) Отчего «инженеры человеческих душ» втаптывают в грязь эту самую человеческую душу? Почему изголяются над святынями народа, над армией, которая бережет эти святыни? Как в интеллигентском сознании рождаются чудовищные оскорбления памяти героев и, наоборот, прославления «непойманных воров?» Почему рынок – важнее всего? Рынок – для товаров, ну и пусть торгуют, зачем же меня-то заставлять торговать? Почему такие простые истины надо доказывать?
Моя попытка уйти от непосильной участи быть ответственным не за свои грехи полным согласием с его позицией не была принята: вопросы-то остаются! Глаза Василия Васильевича требовали ответа. Возмущенный океан его души не успокаивался; глаза отражали лишь поверхностные отблески пережитых и бушевавших штормов в мире этого человека.
Под испытующим взглядом его глаз я и пишу очерк этой жизни.
Родом из войны
У французского писателя и военного летчика Антуана де Сент-Экзюпери есть знаменитое выражение: «Все мы родом из своего детства». Неоспорима универсальность этой истины. И все же иной раз усомнишься применить ее к конкретной биографии, не находя в ней… детства.
Нет, нет, все было как у всех. В один прекрасный счастливый день (хоть и «несчастливое» число) 13 декабря 1935 года в семье Колесников, у Василия Львовича и Ольги Федоровны родился второй сын – Вася – на радость трехлетнему брату Юре, еще не старому деду Федору и всей многочисленной родне Колесников и Ткаленко.
В те годы по стране лились песни: «Будьте здоровы, живите богато!», «Загудели, заиграли провода», «Нам песня строить и жить помогает»… А Василий Львович, колхозный агроном-рисовод, один из первых, кто начал осваивать рисоводство на Кубани, потом на Украине, с особым чувством пел, не щадя голосовых связок: «Мы с железным конем все поля обойдем, соберем, и посеем, и вспашем!» В тарелках радиорепродукторов, только что появившихся в хатах и на улице, читали строки далекого степного акына Джамбума: «От жизни счастливой рождаются дети…»
Конечно, от жизни счастливой и для счастливой жизни родился Вася Колесник. С такой же радостью семья встречала появившуюся следом сестренку Олю, потом еще одну сестричку, Инну. Ольга Федоровна уже ходила пятым ребенком, когда началась война, когда в деревню пришли немецко-фашистские оккупанты. Родители-коммунисты с дедом Федором ушли в партизаны.
Мало что оставалось в памяти Василия Васильевича от того довоенного детства. Отчетливо врезались в память только мамины медно-золотые, играющие на солнце кудряшки на висках. Страшное зрелище, которое пришлось пережить шестилетнему Васе, парализовало его психику, оставило заикой, затмило солнце детства.
Из укрытия в стоге сена, куда спрятали соседи детей партизан, два мальчика и две совсем еще крохотули-девочки видели, как немцы расстреливают их папу и маму. С остекленевшими от ужаса глазами и раскрытыми в судороге ртами дети запечатлевали один из эпизодов мировой войны: мама, защищаясь от пули, закрывает большой живот; папа с поникшей головой скользит вниз спиной по стене хаты, оставляя на белой глине красные следы; окровавленного деда пинает сапогом верзила; людей прикладами загоняют в хату… Вдруг вместе с пламенем бензина над хатой взметнулся невыносимо истошный вопль запертых там людей. Казалось, голосит само пламя, то выбрасывая угрожающие клубы мстительного, с хрипом крика, то вознося в небо всполохи умоляющего вопля.
Ужас виденного навсегда впечатался в чистый лист детского восприятия мира. Теперь, зная этот факт из жизни Василия Васильевича и вспоминая поразивший меня взгляд, я думаю, что видел в его глазах отражение навсегда застывших всполохов того костра из человеческих тел.
Рассказывают, что генерал В. В. Колесник бурно реагировал на появившиеся в начале перестройки утверждения некоторых военных историков, принижающих значение великой победы советского народа над фашизмом тем, что она, мол, не стоит понесенных потерь («Мы врага горами трупов закидали»). Он видел одну из этих «гор». Да, в том эпизоде войны соотношение потерь явно не в нашу пользу. Но вы, кощунственно-«объективные» историки! По вашим калькуляторам выходит, что мы вообще зря выступали против, зря сопротивлялись мощной силе, которая хотела нас поработить, что зря мои родители пошли в партизаны (живы, бы остались)… Эй вы, с калькуляторами! История движется духом народным, а не вашими выкладками, которые и нынче предписывают поднимать лапки перед сильным и богатым…
Каждой клеточкой своего существа протестовал Василий Васильевич против приземленно-благоразумной философии «премудрого пескаря», которая, как ржавчина, проникла во все поры государственного механизма, в том числе и в армию. Потому-то и темнела глубокая боль в его глазах вместе с застывшим пламенем детского ужаса во время упомянутого монолога, состоявшего из потока вопросов, не встречавших ответов.
Так что не получается у меня сказать вослед Экзюпери, что он родом из своего детства, хотя, конечно же, оттуда. Только детство-то осталось в глазах и памяти одним большим воющим костром. Огромное полымя войны. Оттуда он родом.
Добрые люди
Осталось холодное пепелище от всего, где гремели песни про счастливую жизнь. Остался в стогу сена человеческий «выводок», обреченный без материнских и отцовских забот на голодную и холодную смерть. Так происходит с каждым выводком в зверином мире. Но чем сильно человеческое общество? Тем, что «мир не без добрых людей»!
Уже какие-то безымянные добрые люди, презрев страх расправы за пособничество партизанам, спрятали ребятишек в стогу. Может быть, они же, может, и другие нашли способ переправить малышей через линию фронта на «большую землю». Там по всем правилам военного времени сотни и тысячи таких же оставшихся беспризорников направлялись в детские дома. Уже этого одного было достаточно, чтобы никто из них не погиб. Чьи-то добрые глаза заметили испуганно-трясущуюся, заикающуюся четверку, крепко держащуюся друг за друга, и не разлучили их. Старший Юра был уже настолько «взрослым», что помнил: где-то в этом разоренном мире есть тетя Маруся и тетя Нина, родные сестры матери. Значит, есть на земле частица того родственного тепла, которого лишились дети после трагедии. Чьи-то добрые сердца помогли детям соединиться с родственниками.
Все семейное тепло, все воспитание, все, что могли бы дать им родные папа с мамой, сироты получили в семье Долгова Семена Гордеевича и его жены Нины Федоровны, младшей сестры погибшей Ольги Федоровны.
Надо отдать должное этой паре мужественных и самоотверженных русских людей, в тяжелую годину взявших на себя обязанность прокормить, одеть-обуть, воспитать четверых мальцов вдобавок к своему ребенку. Ведь надо иметь в виду, что дети могли бы оставаться в детдоме, так сказать, на государственном обеспечении. А время было военное, суровое. В любом уголке страны все семьи сидели на скудном питании, носили латаную-перелатаную одежду, подвязывали отвалившиеся подошвы веревочкой.
Полковник авиации С. Г. Долгов обучал летчиков. Много раз просился на фронт, но начальство считало более нужной его работу в тылу. И хотя сам он питался по нормам летного состава, семья жила впроголодь (мягко сказано). Карточки иждивенцев, если их удавалось отоварить, Нине Федоровне и сыну Володе помогали мало.
Вот в этих условиях и было принято решение супружеской парой Долговых принять к себе еще троих иждивенцев (Инну, самую младшую, взяла к себе в Москву тетя Маруся).
Для приземленно-благоразумного сознания решение это выглядит безумным. Ведь это означало закабаление себя на долгие годы, особенно для Нины Федоровны. Но Семен Гордеевич и Нина Федоровна были заквашены на другой, глубоко народной, общинной нравственности: вместе выживем, порознь – пропадем. Допустимо ли, чтобы родные племянники, пережившие такую трагедию, оставались без родственной сердечной ласки? А главное: разве можно жалеть себя, когда нужно пожалеть детей? Такие люди совершают подвиг, не замечая своего героизма. Буднично, учетверив свои усилия, совершала многолетний героизм Нина Федоровна, как в народе говорят, «вытягивая жилы».
Очень скоро все дети стали называть ее мамой, любили и жалели ее, стараясь облегчить ей, болезненной женщине, нелегкую участь. Такими мамами вершится многотрудная судьба России. Они не могут позволить себе даже умереть без времени, вытягивая свои жилочки до последнего тонкого волоска. Нина Федоровна дожила до 90 лет и умерла незадолго до кончины Василия Васильевича, своего сына-племянника.
