Читать книгу: «Последние бои на Дальнем Востоке»

Name: Последние бои на Дальнем Востоке
ISBN: 978-5-227-10136-5

Шрифт:

Предисловие

Двадцать четвертый том подсерии «Белое движение в России» посвящен заключительному этапу Белой борьбы на Востоке России – боям 1921–1922 гг. в Приморье.

После потери Забайкалья в ноябре 1920 г. части Дальневосточной армии перебазировались в Приморье. Однако здесь они (всего до 30 тысяч человек) оказались в весьма сложной политической ситуации и первое время находились фактически на нелегальном положении, потому что в условиях господства большевиков на всем Дальнем Востоке во Владивостоке образовалось весьма левое правительство Приморской областной земской управы, которое не сменилось на чисто большевистское только благодаря присутствию японских войск.

Кроме того, вследствие разрыва атамана Г.М. Семенова с командованием Дальневосточной армии (генерал-лейтенант Г.А. Вержбицкий) белые войска фактически поделились на две изолированные группы: «семеновцев» (в основном части 1-го корпуса Дальневосточной армии, состоявшие из пребывавших до начала 1920 г. в Забайкалье войск Семенова) – в Гродекове и «каппелевцев» (как называли по имени последнего главнокомандующего Восточным фронтом генерала В.О. Каппеля войска, отошедшие в начале 1920 г. в Забайкалье из Сибири и совершившие Великий Сибирский Ледяной поход, которые составляли 2-й и 3-й корпуса Дальневосточной армии) – в Никольск-Уссурийском и Раздольном (под Владивостоком). После отъезда атамана Семенова (13 сентября 1921 г.) Гродековская группа войск вошла в подчинение Приамурскому временному правительству и влилась в состав армии, сохранив в основном прежние формирования.

В Приморье дивизии и бригады армии были, как правило, сведены в полки с сохранением старых территориальных наименований, причем не только полки, но батальоны, роты и эскадроны сохраняли наименования тех полков, какими они были в 1918–1919 гг. Бригады же, образуемые от слияния сведенных в полки бригад, получали обобщающие наименования.

Хотя в условиях власти эсеровского правительства положение армии оставалось весьма двусмысленным (формально она не существовала и была практически безоружна), ликвидировать ее «розовая» власть не посмела. После того как 26 мая 1921 г. «розовое» правительство было заменено Временным Приамурским правительством (во главе с братьями Меркуловыми), армия стала именоваться «резервом милиции», а с лета – Войсками Временного Приамурского Правительства. На 6 ноября 1921 г. в армии насчитывалось 27 тысяч едоков, но на фронт можно было выдвинуть не более 6 тысяч бойцов, при полном напряжении сил не более 9 тысяч.

В ноябре 1921 г. – начале 1922 г. армия (6 тысяч штыков и сабель), рассчитывая поднять широкое повстанческое движение в Приамурье, совершила (под названием Белоповстанческой) Хабаровский поход, освободив Хабаровск, но, так как надежды на общее восстание против большевиков не оправдались, была вынуждена вернуться.

Летом 1922 г. на фоне обострения отношений между правительством и командованием армии был созван Приамурский Земский собор, создавший в июне 1922 г. правительство «Приамурского земского края» во главе с приглашенным в Приморье бывшим главнокомандующим Восточным фронтом при адмирале Колчаке генералом М.К. Дитерихсом. Армия была переименована в Приамурскую Земскую рать (к 1 сентября до 8 тысяч штыков и сабель при 19 орудиях и 3 бронепоездах), которая состояла из четырех групп (ратей): Поволжской (бывший 3-й корпус), Сибирской (бывший 2-й корпус), Сибирской казачьей (бывший 1-й корпус) и Дальневосточной (из войск 1-го и 2-го корпусов), делившихся на полки (отряды), образованные из бывших бригад; прежние же полки были сведены в батальоны и дивизионы (дружины). В начале ноября 1922 г. армия эвакуировалась в Китай. Из Владивостока морем и из Южного Приморья через китайскую границу к 2 ноября 1922 г. всего эвакуировалось до 20 тысяч человек, среди которых до 14 тысяч военнослужащих.

После эвакуации на Дальнем Востоке до 1923 г. сохранялись небольшие очаги сопротивления. Последние крупные боевые действия в 1922–1923 гг. имели место в Якутии, где еще в июне 1921 г. началось восстание. В Охотске с апреля 1920 г. держался небольшой белый отряд, также принявший в нем участие (Охотск пал 5 июня 1923 г.). В сентябре 1922 г. в Аяне высадилась и пошла на Якутск 1-я Сибирская добровольческая дружина (740 человек) генералов А.Н. Пепеляева и Е.К. Вишневского, но после тяжелых боев под Амгой в марте 1923 г. вынуждена была отступать к побережью, и 17–18 июня 1923 г. остатки повстанцев и дружины Пепеляева погибли в Аяне.

В настоящем издании собраны воспоминания о военных действиях белых формирований на Дальнем Востоке в 1921–1923 гг. В разное время они были опубликованы в русской эмигрантской печати. В России эти воспоминания, за небольшим исключением, никогда не публиковались.

В большинстве случаев публикации приводятся полностью (некоторые сокращения сделаны только за счет невоенной тематики). Авторские примечания помещены (в скобках) в основной текст. Везде сохранялся стиль оригиналов, исправлялись только очевидные ошибки и опечатки. Возможны разночтения в фамилиях участников событий и географических названиях; их правильное написание – в комментариях.

Последние бои на Дальнем Востоке

П. Петров¹
В Приморье (1921–1922 гг.)²

После оставления нами Забайкалья, как известно, было объявлено об образовании буфера – «Дальне-Восточной Республики», объединившего все Забайкалье, Приморье и Амурскую область. В Чите созвано было Дальневосточное народное собрание, образовано особое от Советской России правительство; владивостокская власть превратилась в местную, без прежних государственных функций.

Читинская власть по отношению Японии заняла ту позицию, которая диктовалась ей из Москвы; оттуда требовалось не задираться, а добиваться соглашения и эвакуации Приморья. Чита одно время пробовала говорить великодержавным языком, но это выходило только смешно; единственно, где она взяла верх, – это в вопросе о своем наступлении в Забайкалье осенью 1920 года вопреки соглашению: очевидно, и у японцев на это соглашение был взгляд как на пустую бумажку.

Япония или, вернее, военная партия в ней после эвакуации своих войск из Забайкалья, по-видимому, не оставила мысль о создании буферного правительства, но в более ограниченных размерах: в Приморской области. С этой целью она не дает Чите хозяйничать во Владивостоке так, как бы ей хотелось; не дает разорить Гродековское гнездо, не признающее владивостокской власти, покровительствует бывшей армии, прибывшей зимой из Забайкалья, старается объединить русские противобольшевистские организации во Владивостоке и Харбине вокруг атамана Семенова³, которого она, несмотря на выпады против интервентов после Хадабулакского соглашения, все еще держит «на всякий случай» в Дайрене.

Местная владивостокская власть во главе с Антоновым может и хотела бы окончательно придавить остатки белых армий, но это им не позволялось. Она, согласно соглашениям с японцами, имела право держать некоторое количество вооруженных, но только для охраны порядка – никакой гражданской войны формально не допускалось. Если бы японцам захотелось допустить уничтожение какой-нибудь группы, они, конечно, всегда могли закрыть глаза на те или иные действия местных властей.

При такой обстановке остатки Дальневосточной армии влезли явочным порядком в Приморье и расположились в Раздольном, Никольске и Гродекове. Официально это не была ни армия, ни отдельные воинские организации – это были люди, которые ищут пристанища, работы. Неофициально организация сохранилась. Велись переговоры о работах, и часть людей впоследствии была даже переведена во Владивосток, как бы для отправки на рыбные промыслы. Официально было разрешено людям уходить для подыскания работы, но пришедшие цеплялись друг за друга и не уходили. Трехлетняя война сказывалась – люди отвыкли от работы, не хотели расставаться друг с другом, а главное, боялись попасть в большевистские ловушки, вроде реэвакуации. Конечно, всякому не закрывающему глаза было видно, что военная организация осталась полностью, что есть даже оружие, хоть в недостаточном количестве, что до перехода на рабочее положение далеко; конные части не распродавали лошадей; во всех бывших частях весной начались даже занятия.

Во главе оставался по-прежнему генерал Вержбицкий⁴, при нем штаб – на нелегальном положении. Командование искало выхода. Подчинение Д.В.Р. было невозможным, так как распыляться пришедшим не хотелось, а выговаривать какую-либо автономию бесполезно, так как она могла существовать только при известных условиях до поры до времени. Искать работы где попало не хотелось, так как подходящих работ, где бы можно работать, сохраняя организацию, не было, а распылению все противились. Все еще надеялись, что остатки каппелевцев в готовой организации могут потребоваться как кадры Русской армии, ибо время работает на нас.

Но существовать в том виде, в каком мы пришли, то есть на нелегальном положении, тоже нельзя до бесконечности, прежде всего потому, что надо ведь кормиться. Пришло всего с семьями до 20 тысяч человек; кроме того, было около 4 тысяч лошадей. Все это требовало, при самых скудных рационах, денег, а их не было. Атаман Семенов имел в своем распоряжении кое-какие средства, но подкармливал только тех, кто определенно признавал его как главнокомандующего, а каппелевцы решили ни в коем случае не связывать в дальнейшем своей судьбы с атаманом. Впрочем, и у атамана иссякли средства, а на получки он мог рассчитывать только в случае, если он встанет во главе будущего буфера.

Владивостокское правительство, конечно, не кормило пришедших; японские власти отказывали в выдаче даже тех денег, что были сданы армией полковнику Изомэ. Уже в марте месяце положение было критическим; пришедшие доедали те остатки запасов, что каждая часть обыкновенно припрятывает на черный день. По нашему расчету выходило, что при использовании всех ресурсов можно дотянуть до 1 мая и только при самых благоприятных условиях до 1 июня.

Кажется, в марте месяце во Владивостоке собрался съезд представителей различных несоциалистических организаций полосы отчуждения и Владивостока. Несмотря на явно противобольшевистский характер съезда, владивостокские власти должны были допустить его и не могли помешать окончанию. Съезд наметил программу работы будущего правительства, если оно будет создано в Приморье или на Дальнем Востоке, и избрал совет съезда. На съезде выяснилось, что атаман не имеет вовсе шансов на возглавление ни правительства, ни армии; но Семенов, находясь в Порт-Артуре, все еще обнадеживал Гродековскую группу, что он скоро снова встанет у власти в Приморье. В Харбине шла даже работа по подготовке для Семенова правительства – создалась для этого так называемая «экономическая» группа.

Еще в апреле начались разговоры о скором перевороте. Я находился в это время в Харбине, и харбинская пресса в погонях за сенсацией устраивала переворот несколько раз. В апреле была действительно попытка переворота, но неудачная. По-видимому, японцы не могли ясно определить физиономии переворота и помешали. После этого «недоворота» слухи о переворотах настолько были часты, что, когда 26 мая действительно случился переворот, многие не поверили. Зная положение армии, я не сомневался, что она должна будет прибегнуть к перевороту хотя бы «с голода», и потому, не будучи в курсе всех намерений армии, в апреле месяце ждал переворота каждый день.

Новое правительство почти полностью вышло из состава совета несоциалистического съезда; во главе правительства встал С.Д. Меркулов⁵. Однако это, видимо, было не совсем в планах японцев, и на японском пароходе во Владивосток неожиданно прибыл атаман, будто бы извещенный о перевороте в его пользу. Гродековская группа войск была на стороне атамана, а каппелевцы, наиболее сильные, еще ранее заявили о подчинении новому правительству во главе с Меркуловым.

Я не был в это время во Владивостоке, но, судя по газетам и рассказам, началась безобразная борьба за власть между двумя группами со всеми разлагающими людей в такой борьбе историями. Новое правительство заняло твердую позицию: в Приморье атаману нет места; правительству доказывали, что атаман имеет право на такое место, как всякий русский, и прочили его в военные министры или главнокомандующие; правительство настаивало на своем. Японцы не могли открыто настаивать на соглашении, но помогали всякими способами атаману. Атаман настаивал на своем праве на власть, не желая, видимо, уступать. Он не мог помириться с мыслью, что ему нужно отойти от дела, и не мог понять, что своим прибытием он положил снова начало группировкам в армии.

Кажется, в это же время собрался 2-й несоциалистический съезд, расколовшийся тоже на две группы, чуть не дравшиеся. Не обошлось дело и без крови. Гродековская группа решила активно поддержать атамана и отправила во Владивосток отряд. Гарнизон в Раздольном получил приказание не пропускать этот отряд, дело дошло до боя с убитыми и ранеными. Почти весь июнь прошел не в работе, а в этой борьбе. В конце концов, Семенов уехал обратно в Порт-Артур, но вражда между группами в армии осталась на все время.

Новому правительству осталось неважное наследство. Денег почти не было, запасы в руках русской власти небольшие, доходы только от таможни и акциза; есть еще доходы, и довольно значительные, от рыбного промысла, но здесь большую роль играет желание японцев платить; при хороших отношениях японских властей могут быть поступления, при плохих всякие увертки и отговорки. Есть громадное количество военных грузов, но все это под охраной японцев. Если бы буфер был признан, из этих грузов можно извлечь много. Для японцев новое правительство, видимо, было только приемлемым, но вовсе не желательным, которому они хотели бы помогать. Поэтому они не передавали запасов и старались держать все в своих руках.

