Читать книгу: «Мы вместе, сестричка»

Глава 1.

Аня не находила себе места.

Она стояла у окна спальни, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрела на сад — тот самый сад, где ещё совсем недавно сидела на скамейке с Виталием. Где его руки легли ей на плечи. Где она впервые за шесть лет почувствовала себя — собой. Не функцией, не приложением к мужу, не экспонатом в его коллекции правильных вещей. Собой.

Утренний свет заливал газон бледным золотом. Фонтан работал — тихое журчание доносилось даже сквозь двойное остекление. Всё выглядело так, как выглядело всегда: идеальный дом, идеальный участок, подстриженные кусты, каменные дорожки, выложенные ёлочкой. Декорация. Сцена. Театр, в котором она играла главную роль — жену Арсения — уже шесть лет без антракта.

Ночь прошла. Арсений её не тронул. Она помнила это с облегчением — физическим, телесным, как помнят отступившую боль. Он заснул быстро, раскинувшись на три четверти кровати, как обычно, — глубоким, ровным сном человека с безупречно чистой совестью. Или с безупречным отсутствием таковой, что, в сущности, одно и то же.

Но впереди — ещё много ночей.

Почти два месяца до их отъезда с Евой в Европу. Шесть-семь недель. Сорок с лишним ночей, которые ей предстоит провести в этой кровати, рядом с этим человеком, под этим одеялом, вслушиваясь в его дыхание и боясь каждый раз, когда его рука привычно потянется к ней — тёплая, сухая, уверенная рука, не знающая слова «можно?».

Все её мысли были заняты только Виталием.

Когда они смогут увидеться? Смогут ли — до отъезда? Он сказал... Что он сказал? «Не обязательно, чтобы заканчивалось». Эти слова стояли у неё в голове, как вбитые — она прокручивала их снова и снова, пытаясь вытянуть из каждого оттенка интонации что-то — обещание, намёк, план. Но слова оставались словами. Красивыми. Тёплыми. И абсолютно бесполезными в мире, где каждый её шаг контролировался человеком, для которого свобода других людей — системная ошибка, подлежащая исправлению.

А как они смогут увидеться, если Арсений не разрешит?

Виталий помогал ей в проекте — том самом пилотном проекте, который Арсений великодушно позволил ей координировать из дома. Но проект был поводом, ниточкой, тонкой, как паутина, — и Аня понимала, что Арсений может оборвать её в любой момент. Одним словом. Одним взглядом. Одним «я передумал», произнесённым за завтраком, между глотком кофе и просмотром биржевых сводок.

А вступать с мужем в конфликт она не могла.

Сейчас на карте — Европа. По факту — их свобода с Евой. Пока призрачная, пока такая нечёткая, расплывчатая, как отражение в запотевшем зеркале, — но всё-таки свобода. Они будут там без Арсения. И смогут хотя бы попробовать реализовать план Евы.

Да. Это нечестно. Нехорошо. Обманывать мужа. Планировать побег из его дома. Использовать поездку, которую он сам оплатил, организовал, одобрил — использовать как трамплин для прыжка в другую жизнь.

Но — а как вёл себя сам Арсений?

Угрожал ей психушкой, когда она пыталась уйти. Угрожал Еве — отобрать Глеба. Взял сестру силой в первую же ночь, а потом сидел рядом, целовал ей руку и рассуждал о том, что она родит ему ребёнка. Как будто речь шла о заказе мебели. О поставке товара. О логистической операции, в которой живая женщина — просто контейнер. Функция. Инкубатор с именем и паспортом.

Её муж, привыкший к постоянной манипуляции людьми, даже не осознавал — а что они чувствуют? Что переживают? Для Арсения мир был устроен просто: есть его решения — и есть исполнители. Есть план — и есть те, кто его выполняет. Чувства — помехи. Эмоции — шум. Слёзы — истерика, которую надо пресечь.

***

С его братом Виталием она почувствовала себя хрупкой женщиной. По-настоящему желанной. По-настоящему — живой.

Это было странное, почти забытое ощущение. Как будто кто-то включил свет в комнате, где она сидела в темноте так долго, что уже привыкла, уже перестала замечать, что темно. А потом — вспышка. И ты видишь всё: и стены, и потолок, и дверь, которая всё это время была не заперта. И себя — сидящую на полу, с поджатыми коленями, с привычкой не шуметь.

Арсений всегда давил. Манипулировал. Контролировал каждый шаг. Каждое слово взвешивалось на его внутренних весах — правильное или нет? Полезное или опасное? Она научилась фильтровать себя, как воду: пропускать только то, что не вызовет реакции. Улыбаться, когда хотелось плакать. Кивать, когда хотелось кричать. Говорить «хорошо, Сеня» — эти два слова, которые стали её ежедневной валютой, которой она расплачивалась за право дышать в его доме.

А Виталий — просто нежность. Просто тёплый взгляд. Просто тёплые руки на её плечах. Никакого давления. Никакого «я так решил». Никакого требования — ни явного, ни скрытого. Просто присутствие другого человека рядом, который видит в тебе — тебя. Не жену. Не собственность. Не набор характеристик в каталоге. Человека.

И от этого простого, элементарного, базового — быть увиденной — у Ани кружилась голова. Потому что за шесть лет она забыла, что это возможно.

***

Ева же, её сестра, казалась собранной и спокойной.

Казалась — потому что Аня знала: за этим спокойствием стоит та же бездна, та же тревога, тот же страх. Просто Ева научилась прятать его иначе. Не вглубь, как Аня, — а под маску деловитости. Под чёткие движения. Под расписание Глеба, под хлопоты с кухней, под этот лёгкий, почти весёлый тон, которым она разговаривала с Арсением, — ровно так, как он хотел бы, чтобы с ним разговаривали. Младшая сестра обучилась со скоростью света. Впитала его правила, как губка. И возвращала ему его же приёмы — в отполированном, зеркальном виде.

Но когда они оставались вдвоём — без Арсения, без посторонних глаз, без камер наблюдения, которые были повсюду в доме, кроме спален и ванных, — маска Евы трескалась. И из этих трещин проглядывала та самая девочка, которая сбежала от мужа-игромана с одним чемоданом и ребёнком на руках, и которую в первую же неделю в «безопасном» доме прижали к дивану, закрыв рот ладонью.

Арсений ушёл на работу в отличном настроении.

Конечно. Он всегда был в отличном настроении, когда всё шло по плану. Его плану. Единственному плану, который имел значение. Ева согласилась на развод с Севой — галочка. Беременность — в процессе. Европа — запланирована. Договор на вынашивание — будет составлен. Виталий подключён к проекту Ани — работает. Все фигуры на доске расставлены. Можно ехать в офис, управлять фармацевтической империей и возвращаться домой к послушной жене, беременной свояченице и чужому ребёнку.

Он поцеловал Аню в лоб — быстро, привычно, как ставят штамп в документе — и вышел. Дверь хлопнула. Машина завелась. Гравий зашуршал под колёсами.

Тишина.

Аня выдохнула. Только когда звук мотора растворился за поворотом, она позволила себе разжать кулаки. На ладонях остались белые полумесяцы от ногтей.

Глава 2.

Днём Ева обняла сестру за плечи.

— Как ты? Как прошло? — она имела в виду ночь с мужем. Вопрос был задан тихо, почти шёпотом, хотя Арсения не было дома. Привычка. В этом доме все привыкли шептать — даже когда хозяин отсутствовал, стены помнили его голос.

— Ничего не было, — тихо ответила Аня.

Ева посмотрела на неё внимательно. Сестра видела — Аня растеряна. Не находит себе места. Ходит из комнаты в комнату, берёт вещи и кладёт обратно, садится и тут же встаёт. Как человек, у которого внутри работает моторчик — на полную мощность, без выключателя, без паузы.

— Анют, соберись. Ну он же твой муж. Ну что тут такого? Это же... привычно... — Ева пыталась успокоить, вложить в голос ту самую деловитую уверенность, которая помогала ей самой не рассыпаться на части.

Аня обернулась. Резко. Что-то тёмное мелькнуло в её глазах — быстро, как рыба под водой, — и она сама не поняла, откуда это взялось. Может, от бессонной ночи. Может, от того, что Виталий — далеко, а Арсений — близко. Может, от того, что сестра стоит перед ней с этим спокойным лицом, и советует ей «собраться», и называет насилие — привычкой.

— А тебе? — голос Ани прозвучал жёстче, чем она хотела.

— Что? — Ева смотрела на неё внимательно. Тревожно. Пытаясь понять, куда это ведёт.

— Тебе — привычно?

Зачем она это сказала? Зачем уколола сестру — за тот секс с её мужем, который сама же и допустила? Аня стояла и не двигалась. Ничего не сказала тогда, в ту первую ночь. Не устроила скандал. Не бросилась на Арсения. Не вырвала сестру из-под него. Опустилась в кресло — бессильно, как тряпичная кукла, — и смотрела. И потом — обняла Еву и прошептала «прости, сестрёнка». Вместо того чтобы вызвать полицию. Вместо того чтобы взять нож с кухни и воткнуть его в спину мужу. Вместо чего угодно — нормального, человеческого, правильного.

Она дала ему просто воспользоваться положением Евы. Сбежала от мужа-игромана с ребёнком. Без денег. Без жилья. Без вариантов. И Арсений — как он это умел — увидел уязвимость и использовал.

А теперь Аня колет сестру. За что? За то, что та выживает? За то, что научилась говорить Арсению то, что он хочет слышать? За то, что терпит — ради Глеба, ради крыши над головой, ради призрачного шанса на Европу, которая маячила впереди, как мираж в пустыне?