Но главную мужскую роль в судьбе детей, особенно мальчиков, в становлении их характеров, сыграл, конечно, сам Батя, как стали называть дети Семена Гордеевича. Мудрый патриарх семьи с самого начала все расставил по местам, наметив линию ответственности за свою жизнь каждого. «Мальчики, – сказал он, – должны сохранить фамилию отца, чтобы потом продолжить род Колесников». Лена была удочерена, стала Долговой Еленой Семеновной.
Мальчики души не чаяли в своем Бате, ловя каждый редкий его внеслужебный момент. Втроем они ходили на охоту и рыбалку, принося маме такие нужные трофеи. Батя научил мальчиков стрелять, пилить, рубить, колоть, плавать, копать, косить и многое чего еще. Даже испуганный, стеснительный, заикающийся Вася перестал бояться говорить и пересказывал Бате свои переживания. С этого началось его второе рождение.
«Кем бы мы стали, если бы не мама с батей? Наверное, бандитами», – как-то сказал ВасилВасильевич.
Еще одним добрым человеком на Васином пути была учительница русского языка в суворовском училище. Жестокие маленькие сверстники не щадят самолюбие заик. Она же заставила всех без издевок и смеха слушать, как Вася отвечает у доски урок нараспев. Ходила с ним в лес, и там они общались между собой «оперными ариями». И ведь добилась успеха: Вася избавился от заикания!
Этот момент в своей жизни Василий Васильевич вспоминал всегда с особым чувством. Преодоление комплекса неполноценности не только добавляет естественной радости избавления от гнетущего изъяна, но в неизмеримо большей степени придает уверенности в себе, в своей способности собственной волей создавать самого себя.
Вся дальнейшая жизнь В. В. Колесника и была строительством самого себя в духе мудрых наставлений Бати, морального примера Мамы, человеческого участия Учительницы.
Был еще один добрый человек, о котором Василий Васильевич вспоминал всегда с ласковой теплотой. Это его «Арина Родионовна» мужского пола, воспитатель в суворовском училище Булыгин. Этот офицер-воспитатель покидал спальню малышей только тогда, когда засыпал последний слушатель его сказок. Чаще всего таким оказывался Вася. Булыгин имел несомненный талант сочинителя историй, которыми обильно одаривал по вечерам малышей 45-го года, еще не знавших современных «мультиков». И такую любовь к сказкам он привил юному суворовцу, что тот, став уже седовласым генералом, вместе с внуками бежал к телевизору смотреть «мультики» и так же по-детски замирал вместе с малышами при виде монстра, радовался победе эльфов, хохотал над незадачливым волком. Эта сохраненная в душе детскость, с одной стороны, говорила о чистоте натуры этого человека, которая все равно не пустила бы в себя с возрастом черствость, прогматизм, цинизм, убивающие детскость, но, с другой стороны, как вспомнишь его глаза с отблесками тех далеких всполохов, то невольно начнешь думать о прерванном войной детстве, о том огненном «монстре», что видели его глаза, о котором – «ни в сказке сказать, ни пером описать», и порадуешься компенсированной детскости деда.
Братья во кадетстве
Заголовок этой главы взят из многочисленных поздравлений, стихотворных приветствий, приглашений – всей переписки с друзьями, которая осталась с архиве Василия Васильевича, точнее – в большой библиотеке, которую он собирал всю жизнь. Многие корреспонденции подписаны: «Братья во кадетстве».
Не называлось «кадетским» их Кавказское Краснознаменное суворовское офицерское училище, открытое в г. Майкопе в 1943 году и в 1947 году переведенное в г. Орджоникидзе (Владикавказ), соединенное с пехотным училищем, куда братья Колесники поступили в 1945 году и которое стало для Василия Васильевича на всю жизнь чем-то большим, чем просто alma-mater. He называлось оно «кадетским», а между тем воспитанники каким-то десятым чувством на уровне генной памяти соотносили себя с традицией исторических российских кадетских корпусов, где культивировались высокое понятие чести, преданность долгу, моральная и физическая чистота, дисциплина и товарищество – лучшие черты русского офицерства, в среде которого родилась и утвердилась словесная формула чести мундира: «Честь имею!»
Пришедшие в училище на волне огромного духовного подъема всего советского народа, одержавшего всемирно-историческую победу, суворовцы влюбленными глазами смотрели на живых героев, бравших Берлин, и искренне жалели, что опоздали родиться.
Дружба, рожденная в суворовском училище, или «во кадетстве», как потом они сами будут называть эту пору своей жизни, стала дружбой на всю жизнь. Ежегодно в День Победы 9 мая у метро «Кропоткинская» собираются бывшие суворовцы тех первых выпусков. И нет большей радости, чем эти встречи друзей, соединенных единой судьбой. «Нет уз святее товарищества!»
Среди большого количества имен близких В. В. Колеснику людей, его знакомых, сослуживцев «братья во кадетстве», разумеется, ничем не отличались от остальных. Лучшим своим другом Василий Васильевич, например, называл Лобачева Геннадия Алексеевича, с которым вместе не учился, а начинал службу на Дальнем Востоке. Но все же имена суворовцев «Орджо» обласканы его сердцем особо. Все – без исключений. Недаром его вдова Екатерина Михайловна на просьбу назвать его лучших друзей ответила: «Лобачев и суворовское училище».
Мы с родственниками покойного попытались составить список этого «братства» по переписке и его записным книжкам. Вот что у нас получилось (просим извинения у тех, кто, возможно, оказался вне нашего поля зрения):
Эдуард Алексанян, Анатолий Анцышкин, Леонид Аверин (Марменштайн), Роберт Аганесов, Александр Бувальцев, Валентин Бережной, Мартуник Гукасян, Виктор Дмитриев, Николай Дзидзигури, Павел Дулаев, Фридрих (Алик) Должиков, Владимир Ермолкин, Петр Жаров, Виктор Завадский, Эдуард Иванов, Геннадий Кащенко, Станислав Колтунов, Анатолий Кравец, Сергей Королев, Герман Кукушкин, Юрий Калагов, Лев Кидин, Юрий Манангаров, Анатолий Мальков, Борис Невзоров, Андрей Никонов, Александр Палавандишвили, Евгений Старостин, Владимир Синельщиков, Игорь Соколинский, Юрий Чуриков, Александр Чернявский.
Это все те, кто непосредственно учился вместе с В. В. Колесником, выпуск 1953 года. Но в «братство» входили и выпускники соседних годов, кто старше, кто младше: Вячеслав Ильенков, Евгений Кастовский, Федор Кузьмин, Гай Минасян, Юрий Стрельцов, Михаил Сурменко и др.
О, эти листочки на книжных полках, в папках и столе ушедшего от нас генерала! Ничего не говорящие постороннему взору, они хранили для адресата непередаваемый трепет мальчишечьей дружбы, не утраченный с годами.
Кадету от кадета. По случаю встречи.
Собрать все это в теплые ладони,
Зажмурившись от счастья и тоски.
Весь этот город,
Грустный и бездомный,
Тебе – подарком мокрым принести.
В. Зайцев
А вот, очевидно, наспех коллективно сочиненный акростих, под которым одиннадцать подписей:
Кадет, ты пришел к нам на встречу,
Огонь в себе тая.
Любовью согреваешь,
Единомышленник не зря.
Себя подвергая риску,
На Афганистан ты пошел.
И здесь к нам, близким,
Колесник наш пришел.
Надо ли в этом случае обращать внимание на качество стиха?!
Но все чаще радость встреч омрачалась третьим безмолвным тостом. Давали знать участившиеся «горячие точки», болезни и возраст. Скорбные листки приходили и в промежутках между встречами.
«Дорогой Вася, высылаем тебе стихотворение Левы Кидина «Прощание». Лев прислал его нам в прошлом году незадолго до своей смерти… У Левы Кидина было большое доброе сердце. Помянем нашего брата во кадетстве! Нам всем уже немного остается до встречи с ним.
Был рядом друг.
И… пусто вдруг…
Лишь звон косы в ушах
Да боль в груди.
Брат, там нас жди!
Звенит другой замах…
Обнимаем.
Евгений Кастовский, Юрий Чуриков»
А вот еще документ. Это как бы и официальное поздравление с «93-летием нашей Владикавказской Альма-матер и 50-летием ее возрождения под именем СВУ», но исполненное без какой-либо официальности и канцелярского антуража. На простой листок приклеен снимок здания училища, а под ним стихи:
Мы – младшие из первого набора —
В одном строю тринадцать лет.