Новому правительству или, вернее, городским самоуправлениям разрешено держать милицию, и ей отпущено вооружение по счету. Остальное – в армии, резерв милиции. Армия и ее командование официально не признаются, так же как и правительство. А расходы в Приморье оказались громадными. В военном ведомстве до 25 тысяч ртов и 4 тысяч лошадей. Гражданское – имеет громадный, сложный аппарат. Во Владивостоке во время различных эвакуаций собралось множество остатков различных организаций, которые хотят кормиться. Один бюджет армии исчислен более чем в 12 миллионов в год.

Первый раз после переворота я был во Владивостоке в начале ноября 1921 года. Из разговоров с верхами командования вынес впечатление, что у них громадные затруднения в хозяйстве, но в общем они на правительство пожаловаться не могут: армия участвовала в образовании правительства как наиболее влиятельная группа, выговорила себе некоторую автономию и продолжает пользоваться влиянием и в правительстве, и в Народном собрании. Народное собрание, как деловой аппарат, не имеет значения, но поднимает престиж государственного образования. Полного согласия между правительством и Народным собранием нет, но нет и вражды.

К этому времени все запасы, полученные от старой власти армией, были съедены, и начинались ежедневные недоразумения с недостатком средств, с недополучением их даже на текущее довольствие. О жаловании в армии уже не говорили. Попытки разрешить вопрос с хозяйством армии на более прочных началах не удались: армия добивалась передачи в ее распоряжение части имущества, годного для продажи, но правительство старалось держать все в своих руках. Началась чувствоваться вся неправильность принятого порядка в ведении хозяйства.

С самого начала правительство построило его на шатком фундаменте. Вместо того чтобы согласовать свои расходы только с теми доходами, которые были совершенно достоверны, оно в этих расходах далеко выходило из рамок достоверных доходов. Были учреждены сметы, открывались по ним кредиты первостепенным распорядителям, а те в свою очередь открывали кредиты дальше, не справляясь с наличием средств, с состоянием кассы. Выписывались ассигновки на пустую кассу, и в результате в казначействе очереди, а с очередями злоупотребления. Правительство начинает регулировать очереди – начинается спекуляция на ассигновках. Часто получает не тот, кому нужно, а тот, кто имеет «руку» в правительстве. Ассигновки продолжают выпускаться по всем статьям расходов, начинают служить предметом торга. Военное ведомство в это время еще не впускало своих ассигновок по всем открытым кредитам; выдача их на одно жалованье могла бы сразу создать финансовый кризис.

Система разрешения всяких мелких и крупных хозяйственных дел наибюрократическая. Так как правительство стремится держать все по этой части в своих руках, то всякий вопрос проходит целый путь, скажем, через командующего войсками, окружной совет, совет управляющих ведомствами, правительство. Были случаи, когда после прохождения через все инстанции вопроса, например о поставках, поставщики отказывались, так как за долгое время мытарств совершенно менялась обстановка. Члены правительства проводили свои дни в работе без передышки, но эта работа не давала результатов, так как большая часть времени шла на разговоры с разными посетителями и только незначительная на дело, но и то на текущее.

Как раз во время моего приезда в ноябре месяце во Владивосток там обсуждался вопрос о выступлении против большевиков, которое затем вылилось в Хабаровский поход зимой 1921/22 г. Власть, после вступления в управление краем, объявила, что она не сторонница гражданской войны и не будет преследовать пассивных коммунистов, но, само собой разумеется, не могла спокойно смотреть на то, что почти рядом, в Анучине, стоит большевистский гарнизон, имевший во Владивостоке агентов и готовый в любое время войти в город, если бы не мешали японцы. Это был центр агитаций против правительства, связанный с Читой через Хабаровск и Харбин.

Выступлению мешало то, что нелегальная армия не имела ни оружия, ни патронов и что оно могло состояться только при содействии или благожелательном нейтралитете японцев. Последние не могли оказать явной и серьезной поддержки, так как заявили, что не вмешиваются во внутреннюю борьбу; тайная же поддержка не могла быть значительной, так как ограничивалась средствами, бывшими в руках местного командования.

Это было время как раз перед Вашингтонской конференцией, на которую правительство отправляло свою делегацию, так же как и правительство ДВР. Говорили о том, что необходимо заявить фактами на конференции, что на русской земле остались еще люди, протестующие против советского правительства с оружием в руках. Вопрос принципиально был решен положительно, но далеко продвигаться не собирались. Вообще о большом масштабе выступления речи не было; от первоначального плана отступили после первых успехов. Не знаю, что было создано для этого выступления в смысле средств; они были, во всяком случае, ничтожны. Очевидно, рассчитывали, что после успехов японцы дадут из охраняемых складов больше, чем они дали. Может быть, рассчитывали, что охрана будет совсем снята.

Во второй половине ноября в Харбине я узнал об успехах белоповстанцев в Анучинском районе; захвачены пушки, которых не было в армии, патроны, пленные. В дальнейшем успехи белоповстанцев (под этим наименованием было выступление армии) развивались головокружительно быстро. Большевики бежали, вовлекая в отступление и подкрепления; только местами они пробуют организовать оборону, но неудачно. Армия забирает пушки, винтовки, патроны: в общем, вооружается полностью. В конце декабря взят Хабаровск. Менее чем в полтора месяца пройдено около 600 верст. «Каппелевцы» показывают, что они могут наступать, что у них еще может быть порыв «вперед». Местное население в Хабаровском районе встречает белоповстанцев хорошо, но ничего не дает в их ряды, так же как и Владивосток.

К сожалению, как и раньше, белоповстанцы умеют лучше наступать, чем удерживать занятое. У правительства, у командования от успехов кружится голова. О партизанском характере выступления совершенно забывается. Одновременно между командованием и правительством начинаются трения. Выдвижение далеко вперед войск усилило агитацию коммунистов в тылу; начались партизанские набеги на сообщения с Хабаровском. Требуется большой расход людей для охраны. Эксплуатация нового участка железной дороги требует новых больших расходов; нужен немедленный ремонт многих мостов и разрушенных сооружений.

Белоповстанческий отряд под начальством генерала Молчанова⁶весь поход от Хабаровска ничего не берет от населения даром; генерал Молчанов борется с самовольными реквизициями. Но для этого нужны деньги на все – на корм, на подводы и проч. Пока наступали, захватывали патроны и расход их был небольшой; как только остановились, расход патронов увеличился, а запасов не было. Наши люди по-прежнему не умели экономить патронов.

В декабре наступил резкий холод; пока шли вперед, это еще не было горем; при остановке холода чувствуются резче. Нужны валенки, полушубки, теплое белье. На все нужны деньги. Валенки не заказаны, полушубки посланы из Харбина в начале ноября, но задержаны на Китайской железной дороге «по претензиям к Атаману Семенову». Там же задерживается и другое добро по указке лиц, хорошо знавших то, что ранее отправлялось из Маньчжурии, и старавшихся заработать на этом. Нужны деньги и деньги.

Правительству не хочется сознаться, что все рассчитано было только на партизанский набег, что средств неоткуда взять, что правительство в этом отношении бессильно и что приходится бросить захваченный район. Начинаются вопли о злоупотреблениях по снабжению, а на самом деле просто не было расчета того, на что способны, что потребуется. Очевидно, была надежда, что с успехом придут и деньги – на этом все строилось. Начинаются выступления в Народном собрании против правительства с запросами о том, что предпринимается для армии.

Между тем успехи белоповстанцев не на шутку встревожили ДВР, а за ним и советское правительство. Начались обычные крики о японских наемниках и проч.; начали собирать все, что можно, для противодействия. В начале января против Хабаровска под командой Блюхера собралась сильная группа с броневиками, которая и начала наступление. Оборона в сильные морозы без теплой одежды скоро оказалась не по силам нашим войскам; они вообще-то плохо оборонялись. В первых числах января около ст. Волочаевка произошли горячие бои, в которых красные понесли большие потери; у нас было много обмороженных; запас огнестрельных припасов оставался ничтожным. Перед командованием вставал вопрос, что делать дальше, так как видно стало, что справиться в дальнейшем со снабжением невозможно. Решено бросить Хабаровск и постараться организовать фронт где-нибудь поближе, если позволят средства. Начался отход.

В конце января я снова был во Владивостоке несколько дней. Рознь между правительством и армией или, вернее, между С. Меркуловым и командованием усиливалась. Командование определенно винило председателя правительства в том, что после начала отхода белоповстанцев он занял какую-то враждебную армии позицию, советуясь за спиной командования с безответственными лицами о разных способах реорганизаций, перемен и т. д. Началось снова выращивание различных группировок в армии – семеновцев, глуткинцев, флотских, в которых правительство ищет поддержки против каппелевцев.

Народное собрание поддерживает командование в оппозиции против правительства. Меркуловы винят командование в больших расходах на походе, в неправильной постановке снабжения, сваливают вину на командование. Внешне члены правительства в дружбе с командованием, продолжаются обеды и т. д. Но не могут подвести итоги возможностей и вместе наметить, что делать дальше.

В конце февраля месяца уже намечалась полная ликвидация Хабаровского похода в виде возвращения армии в казармы с отнятыми у красных пушками, причем японцы, видимо, были страшно недовольны этим и заявили о том, что все отходящие будут разоружаться. В это время шли разговоры о соглашении Японии с советской Россией и об эвакуации Приморья.

В поисках какой-нибудь опоры и для ориентировки посылаются от правительства и от армии представители к маршалу Жоффру, возвращавшемуся домой через Пекин из Японии. В середине марта я ездил во Владивосток, чтобы передать результаты поездки в Пекин; приехал в момент, когда части армии бросили Иман и отводились в казармы. Было много недоразумений с японцами при возвращении.

Генерал Вержбицкий был на фронте. Председатель правительства вернулся «после болезни» на свой пост. Оказывается, это был уход от работы по настоянию командования. Очевидно, С.Д. Меркулов теперь передумал. Началась борьба за власть или, вернее, борьба за сохранение поста С. Меркуловым, сначала устранившимся, но затем передумавшим. Верхи командования считали дальнейшее пребывание его в правительстве недопустимым, так как ему нельзя верить ни в чем. С. Меркулов начал определенно обвинять командующего армией в неудаче похода, в непорядках по снабжению и пр.

В конце марта я получил письмо от генерала Пучкова⁷ с просьбой приехать во Владивосток и принять должность начальника снабжения. Прибыл туда, кажется, 31 марта. Генерал Вержбицкий предложил мне ознакомиться с положением снабжения, для чего быть председателем особой комиссии, назначенной для проверки снабжения. Как раз в это время председатель правительства прислал письмо с фантастическими выкладками расходов, произведенных на содержание армии, основанных, по-видимому, не на действительно выданном, а на разных сметных предположениях, которые были вообще не выполнимы. Помнится, что указывалось, будто содержание каждого человека в армии обошлось чуть ли не в 80 рублей в месяц. Это письмо было предвзятым обвинением в неумении вести хозяйство.

Комиссия собралась 3 апреля и, конечно, прежде всего занялась подсчетом, что получила армия по сметам в действительности по 1 апреля и куда пошли деньги. Только что комиссия успела собрать необходимые материалы, как командующий войсками получил приказ прекратить ее действия, так как правительство назначает особую комиссию под председательством члена правительства. Эта последняя комиссия работала долго; уже летом я слышал от председателя, что никаких особенных злоупотреблений она не открыла.

Пользуясь собранными для работы комиссии под моим председательством материалами, я представил командующему армией сводку данных по снабжению войск за 1921 год и начало 1922-го и свои личные выводы. У меня под рукой не осталось документов, но помнится:

1) По смете 1921 года расход на человека определялся около 40–45 золотых рублей в месяц; на неотложные потребности (продовольствие, топливо, санитарная помощь, ремонт жилищ, починку одежды и обуви) нужно было не менее 20 золотых рублей в месяц на человека. Выдано было деньгами и ассигновками (которые учитывались в это время с потерями от 5 до 15 %) не более 25 золотых рублей, причем выданы не своевременно, а с запозданием до 1 апреля.

2) По смете 1922 года расход определялся приблизительно в таких же цифрах. Выдачи не достигли и 20 рублей на человека в месяц, несмотря на то что увеличился выпуск ассигновок по военному ведомству.

3) В общем, приходилось удивляться, как могло изворачиваться командование, чтобы люди не голодали. Единственным объяснением было, что командующий войсками периодически получал из-за границы небольшие суммы в помощь и заполнял прорехи.

4) У начальника снабжения не было почти никаких ресурсов для создания хоть ничтожных запасов; была только задолженность, кажется, около 200 тысяч рублей.

5) По нашему подсчету, нужно было на апрель месяц для текущих нужд около 400 тысяч рублей; кроме того, чтобы выйти из положения в дальнейшем, нужно было создать хотя бы полумесячный запас продовольствия и фуража, а также сделать небольшие заказы по вещевому довольствию (обувь, белье). В общем, чтобы выйти из положения, надо было искать около одного миллиона или выдумывать что-нибудь для сокращения расходов.

6) Относительно деятельности управления начальника снабжения можно было сказать пока только одно, что оно в ежедневных хлопотах билось как рыба об лед и ничего не могло сделать, чтобы поставить работу на более прочный путь; писались многочисленные доклады; создавались проекты, но они погибали, так как правительство не хотело ничего выпускать из своих рук. Помню, что для доказательства волокиты я пометил факт, как вопрос о продаже каких-то пустых банок на сумму около 200 рублей проходил через совет снабжения, совет управляющих ведомствами и правительство около двух месяцев.

Таким образом, письмо председателя правительства относительно больших расходов на войска совершенно не отвечало действительности.