Глеб. Аня уже успела привязаться к племяннику, хотя раньше они, по сути, не общались. Четырёхлетний мальчик с круглыми серьёзными глазами и привычкой засыпать, раскинувшись звёздочкой. Он был в восторге от кроватки-корабля, от сада, от бассейна. Он не понимал, какой ценой оплачен этот рай. И не должен был понимать. Никогда.

"Ну зачем я это сказала? — Аня смотрела на сестру и чувствовала, как стыд поднимается откуда-то из живота, горячий и едкий. — Зачем я в чём-то обвиняю Еву?"

— Ань... прости... ну зачем ты так? — в глазах Евы было всё. То самое «прости» — не дежурное, не формальное, а настоящее, выстраданное, пропущенное через все слои вины и страха. И теплота. И сочувствие. Не к себе — к Ане. Ева стояла перед старшей сестрой, та самая Ева, которую брали силой на диване, и сочувствовала — ей. Ане. Которая стояла и смотрела.

— Сестрёнка, — Аня обняла её. Крепко. Прижалась щекой к волосам — они пахли медовым шампунем. — Извини. Извини, я нервничаю... А вдруг он не даст мне больше общаться с Виталием? — она честно призналась в своих страхах. Выложила их — как карты, рубашкой вверх, на стол, между ними двумя. Потому что Ева была единственным человеком на свете, перед которым Аня могла не притворяться.

Ева чуть отстранилась. Посмотрела сестре в лицо — тем самым новым, внимательным, взрослым взглядом, который появился у неё здесь, в этом доме, — и усмехнулась. Уголком губ. Едва заметно.

— Да куда он денется — Виталий же помогает тебе в проекте. Для Сени самое важное — деньги! — уверенно заявила она.

Это «Сеня» по отношению к её мужу кольнуло Аню. Легко, почти незаметно — как укол иголкой через несколько слоёв ткани. «Сеня». Так называют близкого человека. Так называют мужа — своего мужа. Не чужого.

А что, собственно? Чего ей переживать?

Аня сама не хотела быть с мужем. Сама мечтала о его брате. Сама лежала по ночам, повернувшись к Арсению спиной, и думала о Виталии — о его руках, о его голосе, о его «не обязательно, чтобы заканчивалось». И при этом — ревновала. К сестре. К этому «Сене», которое выскользнуло у Евы так легко, так привычно, как будто между ними — не насилие, не принуждение, не договор на вынашивание ребёнка, — а что-то настоящее.

Ревность была нелогичной, абсурдной, стыдной. Но она была. Как заноза. Как камешек в ботинке. Как привкус, который не смывается — сколько ни полощи рот.

Аня разжала объятия и отступила на шаг. Посмотрела на Еву. На её тонкие плечи, на светлые — почти золотистые — прямые волосы, на эти большие серо-голубые глаза, в которых больше не было прежней доверчивости. Что-то другое появилось — твёрдое, холодное, стальное. Как арматура внутри тонкой стены.

"Мы справимся, — подумала Аня. — Мы обязательно справимся. Ещё шесть-семь недель. Потом — Европа. Потом — свобода. Потом — жизнь. Настоящая жизнь. Без Арсения. Без его рук, его штампов, его планов, в которых мы — фигуры, а он — единственный игрок."

Но до «потом» нужно было дожить. И каждый день, каждая ночь, каждый завтрак за одним столом с человеком, который считал их собственностью, — был минным полем. Один неверный шаг. Одно лишнее слово. Один взгляд, перехваченный не тем человеком — и всё рухнет. Европа. Свобода. Виталий. Всё.

А за окном — сад. Скамейка. Тень от каштана. И воспоминание о тёплых руках на плечах, которое Аня прятала так глубоко, как только могла, — но которое грело.

Вечером Арсений появился с красными глазами и чихающим.

Он стоял на пороге — в идеально сшитом тёмно-сером костюме, в ботинках за полторы тысячи евро, с портфелем из телячьей кожи в одной руке и салфеткой в другой — и выглядел так, будто сам мир нанёс ему личное оскорбление. Нос покраснел. Глаза слезились. Голос — тот самый голос, привыкший отдавать приказы с интонацией, не допускающей возражений, — был сиплым и жалким, как мяуканье кота, которого оставили под дождём.

— Девочки, это ужасно, кошмарно, отвратительно, но я, кажется, заболел. Или могу заболеть, — буквально с порога громко заявил он, увидев, что сёстры выглянули с кухни в прихожую.

Конечно. Всем полагалось встрепенуться, взметнуться и радостно побежать навстречу, когда он приходил. Это было негласным правилом дома — таким же обязательным, как подогретый пол в ванной и свежий кофе на столе к определённому часу. Арсений входил — и пространство вокруг него должно было прогнуться, перестроиться, подстроиться. Как гравитационное поле: чем ближе к нему — тем сильнее притяжение. И тем меньше свободы.

Глава 3.

Аня стояла в дверном проёме кухни, машинально вытирая руки полотенцем. Привычным жестом — одним из тысячи привычных жестов, из которых состояла её жизнь в этом доме. Встать. Улыбнуться. Подойти. Спросить, как день. Не спрашивать лишнего. Не задерживать взгляд. Не дышать слишком громко.

Но сегодня что-то в ней — то самое что-то, которое зажёг Виталий одним прикосновением к её плечам, — смотрело на больного мужа с холодным, почти клиническим любопытством. Как энтомолог на жука, перевёрнутого на спину. Жук сучит лапками. Жук возмущён. Жук привык быть на вершине пищевой цепочки. А тут — вирус. Крошечный, невидимый, безымянный вирус, которому плевать на фармацевтические империи, на кожаные портфели и на умение манипулировать людьми.

Тут из сада появился Глеб и попытался побежать к нему.

Арсений исправно играл великодушного любящего дядюшку — этак минут пятнадцать-двадцать в день. На большее его не хватало. Он возился с мальчиком ровно столько, сколько требовалось для поддержания образа, — подбрасывал на руках, показывал что-то в телефоне, обещал новые развлечения и игрушки. А потом — как батарейка садилась — интерес гас, лицо деревенело, и Арсений передавал ребёнка обратно, как передают курьеру подписанную накладную. Дело сделано. Функция выполнена. Свободен.

Но Глеб не считывал протокол. Глеб — четыре года, круглые глаза, абсолютное доверие к миру. Он видел большого дядю с громким голосом, который подарил ему кроватку-корабль и целую игровую площадку только для него, — и бежал к нему, как бегут к человеку, который тебя любит. Потому что в четыре года ещё нет фильтров. Нет подозрений. Нет привычки проверять — а что тебе за это будет.

— Ева, лови его! — быстро отреагировал Арсений и буквально отступил на шаг обратно к двери, хотя ребёнок ещё не успел добежать.

Голос был резким — командным, рефлекторным, как окрик сержанта. Не «подожди, малыш» — а «Ева, лови его». Потому что для Арсения ребёнок был объектом, а объектами управляют через ответственных лиц. Глеб — зона ответственности Евы.

Младшая сестра среагировала мгновенно. Быстро, ловко — как человек, привыкший ловить, подхватывать, перехватывать, — она поймала сына и села на корточки, обнимая его кольцом рук. Глеб дёрнулся, попытался вывернуться — к дяде, к дяде хочу! — но Ева держала крепко, прижимая его к себе, щекой к щеке, шепча что-то на ухо. Мальчик замер. Привык. Мама сказала — значит, так надо.

Аня смотрела на эту сцену и чувствовала укол — тот самый, знакомый. Ева с ребёнком на руках. Ева — мать. Ева — та, у которой есть Глеб. А у неё, у Ани, — пустые комнаты, пустая кроватка, пустой живот и муж, который решил проблему по-своему: взял сестру силой и ждёт результата, как фермер ждёт урожая.

— Давайте тогда так, —Вы ко мне особо не подходите. А Аня... Анют... ну тогда постели, наверное, себе в гостевой спальне. А что делать? Вдруг ты заразишься и заразишь сестру?

Он посмотрел на жену с сожалением. Совершенно очевидным, откровенным, ничем не прикрытым сожалением — как смотрят на отменённый рейс на табло аэропорта. Потому что уж на эту-то ночь у него точно были планы. Ещё утром, целуя Аню в лоб — тем самым штемпельным поцелуем, — он мысленно поставил галочку: сегодня вечером жена не отвертится. Он не отступит. Две ночи без секса — для Арсения это было аномалией, сбоем системы, ошибкой, которую следовало исправить. Его тело, его график, его распорядок — всё требовало порядка. А порядок включал определённую регулярность. Как тренировки. Как совещания. Как проверка бухгалтерии по четвергам.

Но потом признаки гриппа начали неприятно щекотать нос. Глаза в зеркале рабочего туалета предательски приобрели красный оттенок — а при его общей светлой масти это было более чем очевидно. Арсений был из тех мужчин, у которых кожа выдаёт всё: усталость проступала синевой под глазами, злость — белыми пятнами на скулах, а болезнь — вот этой мерзкой, кроличьей краснотой вокруг ноздрей и по краям век. Он ненавидел болеть. Не потому что больно, — а потому что уязвимо. Болезнь — это потеря контроля. Над телом. Над ситуацией. Над впечатлением, которое ты производишь. А впечатление для Арсения было валютой покрепче доллара.