До сей поры храним мы дружбу
И помним всех, кого уж нет,
С кем Альма-матер породнила
И крылья нам дала в полет.
Вся поэзия этих листочков – даже не в сути самодеятельных стихотворных строк, а в том чувстве любви и искренней доброжелательности друг к другу, которое требовало поэтического выражения. И как это трогательно в сердцах и на устах суровых военных мужчин!
Но не только радостям встреч и скорбям по потерям посвящались эти «пленумы» бывших владикавказских суворовцев. Большая библиотека Василия Васильевича хранит следы их интенсивной духовной жизни. Вот кто-то вычитал новую интересную страницу из истории – надо обязательно поделиться со своими братьями во кадетстве! И рождаются вот эти машинописные копии любопытных фактов, например, из книги Нины Федоровны Буровой, белоказачьей атаманши Майкопского партизанского отряда, изданной в Вашингтоне и, конечно же, у нас мало известной. Помимо интереса к экзотической фигуре русской дворянки, золотой медалистки Мариинского института, выпускницы Сорбонны и Московского университета, отставшей с двумя детьми от мужа в Екатеринодаре во время бегства белой Добровольческой армии и с оружием в руках боровшейся против Красной Армии вплоть до разгрома ее отряда в 1920 году, пленения и приговора к расстрелу, замененного пожизненным заключением на Соловках, откуда она потом бежала за границу, – так вот: помимо обогащения своих знаний фактами, делающими представление об отечественной истории объемным и объективным, братья во кадетстве еще и оттачивали свой русский патриотизм новыми, более сложными чувствами, находя и в другой, оторванной части русского народа по мере ослабления братоубийственной ненависти Гражданской войны созвучные мысли и настроения по отношению к общей Родине. Характерно, например, стихотворение о русской культуре, перепечатанное из той же книги Н. Ф. Буровой, без указания автора.
Русская культура – это наша детская
С трепетной лампадкой, с мамой дорогой.
Русская культура – это молодецкая
Тройка с колокольчиком, с расписной дугой.
Русская культура – это сказки нянины,
Песни колыбельные, грустные до слез.
Русская культура – это разрумяненный
В рукавицах-варежках Дедушка Мороз.
Русская культура – это дали Невского
В бело-мертвом сумерке северных ночей.
Это радость Пушкина, горечь Достоевского
И стихов Жуковского сладостный ручей.
Русская культура – смех сквозь слезы Гоголя,
Станиславского, Саввина, дивный наш балет,
Лихость беспримерная, честь гвардейца-щеголя,
Поле Бородинское – доблести завет.
Русская культура – это вязь кириллицы
На заздравной чарочке яровских цыган,
Жемчуг на кокошнике у простой кормилицы,
При чеканном поясе кучерский кафтан.
Русская культура – Петр-гигант, Суворов,
Зимняя канавка, дедушка Крылов,
Зодчие-строители Киевских соборов,
Троицкая лавра в бахроме лесов.
Русская культура – это кисть Маковского,
Гений Менделеева, Лермонтов и Даль,
Терема и церкви, звон Кремля Московского,
Музыка Чайковского – тихая печаль.
Русская культура – это все, чем славится
Со времен Владимира наш народ большой,
Это наша женщина, русская красавица,
Это наша девушка с чистою душой.
Русская культура – наша жизнь убогая
С вечными мечтаньями, с замками во сне…
Русская культура – это очень многое,
Что найти не в силах мы ни в одной стране.
Кроме нескрываемого налета питерского аристократизма автора («детская», «простая кормилица»), все остальное-то до глубины души – наше. Читая и обмениваясь друг с другом таким чтением, бывшие суворовцы скрепляли в своих душах связь времен, которая более всего проявлялась в чести и достоинстве русского офицера. Недаром уже генералы и полковники, никогда ранее не звавшиеся «кадетами», называли теперь себя братьями во кадетстве.
Чуть ли не настольной книгой каждого был рассказ классика русской литературы Н. С. Лескова «Кадетский монастырь», в котором он вывел пленительные образы офицеров-воспитанников старого времени. Причем документальная основа рассказа придает особенную убедительность высоким нравственным качествам директора Первого петербургского кадетского корпуса генерал-майора Перского, эконома этого корпуса бригадира Боброва, доктора Зеленского и «отца архимандрита», которые себя без остатка отдавали воспитанникам и действовали по единственно верному принципу воспитания – личный нравственный пример.
В рассказе есть эпизод, когда кадеты укрывали раненых декабристов, приползших к их корпусу, выходящему торцом на Сенатскую площадь. На следующий день после подавления восстания в корпус приехал разгневанный государь Николай Павлович.
«– Отсюда Рылеев и Бестужев! – сердито сказал император.
Глядя в лицо государя, Перский спокойно возразил:
– Отсюда Румянцев, Прозоровский, Каменский, Кульнев, Толь – все главнокомандующие.
– Они бунтовщиков кормили! – показал рукой царь на построенных во фрунт кадетов.
– Они так воспитаны, Ваше Величество: драться с неприятелем, но после победы призревать раненых, как своих».
Так ответил Перский, бесстрашно посрамляя самого императора, достойно защищая свою и кадетов честь. Николаю Павловичу осталось только нахмуриться, повернуться и уйти, оставив без последствий «дерзость» кадетов и их директора.
В офицерской службе бывают такие эпизоды, когда ты стоишь по стойке «смирно» перед высоким чином, до звона в позвоночнике ощущаешь напряженный стержень всего того, что составляет твою личность: знания, опыт, достоинство, честь, нравственность, а в это время воля высокого чина противоречит всему, что ты есть. Выбор невелик: или сломать свой стержень, козырнув в знак согласия, или ответить так, как Перский, чтобы продолжать именовать себя офицером.
Я привел этот литературный (на документальной основе) пример, потому что он по сути схож с поступком полковника В. В. Колесника в 1979 году, когда он докладывал двум высоким чинам разработанный им план захвата дворца Амина. Чины должны были утвердить план или отвергнуть. Они предпочли не делать ни того ни другого – слишком ответственно… Впрочем, о том, как поступил в этом случае Василий Васильевич, речь впереди. Он сам расскажет об этом.
Продолжим тему идейной и нравственной стойкости «братства во кадетстве» из первых послевоенных выпусков. Заряженные неистребимой верой в строительство светлого будущего, полные уверенности в силе русского оружия, осененные великими именами Минина и Пожарского, Суворова и Кутузова, Ушакова и Нахимова, еще живых полководцев Великой Отечественной войны, под знаменами Ленина и Сталина они, готовые к любым подвигам, надели лейтенантские погоны в переломное для нашей страны время, связанное с так называемой «хрущевской оттепелью», а разоблачением культа личности Сталина на фоне открытой Западом против Советского Союза и стран социалистического содружества «холодной войны», во время создания не скрывающего враждебных намерений против нашей страны блока НАТО.
В советском обществе возникали противоположные умственные тенденции, которые захватывали и офицерский корпус. С одной стороны, надо крепить мощь державы, повышать дисциплину перед угрозой агрессивного внешнего мира, что и делалось совершенствованием оружия, прорывом в космос, ударными стройками, целиной. С другой стороны, нарастали выступления, в основном со стороны интеллигенции, о подавлении свободы личности, о несправедливых репрессиях, об отсутствии демократии, о притеснении инакомыслия.
В стан расшатывающих устои государства братство во кадетстве не могло встать. Как далекое эхо тех лейтенантских настроений я уловил в том упомянутом уже монологе с рюмкой коньяка слова Василия Васильевича: «Мудрые китайцы на стали топтаться на мертвом Мао, хотя за что – можно найти. Никто из великих не мог управлять большой страной, большим народом одними пряниками, без кнута. Ведь даже Черчилль признал, что Сталин принял Россию с сохой, а оставил с атомной бомбой. За что же мы его так?»
Со временем все больший авторитет приобретала фигура маршала Г. К. Жукова, занимая в умах и сердцах офицеров место путеводной звезды. Как в годы войны в нужное время в нужном месте появлялся Г. К. Жуков, так и в эти смутные дни вовремя появилась его книга «Воспоминания», которая не только ставила на место рать выскочек – «победоносцев», но и вселяла силу и уверенность в таких офицеров, как Василий Васильевич Колесник и его братьев во кадетстве.