Скоро было назначено заседание совета управляющих ведомствами специально для обсуждения вопроса о положении снабжения войск. Председательствовать явился С.Д. Меркулов. Я был командирован на это заседание, чтобы дать необходимые справки по собранным материалам. Я думал, что на заседании будут искать выходов, искать средств, наметят, что делать дальше. Но С.Д. Меркулов выступил просто с обвинительной речью, повторяя содержание своего письма к командующему войсками.

Начальник штаба генерал Пучков, явившийся по приказанию генерала Вержбицкого, с цифрами в руках, выведенными мною, доказал, что обвинение это ни на чем не основано и что цифровой материал, данный председателю правительства, – или грубейшая ошибка, или намеренное извращение фактов. Эти доказательства в общем подтвердил и управляющий ведомством финансов, и в конце концов С. Меркулов выразил неудовольствие, что ему не подготовили всех данных, тогда как военное ведомство их собрало.

В дальнейшем С. Меркулов перешел к критике недостатков организации войск (многочисленность частей и проч.), но вопрос о том, что надо сделать для выхода из положения, так и не поднимался. Генерал Пучков, не отрицая того, что многочисленность частей играет большую роль в упорядочении хозяйства, настаивал, что дело все же в количестве ртов, которым нужен в месяц определенный минимум; если правительство укажет твердую цифру того, что оно может отпустить, то в соответствии с этим можно будет строить все; в конце концов он заявил, что поведение главы правительства как будто показывает, что он добивается упразднения армии; если это так, то надо об этом заявить прямо.

Лично у меня, видевшего С. Меркулова всего во второй раз, составилось самое скверное впечатление о нем как о человеке. Свободное распоряжение материалом, совершенно не отвечавшим действительности, заведомое извращение некоторых данных, заведомо неправильные ссылки, стремление уложить противника нечестными приемами, забывая о предмете обсуждения, указывали, что во главе правительства стоит человек, легко обращающийся с правдой. При таком положении и отношениях между правительством и армией я отказался от предлагавшейся мне должности.

В это же время начались разговоры об открытии снова переговоров между Японией и советской Россией и о согласии Японии эвакуировать Приморье. Японское командование предупреждало о возможности эвакуации. Больше всего это касалось, конечно, армии, которая не имела ни сил, ни средств для борьбы с советской Россией с надеждой на успех; не могла подчиниться большевикам, и некуда было уйти – только в Китай. Приморский обыватель и население относились к правительству и армии или безразлично, или холодно, или даже враждебно. Многие не видели несчастья в том, что придут большевики, очевидно толкуя о них по примерам прежним, когда во Владивостоке было правительство Медведева или Антонова. Даже многочисленные беженцы, скопившиеся во Владивостоке с 1917 года, не ожидали репрессий со стороны большевиков. Командование считало, что не захочет ни в коем случае остаться в Приморье не менее 10 тысяч человек из армии плюс семьи этих военнослужащих. Если даже выбрать Китай как убежище, нужны средства хоть на первое время, а их нет.

В заботы об этом правительства совершенно не верили и считали, что остатки армии будут предоставлены самим себе, просто брошены. Правительству не под силу будет справиться даже с эвакуацией лиц гражданских учреждений, часть которых не могла оставаться. Считали, что вопрос может быть поставлен так: «Раз вы не в состоянии драться, кто же о вас будет заботиться». Раздавались голоса, что единственным выходом из положения для армии является, как только будет объявлена японская эвакуация, передача власти военному командованию. Генерал Вержбицкий был против того, чтобы власть была передана ему. Говорили о переброске остатков армии даже на Камчатку, но для этого нужны были большие средства. Японское командование ничего не могло сказать о том, как будет поступлено с различным военным имуществом, так как о нем должно быть решено на конференции.

После описанного заседания совета управляющих ведомствами правительство устроило съезд старших войсковых начальников; я на нем не был, но слышал, что делового значения он не имел, так как речь опять шла о недостатках, нуждах, а не о том, сколько может выделяться на армию средств в действительности. Точно нарочно закрывали глаза на то, что есть известный минимум расходов, уменьшить который уже никак нельзя. На неотложное нужно было до 13 тысяч рублей в день, а часто выдавали всего 2–3 тысячи.

В лучшем положении был флот, которому его ежедневную норму выдавали более исправно; общего для всех снабжения не было, и флот был на особом положении. По тем порядкам, которые были ранее установлены в армии, 1 мая часть людей могла уйти со службы, так как служба считалась добровольной и каждый доброволец два раза в год мог уйти. Несмотря на то что люди сжились, скверное финансовое положение, невыплата вовсе жалованья делали то, что значительная часть людей искала заработка и собиралась уйти. Командование не предполагало удерживать людей, а ограничиться только обращением держаться вместе.

Поэтому я был очень удивлен, когда, вернувшись в Харбин, прочел в газетах приказ правительства с воспрещением 1 мая покидать ряды (подписанный вслед за С. Меркуловым и генералом Вержбицким). В той обстановке, какая была во Владивостоке, по-моему, следовало давно не мешать уходу. Правительство объявляло о том, что обстановка требует не только оставления всех, но может заставить произвести мобилизацию. Очевидно, рассчитывали на какие-то большие ресурсы.

В мае месяце вражда между Меркуловым и верхами командования не прекратилась. Обе стороны искали выхода. Меркуловы наметили изъятие из ведения командующего армией вопросов снабжения и передачу этого в руки Н.Д. Меркулова; намечалось, по-видимому, устранение генерала Вержбицкого и Пучкова вопреки известной автономности армии. Просили из Харбина прибыть для совещания генерала Дитерихса, но тот отказался, ответив, что всякие советники пользы не принесут, что раз есть командующий армией, то он и должен пользоваться всеми правами в армии, какие положены законом. Верхи командования определенно ни в чем не верили С. Меркулову и считали, что он должен уйти. Народное собрание было на стороне командования.

В середине мая я снова прибыл во Владивосток; положение не изменилось. Правительство жило тревожно; его все время пугали переворотами. Контрразведчики, которых держали при себе Меркуловы, видимо, пользовались моментом и почти ежедневно приносили разные сведения. Генерал Молчанов показывал мне две записки С. Меркулова, в которых тот приказывал ему арестовать лиц так называемой семеновской ориентации, а затем писал о заговоре, в котором принимает участие даже комендант города. В то же время правительство решило распустить Народное собрание, чтобы не быть связанным ничем.

29 мая я был вызван к командующему армией; там застал генерала Пучкова, Молчанова и, кажется, Смолина⁸. Генерал Вержбицкий предложил мне поехать в Харбин и просить приехать генерала Дитерихса⁹, которому он передаст командование; я должен был передать, что командование поступит по его указаниям вполне, вплоть до ареста Меркуловых, если это будет нужно.

Я знал приблизительно отношение генерала Дитерихса к приморской обстановке и различным персонажам; он считал, что худо ли, хорошо ли правительство, но оно создано совместно с армией и потому надо с ним мириться; знал, что он пойдет в армию, чтобы помочь ей, но как отнесется к вопросу об устранении Меркуловых или к принятию командования помимо их, не знал.

Я должен был выехать немедленно, но как раз в это время в полосе отчуждения КВЖД началось выступление сторонников У-пейфу и правильное движение прекратилось. Несколько дней было неясно, долго ли продлится борьба и даже кто возьмет верх. Н. Меркулов¹⁰одно время настаивал на военном вмешательстве с целью поддержать Чжан Цзолина, но решено было ограничиться мерами предосторожности на случай, если война перекинется через границу.

1 июня утром совершенно неожиданно узнаю, что ночью произошел переворот. Народное собрание объявило всех членов правительства устраненными от власти и передавало ее временно президиуму Народного собрания. Меркуловы должны быть арестованы, но это не выполнено. Оказывается, вечером 31 мая стало известным о роспуске Народного собрания. Последнее решило не расходиться, и президиум обратился к командованию за поддержкой; командование решило охранять Народное собрание, выставило караул и одновременно заявило, что оно не считает возможным в дальнейшем оставления прежнего состава правительства.

Народное собрание вообще не пользовалось репутацией делового, и последнее время раздавались голоса, что для Приморья это большая роскошь. Военное командование за малыми исключениями в общем было равнодушно к судьбе его, о чем знало и правительство. Но в этот раз командование узнало, что правительство помимо роспуска Народного собрания решило стать в отношении армии на путь лишения ее известной самостоятельности (переорганизации, назначения и т. д.), которая была выговорена еще при первоначальном образовании правительства, перед переворотом в 1921 году. Поэтому оно решило воспользоваться столкновением Народного собрания с правительством.

Если бы в войсках армии и флота было полное единодушие, то, конечно, дело бы и кончилось этой революцией. Считалось, что группа недовольных будет так мала, что просто промолчит. Обстановка оказалась более сложной. Низы армии, конечно, не были в курсе всех трений и опасений верхов командования и потому не понимали, почему это нужно, тем более что только недавно, 26 мая, был парад по случаю годовщины противобольшевистского переворота.

Флот решил не признавать революции и выставил караул к Меркуловым на их квартире. Часть казачьих частей в Никольске и Спасске решила не признавать переворота и ожидала… атамана Семенова.

Генерал Глебов¹¹ на Первой Речке под охраной японцев объединил ожидающие Семенова и заявившие верными правительству казачьи части и начал собирать свою группу. С. Меркулов ночью 31 мая послал в Никольск полковника Глуткина¹² (у генерала Молчанова сохранился приказ об аресте его как заговорщика против правительства) с приказом перевезти во Владивосток стрелковую бригаду; результатом было столкновение частей генерала Смолина с бригадой и смерть полковника Глуткина. С. Меркулов объявил командующим верными правительству войсками адмирала Старка¹³.

Народное собрание, передав временно власть президиуму, должно было торопиться выбором нового состава правительства, так как президиум не пользовался особым доверием и началась агитация. Чуть ли не 2 июня решено было просить в состав правительства в качестве председателя генерала Дитерихса, хотя неизвестно было его отношение к событиям. Если бы вопрос разрешался силой, то, вероятно, Меркуловы не решились бы бороться, зная, что устроившие переворот много сильнее «верных». Но применение силы устранялось, так как были японцы, которые мирили группы, но в общем были скорее на стороне прежнего состава правительства.

1 июля после переворота командующий армией отдал приказ о передаче в будущем командования генералу Дитерихсу, а до его приезда генералу Молчанову. Начальник штаба генерал Пучков получил отпуск. Оба уходили, чтобы не быть заподозренными в перевороте для личных целей. Я получил приказ генерала Молчанова вступить в исправление должности начальника штаба.

Меркуловы начали устраивать около своей квартиры митинги; с балкона ежедневно говорились речи, в которых щедро обливались помоями бунтовщики. Бессовестная ложь еще больше возмущала «бунтовщиков». Лагерь «бунтовщиков» начал выпускать газету, в которой не стеснялся выставить Меркуловых в своем освещении. В общем, вышло все не так гладко, как ожидали. Как будто Меркуловы должны сдать, но пока существуют два правительства и оба отдают приказы. В банке и казначействе являются за деньгами от тех и других. Дело доходит до столкновений. «Бунтовщики» ожидают приезда генерала Дитерихса; несмотря на перерыв связи, удалось передать ему телеграмму и даже получить ответ, что выедет, как только будет возможно. Позже получена телеграмма, что выедет 7 июня; к этому времени движение по железной дороге уже наладилось. Меркуловы сначала всячески стараются опорочить известие, затем сами посылают встречных, чтобы ориентировать приезжающего по-своему. Народное собрание посылает в свою очередь для встречи делегацию.

8 июня приехал генерал Дитерихс. Город и войска «бунтовщиков» встретили его восторженно. У него, по-видимому, уже составилось мнение, что обстановка во Владивостоке до крайности запуталась, и он решил не вступать сразу в управление. Но затем в Народном собрании, когда его приветствовали как председателя правительства, он не заявил, что не вступит в управление, и вечером было объявлено о прибытии и вступлении в управление; Меркуловы сначала были ошеломлены, но потом решили все же не сдаваться.

Утром 9-го генерал Дитерихс говорил поочередно с управляющим ведомствами, которые примкнули к переворотчикам. Они все подробно доложили ему состояние их ведомств. Затем начались разговоры с представителями различных организаций и различными лицами из обоих лагерей. Флот продолжал стоять на прежней позиции «неприятия революции», а за ним продолжали укрываться Меркуловы. Они одновременно начали выступления против прибывшего и в то же время пытались завязать переговоры с ним. Обстановка оставалась все такой же путаной; бунтовщики надеялись, что Меркуловы будут принуждены сдать, а со сдачей и все успокоится.

В городе были уже жертвы смуты; в помещение Народного собрания была брошена бомба, и убит один солдат охраны. Во время похорон этого солдата кто-то из меркуловцев на автомобиле пытался помешать процессии и был убит. Японцы настаивали на прекращении усобицы, причем, по-видимому, запутались в уяснении, кому помогать. Городская управа склонилась на сторону прибывшего; разные несоциалистические организации, поддерживаемые Меркуловыми, кричали о восстановлении прежнего правительства.

Кажется, числа 10-го Дитерихс добился самороспуска Народного собрания, а 11-го неожиданно для «бунтовщиков», спросив генерала Молчанова, «будет ли исполнен безоговорочно всякий его приказ», объявил о том, что он не находит иных законных способов к устранению возникшей политической смуты, отказывается от избрания председателем правительства и до Земского собора подчиняется Приамурскому временному правительству.