Кто-кто, а уж он-то мог отлично знать и понимать, что это вирус. Не надо себе врать. Не надо делать вид, что «просто продуло» или «аллергия на пыльцу». Под ним — фармацевтическая империя. Он знал названия вирусов, которые большинство людей не могли бы выговорить. Знал инкубационные периоды, пути передачи, группы риска. И знал главное: дома — Ева. Беременная. От него. Его ребёнком.

Ну что вот ты будешь делать.

***

Он даже честно — честно! — подумал о том, чтобы вообще не ехать домой. Остаться в московской квартире. Или в отеле — мало ли вариантов у человека, у которого недвижимости больше, чем у иного посёлка жителей.

Но нет. Это уже перебор. Он хотел болеть в своей кровати. В своём доме. Среди своих вещей, своих стен, своего пространства, пропитанного его запахом, его правилами, его порядком. Арсений без дома — как паук без паутины: всё ещё опасен, но неуютен. Лишён среды обитания.

Он тут же заправился всеми возможными противовирусными, иммуностимуляторами — всем, чем можно, и чем нельзя, и чем, вероятно, не стоило бы, но Арсений привык лечить себя так, как управлял бизнесом: массированной атакой по всем фронтам, без полумер, без «давайте понаблюдаем». Понаблюдаем — это для слабых. Для тех, кто не может себе позволить быть здоровым. А он — мог. Должен. Обязан.

Но понимал, что начало он, похоже, всё-таки пропустил. Вирус просочился — тихо, подло, как диверсант через линию обороны. И теперь сидел внутри, размножался, готовил наступление. Арсений чувствовал это — тем звериным чутьём, которое позволяло ему предсказывать обвалы рынка и ловить партнёров на лжи: тело уже не его. Тело уже работает на вирус. И это бесило больше, чем любой убыток в квартальном отчёте.

А вчера — как назло — весь день они были в одной машине с Евой. Шоппинг, ресторан, где Ева ела мало, но аккуратно, как птица, — и Арсений, даже раздражённый переговорами, ловил себя на том, что смотрит на её руки. Тонкие. Белые. С узкими запястьями, которые он мог обхватить одной ладонью. Он любил контраст: его рука — широкая, жёсткая, с сухими костяшками — и её. Как книга и закладка. Как сейф и ключ.

Если она подхватит от него — что тогда? Грипп на раннем сроке — это не шутка. Это он знал не хуже любого акушера. Температура. Осложнения. Риски. Слово «риск» для Арсения было ключевым — он строил всю свою жизнь вокруг минимизации рисков. И ребёнок — его ребёнок, в который он уже инвестировал эмоционально, финансово, стратегически, — был активом. Активом, который нужно защитить. Любой ценой.

Глава 4.

А сегодня... На самом деле он хотел пригласить на обед Ингу.

Ну какой теперь обед?

Кто такая Инга. Так это дочь одного из его... ну, скажем так, конкурентов. Хотя слово «конкурент» Арсений не любил — оно предполагало равенство, а равных себе он не признавал. Скорее — сосед по рынку. Чья компания занимала нишу, которая могла бы — при правильном подходе, при правильном давлении, при правильной Инге — стать частью его империи. Слияние. Или поглощение. Или что-то среднее — из тех формулировок, которые юристы изобретают для того, чтобы проигравший не чувствовал себя проигравшим.

Вот для этого и нужна была Инга.

Арсений уже около года наводил мосты. Он подходил к ней с той выверенной небрежностью, с какой подходят к диким животным — не напугать, не спровоцировать, дать привыкнуть к запаху. Терпение. Время. Правильная интонация. Правильный костюм. Правильный ресторан.

И — кошмар — как она была похожа на его сестру.

***

Да-да. У Арсения и Виталия была сестра.

Была. Есть. Где-то — есть. В Нидерландах, замужем, далеко, и это расстояние Арсений считал одним из своих лучших вложений, хотя платил за него не деньгами.

Она была по возрасту строго между ними — между старшим Виталием и младшим Арсением. Наверное, ближе к Сене всё-таки. Год? Полтора? Он не любил считать. Не любил вспоминать. Вспоминать — значит признать, что было. А Арсений давно решил, что не было.

Была история. Была — в прошлом. Та самая история, о которой он нечаянно проболтался Ане в пьяном виде — единственный раз за шесть лет, когда алкоголь взломал его систему безопасности, как хакер — банковский файрвол. Он сказал — и тут же пожалел. Не потому что стыдно, — стыд Арсений ампутировал в себе давно, как больной зуб, — а потому что информация — это оружие. И он только что вложил оружие в руки жены. Бесплатно. По пьяни. Непростительная ошибка.

Потом, конечно, заверил Аню, что она всё не так поняла. Что она сама — озабоченная. С «психбольной фантазией». Его любимый приём: ты не видела то, что видела. Ты не слышала то, что слышала. Ты не помнишь то, что помнишь. Переписать реальность — как переписывают протокол совещания: убрать неудобные пункты, вставить нужные формулировки, подписать и поставить печать.

Как обычно всё.

***

А Виталий до сих пор чувствовал перед сестрой свою вину.

Ну, он вечно так. Виталий — вечный должник. Вечный виноватый. Человек, у которого совесть работала как трансформаторная подстанция — на полную мощность, двадцать четыре часа в сутки, без аварийного отключения. Его можно было доить на это до бесконечности — и сестра доила. С наслаждением. С мастерством. С тем холодным расчётом, который Арсений в глубине души даже уважал, хотя признать это вслух не смог бы и под наркозом.

Сначала она шантажировала их обоих. И они буквально стали её пажами — два мальчика, которые бегали за ней, выполняя любую прихоть, задабривая, откупаясь, лишь бы она молчала. Лишь бы не рассказала. Лишь бы эти слова — те самые слова, которые Арсений потом вычеркнул из реальности, — не прозвучали вслух, при свидетелях, при людях, чьё мнение имело значение.

Потом, как только старший брат стал хоть что-то зарабатывать — а Виталий начал работать рано, ещё студентом, лаборантом в генетической лаборатории, за копейки, которые он тратил не на себя, — спонсирование сестры стало обязательным пунктом его бюджета. Как аренда. Как проездной. Как налог на вину, который никто не отменял и который он платил исправно, ежемесячно, без задержек и без вопросов.

И даже когда она уехала в Нидерланды и вышла там замуж — за голландца, за нормального, скучного, надёжного голландца с велосипедом и страховкой, — Виталий всё равно ещё долго присылал ей деньги. Сумасшедший. Надо было её давным-давно послать. Арсений ему об этом говорил — не раз, не два, не десять. Говорил прямо: пошли эту наглую сучку. Хватит кормить. Хватит каяться. Она — не жертва. Она никогда не была жертвой.

Да не была она девочкой — даже близко! И вообще ей всё понравилось.

Арсений повторял это себе с убеждённостью человека, который строит стену из одних и тех же кирпичей: ей понравилось, она сама хотела, она не сопротивлялась. Каждый кирпич — аргумент. Каждый ряд — линия обороны. И за этой стеной — не правда. За этой стеной — он сам. Тот, каким он не хочет себя видеть. Тот, каким он был — тогда. В отрочестве. Когда границы ещё не были выстроены, когда тело диктовало, а голова не успевала, когда сестра — рядом, и рыжеватые волосы, и этот цвет глаз, то ли зелёный, то ли...

Но Виталий — Виталий, видите ли, испытывал чувство вины! Чувство вины — роскошь, которую Арсений себе не позволял. Как дорогое вино: можно попробовать раз в жизни, но жить на нём нельзя — разоришься. А Виталий жил. Годами. Десятилетиями. Нёс эту вину, как монах — обет, и от этого становился всё тише, всё мягче, всё... уязвимее. Идеальная мишень. Для сестры. Для мира. Для всех, кому нужен человек, на которого можно опереться, — потому что он никогда не скинет.

***

С Арсением фокус со спонсированием прошёл буквально только на первых месяцах получения им зарплаты.

Но потом он посчитал. Буквально — сел, открыл табличку, вбил суммы, вычислил процент от дохода, прикинул перспективу. И решил: плевать он хотел на её откровенности. Да и кто ей вообще поверит? Слово против слова. Два брата — один успешный, другой учёный — против одной девицы с историей шантажа и вымогательства. Да и какое это имеет теперь значение, когда все взрослые люди?

Арсений всегда шёл кратчайшим путём. Он и сам умел шантажировать. Давить. Манипулировать. Находить точку, где человек ломается, и нажимать на неё — методично, без садизма, без удовольствия, просто потому что так эффективнее. Поэтому уж с собой такое он не сильно позволял. Никому. Ни сестре, ни партнёрам, ни жене.

Разве что вот в отрочестве — немного.

"Немного" — слово, за которым прятался целый континент. Но Арсений умел сворачивать континенты до размера почтовой марки и убирать в дальний ящик. Он проделывал это всю жизнь — и ящик был полон, и крышка еле держалась, но держалась. Пока.

***

Так вот — Инга.

Своей небольшой рыжиной при достаточно светлом общем тоне волос, бровей — она очень напоминала сестру. До мурашек. До того холодка в загривке, который Арсений объяснял чем угодно — сквозняком, кондиционером, недосыпом, — но который был тем, чем был. Узнавание. Тело помнило то, что голова приказала забыть.

И даже этот цвет глаз. То ли зелёный, то ли... Скорее зелёный. С золотистыми крапинками у зрачка — он заметил это на одном из обедов, когда солнце ударило через витраж ресторана и высветило её лицо, как прожектор, — и Арсений на секунду забыл, зачем он здесь. На секунду — не дольше. Потому что секунда — это максимум, который он мог себе позволить.

Глава 5.