Среди листков своеобразного «самиздата», которым обменивались «братья», внимание привлекла перепечатка двух стихотворений, остро полемизирующих друг с другом именно с позиций этих противоположных идейных направлений, не прекращающихся, кстати, до сих пор. Одна сторона, направленная против армии, представлена стихотворением Булата Окуджавы «Ироническое обращение к генералу», где говорится, что «пока на свете нет войны, вы в положении дурацком», поскольку как иначе вы должны совершенствовать «свою профессию и смелость?»
Хирургу нужен острый нож,
Пилоту – высь, актеру – сцена.
Геолог в поиске бессменно.
Кто знает дело, тот хорош.
Воителю нужна война,
Разлуки, смерти и мученья,
Бой, а не мирные ученья…
В общем, генерал без войны – что «прачка без воды и мыла».
Неиронический ответ Булату Окуджаве на его «Ироническое обращение к генералу» дал генерал-майор юстиции А. Ролов. В нем говорится:
И кто бы вдруг подумать мог,
Что Вы, войною опаленный,
Пускай в ту пору и «зеленый»,
Но спутник фронтовых дорог,
Забыли напрочь строчки эти:
«Мы все войны шальные дети,
И генерал и рядовой».
Шинель вы взяли – и домой.
Другим досталось жить в шинели,
Чтоб Вы печалились и пели.
А Вам, считайте, повезло
Вовсю шататься по Арбату,
Походной грязи не месить,
Страну с семьей не колесить
И не считать одну зарплату.
Чернить военных стало модно.
Хотя не так и благородно,
Зато «сподвижники» поймут.
А злопыхателей немало
Вскричат:
– Ату их, генералов!
И руки недруги потрут
Когда вдруг пасквиль и талант
В содружестве сойдутся рядом,
То муза, сдобренная ядом,
Не принесет успех, Булат.
Автор ответа, «беспризорник от войны, ставший генералом», созвучен был Василию Васильевичу не только настроением, но и судьбою. Беда только в том, что яд «Иронического обращение» брызгал со всех страниц и экранов (уже начиналась перестройка), а «Неиронический ответ» появлялся в какой-нибудь дивизионке да распространялся вот так, отпечатанный под копирку, – от брата к брату.
Разумеется, найденные в архиве покойного генерала и проницательные здесь следы его интеллектуального общения составляют лишь малую часть духовной жизни «братьев во кадетстве», но и они дают общее представление об их стойкой государственно-патриотической позиции, помогающей ориентироваться в общественно-политических завихрениях современности. Защитник Отечества должен знать, какое отечество он защищает, и не может быть приказом отстранен от политики. Куда девать вулкан, вскипающий в груди?
Таков был один из невысказанных вопросов в глазах Василия Васильевича в ту нашу встречу; в них поражала парадоксальная одновременность влаги слезной боли, огня взыскующей правды и глубокой темноты отчаяния.
«А любовь Катюша сбережет…»
«Тыловое обеспечение» воинскому явлению под названием «Колесник Василий Васильевич» осуществляла его любовь и жена, мать троих детей Екатерина Михайловна.
В одно время с Колесником училась в г. Орджоникидзе в педучилище Катя Горбачева. Как было принято, на вечер в военное училище, где были одни мальчики, приглашали студентов педучилища, где были девочки. И наоборот. «Хитрая» подоплека таких приглашений ни для кого не являлась секретом: на этих вечерах, на этих танцах завязывались дружба, симпатия, любовь, судьба. Как потом подтвердилось всей жизнью, между Васей и Катей завязалась любовь-судьба.
Что это судьба, молодой лейтенант, получивший назначение на службу в Приморский край, почувствовал сразу же после прибытия в населенный пункт под экзотическим названием «Боец Кузнецова». Все хорошо: и Боец Кузнецова устраивает, и бойцы во взводе уже полюбили молодого командира, и на службе все получается, а как-то пусто вокруг, душе чего-то не хватает… И летит в Орджоникидзе телеграмма:
«Приезжай!»
Воспитатель детсада прощается со своими подопечными и едет на другой край земли.
«Надо было его видеть в работе с солдатами! – вспоминает тот период Екатерина Михайловна. – Он весь светился, им можно было только любоваться. Да и солдаты у него светились. Сколько в них было жажды знаний, гордости за свои успехи! Друг к другу относились по-братски. Форму носили с достоинством. Идет солдат по тропочке, как выточенный, значки и пуговки как солнышки горят, в кирзовых сапогах небо отражается.
Когда я приехала на этот полустанок Боец Кузнецова, ребята сначала ревновали меня к своему командиру. „Мы боялись, что вы его у нас отнимете“, – признались они после».
Этот первый год их совместной жизни, первый год его службы в одной из первых рот специального назначения вспоминался как радостное солнечное утро, обещающее счастливый день.
«Говорят, что мы бедно жили. Не согласна! Жили скромно, это правда, без излишеств. Наши комнаты мало чем отличались от казарм. Разве что салфеточки из бязи. Но мы же были счастливы! Сколько было уверенности в будущем! Мы не ждали дара божьего, создавали жизнь своими руками, обогащали друг друга своими знаниями, жили богатой духовной жизнью».
К этому же периоду относится эпизод, после которого солдаты своего командира взвода, молоденького еще лейтенанта, стали называть «Батя».
Для Спецназа любое задание, тем более учебное, подразумевает преодоление трудностей. О степени этих трудностей и говорить неприлично: надо уметь справляться с любыми. Но то, что выпало взводу Колесника, зашкаливало за все, даже спецназовские мерки. После учебных прыжков с парашютом, которые сами по себе являются неслабым испытанием, командир роты решил отправить учебный взвод в расположение части «своим ходом», выделив пайки на трое суток. Прочертил на карте маршрут, приложив линейку от пункта запасного аэродрома до того самого Бойца Кузнецовой. А это 300 километров. А это хребет Сихотэ-Алинь, это тайга, топи и болота. И ни одного населенного пункта.
Разумеется, взвод в три дня не уложился. Хорошо, что исправно работала у них рация, и Екатерина Михайловна, тогда еще просто Катя, успокаивала свое сердце и на четвертый, и на пятый, и на шестой день, узнавала, что они живы, что прорубаются ножами сквозь чащи, где, наверное, за все века Земли не ступала нога человека.
Вот тут-то и показал В. В. Колесник, на что способен кандидат в мастера по марафону и многоборью, разрядник по десяти видам спорта. Идя впереди взвода, он не понукал, не нервничал. Все знали его девиз: «Делай, как я, делай лучше меня!» (Правда, его подчиненные при этом ворчали: «Как же делать лучше, когда до него не дотянуться?»)
Вид вернувшихся впечатлял: от одежды и обуви остались какие-то немыслимые лохмотья, лица и тела в ссадинах и коросте, в грязи, в засохшей болотной тине. Но – с горящими глазами: мы Спецназ!
«Вот тогда я первый раз услышала, как солдаты стали называть Васю „батей“», – говорит Екатерина Михайловна. Те первые сержанты, которых готовил лейтенант Колесник, сохранили с ним связь пожизненно. От многих приходили открытки и письма чуть ли не до последних дней. А новичкам они, как эстафету, передали это имя – Батя. Причем это повторялось во всех гарнизонах – и в Легнице, и в Тшегоме (Польша), и в Уссурийске, и в Чирчике. Как будто работал какой-то беспроволочный солдатский телеграф, который передавал из одной части в другую: к вам едет Батя.
Как того и хотел Василий Васильевич, первой родилась дочка. Назвали Наташей, отец ее звал «Рыжиком», (Екатерина Михайловна скажет в беседе по секрету: папа очень любил всех троих детей, но к Рыжику относился, кажется, с особой ласковостью – ее прелестные кудряшки медного цвета так напоминали ему родную маму, Ольгу Федоровну).
Гарнизоны, гарнизоны… В одном родилась Наташа, в другом – Оля, в третьем – Миша. Не сразу вспомнишь, кто где в каком классе был, сколько школ поменял. «И все же наша семья с большой любовью вспоминает все гарнизоны, где служил наш папа, – продолжает рассказ Екатерина Михайловна. – В семье так повелось: папина служба под грифом „секретно“ – о ней ни с кем, ни между собой. Я из тех офицерских жен, которые не командуют в частях, не влияют на судьбы подчиненных мужа, не кичатся сами и не позволяют детям пользоваться положением отца. Семья для Василия Васильевича была надежным тылом, уютным, без излишеств бытом. Я знала свой удел: пораньше встать, всех позднее ложиться, провожать и встречать, ожидать и скучать. Он знал, что здесь его любят, ждут и всегда ему рады».