«Бунтовщики» были ошеломлены, но подчинились, хотя и не безропотно. Меркуловы и их сторонники торжествовали. Ожидавшие атамана Семенова затаились. Но подчинение Меркуловы приобрели ценою выполнения целого ряда условий, в числе которых стоял немедленный, чуть ли не в две недели, созыв Земского собора для установления структуры и состава власти, отказ от всякого преследования и ограничений «бунтовщиков» и проч. Неисполнение одного из пунктов давало право командующему войсками принимать меры по своему усмотрению. С. Меркулов, по-видимому, надеялся, что это соглашение или останется бумажкой, или он сумеет втянуть в свою орбиту генерала Дитерихса. Особенно характерно для него было отношение к созыву Земского собора; дав обещание созвать его чуть ли не в две недели, он созвал его только через шесть недель, да и то под давлением генерала Дитерихса.

Июнь и большая часть июля прошли в хлопотах по объединению армии, и в этом отношении улучшение безусловно наметилось. Начинала налаживаться хозяйственная сторона, но слабо. Н.Д. Меркулов, взявший на себя заботы по снабжению, воочию убедился, что дело это не так просто, когда нет твердых отпусков. Правительство и генерал Дитерихс внешне жили хорошо, но на самом деле шла борьба за влияние и за дальнейшее направление дела.

До созыва Земского собора были столкновения несколько раз по различным причинам. Правительство, согласившись никого не преследовать, пыталось так или иначе (до арестов включительно) разделаться со своими противниками. В армии они были под крылом у генерала Дитерихса, а вне преследование было возможно. Был арестован бывший председатель Народного собрания; пришлось его выручать. Правительство занялось составлением положения о Земском соборе и, конечно, не хотело включать в состав своих противников из армии и общественных организаций. Когда ему было указано, что это противоречит условиям, началось уменьшение числа членов из армии, допускаемым к выборным урнам.

Так продолжалась междоусобица, и С. Меркулов всеми средствами старался обеспечить свое вхождение в правительство. А между тем обстановка в Приморье была вовсе не такая, чтобы бороться за власть. В июне месяце японское правительство объявило о выводе своих войск из Приморья, а главное японское командование объявило свой план эвакуации: предполагалось начать ее в конце августа и закончить в середине октября, последовательным, по зонам, выводом войск. Между японским военным министерством и дипломатами, видимо, еще шла борьба; военные надеялись, что некоторая часть войск будет оставлена, но все же об эвакуации было определенно заявлено и расписание составлено до конца.

Надо было думать о возможности дальнейшего существования, без японцев. Правительство, конечно, собрало совещание, как только Япония объявила эвакуацию. Меркуловы и флот не видят выхода и не верят в возможность удержаться после опыта Хабаровского похода. Генерал Дитерихс отмалчивается, ограничившись заявлением, что за ним армия пойдет, куда он прикажет. В общем, ничего не решено; намечено лишь выяснить у японцев вопрос об имуществе, передача которого заблаговременно облегчит положение.

Есть попытка затормозить созыв Земского собора, но она не удается. Генерал Дитерихс считает, что Земский собор поможет создать власть, способную помочь выходу из положения; настоящей не верит большая часть армии, которая наиболее заинтересована в судьбе Приморья после ухода японцев. Обстановка, собственно, требовала немедленного прекращения всяких разговоров и только действий, практической работы. Будь на месте С. Меркулова другой, он сам бы постарался передать власть в руки военного командования и был бы лишь помощником, так как он сам понимал, что положение безнадежно, и лишь тешился тем, что японцы могут не уйти.

Что положение безнадежно, в этом разногласий не было. Так оно понималось правительством, так оно понималось командованием. Действительно: есть некоторое число людей, но нет ни боевых припасов, ни денег, ни соответствующего настроения для упорной борьбы. Почему ж сразу не было принято решение, соответственно пониманию обстановки? Объяснение может быть только такое: или надежда на изменение обстановки до конца эвакуации японцев, или боязнь открыто сознаться в своем бессилии и предоставление всему идти своим логическим путем.

Какие же изменения в обстановке могли ожидаться? Главное – остановка эвакуации и, значит, обеспечение центра. Далее – изменение отношений японцев к местной власти; передача военного имущества давала в руки запасы оружия и огнестрельных припасов; давала возможность усилить армию. Раз были бы средства – возможно усиление войск, так как людей, готовых пойти в армию, было можно найти. Затем, изменение обстановки в Забайкалье. Был момент, когда там можно было рассчитывать на успех выступления противобольшевистских организаций. Нужны были только средства и оружие. Раз в Забайкалье был бы успех, Чита не смогла бы дать войск для Приморья, а тогда можно рассчитывать на сохранение положения. Кое-какие выступления могли быть на Амуре и в ближайшем тылу Хабаровска. В общем, главное было в зависимости от японцев, даже вопрос о выступлении в Забайкалье.

Лично мне казалось, что, не теряя надежды на изменение обстановки, надо главное внимание направить в сторону подготовки на случай оставления Приморья. Нужно было сговариваться с китайцами. Положение казалось мне безнадежным, не раз я порывался даже отказаться от должности, но все-таки оставался, под влиянием той мысли, что надо оставаться, пока в вашей работе есть нужда.

23 июля открылся, наконец, Земский собор. По своему составу он был подобран так, что на нем меньше всего бывших «бунтовщиков». Обстановка была такова, что имел значение только выбор лиц, которые должны выводить Приморье из тяжелого положения. Но это было забыто, как только заговорили, – видимо, еще не выговорились российские граждане. Заговорили о выдвижении определенного идеологического лозунга для будущей власти и построении власти соответственно с этим.

Говорили, говорили и после долгих разговоров, в конце концов, в один голос заявили, что надо бороться с большевиками, выставив на знамени спасение России только в монархии – в восстановлении династии Романовых на всероссийском Земском соборе. После новых долгих разговоров решили, что и в Приморье власть надо организовать по принципу единоличности. Меркуловы протестовали, но прежние их сторонники отходили. Не помогло и то, что председатель правительства старался все заседания вести сам. Выдвинута для избрания фигура Н.Л. Гондатти¹⁴. Меркуловы противятся; генерал Дитерихс заявляет, что он с войсками поддерживает эту кандидатуру. Начинаются вызовы Гондатти; тот упирается, а затем отказывается категорически.

После новых споров, 8 августа, то есть через две недели после открытия собора, почти единогласно избирается генерал Дитерихс, который 9 августа принимает власть и объявляет себя правителем Приамурского земского края и воеводой земской рати (так переименована армия).

Генерал Дитерихс всегда высказывался против претензий различных правительств на значение всероссийской власти и теперь ставил себе задачей только подготовку наиболее благоприятных условий для будущего воссоздания России. При начале Земского собора он отрицательно относился к разглагольствованиям общего характера, добиваясь только такой власти, с которой можно быть спокойными за судьбу остатков армии и Приморья. Но в конце концов и он был вовлечен в постройку идеологических лозунгов, подкупленный единством взглядов. Было забыто, что состав Земского собора вовсе не отвечал идее Земского собора; это был тот же несоциалистический съезд, что и в 1921 году.

После Земского собора, несмотря на тяжелую общую обстановку, мы все же вздохнули свободно, так как прекратилась бесплодная переписка, различные трения и недоразумения, появился один хозяин дела, близко стоявший к интересам войск. В армии особых реформ и переорганизаций по существу не произошло; войска были переименованы в земскую рать, корпуса в группы, части в дружины, уменьшена хозяйственная часть. Назначен ряд ревизий для проверки состава ртов в тыловых учреждениях, сокращен состав штаба, переформировано снабжение. Хозяйство начало налаживаться. Мы начинали мечтать не только об удовлетворении ежедневных нужд, но и об образовании запасов, обеспечении одеждой на осень, о выплате небольшого жалованья.

Одной из первых мер по гражданскому ведомству было сокращение расходов на содержание аппарата. Одно упразднение различных контрразведок, имевших задачей следить за разными группами, давало выгоды. Задачи для армии были совершенно ясными, но, увы, в обстановке просвета не было и после Земского собора.

Японское командование в общем относилось к генералу Дитерихсу очень хорошо, но оно было стеснено политикой центра, и надежды на улучшение не было.

В отношении гражданского аппарата и вообще гражданского ведомства обстановка была несколько другой, чем в армии. Не ограничиваясь выдвижением на Земском соборе известных идей, генерал Дитерихс решил сразу же перестроить местную жизнь в соответствии с этими идеями и потому, вместо создания аппарата для ближайших практических целей, начал все переделывать по-своему. Образована земская дума, появился совет внешних дел, поместный совет, подготовляется созыв Поместного собора. Большинство слабо понимало это возвращение к старине, и в результате вместо дела генералу Дитерихсу приходилось всех учить.

Впоследствии начались перемены – был организован совет земской думы, долженствующий разрешить все гражданские дела, но тоже слабо понимавший свои функции. Все это со стороны походило на какую-то забаву в обстановке, которая требовала одного – готовиться прежде всего к борьбе и… подготовляться на случай неудачи. Эта сторона работы вызывала недоумения, но мы были рады, что в армии, в войсках, как будто начал пропадать понемногу прежний антагонизм, началась общая работа. В связи с предстоящими задачами намечены были роли для войсковых групп, а пока происходили работы по подготовке.

26 августа генерал Дитерихс с полевым штабом переехал в Никольск-Уссурийск, чтобы заняться ближе военными делами, так как начиналась эвакуация Спасского района японцами. В Никольск переведена и земская дума, а все остальные учреждения остались во Владивостоке; ежедневная сутолока уменьшилась. Только «общественные деятели» появлялись иногда, организуя «Национальный Съезд» в Никольске на половину сентября. После Земского собора нужды в этом съезде не было, но генерал Дитерихс разрешил его и дал средства, надеясь использовать его для создания настроения в обывательской среде и для известной моральной опоры при проведении своих мер защиты, если японская эвакуация будет продолжаться целиком по тому плану, который был объявлен. По плану эвакуации, в начале сентября японцы очищали Спасский район, и красные смотрели на него как на свой, так как еще при стоянке японцев в Спасске спокойно было только в их расположении близ самой станции, а близ поселка часто появлялись партизаны.

Еще до нашего переезда в Никольск, сразу же после Земского собора, войсковые группы были перемещены в соответствии с будущими боевыми задачами. Группа генерала Молчанова, около 3000 человек, сосредоточена в Никольске с тем, чтобы принять Спасский район и действовать на север. Группа генерала Смолина, около 2000 человек, перемещена в Гродековский район для очистки от партизан Приханкайского района и тыла в районе Полтавки. Казачьи группы генерала Бородина¹⁵, около 1000 человек, против Анучина, а генерала Глебова, около 1500 человек, против Сучана. Флот регулярно осматривал побережье. Пограничная стража и Железнодорожная бригада несли службу по охране железной дороги; последняя готовила бронепоезда. Во Владивостоке оставался резерв милиции из двух дружин около 700 человек.

Красные к этому времени в общем были против нас в следующих группах: 1) Хабаровская группа регулярных войск в районе ст. Уссури-Иман. Хабаровск, по нашим сведениям, имел до 20 000 ртов, но мог выставить не более 6000 штыков и 1500 сабель, причем состояние частей было скверное. Эта группа следила за тем, что делают японцы, и готовилась сразу же занять Спасск, как только он будет оставлен японцами. 2) Анучинская группа. В этой группе было два батальона хабаровских войск при 2–4 пушках, и на нее базировались различные партизанские отряды; она в период наших перебросок войск несколько раз подрывала железную дорогу и поддерживала связь с Сучанской группой. Численность примерно до 1000 человек. 3) Сучанская группа из одного пришлого батальона и партизан – всего 600–800 человек. Группа готовилась сразу же занять Сучанскую ветку после ухода японцев и угрожает нам выходом через Щкотово на Угольную. 4) Группы партизан в районе озера Ханка и в Полтавском районе. Эти группы все время портили железную дорогу от Спасска до Пограничной. 5) Мелкие группы красных по побережью моря до Ольги. Эти группы никакого серьезного боевого значения не имели; они только мешали гражданским властям.

В общем, мы могли рассчитывать, что с этими всеми группами можем справиться, если они не получат свежих сил. Хабаровская группа в том виде, в каком она была летом, не представляла серьезной угрозы: на первое время гораздо большие хлопоты причиняли нам партизаны. Было совершенно ясно, что к Хабаровску будут направлены части из Читы, и скоро мы получили сведения о начинающихся перебросках. Можно было ожидать прибытия до двух пехотных бригад и одной кавалерийской с артиллерией. По нашему расчету, они могли быть в районе Хабаровска в последних числах сентября и прибыть к Спасску примерно в начале октября. Выступление в Забайкалье было необходимо во что бы то ни стало и притом немедленно, чтобы затормозить переброски. В том направлении были даны указания, но препятствий для выступления оказалось больше, чем можно было ожидать. Амурские противобольшевистские организации могли только усложнить переброску сил, но не прекратить ее.

Выходило так, что для успеха борьбы, хотя бы в первый период, нужно было: 1) До прихода подкреплений из Читы нужно основательно растрепать наличные красные силы, отбросив выдвинувшуюся часть Хабаровской группы не ближе, как за Уссури, и покончив с Анучинской группой. 2) Подготовиться к первой половине октября к решительному бою со всеми собранными большевиками силами. 3) Непременно поднять восстание в Забайкалье.