Арсений подходил к Инге с настороженностью. Осторожно. Проверяя — а такая же ли она стерва? Это было его главным страхом — хотя он бы никогда не назвал это страхом. Скорее — due diligence. Проверка перед сделкой. Аудит. Потому что одна стерва в его жизни — сестра — обошлась ему дорого. Не в деньгах — деньги были мелочью. В ощущении контроля. А контроль для Арсения был кислородом.

Но вроде... вроде — не такая же.

Инга смеялась немного хрипловато. Говорила не слишком много. Слушала – иногда казалось - внимательно. Не лезла в душу — хотя, возможно, именно потому, что туда лезть не хотелось бы никому. Она была из тех женщин, которые существуют в режиме ожидания — красиво, ухоженно, спокойно, — ожидая момента, когда жизнь предложит им что-то стоящее. Или кого-то стоящего.

Или просто умело маскировалась.

Она была давным-давно не девочка. Из серии — засидевшаяся в девках. Даже старше Ани. Но это Арсения не смущало. Вообще — он считал свою жену достаточно молодой для себя. Можно было бы и помоложе, да. Мысль мелькала — иногда, между делом, как мелькает баннер рекламы на экране: «Обновить? Обновить.» Но Арсений быстро её гасил. Потому что от жены ему было нужно гораздо больше, чем просто постель и дети. Гораздо больше.

Аня была идеальной. Не в том смысле, в каком это слово понимают нормальные люди — не «прекрасная», не «любимая», не «та самая». А в том, в каком его понимал Арсений: максимально функциональная. Она вела дом. Координировала проекты. Принимала гостей. Выглядела на уровне. Не скандалила. Не сбегала — ну, попыталась один раз, но это было давно, и он это исправил. Быстро и эффективно. Как исправляют баг в программе. Как меняют прокладку в кране. Техническая неисправность, устранённая в рабочем порядке.

А дети... Вначале он и сам не спешил. Шум, гвалт, пелёнки, бессонные ночи — всё это плохо сочеталось с его образом жизни, его графиком, его потребностью в абсолютной тишине после десяти вечера. А Аня не беременела. И он, как и она, — откладывал эту мысль в дальний ящик. Тот самый ящик, в котором уже лежало столько всего, что он трещал по швам.

Аня не хотела ЭКО. Он, мягко говоря, тоже. Несмотря на то, что под ним — фармацевтическая империя, он с какой-то даже брезгливостью относился к искусственному вмешательству в эту область. Странная, почти суеверная, совершенно нехарактерная для него брезгливость — как у человека, который всю жизнь ест из ресторанов, но требует, чтобы хлеб пекли вручную. Дети должны рождаться натуральным, так сказать, проверенным методом. Точка.

***

И вот когда Аня сказала, что Ева к ним приедет... Ну, вернее так — он сам это сказал! Он сам взял у неё трубку и красиво, витиевато, как умел, пообещал тёще, что позаботится о младшей дочери с ребёнком. Великодушный зять. Спаситель. Герой семейной саги.

Но причина была не в великодушии.

Арсений видел сестру жены, по сути, только на фото. Но эти фото — очень даже его заводили. Он не назвал бы это так, конечно. Он сказал бы «заинтересовали». Или «привлекли внимание». Или «вызвали деловой интерес» — потому что для Арсения даже влечение было сделкой, а сделка требовала корректных формулировок.

Азарт. Он обычно не интересовался такими худенькими блондиночками — его тип был другой: крупнее, ярче, увереннее. Аня. Аня — с её ростом, с медными волосами, с грудью, которую он оценивал с откровенностью автомеханика, осматривающего двигатель. Но здесь — что-то зацепило. Может, именно контраст. Может, хрупкость. Может — то, что она была сестрой Ани, а значит, в чём-то они всё-таки похожи. Та же кровь. Та же генетика. Тот же исходный материал — но в другой сборке.

А когда до его сознания окончательно дошло, что в его доме будет также проживать маленький ребёнок... а значит! Значит у Евы с этим всё хорошо. Организм работает. Функция деторождения — проверена, подтверждена, протестирована. Готова к использованию.

Вот тогда и созрел план.

Быстро. Чётко. Как бизнес-план для нового проекта: цель, ресурсы, сроки, риски, ожидаемая доходность. Сделать Еву беременной. Выдать ребёнка за их с Аней. Документы оформить. Договор подписать. Всё по закону. Всё по правилам. Его правилам.

Он полагал, что Ева поначалу будет растеряна. Возможно, будет сопротивляться. Но он решил, что это мелочи. Незначительные. Не стоящие внимания. Он всё устроит. Всё объяснит. А если объяснения не подействуют — есть Глеб. Маленький, круглоглазый, доверчивый Глеб в кроватке-корабле.

Давление на ребёнка — самый эффективный рычаг. Арсений знал это не из книг — из практики. Выставить молодую женщину, сбежавшую от мужа — возможно, пьющего, возможно, неуравновешенного — истеричкой, которая не в состоянии воспитывать ребёнка? Для него — ерунда. У него адвокаты. Связи. Деньги. А у неё — ничего. Ни жилья, ни работы, ни счёта в банке. Только чемодан, ребёнок и старшая сестра, которая сама живёт на его территории, по его правилам, на его условиях.

Тем более — вот он, великолепный дядюшка. Который даже площадку детскую заказал. Не говоря уже о шикарной кроватке-корабле, о комнате с наклейками морских обитателей, о термостате на двадцать два градуса. Он может позаботиться. Он великодушно готов. Он — благодетель.

Поэтому Ева, младшая сестрёнка Ани, уж точно перечить не будет. И — судя по всему — отлично выносит их ребёнка.

"Их с Аней" — Арсений так решил сразу. С первого дня. Этот ребёнок будет считаться их. И так будет записан. Потому что это — по факту та же самая генетика. Те же хромосомы. Тот же набор. Просто — другой способ доставки.

И насколько он успел понаблюдать за Евой — даже пару дней вживую, — всё было отлично. Здоровая. Подвижная. Ест аккуратно. Не курит. Не пьёт. Ребёнок здоровый, активный, развитый. Арсений оценивал людей почти как биоматериал. Вот этот — поздоровее. Этот — чахлый. Этот — вообще никуда не годится. Ева — годилась. По всем параметрам.

***

И вот сейчас — с красными глазами, с салфеткой в кармане, с першением в горле, которое не прекращалось, сколько ни глотай горячий чай, — он сам себе казался... плохим. Нет, не плохим — не биоматериалом точно, — но заразным субъектом. Бракованным. Временно непригодным. Как деталь, снятую с конвейера на доработку.

Настроение было в меру подпорчено.

А обед с Ингой — отложен на неопределённое время.

Арсений достал телефон, набрал сообщение: «Инга, к сожалению, вынужден перенести наш обед. Приболел. Как поправлюсь — обязательно назначим новую дату.» Перечитал. Добавил улыбающийся смайлик — один, не больше, ровно столько, чтобы казаться человечным, но не легкомысленным.

Глава 6.

Ева обняла сестру за плечи:

- Ну вот видишь, как все хорошо складывается, - она имел в виду, что у сестры теперь есть отсрочка. Хоть какая-то. Чтобы собраться для еще многих ночей с мужем.

Телефон Ани завибрировал – и это был Виталий. Аня схватила трубку моментально. Слишком быстро, поспешно.

Ева попыталась ее чуть затормозить:

- Анют, спокойно.

Сестра попыталась выровнять дыхание, чтобы не звучать … слишком взволнованно.

- Анют, как ты? – голос Виталия был взволнованным. Он всю ночь думал … О том, что Аня, его Аня, была со своим мужем, с его братом…

- Все хорошо, Арсений заболел, - выпалила она с какой-то повышенной восторженностью.

- Да … Правда? – у мужчины появилась та самая надежда – отпустило, брат заболел, значит … Значит ничего не было?

- Да, пришел сегодня с красными глазами, чихает, предложил мне спать в гостевой спальне, - радостно докладывала ему Аня.

- Как … хорошо, - не удержался от честной оценки Виталий.

Они помолчали — оба. Аня слышала, как он дышит в трубку. Не тяжело, не нервно — просто дышит. И от этого звука — чужого дыхания, тёплого, живого, не-Арсениевского — у неё перехватило горло.

— Виталий, я… — она хотела сказать что-то важное. Что-то настоящее. Но Ева стояла рядом, и камеры — проклятые камеры, которые не записывали звук, но видели всё, — заставляли держать лицо. — Мне нужно обсудить с тобой промежуточные результаты по проекту. Ты сможешь завтра?

Виталий понял. Конечно, понял — он был из тех людей, которые считывают интонацию раньше слов. Генетик. Привыкший находить информацию между строк ДНК.

— Конечно. Созвонимся утром. Я пришлю тебе обновлённые данные по клеточным линиям, — он подыграл. Голос стал чуть суше, деловитее. Но в самом конце, перед тем как повесить трубку, добавил: — Береги себя, Анют.

Анют. Не «Анна». Не «Аня». Анют — так, как называют только свои. Только те, кому можно.

Аня положила телефон экраном вниз на кухонный стол. Руки чуть подрагивали.

— Ну? — Ева смотрела на неё с выражением человека, который одновременно переживает, радуется и оценивает обстановку. — Что сказал?

— Завтра обсудим проект, — ровно ответила Аня.

— Проект, — повторила Ева с еле уловимой иронией. Потом мягче: — Ладно. Проект так проект.

***

Ночь Аня провела в гостевой спальне.