В семье поддерживалась атмосфера устойчивости, уверенности, благорасположенности: стрелка «семейного барометра» была постоянно направлена на душевное спокойствие, физическое и моральное здоровье папы. Как в той песне: «Пусть он землю бережет родную, а любовь Катюша сбережет». Пусть он занимается любимым делом – служит Отечеству, – а все остальное: дом, дети, условия для службы мужа взяла на себя Екатерина Михайловна. «Это не его головная боль, – говорила она. – Семейные проблемы решала сама, редко прибегала к его помощи».
Работать пришлось мало: то дети малые, то мест нет, то вообще работы нет. Все больше на общественных началах кружки вела, участвовала в работе родительских комитетов.
Дети росли, радовали родителей, становились взрослыми. Какие-то неприятности, детские болезни, тревоги проходили, как проходит все на свете. Даже «холодная война» с учительницей Миши по русскому языку, которую вела несколько лет Екатерина Михайловна, теперь вспоминается с юмором. А тогда было не до шуток. Дело в том, что пятиклассник Миша, закончив четыре класса в Чирчике, здесь, в московской школе, стал отставать по русскому языку. Учительница с очень своеобразным (скажем так) характером, что называется, «взъелась», обозвала его «дураком», неспособным исправиться, чем нанесла мальчику серьезную психологическую травму. Причем третировала его долгое время.
Нет, мама не унизилась до банального скандала, ни слова не сказала в ответ на «дурацкие» обвинения, а методично и планомерно занималась с Мишей русским языком, пока он не стал первым призером по району и третьим по Москве в художественном чтении. Ни злорадства над посрамленным взболмошным противником, ни торжества собственной победы – ничего этого было не нужно семье; просто было удовлетворение от преодоления психологического барьера неполноценности. Как когда-то в детстве у Василия Васильевича, когда он боролся со своим заиканием.
Получилось так, что именно Миша, младший ребенок, единственный сын, любивший всех, особенно сестер, стал главной болью семьи. Погиб в Чечне.
Рос он болезненным ребенком. У него и игры-то были в основном «в доктора» – всех лечил. Но однажды, когда отец взял его на прыжки, он «заболел» небом и уже в третьем классе сказал всем и себе: «Буду десантником!» Ему спокойно возражали, что его в десант не возьмут. Говорилось это даже не из благих воспитательных «подначек», а просто из унылой констатации его здоровья.
И Миша взялся за «строительство» самого себя. Тут сказалась папина наследственность: в старших классах он сам себе стал главным тренером. И каким тренером! Даже утренние пробежки по набережной «от моста до моста» методично удлинялись и убыстрялись, чтобы планомерно увеличивался счет: еще раз! И уехал после школы по давно намеченному адресу – в Рязанское высшее воздушно-десантное командное училище. У Екатерины Михайловны до сих пор стоит в ушах его незабываемый счастливо-ликующий возглас: «Мама, приняли! Говорят, не только в десант – в космос отправлять можно!»
После окончания факультете Спецназа Миша служил на Дальнем Востоке. Однажды позвонил: «Папа, я уезжаю в Чечню. Только, пожалуйста, ничего не предпринимай».
«Хотя я бы не стал никуда звонить, – говорил Василий Васильевич в одном из интервью вскоре после трагедии. – Я понимал, что, если я его не отпущу в Чечню, это плохо скажется на дальнейшей судьбе Миши. Хотя уберечь его от Чечни было элементарно: командир бригады на Дальнем Востоке – мой бывший подчиненный. Да и в ГРУ достаточно людей… Жена тоже все понимала и не отговаривала сына. Она ведь всю жизнь со мной была во всех передрягах. Кроме Афганистана, конечно…
Миша попал в Чечню 18 января 1995 года, а погиб на следующий день… 20-го утром мне об этом сообщили. А я в это время в госпитале лежал, у меня было двустороннее воспаление легких. Даже когда было прощание с сыном в госпитале Бурденко, меня выпустили на час. Я еще после этого полтора месяца там пролежал.
Тяжело, очень тяжело… Как именно погиб Миша, что там произошло, я не знаю».
У смерти причины разные, но результат один – беспощадный, необратимый. Хотя Миша был дважды женат, но детей не оставил. И снова фамилия Колесник, о чем так трогательно заботился незабываемый Семен Гордеевич, осталась без мужского продолжения.
Такое вот шекспировское драматическое напряжение переживала эта семья. Работая над материалами Книги Памяти о спецназовцах, погибших в Афганистане и Чечне, я много раз сталкивался с родительским отчаянием: «Зачем, зачем я отпустил(а) его на эту проклятую, никому не нужную войну? Надо было пойти на все, но не пускать!»
Драматизм родительского отчаяния Колесников был сильнее, чем у тех, кому надо было «идти на все». Василию Васильевичу достаточно было, как говорят, «мизинцем шевельнуть». Екатерине Михайловне была бы простительна «материнская истерика», подталкивающая мужа. Но это были бы уже другой Василий Васильевич и другая Екатерина Михайловна. Это уже не был бы «брат во кадетстве» с крепким моральным стержнем, не поступающийся честью офицера ни при каких обстоятельствах. Это уже была бы не жена боевого офицера, настроенная с ним на одну волну, для которой его офицерская честь, может быть, более свята, если можно так сказать, потому что жене приходится быть вдвойне бдительной, чтобы не бросить тень на нее даже ненароком.
Нашлись бы люди, которые «с пониманием» бы отнеслись к родительским «слабостям». И Миша бы остался жить. Найдутся и люди, которые будут подкладывать даже теоретический оправдательный фундамент под «слабину», мол, человеческая жизнь дороже компромисса с совестью. И неподсудно бы это было миру. Но сколько раз в оставшейся жизни и Михаилу, и родителям пришлось бы опускать глаза при встрече с подобными сюжетами и – главное! – оправдывать их?!
В христианстве есть святые, пострадавшие за веру, не поддавшиеся на искус легкого решения трудной проблемы. Они в легендах, молитвах, апокрифах. Святость атеиста Василия Колесника не претендует на подвиг, предполагающий канонизацию; это просто суть совестливого человека, не способного преступить справедливость.
И глядели на меня в ту нашу встречу его глаза словно с иконы, признающие и призывающие лишь высший суд нравственности: «Те, кто пишет, что генералы, мол, своих детей в Чечню не отправляют, сами уж точно не отправили бы, будь генералами. А ведь выступают судьями, поучают… Чему? Как терять достоинство?»
Лишь вот в таком мимолетном своеобразном откровении-исповеди можно было догадаться (только догадаться!) об истинной тяжести, что носил в душе отец после гибели сына и что выражал кратко: «Тяжело, очень тяжело…»
Профессия – Спецназ
Екатерина Михайловна, рассказывая о своем муже, как-то сказала: «Он был очень азартный, взрывной, увлекающийся. И в то же время – очень осторожный, предельно собранный, контролирующий каждое свое слово, каждое движение». Да ведь это противоположные чувства! – хочется удивленно воскликнуть, услышав такую характеристику. Но, поразмыслив, признаешь, как точно она уловила полюса его характера, которые по законам диалектики хотя и находятся в борьбе как противоположности, но составляют единое целое.
Каждая яркая личность отличается такими парадоксальными, на первый взгляд контрастами. Сколько угодно примеров. Когда сочетаются в одном человеке высота духа, проблеск гения и низменная страсть, отточенный профессионализм и беспринципность и т. д. Сколько людей, столько и вариантов. Только у многих людей крайние полюса характера просто не явлены в силу незначительности: иные их приглушают сознательно внутренней боязнью выделиться, трусливо вжимаясь в некую «середину», в уютный безликий «центр». Недаром от этой «середины» слово «посредственность». В противоборстве полюсов не бывает центра. Недаром его давно называют «болотом», мертвым застоем.
У Василия Васильевича удачно боролись эти два начала (азарт и осторожность), создавая цельный характер, возможно, идеальный для разведчика. Без азарта, без ослепительной озаренности мгновенного решения и его немедленного исполнения разведчик обречен. Но он еще более обречен, если этому своему неуемному механизму не поставит надежные тормоза. С другой стороны, опять же будет обречен, если всю свою профессиональную жизнь проедет «на тормозах». Такая вот диалектика!
Профессиональная сторона жизни В. В. Колесника, как уже было отмечено, неотделима от всей его жизни в целом. И, наверное, не будет большим преувеличением сказать, что вся его военная судьба от суворовца до генерала есть хрестоматийный образец офицерского бытия. Причем (подчеркнем особо) вся его служба от начала до конца проходила в самых профессиональных воинских подразделениях – частях специального назначения. Именно этому поколению «братьев во кадетстве» суждено было создавать советский Спецназ на основе партизанских действий во время Великой Отечественной войны.