На успешное выполнение первой задачи в сентябре рассчитывать было можно, так как наши части к этому времени были, за небольшими исключениями, в хорошем состоянии; была надежда на то, что состояние еще улучшится в будущем. Вторая задача была более трудной, но все же, при благоприятной обстановке, выполнимой. Она требовала сосредоточения к половине октября всех наличных сил на одном направлении, требовала притока новых сил хотя бы для охраны тыла и боевых припасов. Последнее было самым больным вопросом, так как наличные запасы боевых припасов, особенно ружейных патронов, были ничтожными, а японцы не передавали запасов по-прежнему. Впрочем, у них было много артиллерийских припасов, а ружейных патронов было мало. Патроны были самым неразрешимым вопросом.

Выполнение второй задачи еще не означало выигрыша дела, так как несомненно повлекло бы новую присылку войск в Приморье из советской России, если не восстанет Забайкалье. Но тут начиналась область веры в чудо, веры в изменение обстановки к лучшему… к половине октября. Не будь этой веры – трудно было бы приниматься за выполнение первых двух задач, мы говорили: надо побить и побьем красных за Спасском, может быть, будем иметь успех в начале октября, а там будет видно. К сожалению, после наших первых успехов большинство забыло об этом и решило, что все пойдет хорошо без особых усилий.

Когда японцы стали уходить из Спасска, мы чувствовали уже, что первая задача будет выполнена успешно. Наши выдвинувшиеся части везде имели успех, и красные, считавшие свою задачу мелкой, а каппелевцев бессильными, были жестоко побиты. В двух местах они пробовали организовать контрудары, но безуспешно. Однако нам не удалось захватить моста через Уссури, как было намечено, так как в последние дни операции пошли дожди и даже мелкие речонки вздулись страшно. Для овладения же мостом предполагалось перебросить часть конницы через реку в тыл. Эти же дожди помешали выполнить и другую часть первой задачи – уничтожение Анучинской группы партизан. Предполагалось, что, как только красные будут прогнаны за реку Уссури, генерал Молчанов из района Спасска направит на Анучино часть своей конницы с севера, а в это время казачья группа генерала Бородина перейдет в наступление с юга. Это было отложено и сыграло затем скверную роль в событиях октябрьских.

Генерал Дитерихс 5 сентября выезжал в Спасск и севернее, чтобы не месте ознакомиться с обстановкой и познакомить население со своими взглядами на дальнейшее. Вернулся он дней через пять совершенно больной, но бодрый.

Итак, первая задача выполнена. Правда, в несколько ограниченном масштабе, чем предполагалось, но все же с успехом. А ведь еще недавно в Спасске было такое настроение, что все ожидали немедленного перехода его к красным без сопротивления бывших здесь войск, которые не рисковали даже выходом на экспедицию против партизан. Во Владивостоке стали смотреть на это как на крупное событие и хорошее предзнаменование.

Мы верили в первый успех и были обрадованы, что не обманулись. Однако надежды на дальнейшее не могли быть радужными: «Может быть, выиграем бой и тогда, когда будут введены Читинские силы, но ведь это не решает судьбы дальнейшей борьбы». Это будет только отсрочкой на 1–2 месяца, не более. Нужно, чтобы за это время произошли очень крупные события, – тогда можно на что-то рассчитывать. Эти крупные события могли быть только в Забайкалье и перемены в Японии.

После первых успешных боев была разработана программа дальнейшей нашей работы на период подготовительный ко второй решительной схватке с красными. Этой программы мы потом почти целиком и придерживались. В общем, было намечено: 1) Генерал Молчанов обеспечивает Спасский район, выведя в резерв возможно большую часть людей. 2) Генерал Смолин к первым числам октября должен очистить свой район от партизан и передать охрану железной дороги пограничникам. В дальнейшем он должен иметь в виду, что его части будут сосредоточены для боя в Спасском районе. 3) Генерал Бородин со своими казаками должен покончить с Анучинской группой красных. 4) Генерал Глебов должен действовать активно на Сучанской ветке и быть готовым в первых числах октября к переброске в Спасский район для участия в общей операции. 5) Флот продолжает свои операции по наблюдению за берегом. 6) Во Владивостоке собирается особая резервная группа из разных мелких частей. Она должна усилиться после объявления призыва в ряды армии военнослужащих; призыв произвести, как только выяснится, что можно рассчитывать на снабжение призываемых оружием. К 5 октября, во всяком случае, группа должна быть готова к смене генерала Глебова на Сучанском направлении, к принятию охраны железной дороги в районе Владивостока примерно до Раздольного. 7) Все должны иметь в виду, что около 5 октября начнется сосредоточение в районе Спасска или южнее всех сил для решительного боя. В тылу не должно ничего оставаться, будет снята даже охрана железных дорог. 8) Забайкальским противобольшевистским организациям указано на желательность немедленного выступления для того, чтобы повлиять на переброски. От Амурской требовалось наблюдение за перебросками и помеха беспрепятственному движению поездов и пароходов. От разведывательных органов потребовано крайнее напряжение для выяснения успеха переброски красных. 9) Всеми способами собирается запас патронов. В этом отношении решено не жалеть никаких средств и идти на все сделки, лишь бы добыть что-нибудь. 10) Создаются запасы продовольствия в районе Никольска на один месяц; принимаются меры для упрощения системы снабжения, благо местные средства позволяли.

Все это имело значение для подготовки к предстоящей операции, но только к операции, а не к войне. Из этой программы остался невыполненным очень важный пункт – уничтожение Анучинского гнезда. Было предпринято наступление, но оно не увенчалось успехом. После многих боевых эпизодов оренбуржцы генерала Бородина вернулись в исходное положение. Партизаны, имевшие в населении своих сторонников, действиями на тыл и фланги наступавших затормозили операцию. Дошло до того, что каждую партию хлеба, патронов, больных приходилось сильно охранять, а группа была вообще весьма слаба. Это была крупная прореха, так как Анучинский район висел над Никольском и железной дорогой Спасск – Никольск. Правда, когда после отхода в исходное положение оренбуржцев и енисейцев красные попробовали захватить укрепленную д. Ивановку, то они были сильно наказаны.

На Хабаровском направлении красные, получив жестокий урок, сидели спокойно, но, имея мост на Уссури в своих руках, смогли направить в Анучинский район до 1000 человек подкреплений. С прибытием этих подкреплений борьба за д. Ивановку одно время приобрела очень напряженный характер, но, в общем, наши с честью оборонялись и даже расходовали мало патронов. Все же нахождение этой группы в районе Ивановка – Анучино имело большое значение для предстоящей операции, так как, с одной стороны, была ею связана часть наших сил, а с другой, она имела возможность помогать наступающим с севера постоянной угрозой нашему тылу войск и разрушением железной дороги, прекращением связи.

Остальное из программы почти полностью выполнено. Особенно нас радовало то, что бывшие весной и летом совершенно небоеспособными забайкальцы на Сучанском направлении начали подавать надежды на поднятие боеспособности. Сначала они сдали часть участка, затем остановились и закрепились, а потом перешли к мелким активным операциям, и притом с успехом. Генерала Дитерихса, конечно, заботило не только то, как пройдут эти операции, а главным образом дальнейшее. Он все еще надеялся, что Приморье удастся удержать.

15 сентября в Никольске собрался национальный съезд. На нем собрались главным образом представители несоциалистических организаций Приморья и полосы отчуждения КВЖД – более 200 человек. Еще больной после поездок на фронт и сельские съезды, генерал Дитерихс на открытии съезда выступил с большой речью. Помещаю почти полностью эту речь, так как она отражает взгляды генерала Дитерихса на положение, а также те шаткие надежды, что удастся поднять всех на борьбу.

«Не много времени прошло с тех пор, когда мною был издан указ о созыве Национального Съезда. Но значительно больше за это время изменилась та обстановка, которая в настоящее время создалась вокруг маленькой, молодой, национальной, антисоветской, Приморской государственности.

Я, господа, прежде всего хочу познакомить вас с этой обстановкой, чтоб в нашей работе, в том, что ждет от вас Приморская государственность, вы не имели решительно никаких сомнений. Если месяц тому назад, с точки зрения политической, экономической, финансовой, с точки зрения житейской, положение Приморской государственности можно было назвать почти безвыходным, то в настоящее время с человеческой точки зрения – оно безнадежно. Международное положение, окружающее Приморье, сейчас складывается из следующих обстоятельств. После долгой борьбы в Японии между ее военной партией и партией дипломатической, последняя восторжествовала и в Чаньчуне начались переговоры с Д.В.Р. и стоящими за ними представителями Советской России. Господа, нам, Русским, совершенно понятно, что ни к чему эти переговоры не привели, но раз они начаты, то, какие бы ни были сами по себе переговоры с господами из Советской России, те, кто переговариваются, все равно пострадают одинаково. Пример этому мы имеем слишком яркий в лице хотя бы Германии. И я говорю, что повторение Чаньчунских переговоров – это есть капитуляция Японии перед политикой коммунистической Советской России.

Последствия таких переговоров мы, господа, тоже переживали, начиная с 1917 года. Результаты этих компромиссных переговоров с антиморальными принципами, с носителями антихристианских принципов мы испытали внутри себя в течение этой гражданской войны. Поэтому мы хорошо знаем, как они были захватывающи, как они были затягивающи. Никакими внутренними, обманчивыми, никакими противосоциалистическими, противодействующими мерами не предотвратить той стране, которая ведет эти переговоры, развала у себя. Будет ли это теперь, будет ли это на месяц позже, будет ли это позже на полгода, но результаты неизбежны и революция постигнет Японию. Я говорю, что Япония в своей политике выдержала большую борьбу тех элементов, которые называются военными и перед глазами которых близко проходила действительно вся картина внутренних причин этой опасности. Она старалась предупредить эту опасность, защитить свою национальную целостность, свою национальную независимость от проникновения этого интернационального течения. И не она будет виновна, если последует то, что мною предвидится и во что я слепо верю. Тот, кто дотронулся до антихристова огня, тот не может не загореться.

Но какие отсюда последствия в ближайшее время ожидают Приморскую государственность. Последствия уже сейчас начинают сказываться, а именно, то, чего не решается произвести Советская Россия, именно снимать войска из Забайкалья, она это начала делать 20-го августа. Начала переброску своих советских войск, а не ДВРовских на Сретенск и Хабаровск. Значит, через месяц на нашем северном фронте будет уже не та численность советских войск, а по крайней мере в два раза больше.

Иные, несколько иные причины влияют на довольно легкое восприятие советского влияния в полосе отчуждения Китая. Западная часть полосы отчуждения от Харбина до Маньчжурии переживает сейчас весьма для нас, антисоветских деятелей, тревожное состояние. Пользуясь внутренней разрухой в Пекине, советские деятели очень искусно, играя на разных сторонах китайских деятелей и китайской администрации, сумели запустить свои щупальца в административную толпу Маньчжурии. Есть много явлений и актов, показывающих на то, что власть на местах далеко не является той координированной величиной, которая могла бы действительно противодействовать серьезно помимо нее проникновению в полосу отчуждения реальных сил советской власти. Помимо сего полосе отчуждения грозит и другое явление и признак тому уже в ней есть. А именно, как вам известно, советская власть, убедившись в невозможности убить в русском народе террором, кровью, голодом – всеми ужасами этой четырехлетней гражданской войны, четырехлетнего ига над русским народом, убить в нем его действительную национально-историческую идеологию, его веру, они прибегали к новому и иезуитскому приему: ввели новую, так называемую «живую церковь», церковь, где центром поставлен не Бог, а человек. И нет никаких границ, чтобы в ближайшее время в полосе отчуждения не появилось нового советского духовенства. Я подчеркиваю нарочно эту опасность для полосы отчуждения, указывая на то, что если нам, Приамурской государственности, с житейской, человеческой точки зрения угрожает, быть может, еще экономическая причина, то там, в полосе отчуждения, безусловно, более близка опасность непосредственного советского воздействия на русские антисоветские элементы в полосе отчуждения.

Финансово-экономическое положение Приамурской государственности – трудно себе представить что-нибудь более тяжелое. Доходность в настоящее время не превышает 400–430 тыс. золотых рублей в месяц. Никаких решительно мало-мальски широких финансовых предприятий или экономических комбинаций сейчас вести или начинать не представляется возможным потому, что никто решительно в этом на помощь не пойдет. Случайные продажи того или иного груза, конечно, не являются нормальным и единственным разрешением финансово-экономической жизни какого бы то ни было государства. Это есть только паллиатив, для того, чтобы прожить данный день, для того, чтобы прожить данный месяц, но мечтать о дальнейшем не приходится.

Господа представители русской интеллигенции, я рассказываю вам об этом так открыто и так искренно не для того, чтобы вас запугивать, и не для того, чтобы в конце концов сказать вам, что делать нам нечего, а надо соображать о том, как быть. Нет. Четыре года антибольшевистские русские элементы боролись не на жизнь, а на смерть. Были в их распоряжении и деньги, были в их распоряжении и выгодные международные политические комбинации, были и люди как вооруженные силы, было и неисчислимое количество всяких боевых и огнестрельных припасов, и тем не менее ни одна из организаций антисоветских не выдержала и погибла в борьбе с Советской Россией. Причина тому – это мое глубокое убеждение и моя глубокая вера, как христианина – не было идеи борьбы. Минувший Земский Собор в Приморье, скажу, что с борьбой, с решительной огневой борьбой, одержал верх. И здесь впервые в нашей непримиримой борьбе с советской властью воздвигнуто знамя светлой великой идеи.

Мы, господа, теперь заняли положение, обратное тем, предшествовавшим нашим белым организациям и государственным образованиям. Мы богаты, мы сильны великой воздвигнутой Земским Собором идеей, но мы совершенно нищие и совершенно беспомощны во всех остальных житейских началах и житейских пониманиях борьбы.