Одна. Впервые за долгое время — совершенно, абсолютно одна. Дверь — закрыта. Замок — повёрнут. Тишина — не та настороженная тишина супружеской спальни, когда лежишь и прислушиваешься к дыханию рядом, ожидая, что его рука привычно потянется к тебе, — а настоящая. Мягкая. Безопасная. Как одеяло, в которое можно завернуться целиком.

Она лежала на спине, раскинув руки, — и потолок казался бесконечным. Просторным. Свободным. Как небо.

Телефон светился на тумбочке. Аня взяла его, открыла контакт «Виталий» — просто посмотреть. Просто увидеть его имя. Буквы на экране. Маленькая фотография — он в лаборатории, в очках, чуть щурится от вспышки. Она увеличила снимок. Провела пальцем по экрану — по его лицу, по линии скулы, по уголку губ.

Господи. Что она делает.

Что она делает — замужняя женщина, лежащая в гостевой спальне дома своего мужа, водящая пальцем по фотографии его брата, как подросток, который прячет под подушкой открытку с портретом кумира.

Она улыбнулась. Убрала телефон. Закрыла глаза.

Уснула — легко, быстро, без обычного получасового лежания в темноте с открытыми глазами и подсчётом ночей до Европы. Просто — выключилась. Как ребёнок. Как человек, у которого всё хорошо.

Утром Арсений не уехал.

Послышался кашель — тяжёлый, надрывный, с хрипом на выдохе. И голос Арсения — сиплый до неузнаваемости, превративший его обычный баритон в какое-то жалкое скрипение:

— Ну бля...

Это было первое слово, которое Арсений произнёс в этот день. И оно исчерпывающе описывало положение дел.

***

К девяти часам стало окончательно ясно: в офис он не едет.

Температура — тридцать восемь и два. Нос заложен наглухо. Голос — как из-под воды. Тело, которое всегда слушалось его приказов, объявило бунт — тихий, подлый, непреодолимый. Арсений лежал в спальне, на той самой кровати, на которой он обычно спал с Аней, и смотрел в потолок с выражением человека, которого предал ближайший партнёр.

Собственный организм — предал.

Он позвонил своему помощнику.

— Леонид. Я сегодня работаю из дома. Нет, не из московской квартиры. Из дома. Перенеси встречу с корейцами на пятницу. Совещание по регионам — в одиннадцать, по видеосвязи. Нет, я не болею. У меня лёгкое… — пауза, — …недомогание.

Лёгкое недомогание. Арсений произнёс это с тем же выражением, с каким другой человек сказал бы «небольшой апокалипсис». Признать болезнь — значит признать слабость. А слабость — это то, чем пользуются. Он знал это лучше всех, потому что сам пользовался чужой слабостью с виртуозностью скальпельщика.

Потом он встал. Медленно, тяжело — как поднимают со дна затонувший корабль. Принял душ — горячий, почти обжигающий, от которого зеркало запотело и ванная наполнилась паром, как турецкий хамам. Надел легкий джемпер и домашние брюки — не пижаму, упаси бог, не пижаму. Пижама — это капитуляция. А Арсений не капитулировал. Даже перед вирусом.

И спустился в гостиную.

***

Он устроился основательно.

Это было видно по тому, как он занял пространство — не просто лёг на диван, а выстроил целую инфраструктуру. Подушки — три штуки, расставленные с архитектурной точностью. Ноутбук — на специальном столике, который Аня никогда раньше не видела и который, видимо, был извлечён из каких-то запасов дома. Два телефона — рабочий и личный — по обе стороны, как охрана у входа. Стакан с водой. Чай в термокружке. Блистер с парацетамолом. Назальный спрей. Пачка салфеток — не одна, а три, выстроенные в ряд, как солдаты на плацу. И зарядные шнуры — от обоих телефонов и ноутбука, — проложенные к розетке с такой педантичностью, что казалось, он провёл рекогносцировку местности перед тем, как занять позицию.

Арсений не просто расположился в гостиной. Арсений оккупировал гостиную. Превратил её в свой временный штаб — с командным пунктом, системой связи и линией снабжения.

Глава 7.

К десяти он уже был на первом видеозвонке. Четыре лица в прямоугольных окошках смотрели на него с той преданной тревогой, с которой подчинённые смотрят на заболевшего босса: и сочувствие нужно изобразить, и не перестараться, и при этом продолжать работать так, как будто ничего не случилось.

— Леонид, данные по кварталу должны быть у меня к обеду. Нет, не завтра. Сегодня. Нет, я не забыл. Я дома, а не в коме, — он говорил с той раздражённой энергией, которая у здорового Арсения была нормой, а у больного — компенсацией. Как двигатель, который ревёт громче обычного, потому что один из цилиндров не работает.

Между звонками — письма. Длинные, с правками контрактов и пометками «СРОЧНО» в теме. Потом — часовая конференция, на которой он сидел в наушниках, обложенный салфетками, и методично разносил маркетинговый отдел. Его голос был хриплым, но тон — прежним. Стальным. Безапелляционным. Болезнь могла ослабить тело, но не характер.

Аня прошла мимо гостиной — на цыпочках, хотя в этом не было необходимости. Арсений не обратил на неё внимания. Он был поглощён — экраном, цифрами, голосами из динамика. Его мир сжался до размеров дивана — и ему этого было достаточно. Потому что из этого мира он по-прежнему управлял всем.

И это — как ни странно — было прекрасно.

Потому что Арсений, намертво пришвартованный к дивану в гостиной на первом этаже, не мог контролировать второй этаж. Физически — не мог. Подняться по лестнице с температурой тридцать восемь и два, с заложенным носом и головокружением? Теоретически — да. Практически — зачем? Работа была здесь. Всё необходимое было здесь. Мир крутился вокруг дивана. А что делала жена наверху, в своём кабинете, за закрытой дверью — ну, работала над проектом. Как и положено.

Аня поднялась к себе в половине десятого.

Закрыла дверь кабинета. Повернула защёлку — тихо, почти неслышно, хотя Арсений был этажом ниже и точно не мог услышать. Привычка. В этом доме каждый звук казался подслушанным.

Она села за стол. Открыла ноутбук. Открыла рабочую папку — для камер. Документы, графики, таблицы. Сосредоточенное лицо.

Набрала Виталия.

Он ответил на втором гудке. Как будто ждал. Как будто держал телефон в руке с самого утра и смотрел на экран, ожидая её имени.

— Доброе утро, — его голос был мягким, чуть хрипловатым — не от болезни, от сна. Виталий был из тех людей, которые просыпаются медленно, как просыпается река весной: постепенно, с ленцой, набирая силу. — Как ты спала?

— Отдельно, — выдохнула Аня.

— Это лучшее, что я слышал за сегодня, — Виталий тоже улыбался, она слышала это по голосу. — Ну что, обсудим промежуточные результаты?

— Обсудим. Только — Виталий. Он не уехал. Он внизу.

Пауза. Короткая — но ёмкая.

— Совсем не уехал?

— Совсем. Температура тридцать восемь. Устроился в гостиной, работает оттуда. Ноутбук, телефоны, видеосвязь. Он теперь как диспетчерская. На диване.

— И будет там… весь день?

— Судя по масштабу оккупации — весь день. Он подушки расставил, как бастионы. Зарядки проложил. Салфетки в три ряда. Это — надолго.

Виталий фыркнул — коротко, невольно. Потом спохватился:

— Прости. Не должен смеяться над болезнью брата.

— Можешь. Я разрешаю, — Аня улыбнулась. — Тем более что он в этом состоянии совещания проводит. Маркетинговый отдел уже разнёс. Ему не до меня. И не до второго этажа.

— То есть ты сейчас…

— Я сейчас в кабинете. С закрытой дверью. С рабочими документами на экране. Совершенно одна. И совершенно… — она подбирала слово, — …свободна. Настолько, насколько это вообще возможно в этом доме.

***

Они поговорили о проекте — первые десять минут. Честно, добросовестно, по делу. Пилотный проект генетического скрининга, который Арсений «позволил» ей координировать. Виталий действительно присылал данные — настоящие, с графиками, с таблицами. Потому что проект был настоящим. И это было их прикрытием — самым надёжным из возможных. Арсений видел результаты. Арсений одобрял. Арсений считал, что контролирует процесс.

А потом разговор, как всегда, начал сползать.

Это происходило незаметно — как вода, которая находит трещину в плотине. Одно слово. Одна пауза. Одна интонация, чуть более тёплая, чем требует обсуждение клеточных линий и протоколов скрининга.

— Виталий, а вот в третьей когорте…

— Да, я видел отклонения. Но знаешь, что я подумал? — пауза. — Я подумал, что хочу показать тебе это лично. На экране не то. Нужно вместе посмотреть.

Вместе. Это слово повисло между ними — тёплое, опасное, запретное. Как конфета, до которой нельзя дотянуться, но которая лежит прямо перед тобой, на расстоянии вытянутой руки.

— Вместе — это где? — осторожно спросила Аня. Сердце стукнуло — раз, два, три — и пропустило четвёртый удар.

— Ну, я мог бы приехать. Формально — по проекту. Обсудить протоколы. Арсений же сам меня подключил. Это будет… логично.

— Виталий, он дома. На диване. В гостиной. Он никуда не уедет. И услышит, как ты войдёшь.

— Так это даже лучше, — Виталий сказал это спокойно, и Аня на секунду растерялась. — Нет, послушай. Я приеду — к брату. Навестить больного. Привезу ему апельсинов или что он там пьёт — отвар из единорогов? Зайду, поздороваюсь. Потом скажу — мне нужно обсудить проект с Аней, последние данные, займёт час. Поднимусь к тебе в кабинет. Всё на виду. Всё прозрачно.