Днем рождения Спецназа является 24 октября 1950 года, когда Директивой военного министра СССР Маршала Советского Союза Василевского A. M. дано указание о формировании сорока шести отдельных рот специального назначения. В 1953 году, когда В. В. Колесник заканчивал суворовское училище, произошло сокращение Вооруженных Сил СССР. Осталось 11 рот. В одну из них он и был направлен в 1956 году после окончания пехотного училища.
Уже в следующем, 1957 году по указанию министра обороны СССР Маршала Советского Союза Жукова Г. К. проведены организационно-штатные мероприятия в сторону усиления Спецназа. Были сформированы пять отдельных батальонов, переведены на новую оргштатную структуру отдельные роты специального назначения. Эта реорганизация непосредственно коснулась и В. В. Колесника, командовавшего в то время учебным взводом отдельной роты Спецназа, на базе которой был развернут отдельный батальон специального назначения в Северной группе войск. Затем там же он стал командовать ротой. То есть начало военной карьеры Василия Васильевича совпадает с рождением Спецназа. Потом появятся и отдельные бригады, одной из которых он будет командовать. «Служба шла, как хорошо отлаженный механизм», – только и ответит Василий Васильевич на просьбу журналиста рассказать о своей службе. Немногословие его диктовалось и секретностью спецназовской «работы», и тем самым сдержанным характером. Только и без вопросов ведь ясно: его специальность – «держать порох сухим». А это значит, чтобы не лилась кровь, надо пролить вдвое больше пота на учениях, на смотрах, в повседневной армейской рутине.
Но только в газете военного округа можно было познакомиться с какой-нибудь зарисовкой «Огненные версты», в которой будет подробно описываться мастерство некоего молодого лейтенанта Иванова по выполнению сложного боевого задания в тылу «противника». Лишь посвященные могли догадаться, что под фамилией Иванова закамуфлирован Колесник.
«Вот опять „противник“ предпринял атаку. Хоть и темно, а различить цели можно. Лейтенант ставил задачи пулеметчику, автоматчику сержанту Р. Азиеву, вел огонь сам, и все большее раздражение появлялось у него по мере того, как возрастал поток вводных… Да, на этом пятачке, омываемом речушкой, не сманеврировать, не удержаться… Иванов оставил засаду, остальной состав группы повел через водную преграду. И невелика, неширока она, но сил выкачала изрядно. Шатаясь от усталости, выбрались воины на хаотичное нагромождение валунов… И только в машине лейтенант Иванов позволил себе расслабиться».
Все это на языке Василия Васильевича называлось «работой отлаженного часового механизма».
В той пикировке между «Ироническим обращением к генералу» и «неироническим ответом» ему со стороны военных отразилась извечная коллизия «видимого миру смеха и невидимых миру слез», когда обыденному сознанию вольно похихикивать над «безработными» (без войны) генералами, а тем – не до шуток. Слишком строга и коварна «материя», с которой имеют дело генералы, чтобы позволить над ней иронию.
Теперь, когда вся жизнь В. В. Колесника отошла в историю, когда на нее уже смотришь как бы со стороны, видишь истинный хрестоматийный пример, достойный занять место в учебных офицерских институтах. Без слов, без нытья, без вранья нести всю жизнь рутинную службу по «поддержанию пороха сухим», чтобы в нужный момент выстрелить в нужную цель. Сколько «боев» (в кавычках, без войны) за свою профессиональную жизнь провел В. В. Колесник и только один – настоящий, но зато как «выстрелил»! «Выстрел», за который он получил высокую степень воинского отличия – звание Героя Советского Союза.
Пусть у большинства офицеров (в идеале – у всех) будут только бои в кавычках, но офицерская профессия на то и существует, чтобы не оплошать, когда «раскроются кавычки». И полковник В. В. Колесник не был застигнут врасплох, когда ему было поручено наиответственнейшее, наисекретнейшее, наисложнейшее задание.
Об этой секретной операции под кодовым названием «Шторм-333» есть рассказ самого Василия Васильевича. Пусть он будет отдельной главой нашего очерка.
«Шторм-ЗЗЗ»
В ту пору я уже два года был старшим офицером ГРУ ГШ, направленцем на Среднюю Азию. Этот регион, два среднеазиатских округа, разместившиеся здесь, их командование знал очень хорошо, сам до недавнего времени командовал 15-й бригадой специального назначения, входившей в состав САВО, а с 1976 года – ТуркВО.
2 мая 1979 года меня вызвал к себе тогдашний руководитель ГРУ генерал армии П. Ивашутин и поставил задачу сформировать 154-й отряд специального назначения. В его штат входила боевая техника, а общая численность солдат и офицеров составляла пятьсот двадцать человек. Ни такого вооружения, ни такого штата в Спецназе до этого не было. Помимо управления и штаба, отряд состоял из четырех рот. Первая рота имела на вооружении БМП-1, вторая и третья – БТР-60пб. Четвертая – рота вооружения – состояла из взвода АНС-17, взвода реактивных пехотных огнеметов «рысь» и взвода саперов. В отряд также входили отдельные взводы: связи, ЗСУ «шилка», автомобильный и материального обеспечения.
Но главная особенность отряда заключалась в том, что в нем могли служить только представители трех национальностей: узбеки, теркмены и таджики. Поэтому и назвали его «мусульманский» батальон (отряд в спецназе соответствует батальону в сухопутных войсках). Бойцов отбирали только двух призывов, прослуживших полгода и год. Особые требования предъявлялись к физической подготовке кандидатов. Поскольку эксплуатация боевой техники предполагает специальные знания, людей отбирали в мотострелковых и танковых частях обоих азиатских округов. В основе, конечно, лежал принцип добровольности, но при отсутствии волонтеров данной военно-учетной специальности хорошего спеца могли зачислить в отряд даже помимо его воли.
Через полтора месяца отряд был сформирован. В каждой роте был переводчик, курсант-стажер Военного института иностранных языков. Но при таком национальном составе отряда у бойцов практически не было проблем с фарси – одним из основных языков Афганистана. Не удалось найти только офицера-зенитчика подходящей специальности. «Мусульманином» стал темноволосый украинец капитан Паутов, который, когда молчал, терялся в общей массе. Возглавил отряд майор X. Халбаев, занимавший до этого в 15-й бригаде должность заместителя командира одного из отрядов Спецназа по воздушно-десантной подготовке.
Пока отряд занимался боевой учебой, его бойцам в Москве уже шили форму афганской армии. На каждого военнослужащего были подготовлены легализационные документы установленного образца.
19-20 ноября отряд доставили самолетами в Баграм. Личный состав, имущество, предметы материального обеспечения, включая дрова, привезли на «Ан-12». Всю тяжелую технику – на «Ан-22», «Антее». Эта операция заняла около суток.
Выполнив поставленную передо мной задачу, я из Ташкента убыл в Москву. Отряд оставался в Баграме почти месяц и адаптировался к новым условиям.
Согласно первоначальным планам отряд должен был выдвинуться из Баграма и с ходу захватить резиденцию Амина в Кабуле. Но после неудачного на него покушения Амин перебрался в недавно отстроенный дворец Тадж-Бек.
13 декабря отряду поставили задачу совершить марш и прибыть в Кабул для усиления охраны главы государства. Такова была легальная задача «мусульманского» батальона.
Этот марш едва не стоил Халбаеву должности. По дороге одна из машин вышла из строя. Халбаев оставил с ней необходимые средства техпомощи, назначил руководить ремонтом своего заместителя по техчасти, и колонна продолжала движение. В Кабул отряд прибыл не в полном составе, и этот факт расстроил главного военного советника генерал-полковника С. Магомедова. Конфликт разгорелся еще и потому, что Халбаев не любил оправдываться и не старался выглядеть лучше, чем есть на самом деле. Такое поведение сразу настроило против него Султана Кекезовича, по-восточному любившего чинопочитание.
16 декабря я получил задачу вылететь в афганистан. В помощники взял Олега Ульяновича Швеца. Семнадцатого загранпаспорта нам привезли прямо к самолету. Вместе с нами в Афганистан летел генерал Юрий Иванович Дроздов и капитан второго ранга Эвальд Григорьевич Козлов. Быстро познакомившись, выяснили, что нам предстоит одно дело. Они курировали деятельность спецподразделений «Гром» и «Зенит» по линии КГБ.