Мне пришлось за эти дни посетить довольно много сел и деревень, освобожденных от советской власти, или от красной власти, вернее сказать, от власти партизан и т. д., и всюду, где бы я ни был, я встречал одно и то же явление: русский народ, русский крестьянин сохранил в себе, несмотря на то что ему пришлось пережить как в смысле террора, так и смысле различных социалистических экспериментов над ним от апологетов советской власти, он сохранил в себе те же великие исторические начала своего бытия и своей государственности, какие были воздвигнуты Земским Собором во Владивостоке. Но, господа, вы, руководители интеллигентной русской массы, – не ждите того, чтобы русский крестьянин или русский рабочий смогли бы начать сами по себе какое-либо движение против советской власти. Нет. Они ждут руководителей, они ждут, чтобы их повели, они в этом нуждаются безусловно, и их вести можете, господа, только вы, вы, русская интеллигенция. Если вы всецело, всемерно проникнитесь одним сознанием, что вы должны стать их руководителями, не только на словах, не только на возгласах, но и на примере, – только живым примером ему вы его поднимете и поведете за собой. Этого-то он от вас и ждет.

Господа, не пугайтесь слов. Не смотрите на мой призыв как на пустое играние фразами и словами. Нет. Раз выдвинута Земским Собором Великая и Святая идея, идея, тесно связанная с религией, исповедуемой нашим народом. Те, кто выдвинул, а выдвинула интеллигенция, мы должны на примере показать, что мы и на деле способны ее поддержать. Иностранцы сейчас смеются над нами, что мы выдвигаем флаг не по силам нам. Неужели же в русской интеллигенции мы не найдем достаточно силы доказать, что русская интеллигенция может и делать. Раз она говорит, то должна делать.

Господа, я собрал вас, чтобы вы разрешили, как русская интеллигенция, практически этот вопрос. Это и есть задача вашего съезда, задача, поставленная мной вам на разрешение. Пора действительно проникнуться всем своим существом, что нам уходить отсюда, из Приморья нельзя. Здесь нам Бог дал этот кусочек земли, чтобы мы могли выдержать экзамен, нам назначенный судьбой и провидением Божьим, выдержать его в полной мере и доказать, что мы действительно сохранили в себе всю силу русских интеллигентных руководителей. Господа, я зову вас всех идти объединенно вместе с нами, с Приамурской государственностью. Покажите вы вашим личным поведением, вашей службой хотя бы в рядах войск, в рядах специальных дружин, покажите пример народу, – он пойдет, поверьте, за вами, но он ждет. Это потому, что его и в 1917 году интеллигенция потащила в пропасть и теперь он ждет, что интеллигенция выведет его из этой пропасти. Раз флаг Святой Великой идеи выкинут, то за ним первыми должны пойти действительно интеллигентские массы России, и вы есть тот небольшой клочок интеллигенции, который остался и который должен показать этот пример. Господа, я повторяю вам слова Минина искренне и чисто: пусть ваши жены идут и на самом деле несут кольца, камни и бриллианты, тогда действительно явятся средства и в этом маленьком Приамурском государстве появятся помимо веры и средства, чтобы это выполнить. Господа – это честь русской интеллигенции перед всем миром, перед Родиной и перед нашей религией Христа».

Речь произвела большое впечатление. Настроение было такое, что чуть ли не сразу начался сбор пожертвований. Но от слов, горячих, искренних, далеко до дела. Съезд выбрал особый Совет обороны, поручив ему практическую работу, обсуждал еще несколько дней положение и меры, и тем дело кончилось. Совет обороны сначала начал присылать для одобрения свои воззвания, а затем занялся вопросом о создании дружин для самообороны. Толку от этого не было никакого. Только немногие, отдельные лица горячо приняли призыв; некоторые пошли в ряды, другие из последних крох приносили пожертвования.

Генерал Дитерихс в своем стремлении найти выход из безнадежного положения, опираясь на те настроения и пожелания, что проявились на съезде, не придавая значения намеченным съездом мерам, решил перейти от слов к делу и потребовал той действительной жертвенности, о которой всеми говорилось. Был объявлен призыв военнообязанных в Никольске и Владивостоке; призываемые срочно должны быть одеты городскими самоуправлениями и отправлены в части войск по особой разверстке не позже начала октября. Города должны дать средства на армию, срочно собрав их и сдав в особый фонд. Города должны создать самоохрану, чтобы можно было вывести в поле в случае необходимости полицию и освободить от всяких караулов все части. Молодежь учебных заведений должна пойти в ряды войск первая. Военные училища перебрасываются в район военных действий. Выполнение всего этого зависело от тех, кто в действительности не хотел прихода большевиков, и если бы желание борьбы до конца было осознано ясно, то появление в рядах наших каппелевских дружин свежих пополнений могло совершенно изменить настроение. А дух в гражданской войне делает чудеса. Когда был отдан этот приказ, во всех дружинах только и разговору было, что они скоро усилятся и пойдут вперед.

Была еще другая часть необходимого для того, чтобы претворить в жизнь намеченное усиление армии, – это оружие и патроны. Чтобы добиться от японцев определенного ответа, генерал Дитерихс послал в Японию хлопотать о передаче запасов, а затем, не дождавшись результатов хлопот, так как время уходило, письменно 4 октября в печати обратился к японскому правительству с требованием определенного ответа к половине октября. Это обращение своим тоном походило на ультиматум и вызвало неудовольствие японских дипломатов, уже решивших предоставить большевикам в Приморье свободу действий.

Ни оружия, ни запасов получено не было. Однако все же пополнения могли сыграть свою роль; но через несколько дней стало ясно, что ничего не выйдет ни с призывом, ни с деньгами, ни с созданием охраны городов. По призыву добровольно откликнулась часть офицеров и солдат, даже из полосы отчуждения; остальных надо было принуждать. Во Владивостоке призванных набралось для организации батальона резерва. На фронт же из Владивостока пришло всего 160 человек, из которых часть сочувствовала большевикам. Никольск дал всего около 200 человек. Ни одеть, ни снабдить их города не смогли, а обратились за помощью к интендантству, которое в это время было богато только ватными штанами, недавно полученными со ст. Пограничная. Вопрос о сборе средств начал обсуждаться, причем начали раздаваться голоса не о том, как собрать, а о том, как избавиться от требований. Одиночные голоса с призывом к сбору тонули в массе противящихся. Для организации самоохраны города ничего иначе не придумали, как объявить о найме желающих, причем заявили, что те, кто пойдет на эту службу, будут освобождены от призыва в войска.

В сущности, после этого нужно было сказать: «Кончено, один в поле не воин». Но как уступить поле вовсе без боя. Ведь закричат все: противники власти о предательстве, о преднамеренности, о трусости и т. д. Свои, пожалуй, тоже осудят, так как давно говорили, что ничего не выйдет из призывов, что надо попробовать одним. Может создаться паническое настроение. И принято решение – попытаться с наличными силами, с теми, что прошли Сибирь, без надежды на помощь приморского жителя, во враждебной обстановке вступить в бой с надвигающимися красными.

К 1 октября мы имели сведения, что в район Хабаровска начинают прибывать новые части из Читы. Через несколько дней они могли быть в районе ст. Уссури. Расчеты, в общем, оправдались. Так как переброска всех войск к северу от Спасска для операций была затруднительна по техническим причинам и, кроме того, жел. дор. и эшелоны почти ежедневно подрывались партизанами, решено было главными силами генерала Молчанова далеко за Спасск не выдвигаться; передовые части должны задерживать наступление наличными силами и отходить примерно до ст. Свиягино, где генерал Молчанов предполагал произвести контрудар по передовым частям противника. К решительному же бою готовиться в районе южнее Спасска, выигрывая время для окончательной подготовки.

Мелкие боевые стычки севернее ст. Свиягино завязались с 1 октября; противник обеспечивал высадку частей в районе ст. Уссури. Мы имели сведения, что с высадкой некоторых эшелонов произошел скандал, так как красноармейцы потребовали выдачи каких-то предметов снабжения.

Операции генерала Молчанова в районе ст. Свиягино 4–6 октября успеха не имели, хотя противник еще не ввел в дело новых частей. После безуспешного слабого удара он перешел к выжидательному образу действий, но и выжидательный бой не дал ожидаемого результата; наоборот, настроение начало падать, так как в этом бою понесли большие потери юнкера военного училища, попавшие под пулеметный огонь при переходе в наступление. В бою обнаружено присутствие читинских частей, но еще не всех, о которых имелись сведения. Несомненен был ввод в бой прибывших конных частей.

После этого генерал Молчанов решил использовать для боя укрепления самого Спасска, которые были построены еще японцами, и перейти в наступление, как только красные ввяжутся в бой за Спасск. 7 октября прошло в подготовке к бою за Спасский район. В этот же день генерал Смолин сосредотачивался в районе ст. Мучная для совместных действий в дальнейшем. 8 и 9 октября прошли в горячих боях за Спасск; красные понесли большие потери, но предполагавшийся генералом Молчановым переход в наступление не был осуществлен; выяснилась угроза правому флангу генерала Молчанова, и он решил отойти на юг.

Одновременно с наступлением на Спасск красные из Анучинского района повели наступление на Ивановку, угрожая при успехе Никольску, который был почти пуст, так как все было направлено к Спасску; создавалась угроза и тылу Спасской группы наших войск, которые могли быть принуждены сойти с железной дороги. Оренбуржцы и енисейцы стойко выдержали новый удар красных, и те после двух дней атак, понеся большие потери, отошли.

Партизаны продолжали рвать железную дорогу. Каждый день начальник военных сообщений докладывал о двух-трех взрывах и о срезанных телеграфных столбах. В день переброски частей генерала Смолина его эшелон наскочил на фугас – были жертвы.

Когда выяснилось, что части генерала Молчанова не в силах не только отбросить противника, но даже задержать его надолго и тем дать выигрыш времени, решено было к 12–14 октября подготовиться к решительному бою в районе ст. Монастырище – Ляличи. На фронте севернее Черниговки был оставлен генерал Смолин со своими частями, а генерал Молчанов отведен в район сосредоточения, чтобы подготовиться и дать людям отдых. Туда же спешно перебрасывались части генерала Глебова и все намеченные для участия в бою.

Бои за Спасский район с противником, еще не введшим в бой всех своих сил, по своим нерешительным или отрицательным результатам были для нас уже показательны. Мы не могли севернее Спасска перейти в наступление, сосредоточив туда все силы, а часть наших сил, имея перед собой приблизительно еще равные силы, начинает сдавать. Раз начались уступки – это уже плохо на войне, а в гражданской в особенности. Преждевременное оставление Спасского района было скверным предзнаменованием, и так как к этому времени окончательно определилась безнадежность положения в тылу в смысле пополнений, сбора средств, настроений, отношений японцев, запаса патронов, то еще 9 октября чуть не был отдан приказ о прекращении борьбы и об отводе войск.

Опять победило то же чувство – как же без боя уйти? Как не попробовать еще раз вводом в бой всех сил повернуть боевое счастье на нашу сторону. А в сущности, даже успех в это время не решал дела, так как он давал только небольшую отсрочку.

Решительные дни падали на 13–14 октября. К 13 октября в районе железной дороги у ст. Ляличи сосредоточились полностью части генералов Молчанова и Глебова с тем, чтобы в этот день перейти в наступление под общим начальством генерала Молчанова. Части генерала Смолина, после боев у Дмитровки и Мучной, были выведены несколько к западу от железной дороги и должны были содействовать наступлению генерала Молчанова нажимом на фланги и тыл противника в направлении на Халкидон. После ночного перехода часть сил генерала Смолина была к утру 13-го еще не готова для действий. Группа генерала Бородина должна была обеспечить правый фланг генерала Молчанова, выдвинувшись из района Ивановки; 13 октября ничего из наступления не вышло. Предполагалось перейти в наступление, как только противник подойдет к переправам в районе д. Ляличи, но он не двигался, видимо выжидая подхода из Спасского района свежих сил. Тогда генерал Молчанов отдал приказ о переходе в наступление на Монастырище.

Во время развертывания и движения вперед забайкальских казаков они попали под пулеметный огонь передовых частей противника и сбились в кучу, потеряв полковника Буйвида¹⁶. Пришлось тратить много времени на восстановление порядка, и только вечером боевой порядок вошел в соприкосновение с противником, занявшим район Монастырище и, видимо, выжидавшим. Генерал Смолин 13-го ничего не мог сделать, так как люди после ночного перехода сильно устали.

Атака противника отложена на утро 14-го. Рано утром узнали, что она была безуспешной; красные сами перешли в наступление, и генерал Молчанов начал отводить свою группу. Отход начался после неудачи в одной из частей группы; кроме того, выяснилось, что генерал Смолин не может продвигаться и даже принужден отходить. Отход же его уже создавал угрозу тылу. Как ни безнадежно мы смотрели на дело, но все же еще были какие-то надежды на отсрочку решения. 14-го утром был положен конец всяким надеждам. Нужно было думать о выводе людей и их семейств.

Вечером 14 октября был отдан приказ о бесцельности дальнейшей борьбы и о прекращении ее. Все действия должны ограничиваться только мерами обеспечения отхода. В приказе было, между прочим, сказано, что генерал Дитерихс не пойдет туда, где японцы; приказ предназначался для фронта, но был передан во Владивосток и создал там много недоразумений, так как был понят как отказ генерала Дитерихса от власти. Прежде всего адмирал Старк, который являлся начальником тылового района, как бы должен был заменить генерала Дитерихса и руководить эвакуацией. Он решил создать особый аппарат для работы – на это начали смотреть как на образование нового правительства.