Аня молчала. Сердце билось — часто, гулко, она слышала его в ушах.

— Не сейчас, — прошептала она наконец. — Дай ему хотя бы отболеть. Пусть вернётся в офис. И тогда…

— И тогда?

— И тогда — приезжай. По проекту.

— По проекту, — повторил он. И она услышала улыбку.

***

Они проговорили ещё сорок минут.

О проекте — минут пять. Остальное — о ней. О нём. О том, как он не спал ночью и представлял её — рядом с Арсением, в их спальне, в их кровати, — и эта мысль жгла, как кислота, разъедала изнутри, и он ходил по квартире, варил кофе в три часа ночи и читал статьи, которые не мог потом пересказать, потому что не запомнил ни слова.

— Ты ревнуешь? — спросила Аня. Тихо. Почти без голоса — одними губами.

— К своему брату? — Виталий помолчал. — Да. Ревную. Это отвратительно, абсурдно и совершенно не поддаётся рациональному анализу. Но — да.

Глава 8.

— Ничего не было, — сказала Аня. — С тех пор как ты уехал – ничего между нами не было.

Пауза. Длинная. Аня слышала, как он выдохнул — медленно, долго, словно выпуская воздух, который держал в лёгких двое суток.

— Спасибо, — сказал он. Это было странное «спасибо» — не за услугу, не за подарок, а за что-то более глубокое. За то, что она оставила себе что-то, что принадлежало — ей. Ей самой. Своему телу. Своему выбору.

— Мне нужно идти. Ева одна с Глебом, а Арсений… Мало ли, между совещаниями потребует чай с лимоном в пятый раз.

— Иди. Я буду на связи весь день. Если что-то будет не так — звони. В любое время.

Аня повесила трубку. Долго смотрела на экран — на его имя в списке вызовов. Виталий. Двадцать три минуты. Потом — ещё один звонок, перезвон. Ещё восемнадцать минут. Это нужно было удалить из журнала. Обязательно. Прямо сейчас.

Она удалила. Пальцы действовали на автомате — быстро, точно, без сомнений. Как у сапёра, обезвреживающего мину. Один неверный жест — и всё рухнет.

К обеду снизу стали доноситься звуки, свидетельствующие о том, что Арсений не только не сдался, но и вышел на крейсерскую скорость.

Аня спустилась за кофе — и застала картину, от которой ей захотелось одновременно засмеяться и заплакать. Муж полулежал на диване, опершись на выстроенную пирамиду подушек, — ноутбук на коленях, телефон у уха, второй телефон — в руке, экраном вверх, с открытой перепиской. На столике рядом — остатки завтрака, который она ему принесла два часа назад: каша остыла, апельсиновый сок выпит наполовину. Салфетки — скомканные, использованные — образовали на полу небольшую горку, которую Арсений, видимо, целился бросить в корзину, но промахивался. Это тоже бесило его: промахиваться он не привык. Ни в бизнесе, ни в жизни, ни, по-хорошему, в мусорную корзину.

— …нет, Леонид, это не обсуждается. Скажи Новикову, что если он не подпишет до пятницы, мы идём к Фонду напрямую. Да. Да. Именно так. И тоном повежливее — это я тебе, а не ему, — Арсений положил один телефон и тут же взял другой. Пальцы бегали по экрану. Он писал — быстро, точно, как автомат. Без ошибок, без автозамены. Арсений не пользовался автозаменой. Автозамена предполагала, что машина знает лучше тебя, а с этим он был категорически не согласен.

Он поднял голову, увидел Аню:

— Анют, чаю принеси. С лимоном. И с мёдом. И термометр.

Три поручения. Без «пожалуйста». Без паузы. Конвейер команд. Как всегда.

— Хорошо, Сеня.

Ежедневная валюта. Два слова, которыми она расплачивалась за право дышать в его доме.

***

Ева держала дистанцию.

Это было заметно — физически, пространственно, буквально в метрах. Она не подходила к гостиной ближе, чем на три шага. Когда Арсений просил что-то — а он обращался к ней редко, предпочитая командовать женой, — Ева оставляла требуемое на столике у входа и отходила. Как оставляют подношения у порога храма — не входя внутрь, не нарушая границу.

Глеб был предупреждён: к дяде нельзя. Мальчик не понял почему, но принял — с той покорностью, которая бывает у детей, привыкших к запретам без объяснений. Мама сказала — значит, так надо.

Арсений, надо отдать ему должное, и сам настаивал на дистанции. Не потому что заботился о людях — потому что заботился о ребёнке. О своём ребёнке. О том крошечном, ещё невидимом существе, которое росло внутри Евы и которое для него было — активом. Инвестицией. Будущим.

— Ева, маску носи, — бросил он между звонками, не отрываясь от экрана. — У меня в аптечке респираторы. FFP2. Возьми.

— Хорошо, — ровно ответила Ева. Без интонации. Без выражения. Как отвечают на вопрос о погоде.

Аня наблюдала за этим балетом из коридора — за тем, как муж и сестра обмениваются фразами, как фигуры на шахматной доске обмениваются позициями. Никаких эмоций. Никаких лишних слов. Протокол. Инструкция. Безопасное расстояние.

И это было — хорошо. Так хорошо, что Аня едва удерживалась от того, чтобы мысленно не поблагодарить вирус. Маленький, невидимый, безымянный вирус, который сделал то, чего она не могла: поставил границу. Между Арсением и всеми остальными. Между его телом и её телом. Между его планами на ночь — и её правом спать одной.

После обеда Аня снова поднялась в кабинет.

Снизу доносился голос Арсения — хриплый, но по-прежнему командный. Очередное совещание. Что-то про логистику, про склады, про сроки поставки. Слова долетали обрывками, глухо, как из-за стены, — и это было прекрасно. Пока он там — командует, решает, управляет своей империей с дивана, — он не здесь. Не на втором этаже. Не у двери её кабинета. Не рядом.

Аня включила видеосвязь.

На экране появился Виталий — в лабораторном халате, со стопкой бумаг на столе за спиной. Он был на работе — в институте, в своём кабинете с узким окном, выходящим на тополиную аллею. Аня знала это окно — видела его на фоне их предыдущих «рабочих» звонков. И каждый раз замечала новые детали: стопку книг, сменившую положение; новую чашку; фотографию — маленькую, в рамке, стоящую на полке так, что на камеру попадал только край.

— Привет, — он улыбнулся. Спокойно, открыто — так, как улыбаются человеку, которого рады видеть. Без подтекста. Без расчёта. Просто — рады.

— Привет, — Аня поймала себя на том, что тоже улыбается. Непроизвольно, рефлекторно — как растение поворачивается к свету. — Как там твои клеточные линии?

— Клеточные линии в порядке. А вот их куратор — не очень.

— Что такое?

— Не выспался. Некая координатор проекта снится мне по ночам и мешает нормально функционировать, — он сказал это легко, с полуулыбкой, но в глазах — за стёклами очков, которые он носил только для работы за компьютером, — стояло что-то совсем не лёгкое. Что-то тёмное, глубокое, настоящее.

Аня покраснела. В тридцать с лишним лет, замужняя женщина, сидящая в кабинете собственного дома, — покраснела, как школьница. Жар поднялся от шеи к щекам, к ушам. Она почувствовала его кожей — физически, как чувствуют солнечный ожог.

— Виталий…

— Я знаю. Камеры. Арсений внизу. Проект. Я помню, — он поднял руки — примирительный жест. — Давай к делу. Вот, смотри — я обновил протокол третьей когорты…

Глава 9.

И они работали. По-настоящему. Тридцать минут — графики, таблицы, обсуждение методологии. Аня записывала, переспрашивала, уточняла. Виталий объяснял — терпеливо, подробно, с той увлечённостью, которая загоралась в нём, когда он говорил о генетике. Его лицо менялось — становилось моложе, живее, — и Аня ловила себя на том, что смотрит не на данные, а на него. На то, как он убирает волосы со лба привычным жестом. Как поправляет очки. Как хмурится, вглядываясь в мелкие цифры.

Потом — пауза. Он допил кофе. Она поправила наушник.

— Аня.

— М?

— Как ты вообще?

Простой вопрос. Два слова. Но в них — целый мир. Не «как проект», не «как результаты», не «как Арсений». Как ты. Лично. По-настоящему. Без маски, без фильтра, без привычного «хорошо, Сеня».

— Мне легче, — Аня посмотрела в камеру. На экране — его лицо. Близкое. Внимательное. Ждущее. — Когда я с тобой разговариваю — мне легче дышать. Буквально. Как будто в комнате становится больше воздуха.

Виталий снял очки. Потёр переносицу. Помолчал.

— Мне тоже, — сказал он наконец. Тихо. Без улыбки. С тем серьёзным выражением, от которого у Ани что-то сжималось в груди — не больно, а как-то томительно. Как перед грозой. Когда воздух тяжелеет и электризуется, и ты знаешь, что сейчас будет — молния, гром, ливень, — и боишься, и ждёшь, и не можешь уйти.

К вечеру Арсений измерил температуру — тридцать семь и девять — и объявил:

— Завтра еду.

Аня промолчала. Она знала: завтра он скажет то же самое. И послезавтра. Вирус не подчинялся его графику — и это было единственное в мире, что Арсений не мог уволить, обанкротить или запугать.

Но ночь — ночь снова была её.

Гостевая спальня. Закрытая дверь. Тишина. И тёплый свет телефонного экрана в темноте.