В Кабуле я представился главному военному советнику, и он мне сразу высказал недовольство комбатом. Обвинив Халбаева в неумении грамотно организовать марш отряда, он настоятельно порекомендовал снять его с должности. Однако я давно знал Халбаева как вполне грамотного офицера и постарался убедить в этом вспыльчивого генерала. Посчитав мои доводы логичными, Султан Кекезович несколько успокоился.
Непосредственно дворец охраняла рота личной охраны Амина. Это была первая линия. Вторую должны были ставить мы. А третью линию занимала бригада охраны, которую возглавлял главный порученец Амина майор Джандат.
На следующий день мы поехали к нему знакомиться. Джандат закончил иностранный факультет нашего воздушно-десантного училища в Рязани, позже – Военную академию имени Фрунзе. Познакомившись, мы в общих чертах определили, как будем решать поставленные задачи, организовали связь. Мы объехали окрестности, и Джиндат показал, нам где можно организовать стрельбище и проводить занятия.
Каждый батальон бригады охраны имел свою казарму, и лишь танковый жил вместе с пехотным батальоном. Для танкистов не так давно начали строить казарму, которую и передали нам.
Это было двухэтажное здание, имевшее только пол, стены и крышу. Но окна мы завесили плащ-палатками, затопили буржуйки, и в помещении стало тепло. Кровати поставили в два яруса и таким образом разместили весь личный состав. Хотя в штате отряда была автоперевязочная, для хирурга и врача-анестезиолога оборудовали помещение медпункта. На все у нас ушло не более суток.
Когда я доложил Магомедову о проделанной работе, он приказал составить с афганцами план совместной охраны дворца, отработать план взаимодействия. Ну а для того, чтобы наладить личные контакты, генерал предложил организовать торжественный вечер, на который пригласить командование бригады. Поскольку узбеки умеют прекрасно готовить, с поварами проблем не было. Мы поставили палатку УСБ, где накрыли великолепный стол.
Афганцы уже знали меня как начальника штаба батальона. Швеца представили начальником разведки, комитетчиков тоже залегендировали под офицеров отряда. Гостей было человек пятнадцать. Поскольку они мусульмане, возникла проблема с тем, как подавать к столу водку и коньяк. Налили напитки в чайники. Разлили по первой. Смотрим – пьют. А под русскую водочку хорошо вести душевную беседу. Замполит бригады, по всей видимости, не рассчитал свои силы и утратил «революционную бдительность». Полагая, что за этим столом все друзья, он в порыве откровенности рассказал, как вместе с начальником связи и Джандатом они удавили Тараки. Когда командир услышал, что несет его комиссар, он пришел в ярость. Но быстро отошел и извинился перед нами, сказав, что его заместитель выпил лишнего и сам не понимает, что говорит. Конечно, мы и виду не подали, что нас эта история как-то заинтересовала. Но на следующий день в Москву ушло сообщение об убийстве Тараки, которое Амин тщательно скрывал.
Днем нас вызвал главный военный советник. Здесь же присутствовал и главный советник КГБ генерал-лейтенант Иванов. Нас проинформировали, что готовятся мероприятия по свержению режима Амина. В соответствии с планом руководства отряд должен был направить людей на аэродром, к Генеральному штабу, на узел связи, в ХАД и царандой. При таком раскладе на основной объект – дворец Тадж-Бек – оставалась рота и два взвода. Соотношение сил и средств было явно не в нашу пользу. Поэтому на основании даже самых грубых расчетов я усомнился в возможности осуществить план, предложенный руководством. «Тогда разработайте свой», – сказал Магомедов.
Когда через некоторое время я доложил свой план, Магомедов с Ивановым, переглянувшись, объявили перерыв. Пригласив нас вновь, Магомедов сказал, что мой план утвердили и я назначен руководителем операции. Но мне необходимо переговорить с Огарковым. Мы с Султаном Кекезовичем поехали на узел связи, откуда я по «Булаве» связался с Москвой. Начальник Генерального штаба ВС СССР приказал доложить свои соображения.
Я рассказал, что объект находится на господствующей высоте, задачу по его охране и обороне выполняет рота личной охраны Амина, бригада охраны, а от ударов с воздуха дворец прикрыт зенитным полком. Орудия и пулеметные установки полка находятся на позициях, которые в случае необходимости позволяют вести огонь по наземному противнику. Общая численность этих воинских частей составляет около двух с половиной тысяч человек. Кроме того, не исключена возможность вмешательства двух танковых бригад, расквартированных под Кабулом. В случае прибытия к дворцу, пусть и с некоторым опозданием, хотя бы одного танкового батальона остановить его будет нечем ввиду отсутствия противотанковых сил и средств. Также я объяснил начальнику Генштаба, что батальоны бригады охраны расквартированы в трех городках. Для блокирования каждого нужно не менее роты. Плюс необходима рота для штурма самого дворца. Заканчивая доклад, я сказал, что, исходя из вышеизложенного, мне нужна рота десантников и взвод ПТУPC.
Выслушав меня Огарков пообещал выделить в мое распоряжение необходимые силы и приказал подготовить и передать по ЗАС решение на штурм, которое должно быть подписано мной и Магомедовым.
Доклад был готов к трем часам ночи. Я и Султан Кекезович поставили свои подписи, и он был передан по ЗАС в Москву. С этого момента началась непосредственная подготовка к операции. Я разработал конкретный план захвата дворца, а также зенитного полка, поскольку без выполнения этой задачи нельзя было надеяться на осуществление основного замысла.
Полк предстояло захватить инженерному взводу, усиленному двумя расчетами АГС – 17. Гранатометчики должны были отсечь огнем личный состав от средств ПВО на позициях, а саперы – выйти к орудиям и пулеметным установкам и уничтожить их подрывом. Этой группой руководил подполковник Швец.
Заместителю командира отряда капитану М. Сахатову я поставил задачу отобрать людей для захвата танков, закопанных у дворца. Для этого нужны были бойцы, умеющие водить танки и вести из низ огонь. Кроме танковых экипажей, в эту группу вошли четверо комитетчиков, два снайпера и два пулеметчика – всего двенадцать человек. На автомобиле «ГАЗ – 66» они должны были выдвинуться мимо расположения третьего батальона и захватить три танка в капонирах.
Вторая и третья роты отряда, а также приданная рота десантников под командованием старшего лейтенанта Востротина должны были блокировать расположение батальонов бригады охраны и не допустить их выхода из ППД.
Первой роте под командованием старшего лейтенанта В. Шарипова предстояло обеспечить продвижение ко дворцу группы «Гром» и «Зенита». Непосредственно штурм здания должны были осуществить группы Спецназа КГБ совместно с двумя группами отряда…
План, отработанный на карте, я принес на подпись Магомедову и Иванову. Однако, утвердив план устно, они свои подписи не поставили. Тогда в их присутствии я написал на карте: «План устно утвержден главным военным советником Магомедовым С. К. и главным советником КГБ Ивановым Б. И. От подписи отказались», поставил время, дату и свою подпись.
После этого мы с моим заместителем по руководству группами Спецназа КГБ генералом Дроздовым отправились в отряд, чтобы поставить задачи участникам предстоящего штурма. Никто из исполнителей, кроме нас и Халбаева, не был посвящен в истинные планы, которые нам предстояло осуществить.
Поскольку комитетские группы не имели бронежилетов, мы отдали им свои. Подготовили штурмовые лестницы на случай, если придется штурмовать дворец по склонам, которые, кстати, были заминированы…
Первоначально штурм планировалось начать ровно в 21.00. Но 27 декабря время штурма было перенесено на более ранний срок, поскольку у нас возникли подозрения по поводу того, что афганцы догадываются о наших планах. Как позже выяснилось, подозрения эти имели под собой почву.
В 19.15, за пятнадцать минут до начала штурма, группа Сахатова согласно замыслу выдвинулась к своему объекту. Проезжая через расположение 3-го батальона, спецназовцы увидели, что в подразделении объявлена тревога: в центре плаца стояли комбат и его заместители, личный состав получал оружие и боеприпасы. Мгновенно оценив обстановку, Сахатов принял решение захватить командование пехотного батальона. Автомобиль с нашими разведчиками внезапно остановился около афганских офицеров, и через считаные секунды те уже лежали в кузове «ГАЗ-66». Автомобиль рванул вперед, оставляя за собой шлейф пыли. В первые минуты афганские солдаты даже не поняли, что произошло, а когда открыли огонь вслед удаляющимся машинам, было уже поздно. Сахатов же метров через триста остановил машину, личный состав выпрыгнул из кузова и открыл огонь по солдатам батальона охраны. Оставшись без управления, афганцы наступали толпой и представляли собой прекрасную мишень. Два пулемета и восемь автоматов спецназовцев оставили на поле боя убитыми более двухсот охранников. Снайперы тем временем сняли часовых, выставленных у танков.