Затем нашлись люди, которые продолжали мечтать, что еще не все кончено. Чуть ли не пошли разговоры об измене, предательстве и образовании нового фронта у Угольной. Владивосток, по которому свободно прогуливались партизаны, должен был, по их мысли, превратиться в крепость. Недоговаривали только одного: «Они надеются, что японцы останутся в самом городе». После один из мечтающих спрашивал меня, чем объяснить такой отказ от борьбы и отход; я спросил: а если бы до нашего отхода японцы ушли, не пришлось бы вам драться за пароходы или бросаться в воду. Он согласился, что вполне могло создаться такое положение.

Согласно плану эвакуации, японцы совершенно оставляли Владивосток 26 октября. Последние дни они были уже на транспортах и только часть людей на берегу для охраны. Эти данные были отправными для эвакуации, но, конечно, как всегда, кто не верил в окончательный уход японцев, а кто пугал, что они бросят все и уйдут раньше.

16 октября ночью мы вернулись во Владивосток и застали там страшную растерянность. Порядок в городе охранялся офицерским батальоном, полиция уже развалилась. Все тыловые учреждения прекратили работу; начались саботаж, а затем и забастовки. Люди начали заботиться только о том, как бы выбраться или приготовиться к встрече красных войск. А нам нужно было во что бы то ни стало вывезти все семьи военнослужащих, вывезти беженцев, соединивших судьбу с армией издавна, вывезти часть грузов, усилить свою тощую казну, перебросить в Посьет части войск, отходящие на Владивосток и расположенные в городе, вывезти военно-учебные заведения, больных, раненых.

Задачи эти казались непосильными, так как средств для перевозки всего этого не хватало. Да и куда направлять все это в дальнейшем, не имея средств? Вопрос о семьях всегда был самым тревожным. Отцы, мужья были брошены на фронт, а все семьи были сосредоточены во Владивостоке, даже и тех, которые по ходу событий должны были отходить на Пограничную. Перед началом боевых действий в Спасском районе все семьи военнослужащих были переведены во Владивосток и организованны там по группам; каждая войсковая группа имела свою группу семейств со своим заведывающим, а во главе всех семейных групп поставлен был генерал 3., который и был ходатаем по всем их нуждам.

Пока семьи были во Владивостоке, мы, несмотря на скудность средств, могли кормить их и кое-что делать для улучшения положения. Гораздо сложнее и труднее было перевезти их в другие районы и там поддерживать. Мы считали, что из 6 тысяч ртов пойдет из Владивостока не более половины, а заявили желание выехать почти все. Предполагали начать переброску семейств в Посьет, а затем в Ново-Киевск раньше, но все это затянулось до последнего момента. Семьи группы генерала Смолина должны были отправиться на Пограничную, но как раз около 10 октября, после перевозок войск, был сожжен большой мост на 26-й версте; когда мост починили, было уже поздно, так как сообщения с Пограничной были прерваны уже 15 октября.

Генерал Дитерихс приказал нанять для перевозки семей и проч, японские транспорты, но получались неопределенные ответы: то они будут поданы 22-го, то 24-го, а то и позже. Свои плавучие средства были все распределены и заняты. Японское военное командование для своих перевозок имело транспорты, но остерегалось их давать без разрешения из Токио. В конце концов оно сдалось на просьбы, и, кажется, с 20-го числа началась переброска семей в Посьет на японских транспортах. Это было громадной помощью – иначе бы пришлось плохо.

После 14-го наши войсковые группы отходили по тем указаниям, которые были даны. Группа генерала Смолина в район Пограничной; Молчанов и Бородин на Посьет по западному берегу Амурского залива, Глебов на Владивосток. Красные следовали по пятам, но особенно не наседали. По нашим расчетам, около 20-го числа генерал Молчанов должен был быть в районе Славянки, а около 23 – 24-го мог быть в районе Посьета, Зайсановки. К этому времени должна быть закончена переброска семейств, чтобы не вести боев с красными для обеспечения высадки.

Мы предполагали выехать из Владивостока 20 октября, но вечером в этот день поднялась паника, и пришлось остаться. Кто-то пустил слух, что японцы отошли и красные будут впущены в город. На самом деле японцы точно придерживались своего расписания, и когда красные пытались нарушить его, то было принято боевое расположение и красным пришлось ожидать.

21-го вечером мы на маленьком пароходе «Смельчак» выехали из Владивостока и утром были в Посьете. Ночью нас сильно потрепал шторм. Там уже выгружались семьи с японских транспортов. Японское командование помогло перебраться не только семьям военнослужащих, но и просто беженцам. Особенно скверно было положение больных и раненых. Вывозить их, не имея в виду ничего, не имея средств, было не менее жестоко, чем оставлять. Генерал Дитерихс хлопотал о покровительстве Красных Крестов Английского и Американского, но никто из больных не верил в то, что они смогут что-нибудь сделать; все хотели выехать. В невероятно тяжелых условиях они перебрались в Посьет и направлены были потом в Гензан.

24 октября прибыл в Посьет со своими частями генерал Глебов. Люди с лошадьми были высажены, все остальное направлено в Гензан, так как Забайкальская группа имела около 2000 человек в семьях, которые с 1920 года жили в эшелонах и вовсе не имели средств для дальнейшего передвижения.

Через день прибыла вся флотилия¹⁷ с адмиралом Старком: 28 октября адмирал Старк отправился в Гензан, имея на борту около семи тысяч человек; ему послано приказание идти после высадки людей в Гензане на Инкоу. 26 октября Владивосток окончательно покинули японцы и он был занят красными.

Судьба остатков Белого движения на Востоке, выброшенных за границу из Приморья, в общих чертах такова. Те наши части, что были направлены в район ст. Пограничная (генерал Смолин – около 3000 человек), попали в самое скверное положение, хотя казалось, что им будет легче, чем другим. Они поддерживали связь с китайским командованием на ст. Пограничная и отходили в знакомый район; могли пользоваться железной дорогой, могли взять с собой часть имущества. На самом же деле сразу после захвата красными Приморья отношение к нам руководящих китайских властей в полосе отчуждения КВЖД ухудшилось.

Через несколько дней по переходе границы и сдачи оружия солдаты были отделены от офицеров и, несмотря на протесты и просьбы, отправлены в эшелонах в сторону ст. Маньчжурия; чтобы можно было говорить о том, что эшелоны отправляются с согласия солдат, не обошлось без провокаций. Насколько солдаты были согласны на такую отправку, показали следующие события: китайцы, несмотря на охрану, довезли до ст. Маньчжурия немного; большинство бежало различными способами, вплоть до «вывинчивания» из вагонов через крышу. Бежавшие, после долгих мытарств, кое-как устраивались на работы; часть людей после вернулась в советскую Россию. Офицеры были отправлены в лагерь в Цицикар. Семьи этой группы были перевезены в Посьет, а затем в Янздиган, где зазимовали.

Наиболее крупная группа во главе с генералом Дитерихсом, около 9000 человек и 3000 лошадей, пробыла в районе Посьета и Ново-Киевска до тех пор, пока закончилась эвакуация Владивостока и из Посьета ушли на Гензан последние суда. В Ново-Киевске несколько дней собирались подводы для отправки семейств и больных (около 700 женщин, 500 детей, 400 больных и инвалидов). Ожидались результаты переговоров с местными хучунскими китайскими властями, которые не знали, что делать с такой свалившейся на них массой людей. Красные держались далеко, получив в районе Славянки щелчок от наших арьергардных частей. Семьи были отправлены за несколько дней до оставления Н.-Киевска, но переход из Н.-Киевска в Хучун был прямо трагическим. Дождливая погода превратила дороги, перерезанные канавами, местами рисовыми полями, в сплошное море грязи, и короткий путь в два перехода они шли более трех суток, ночуя в дождь в поле, так как населенных пунктов в этом районе было очень мало. Было много несчастных случаев с детьми; много простуженных и заболевших.

В последних числах октября китайские власти в Хучунском районе были приготовлены к встрече, и 31 октября тронулись мы, выслав вперед артиллерию и обозы. Ночевали на таможенной заставе, а 1 ноября перешли границу. Горечь и никакого просвета впереди. Неохотно сдано оружие. В Хучуне местные власти и население отнеслись к пришедшим очень тепло, несмотря на стеснения, которые мы причиняли. В середине декабря, после переговоров в Хучуне и Мукдене, группа начала поэшелонно движение в район Гирина, перестроившись еще в Хучуне в «беженские группы».

Как ни был труден путь по гористой, с перевалами, малонаселенной местности в суровую зиму, как ни тяжелы были условия ночлегов, но все были рады выйти из глухого места к железной дороге, и около 500 верст каждая группа проходила в 12–14 дней. В феврале месяце движение было закончено; люди в Гирине были размещены в лагерях, которые просуществовали до осени 1923 года.

В лагерях внутренний порядок в группах беженцев поддерживался прежним начальством, которое не было отделено от солдат. Только в мае месяце были удалены из лагерей генералы Дитерихс, Вержбицкий, Молчанов. Для характеристики состава Хучунской группы вот некоторые сведения, относящиеся к половине ноября 1922 года.

а) Численный состав.

Как видно из названий группы, здесь были представители от всех местностей, поднявшихся когда-то против большевиков на Востоке.

б) По военным специальностям: пулеметчиков 569 человек, артиллеристов 695, радиотелеграфистов 4, сапер 170, телеграфистов 78, телефонистов 42, авиаторов 20, прочих 5360 человек.

в) По невоенным специальностям: различных мастеровых (сапожники, столяры, кузнецы, портные и пр.) 1278 человек, с различными техническими знаниями (от инженеров до монтеров) 337 человек, интеллигентных профессий (учителя, врачи, агрономы, актеры и пр.) 615 человек, остальное без специальных знаний.

Зимой и весной 1923 года не обошлось, конечно, в большевистской прессе без криков о разных замыслах белогвардейцев в Гирине; сочинялись и приписывались разные планы, один нелепее другого. На самом деле, как только мы перешли в Китай, было объявлено и затем разъяснено, что армия, после сдачи оружия, перестала быть воинской организацией и что необходимо сохранить лишь прежнюю спайку людей, чтобы легче в дальнейшем решать вопросы довольствия, расселения, подыскания работы и проч. Категорически воспрещено удерживать кого-либо в составе беженских групп, в стремлении иметь части, чтобы все не стойкое, не сжившееся могло уйти.

Никаких авантюристических планов, намерений решено не строить и признать как определенный факт, что мы проиграли стадию открытой борьбы 1918–1922 гг., интернировались на территорию чужого государства и стали в положение обыкновенных беженцев. Эту реальность каждый в организации обязан признать и от нее исходить в своих дальнейших намерениях. Основная задача всех стоящих в главе организаций и групп – облегчать общее положение и подыскивать работы. В поисках работ прошла вся весна 1923 года, но устроить на работы группами не удалось, за малыми исключениями. Безнадежность найти заработок заставила искать выхода; часть людей решила вернуться домой в Россию; значительная часть направилась в Америку.

В Гензане (Корея), за исключением тех, кто добрался сюда отдельно и затем выехал по своему усмотрению, собралось около 5500 человек, из них 2500 бывших воинских чинов, 1000 человек гражданских и около 2000 семейств, преимущественно забайкальских. Эта группа оказалась, по сравнению с прочими, в лучшем положении, благодаря заботам японских властей и иностранных благотворительных учреждений. В декабре заботы о большей части людей взяло на себя японское правительство, установив вполне удовлетворительное довольствие; остальные, до 2000 человек (среди них до 500 раненых и больных), поддерживались благотворительными учреждениями. Весною часть людей получила работы в Корее.

Эта группа, состоявшая из забайкальцев с большим количеством семейств, чинов флота, и небольшой группы сибиряков, хотя и объявила себя беженской организацией, но не отказалась сразу и решительно от всяких надежд и планов. Забайкальцы во главе с Глебовым ожидали чего-то от Семенова, другие от так называемого Сибирского правительства, в общем, от японцев. В результате стремились «сохранить части», отпускали людей не без препятствий. Флот во главе с адмиралом Старком потом ушел в Шанхай, а затем на Манилу. Летом 1923 года был положен конец надеждам, когда Япония объявила о прекращении кредитов на содержание группы; группа, в общем, распалась. Часть людей разъехалась одиночным порядком, часть отправилась на пароходах к Шанхаю в надежде найти там работу.

Кроме этих групп, много народу покинуло Приморье еще раньше. Кто пробрался в полосу отчуждения, кто добрался до Шанхая, кто выехал дальше. В Шанхае, Пекине, Тяньцзине, Мукдене, Дайрене, Чаньчуне – везде осели группы русских; везде живут в большой нужде и ждут…

Оставшиеся во Владивостоке и Никольске надеялись, что их никто не тронет. Но уже через несколько дней после ухода японцев мы знали об арестах, убийствах, расправах, регистрациях. Позже зимой большевики предприняли массовые высылки из Владивостока пришлого за последние годы элемента. Вывозили высылаемых эшелонами на Хабаровск.

На этом кончаются мои краткие воспоминания, на которые я смотрю как на свидетельские показания.