Виталий прислал сообщение в десять вечера: «Спокойной ночи, координатор. Отчёт о сновидениях — завтра утром.»

Аня улыбнулась. Написала в ответ: «Принято. Жду результаты исследований.»

Потом стёрла переписку. Всю. До единого слова. Как стирала каждый вечер. Методично. Аккуратно.

Арсений кашлял уже в спальне, куда Аня заранее принесла все необходимое – чайник с травами, малину, мед, термос для того, чтобы подливать горячей волы, салфетки, лекарства, просто воду. Все по списку. Все как положено. Заранее – без риска, чтобы Арсений «передумал» о том, что жена спит отдельно.

***

На следующее утро всё повторилось.

Арсений снова расположился в гостиной — и снова превратил её в диспетчерскую. К полудню он уже провёл два совещания, написал шесть писем и отругал логистический отдел за задержку с поставкой в самарский филиал. Голос сел ещё ниже — он звучал теперь как человек, который прокурил три пачки за ночь. Но остановиться — не мог. Потому что остановиться — значит признать, что болезнь победила. А Арсений не проигрывал. Никому. Никогда. Даже собственному телу.

А наверху — Аня.

В кабинете, за закрытой дверью, с ноутбуком и видеосвязью. С Виталием — на экране. С документами — для камер. С улыбкой — для себя. Той самой улыбкой, которую она надевала каждый раз, когда видела его лицо на экране, и которую снимала каждый раз, когда спускалась вниз, к мужу, к реальности, к «хорошо, Сеня».

Два этажа. Одна лестница. Целая вселенная — между ними.

***

Вечером сёстры сидели на кухне.

Арсений уснул в девять — раздавленный вирусом и собственным упрямством. Глеб тоже уже спал. В доме стояла та особенная тишина, которая наступает только тогда, когда хозяин — не настоящий хозяин, а тот, кто считает себя таковым, — выведен из игры.

— Анют, — Ева обхватила чашку с ромашковым чаем обеими руками. — Ты светишься.

— Что? — Аня подняла голову от телефона. Она только что стёрла очередную переписку.

— Светишься. Как лампочка. Тебя за километр видно. Если Арсений выздоровеет и увидит тебя такой — он всё поймёт. Он не дурак.

Аня побледнела. Улыбка — та самая, непроизвольная, которую она носила на лице последние дни, — погасла. Как свечу задули.

— Я не знаю, как это остановить, — тихо сказала она.

— А не надо останавливать, — Ева отпила чай. Посмотрела на сестру — тем новым, взрослым, стальным взглядом, который появился у неё в этом доме. — Надо прятать. Лучше.

Они помолчали. За окном — сад. Темнота. Фонарь, освещающий дорожку, выложенную ёлочкой. Всё как всегда. Декорация. Сцена. Театр.

Но внутри этого театра — что-то менялось. Невидимо. Неслышно. Как корни, которые взламывают асфальт — снизу, из темноты, медленно, но неотвратимо.

— Ева, спасибо.

— За что?

— За то, что ты — есть.

Ева улыбнулась — светло, тепло, той самой улыбкой, от которой у Ани всегда щемило в груди. Несломленной — несмотря ни на что.

— Мы вместе обязательно справимся, - сказала сестра тихо, но уверенно.

На следующий день Арсению стало лучше.

Объективно — потому что он лечился. Агрессивно, как воюют с противником, которого нельзя недооценивать. Ингаляции, капли, спреи, растирания — всё это было выстроено Аней в чёткий протокол и выполнялось с педантичностью, которой он бы гордился, если бы замечал. Но он не замечал. Принимал как должное. Как воду из крана — открыл и течёт.

К вечеру температура упала до тридцати шести и девяти. Голос, правда, всё ещё хрипел, как у человека, прокурившего всю ночь в прокуренном кабинете. Но взгляд — взгляд стал прежний. Хищный. Оценивающий. Тот самый взгляд, который Аня научилась читать за шесть лет, как моряки читают облака перед штормом.

Он лежал в гостиной на диване, уже не под пледом, а просто в домашних штанах и футболке, с ноутбуком на животе и телефоном в руке. Смотрел какой-то фильм вполглаза — вторым глазом просматривал биржевые сводки. Арсений не умел отдыхать. Отдых был для него формой простоя — а простой, как известно, убыток.

Аня занималась чем-то на кухне. Или делала вид. Потому что на самом деле она просто передвигала предметы с места на место — чашку чуть правее, полотенце на другой крючок, банку с мёдом — на полку ниже, — и всё это для того, чтобы не возвращаться в гостиную. Чтобы лишний раз не попадать в его поле зрения.

Ева ушла наверх укладывать Глеба.

А значит — они остались вдвоём.

Глава 10.

— Анют, иди сюда, — позвал он из гостиной.

Голос был мягкий. Почти ласковый. И именно поэтому — тревожный. Арсений говорил таким голосом только в двух случаях: когда что-то от неё хотел, и когда уже получил.

— Сень, тебе что-то надо? — почти автоматически откликнулась она.

Привычный ответ. Дежурный. Из той же серии, что и «хорошо, Сеня». Ежедневная валюта. Мелкая монета, которой она расплачивалась, не задумываясь, — как расплачиваются за проезд в транспорте, не глядя на водителя.

— Надо… — протянул он. И Аня услышала в его интонации улыбку — ту самую, которую узнавала по одному слову, по одной паузе. — Иди уже сюда наконец.

И вот тут у неё щёлкнуло.

Щёлкнуло внутри — как замок захлопнулся. Как в старых фильмах, когда героиня слышит за спиной звук поворачивающегося ключа и понимает: всё, комната стала ловушкой.

Ева наверху. С Глебом. Укладывает его минимум на час — с чтением, с водой, с «мам, ну ещё одну сказку». В доме, кроме них двоих, — никого, если не считать камер в коридорах и датчиков движения, которые писали тишину в архив.

Они одни.

И эта многообещающая улыбка в его голосе.

Наверное, в какой-то другой ситуации — нормальной, как она сама себе говорила, — жена должна была бы обрадоваться. Муж болел. Муж выздоравливает. Муж снова её хочет. Радуйся, дорогая. Всё как у людей.

Но сейчас — в голове Ани был сплошной Виталий.

Сплошной. Как помехи в эфире, которые забивают любой другой сигнал. Как запах, который въелся в ткань и не выветривается. Она чувствовала себя не тридцатилетней замужней женщиной, а первокурсницей, влюбившейся впервые — по-настоящему, по-взрослому, с этим дурацким сердцебиением при виде одной строчки в мессенджере, с этим идиотским жаром в щеках, с этой бессонницей, от которой не спасают ни ромашка, ни мелатонин, ни тысяча раз отрепетированное «возьми себя в руки».

И сейчас — от одного звука мужниного голоса из гостиной — она напряглась. Всем телом. От макушки до пяток. Мышцы плеч сжались, челюсть сжалась, пальцы на ручке чашки сжались — так, что побелели костяшки.

Даже можно сказать — оцепенела.

Как зверёк, услышавший шаги охотника.

— Ань?.. — повторил он.

Уже без мягкости. С той капризной, детской, недовольной ноткой, которая появлялась у Арсения, когда мир не подчинялся ему в первую же секунду. С ноткой, за которой — Аня знала — шло раздражение. А за раздражением — что-то похуже.

— Да, Сень, — она ожила. Поставила чашку. Вытерла руки полотенцем. И пошла.

Ноги несли её сами — привычно, механически, по знакомой траектории: кухня, коридор, гостиная. Шесть лет этой траектории. Тысячи одинаковых шагов по одинаковой дорожке из тёмного дуба. Она могла бы пройти этот маршрут с закрытыми глазами. Наверное, и проходила — когда возвращалась с ним поздно ночью, полусонная, полупьяная от усталости, когда он говорил «пойдём наверх» тем же тоном, каким сейчас сказал «иди сюда».

Он поднял руку — жестом хозяина, подзывающего официанта, — и, как только она подошла, схватил её за запястье. Не больно. Но цепко. И потянул к себе — сесть рядом, на диван.

От него пахло лекарствами. Мятой. Чем-то эвкалиптовым, приторным. Сквозь это — его обычный парфюм, едва уловимый, с лёгкой горчинкой. И — тёплая кожа. Кожа человека, только что встававшего с постели. Слишком знакомая. Слишком родная — нет, не родная, — слишком известная.

— Анюта, ну я не сильно в форме… — он усмехнулся, прищурившись. — Но ты же можешь… ты у меня умница…

И — жест. Красноречивый, неторопливый, уверенный. Приспустил домашние штаны. Высвободил. Его дружочек — как он это сам называл, в тех редких случаях, когда снисходил до шуток в спальне, — несмотря на то, что температура тела ещё не была абсолютно нормальной, выглядел бодро. Даже слишком бодро. Как будто жил собственной жизнью, не подчиняясь ни вирусу, ни здравому смыслу.

Аня отвела глаза.

Не из стыдливости — шесть лет брака убили в ней любой остаток стыдливости, — а потому что смотреть было физически невозможно. Как невозможно смотреть на солнце. Только тут никакого света. Только тьма.

Его рука скользнула ей на затылок.

Запуталась в волосах.

Он всегда обожал это делать.

Запустить пальцы — хозяйски, с оттяжкой — в её шелковистые, длинные, пышные волосы с медным отливом. Волосы, которые он требовал не стричь короче лопаток. Волосы, за которыми она ухаживала как за экспонатом в музее: маски, масла, кондиционеры, раз в месяц у стилиста. Волосы, которые принадлежали, по сути, не ей, а ему — как принадлежали ему дом, машины, картины на стенах, их общий брачный контракт и, в какой-то момент, она сама.