Услышав стрельбу в расположении 3-го батальона, я дал команду на начало операции, запустив серию ракет. Две «шилки» открыли огонь по дворцу, а еще две – по расположению танкового батальона. Расчеты АГС – 17 работали по расположению 2-го батальона, не позволяя личному составу покинуть казармы. Вторая, третья и рота десантников на броне выдвинулись для блокирования батальонов бригады охраны, а первая рота совместно с группами Спецназа КГБ устремилась к дворцу.
Дворец стоял на холме, возвышаясь над окрестностями метров на шестьдесят. К нему вела серпантинная дорога и пешеходная лестница шириной метра полтора. По ней шла группа лейтенанта Турсункулова и группа «Зенит». Под прикрытием огня «шилок» рота Шарипова на БМП двигалась к дворцу по серпантину. Охрана дворца открыла по наступающим ураганный огонь. Головная БМП была подбита. Десант машину покинул и с помощью штурмовых лестниц начал взбираться на холм. Вторая БМП столкнула подбитую, освобождая путь наступающим. Через десять минут после начала штурма девять БМП первой роты оказались на площадке перед дворцом.
Спецназовцы ворвались во дворец. Завязался жестокий бой с личной охраной Амина, состоявшей в основном из его родственников. К моменту проникновения штурмовых групп во дворец «шилки» должны были прекратить огонь. Но в это время один из бэтээров свалился в канаву, и командир экипажа своими просьбами о помощи забил нашу рабочую частоту. Управление временно было потеряно. Пришлось, как в старину, отправлять посыльного. Из-за заминки «шилки» некоторое время били по дворцу, когда в нем уже работали наши группы. Через двадцать минут Тадж-Бек был взят. Охрана дворца практически вся погибла, в живых осталось около десяти человек.
Пока шел бой, Сахатов со своей группой захватил танки и на одном из них двинулся к Генштабу, но был обстрелян десантниками, которые вместе с «зенитовцами» к этому времени здание уже захватили. Спецназовцы-то были одеты в афганскую форму, ехали на афганском танке, вот десантники и шарахнули по ним без лишних вопросов из «мухи». Слава богу, спецназовцы успели спешиться, и граната, прошив броню, никого не задела. Танк, кстати, остался на ходу.
Когда Тадж-Бек был взят, тело убитого Амина в одном из окопов похоронил замполит отряда. Погибших защитников дворца похоронили их пленные товарищи немного позже и в другом месте. Хотя значительная часть солдат бригады охраны сдалась, бой после взятия Тадж-Бека не прекратился. В частности, с остатками третьего батальона наш отряд воевал еще сутки, после чего афганцы ушли в горы. А вот зенитный полк сдался практически без боя. Танковый батальон также не оказал достойного сопротивления. Всего было пленено около тысячи семисот афганцев. С нашей стороны во время штурма погибло десять человек: пять в отряде и пятеро в группах «Зенита» и «Грома».
Важную роль в том, что части кабульского гарнизона не были подняты по тревоге, сыграла диверсия, проведенная «зенитовцами» непосредственно перед штурмом. Они подорвали узел коммуникаций города, находящийся в специальном бетонном колодце.
Так минимальными силами с минимальными потерями был осуществлен государственный переворот в Афганистане.
Вечером следующего после штурма дня всех руководителей операции едва не уложил автоматной очередью наш же солдат. Когда мы ехали на аминовском «Мерседесе», нас обстреляли недалеко от здания Генштаба, охраняемого десантниками. Первым заметил странные вспышки на асфальте и сообразил, что они означают, Олег Ульянович Швец. Он выскочил из машины и высказал часовому все, что о нем думал. Пока ждали начальника караула, осмотрели «Мерседес», в капоте которого зияло несколько пулевых отверстий. Немного бы выше, и… Юрий Иванович Дроздов подошел к лейтенанту и негромко сказал: «Спасибо тебе, сынок, зато, что ты своего солдата стрелять не научил».
В первый же день наступившего восьмидесятого года мы закончили передачу частям 40-й армии боевой техники и тяжелого вооружения отряда. Второго января личный состав «мусульманского» батальона со стрелковым оружием был переброшен «Ан-22» в Ташкент. В тот же день я попрощался с личным составом отряда, поблагодарил за службу.
Я увозил в Москву отчеты об операции, написанные ее участниками, и списки представленных к наградам. В столице я доложил о ходе и результатах операции Петру Ивановичу Ивашутину, который руководил в то время ГРУ. Выслушав меня, он все подготовленные мной документы запер в свой сейф, приказав никому не рассказывать о том, что случилось в Кабуле. На следующий день меня вызвали на доклад к Устинову.
В приемной министра было многолюдно. Трудно описать удивление многозвездных генералов, увидевших, как полковника встречает порученец министра в звании генерал-лейтенанта, да еще и помогает офицеру снять шинель.
В кабинете Устинов меня обнял, расцеловал, после усадил за стол и, достав пачку «Marlboro», предложил закурить. Я достал свой «Беломор», мы закурили, и я начал рассказывать. Когда министр увидел, что план операции не утвержден, а на нем стоит лишь подпись, которую я сделал в кабинете Магомедова, он покачал головой: «Я понимаю, почему осторожный кавказец Магомедов не поставил свою подпись на твоем плане. Но почему Иванов не расписался – понять не могу». Тактично промолчав, я продолжил рассказ. Министр слушал меня внимательно. Его интересовало все, но особенно то, как вела себя в бою техника, насколько эффективны оказались ЗСУ и АГС -17, инженерные боеприпасы, только появившиеся РПГ-18 «муха».
Когда я закончил доклад об операции, Устинов попросил рассказать о себе. Я сказал, что родители во время войны были партизанами и их на моих глазах расстреляли фашисты, что закончил суворовское, а затем пехотное училище, по распределению попал в Спецназ, где и служу по сей день. Окончил Академию имени Фрунзе, командовал бригадой, сейчас являюсь заместителем начальника направления по спецразведке. На вопрос министра, почему не поступаю в Академию ГШ, ответил, что на должность назначен недавно, да и возраст у меня предельный – недавно исполнилось сорок четыре года. Устинов сказал: «Передай Ивашутину, что я разрешаю тебе поступить вне конкурса». С этими словами он проводил меня до дверей. Увидев это, маршал Соколов, бывший тогда первым заместителем министра, сказал: «Ну, полковник, еще никого из нас министр до дверей не провожал…»
Двадцать восьмого апреля был подписан указ о награждении участников операции. Мне, Эвальду Козлову и еще нескольким спецназовцам КГБ, погибшим при штурме, присвоили звание Героя Советского Союза. Орденом Ленина наградили семерых, в том числе Халбаева и Сахатова, хотя последнего я представлял к званию Героя. Двадцать человек, среди которых был и Олег Ульянович Швец, были награждены орденами Красного Знамени. Около шестидесяти человек наградили орденами Красной Звезды и еще почти триста – медалями «За отвагу» и «За боевые заслуги». Всего же было награждено триста семьдесят участников операции «Шторм».
По окончании Академии Генерального штаба я был назначен на должность начальника направления спецразведки. В Афганистане полным ходом шла война. В начале 1984 года было принято решение об активном применении в Афганистане Спецназа. Активное участие двух спецназовских бригад в боевых действиях требовало моего частого присутствия в Афганистане. Интересной работы было много, и скучать не приходилось.
Судьба других участников штурма дворца Тадж-Бек сложилась по-разному. Халбаев, командовавший отрядом, после развала СССР остался в Узбекистане, возглавлял 15-ю бригаду в Чирчике. Спустя некоторое время стал заместителем командира корпуса быстрого реагирования, недавно уволился в запас. Бывший зампотех отряда Ибрагимов после Халбаева командовал 15-й бригадой, затем преподавал в Военной академии Вооруженных Сил Узбекистана. После увольнения в запас живет в Москве. Турсункулов, командовавший группой, которая вместе с «комитетчиками» штурмовал дворец по лестнице, ушел в «Вымпел», уволился в звании подполковника и также проживает в Москве.
Бесплатный фрагмент закончился.