Потом — оголить грудь. Третий размер. Его гордость и удача. Слегка, а иногда и сильно — сжать сосок. И услышать приглушённый стон.

Грудь у Ани была чувствительной.

По-настоящему. Так, как не всегда бывает, когда она большая, — и это Арсений давно выучил, как ученик, натаскавшийся на одном типе задач. Некоторые реагировали сдержанно. Слишком сдержанно. А это его не устраивало. Сдержанная реакция — это провал эксперимента. Это плохой результат. Это повод пойти искать дальше.

Поэтому он упорно искал. Ну хотя бы ещё одну — и большую, и чувствительную. Как коллекционер редких марок. Как гурман, гоняющийся за определённым сортом кофе в далёких странах.

***

Его не смущало, что он женат.

То есть — как не смущало. У Арсения в голове это лежало аккуратно, в двух разных папках, на разных полках, с разными ярлыками. Жена — отдельно. «Исследовательская деятельность» — отдельно. Как бухгалтерский учёт: основной капитал и оборотные средства, нельзя путать.

Жена — она дома. Работает. Ведёт серьёзные, местами даже секретные проекты. Вынашивает — пока что гипотетически — наследника. Состоит в его жизни, как состоит надёжный сейф в банке: стоит на своём месте, открывается строго его ключом, содержит ценности.

А другие — ну это же другое. Это не измена. Это не про чувства, не про душу, не про «бросить семью». Это — «исследовательская деятельность». Так он это называл про себя. И, кажется, даже верил в это определение.

Просто секс. Просто интересно. Просто человеческое любопытство — как оно устроено у другой. Как она дышит, как пахнет, как реагирует. Небольшие полевые эксперименты. Без протоколов. Без отчётов. Без последствий.

Без последствий — это он, разумеется, сам себе обещал.

Глава 11.

Хотя в плане «чистоты» — подходил серьёзно.

Он всё-таки был фармацевтом. Понимал статистику, знал цифры, читал те же отчёты ВОЗ, что и его конкуренты. Поэтому платные услуги отпадали сразу. Вне зависимости от уровня. От самых дорогих закрытых эскорт-агентств, где клиента провожают через четыре двери и подписывают договор о неразглашении, — до любых других форматов. Отпадало всё.

Потому что — ну как такое гарантируешь?

При потоковом, так сказать, обслуживании — как бы там ни клялись мадам с безупречным английским и безупречными ногтями. Ну да, в высоком сегменте это может быть один клиент в сутки. А иногда и реже. Но — всё равно. Частая смена половых партнёров. Специфика профессии такая. Против биологии не попрёшь.

А биология — это уже не мадам с её сертификатами. Это молекулы. Это вирусы. Это то, что не подчиняется ни деньгам, ни договорам о неразглашении.

Арсений к древнейшей профессии относился спокойно, философски. Просто — не хотел. Опасался. И правильно делал.

Тем более что оно и так-то — ничего не гарантировано.

Поэтому «исследовательская деятельность», хоть и существовала, — шла в режиме штучного производства. Не поток. Избранные случаи. Тщательно проверенные объекты.

Меньше, чем могло бы быть, если бы он был менее переборчив. Но — сколько есть. Качество важнее количества. Это тоже было из его внутренних правил.

А вот Инга…

Инга была — на совсем другом уровне.

С ней пока ничего и не было. Хотя могло бы. Хотя — он чувствовал — обязательно будет. Он умел это чувствовать. Как пёс чувствует добычу за три квартала. Инга шла на контакт, но не быстро. Играла. Или не играла, а просто проявляла осторожность?

Сеть её отца не давала ему покоя и сна.

Буквально. В прямом смысле. Он просыпался в четыре утра и думал не о жене, не о Еве, не о будущем ребёнке — а о логистических узлах, которые можно было бы интегрировать, если бы семья Инги вошла в орбиту. Аптечные сети по всей стране. Региональная дистрибуция. Эксклюзивные контракты с производителями. Это была не просто женщина. Это был — выход на следующий уровень. На тот, где уже играют не по российским, а по глобальным правилам.

И именно из-за неё — отчасти — и возник план с Европой.

Да уж. На Ингу нужно было время.

И — «пространство», так сказать.

Пространство, в котором жена не в соседней комнате. Пространство, в котором Ева с его будущим ребёнком не крутится по дому, не смотрит тем своим новым, неприятно-взрослым взглядом, в котором он всё чаще улавливал что-то похожее на вызов. Пространство, в котором можно, в конце концов, пригласить Ингу в ресторан, в отель, на уик-энд в загородный дом — без расчётов, без алиби, без постоянной оглядки на камеры видеонаблюдения, которые стояли, между прочим, и в его собственном холле.

План показался ему шикарным.

Всё логично. Всё по плану. Всё под контролем.

Жена и Ева — с животом и с ребёнком — в Европе. Под присмотром. Под хорошим, дорогим, надёжным присмотром. Выстроенный режим. Безопасный периметр. Стабильность.

А он тут, в Москве, — пока «поработает» над Ингой.

В кавычках. С усмешкой. Исключительно в исследовательских, так сказать, целях.

А под каким именно присмотром будут Аня с Евой в Европе?

Ну так Арсений уже и об этом подумал.

Арсений вообще всё продумывал заранее. У него для этого были специальные люди. Специальные структуры. Специальные бюджеты. Он не верил в случайности. Случайность — это просто плохо просчитанная закономерность.

Но об этом — потом.

Потом.

* * *

— Ну… давай… а… — Арсений относительно мягко подтолкнул Аню наклониться.

«Мягко» в его понимании.

Ладонь на затылке — не давит, но направляет. Пальцы в волосах — не тянут, но держат. Достаточно плотно, чтобы она поняла: это не просьба. Это предложение, которое не предполагает отказа. Оформлено вежливо — но внутри у оформления всегда стальной каркас.

КОНЕЦ ОЗНАКОМИТЕЛЬНОГО ФРАГМЕНТА

Аня закрыла глаза.

На секунду.

На одну короткую, бесконечную секунду, в которой в её голове пронеслось всё: гостевая спальня и тёплый свет телефонного экрана в темноте; голос Виталия в наушниках и его «как ты вообще?»; её собственное, произнесённое вчера, — «мне легче дышать, когда я с тобой». И — это. Эта ладонь на затылке. Этот запах мяты и эвкалипта. Этот человек, для которого её рот, её волосы, её грудь, её жизнь — строка в бизнес-плане, графа в таблице, пункт расписания.

«Сорок с лишним ночей, — вспомнилось ей. — Сорок с лишним».

Она открыла глаза.

Наклонилась.

И — как за шесть лет научилась делать всё в этом доме — выключила себя. Как выключают свет в комнате, из которой выходят: щёлк, — и нет никого. Только тело. Только отработанные движения. Только «хорошо, Сеня», растянутое во времени и переведённое на другой, более интимный язык.

Руки сделали всё сами. Без неё. Ей даже не пришлось думать.

Ладонь скользнула ему между ног — привычно, как ключ в замок, выверенно до миллиметра. Взяла яички в руку — мягко, снизу, чуть приподнимая, так, как он любил. Кожа там была гладкая, тёплая, слегка влажная — он только из душа, от него пахло его гелем: мята, эвкалипт, ещё что-то хвойное, дорогое, с отдушкой, выбранной дизайнером по запахам где-то в Милане.

Это он ей и рассказал когда-то. С гордостью. Как рассказывают о породистой собаке.

Она наклонилась ниже.

Провела языком по головке — сначала чуть, пробно, как пробуют температуру воды пальцем, — потом медленнее, по кругу. Потом спустилась по уздечке, вниз-вверх, вниз-вверх, тем самым ритмом, который за шесть лет стал для её языка чем-то вроде мышечной памяти. Как гаммы у пианиста. Можно думать о другом, руки сами знают.

Арсений над ней протяжно выдохнул.

Она слышала этот выдох — низкий, горловой, с лёгкой дрожью на конце. Звук работающего механизма. Сеня получает удовольствие. Пункт расписания — в процессе исполнения.

Аня спустилась ниже. Втянула яички в рот — почти полностью, одно за другим, как он любил; кожа мошонки натянулась у неё на языке, гладкая, чуть солоноватая. Он застонал — громче, с каким-то почти детским удивлением в голосе, как будто каждый раз это было впервые, как будто он сам не знал, что умеет так стонать.

— Ох, Анют… — выдохнул он. — Ну ты… умница…

«Умница».

Она отметила это слово — отстранённо, как бюрократ отмечает галочку в ведомости. «Умница» — это из его лексикона про собак, про стажёров, про секретаршу, которая вовремя принесла договор. «Умница, Анют». Спасибо, Сеня. Ваша оценка принята.

Она выпустила яички.

И — уверенно, без паузы, не давая ни ему, ни себе возможности сбиться с графика — взяла его член в рот. Глубоко. Сразу на ту глубину, которая у них отработана за годы: чуть-чуть не до горла, ровно настолько, чтобы ему было максимум, а ей — без рвотного рефлекса. Математика. Геометрия. Инженерный расчёт, произведённый её ртом и нёбом давным-давно и закреплённый практикой.

Его ладонь снова легла ей на затылок.

Не давила. Просто лежала. Тёплая, тяжёлая, хозяйская ладонь — как лежит хозяйская ладонь на холке любимого пса: вот ты, вот я, всё на своих местах.