Ф. Мейбом¹⁸
Тернистый путь¹⁹

Итак, наша армия в походе по китайской земле. Чекисты, как голодные волки, следовали за нами. Собирали митинги, с разрешения китайских властей, на которых их ораторы выступали от советской власти и уверяли всех, что советская власть простила всех. Добровольцы и казаки молча слушали их и молча расходились. Но один из них начал агитировать ижевцев и воткинцев и также начал уверять, что советская красная власть простила всех. В это время раздался громкий голос:

– Ты! Оратель, что там врешь? Советская власть простила нас! Нам наплевать, что твои убийцы говорят, но знай, что мы им не простили за наших жен и матерей. Ишь, какая сволочь, что говорит… Бей его, ребята! – Ив один миг он был растерзан на куски. Китайская полиция опешила, не знала, что случилось.

За весь наш поход мы потеряли 300 оренбургских казаков. Все усилия разложить нас окончились полной неудачей. Армия теснее сомкнула свои ряды вокруг своих командиров. Да, это был воистину русский богатырь, скованный одной идеей борьбы с гробокопателями нашей Родины. Потеря 300 казаков объяснялась тем, что не выдержал казачий дух бородачей-станичников перед сладкими словами большевистских провокаторов. Тоска по оставленной станице, по семье взяла верх, и они решили ехать домой. Как их ни уговаривали их же станичные офицеры и казаки отказаться от этой безумной попытки, как ни указывали и ни доказывали им, что нельзя верить большевикам, они на все мрачно отвечали в свою бороду:

– Не трожь… довольно… навоевались… теперь што будя – домой и баста…

Провожать их собралась большая толпа казаков и добровольцев. Я также пошел посмотреть со стороны, как их отъезд отразится на оставшихся. Большая толпа стояла молча, на лицах было выражение жалости, а когда поезд тронулся, то все поснимали шапки и крестились, как бы отправляя их на кладбище. Из последнего вагона казаки громко кричали: «Прощайте, станичники, простите!» – а один из них не выдержал и на ходу поезда прыгнул с него и с сияющей рожей громогласно заорал:

– Не могем… значит… остаюсь… пропадать, так сообща!

Рядом со мной стоял старик казак, который с досадой плюнул и со всей силы папахой хватил землю, а также сквозь зубы процедил длинное ругательство и закончил его словами: «Как бы себя, поди ж ты, уговорили, сволочи», и, заметив меня, почтительно, как бы извиняясь, сказал, как бы в оправдание: «Ваше благородие… станичников дюже жаль… казаки хорошие, а на-те… не сохранились, тоска, значит, загрызла, ну… вот… теперь на лютую смерть… в лапы дьявола!..»

Их отъезд произвел на меня очень тяжелое впечатление. Через 4–5 дней китайцы привезли нам трех сильно изуродованных казаков. Мы срочно передали их в санитарный отдел, где доктора предприняли все возможное, чтобы спасти их. Это было очень важно для нас. Вот что они рассказали: когда их эшелон прибыл на 86-й разъезд, то его сразу же поставили в тупик и окружили чекистами. Ночью чекисты ворвались в вагоны и штыками выбрасывали казаков наружу, предварительно отбирая все лучшее из одежды. Тут же на снегу их выстроили в ряды и, поставив пулемет, открыли по ним огонь. Кто оставался живым, тех докалывали штыками, приговаривая: «Ага!.. Белая сволочь… домой захотели?., иди теперь в штаб к твоему Каппелю!»

Эти три казака спаслись чудом только потому, что на них навалилось много убитых казаков, ночью им удалось сбросить с себя трупы и, помогая друг другу, выбраться с 86-го разъезда. Конечно, они были сильно поранены и потеряли много крови. Эта ужасная новость как искра пробежала по всем нашим частям и отбила желание возвращаться домой. Злоба и ненависть к красным еще больше увеличились.

Настало время и нам ответить на провокацию красных провокацией белых. Мы к этому подготовились и на этих днях перешли с большим успехом к активным действиям. Заправилами были я и мои три офицера. Ну, об этом позднее.

Красные делали все, что было в их силах, чтобы сломить нашу веру в будущее. Мы чувствовали, что за нами и с нами движется армия открытых и скрытых красных провокаторов, целью которых было разложить нас, задержать и не допустить нашего перехода через границу Маньчжурии в пределы Приморья, где в то время существовала Дальневосточная республика. Наша армия могла бы пройти этот поход много быстрее, если бы не бесконечные подводы обоза, которые задерживали ее движение.

Итак, наши опасения вскоре оправдались. Мой помощник и заместитель полковник Желков передал мне сведения, которые меня сильно обеспокоили. Из достоверных источников он узнал, что в нашу офицерскую роту внедрилось несколько красных провокаторов и что он лично подозревает поручика Гуткова, который исчезает ночью без разрешения дежурного офицера и возвращается пьяным в роту. Откуда у него деньги, когда у нас едва хватает на кусочек черного хлеба?

Я срочно вызвал к себе капитана Краца, капитана Хвостова и капитана 1-го ранга Хартулари²⁰. На совещании мы решили действовать быстро. В ту же ночь мы вышли на посты, которые наметили заранее. Все вышло так, как мы предполагали: к рассвету показался поручик Гутков, весело насвистывавший какой-то марш. Наткнувшись на полковника Желкова, он был страшно поражен. По сигналу мы все собрались и вместе с поручиком Тучковым отправились в штаб роты. Там мы начали его допрашивать – и без всякой деликатности! В оправдание он понес какую-то чушь, но наконец сознался, что играл в опасную игру, уверяя нас, что у него не было никакого желания повредить нам и что если бы, мол, нам грозила опасность, то он первый предупредил бы нас, – клялся он. Он также дал нам имена других офицеров, которые действительно были коммунистами и проникли к нам с провокаторской целью, – их было шесть человек. В течение двух недель они все были уничтожены.

Теперь через поручика Гуткова мы имели связь с товарищем Грушко, которому решили назначить свидание. Грушко обещал заплатить Тучкову 2500 долларов за свидание с главой офицерской роты. Желания наши были однородны – Грушко хотел поймать нас, а мы его… и 2500 долларов, которые дадут возможность улучшить питание и обмундирование роты. Игра должна быть хорошо продумана. Встреча была назначена в бедной китайской лачуге. В день свидания я взял из роты 20 офицеров и расставил посты. Мы не имели ни одной винтовки и были вооружены исключительно только наганами и ручными гранатами. Лачуга стояла среди поля со скошенным сеном, часть которого была связана в снопы. Мы быстро расставили посты и сговорились о сигналах. Гучкову дано задание пустить ракету, как только мы получим деньги, – это будет сигналом для начала действий.

Я, полковник Желков и капитан 1-го ранга Хартулари вошли в лачугу и были поражены – посредине комнаты был накрытый стол с самыми разнообразными закусками, а товарищ Грушко с улыбкой и протянутой рукой шел нам навстречу, но – рука его повисла в воздухе.

– Мы пришли сюда не для того, чтобы целоваться с вами, – сказал я, – а для того, чтобы говорить о деле. Давайте говорить о том, что бы вы хотели от нас, и мы вам скажем, что мы хотим от вас.

Товарищ Грушко – толстый, с маленькой головой, на которой осталось очень мало волос, и постоянно бегающими глазами. Его адъютант – тип каторжника: рябой, с усами, которым позавидовал бы любой запорожец, и невероятной высоты. Глядя на закуски, особенно на паюсную икру, у нас разыгрался аппетит, но дотронуться до них мы не могли – мы знали, что в некоторых было быстродействующее снотворное. Эти сведения нам дал Гутков, за которого я боялся – его, в конце концов, захлопают. За столом разговор не клеился. Товарищ Грушко, посмотрев на свои часы, сказал, что он ожидает очень важного гостя.

В это время раздались выстрелы. Это наши посты столкнулись с чекистами. Я посмотрел на Грушко и спросил его: «Это ваш важный гость? Так мы его также хотим видеть. Сволочь вы, Грушко, и это ваш конец. Вы приготовили для нас западню и сами попали в нее. Я очень рад и поздравляю вас». В это время началась частая стрельба. Товарищ Грушко хотел было подняться, но я этого только и ожидал: три пули из моего нагана заставили его свалиться на пол, а его адъютант попал под огонь двух наганов и также повалился на пол.

Снаружи слышались неистовые крики наших офицеров: «Скорее! Скорее!! Они нас окружают!» Мы трое с небольшим усилием выбили раму окна и быстро выпрыгнули на улицу, где нас ожидали четыре офицера. Развернувшись в цепочку, уже под огнем, мы быстро перебежали расстояние между «фанзой» и большим стогом сена. Там мы вздохнули и, не теряя времени, достигли леса, где нам были известны все тропинки. Когда мы явились в расположение роты, нас встретили с колоссальным энтузиазмом…

Дежурный офицер передал мне приказ генерала Сахарова²¹, как только вернусь, тотчас же доложить ему, а лучше, если «полковник не устал, то прийти лично с донесением». Я пошел, помылся и привел себя в лучший вид. Генерал встретил меня с открытыми объятиями. Мы знали друг друга с берегов Волги, когда он был еще полковником.

– Ну, Федор Федорович, поздравляю тебя, ты всю операцию проделал выше всяких похвал. В офицерском составе потерь нет, угробил ты двух зверских типов да еще привез денежный ящик в 2500 долларов китайскими деньгами.

Я лично хотел эти деньги передать генералу Сахарову, но он отказался от них и сказал, что они принадлежат офицерской роте.

– Ты, дорогой мой, на эти деньги постарайся улучшить пищу. Многие твои офицеры ходят с заплатками на штанах и гимнастерках.

Я, конечно, согласился с генералом и предложил передать эти деньги бригадному казначею и забирать их по частям, если что будет нужно. Генерал согласился и начал что-то искать по комнате. Наконец нашел и с улыбкой поставил на стол бутылку русской водки. Выпили и закусили чем Бог послал.

Утром наша бригада перешла границу Маньчжурии и мы снова оказались на русской земле, в Приморской области. Наша бригада была расположена в казармах Раздольное, и мы приступили к работам по очистке и приведению в порядок грязных и давно заброшенных казарм. Дни проводили в мытье полов и стен. Строились койки, и пустые тюфяки набивались соломой. Через несколько дней многие части бригады приступили к строевому учению без оружия. Питались очень плохо, доедая наши последние хозяйственные суммы. О мясе, конечно, мы не мечтали, а были довольны иметь изо дня в день соленую сушеную рыбу.

Какой ужас – какая-то интернациональная нерусская шайка убийц уничтожает нашу Мать-Россию, заливая ее кровью русских людей, а мы, последние из Белых Могикан, бессильны помочь нашей Родине. Мысли о поисках работы и в голову не шли. Кусок соленой сушеной рыбы и кусок хлеба с кружкой воды были достаточны, чтобы выждать момент, когда мы сможем взяться за винтовку.

За последнее время все чаще и чаще появлялись слухи, что в недалеко расположенных от нас сопках (горах) появились отдельные шайки красных бандитов. Мы стали увеличивать сторожевое охранение, с уцелевшими наганами и ручными гранатами. Но что мы могли сделать с таким оружием против хорошо организованного и хорошо вооруженного отряда?

У всех у нас была одна мысль – о необходимости достать оружие. Как-то ночью к нам прибежал хуторянин и на коленях, со слезами умолял ему помочь. На его хутор напала шайка «хунхузов» – китайских бандитов. Ему удалось убежать, но вся семья его и рабочие остались там. Спрашиваю: «Как велика банда?» Не знает, но говорит, что пришли они пешком из леса. У меня промелькнула мысль: «Есть возможность достать оружие». Хутор находится от нас в 5–6 верстах. Иду в роту и обращаюсь к господам офицерам с вопросом: кто пожелал бы пойти добровольно за «пополнением оружия». Все господа офицеры готовы идти. Забираем гранаты и наганы. Умоляю начальника хозяйственной части бригады дать нам восемь телег. Он сначала категорически отказывает нам в этом, но в конце концов сдается и соглашается. Иду к генералу просить разрешения «пополниться» оружием. Генерал минуту смотрит на меня, а потом засмеялся и сказал:

– Ты, полковник, не можешь сидеть и дня – что-нибудь да придумаешь. Ну, опять на твою полную ответственность. Я ничего не знаю… Сколько берешь офицеров? – Я говорю, что пятьдесят. – Ну, смотри, постарайся всех их привести обратно. Храни тебя Господь! – И генерал обнял меня и поцеловал.

Быстро садимся на подводы и рысью трогаемся в путь. Не доезжая версты, я слезаю и, взяв полковника Желкова, капитана 1-го ранга Хартулари и хуторянина, иду в разведку. Хутор расположен в лощине, между двух сопок. Из ближних кустов вижу костры – их не менее десяти, и около каждого сидит по семь-восемь хунхузов.

Решаю атаковать их с трех сторон. Я с десятью офицерами первый атакую из ближнего леса, который почти вплотную подходит к хутору. Даю время двум другим группам занять позиции и тоже подойти почти вплотную, забрасываем костры ручными гранатами и орем «Ура!». Рев, паника. Хунхузы бросились от нас по дороге в сопки, но их встретил полковник Желков огнем из наганов и криками «Ура!». Побросав все, что имели, оставив 18 человек раненых и 8 человек убитых, они удрали в чащу леса. Мы их разбили окончательно; если их и осталось, то не больше 8 —10 человек. В наши руки попала богатая добыча, а потери с нашей стороны один офицер, ранен своей же гранатой – ранение пустяковое.

Итак, мы подсчитали нашу добычу: 51 винтовка, со штыками – 40, отдельная повозка для патронов – почти полная, три ящика ручных гранат и один пулемет «максим». Хуторянин, выбрав кое-какое свое имущество, пошел с нами. Он потерял жену и работника, а также и сына 12 лет. Я часто видел его одиноким и горько плачущим. Конечно, в таком горе мы не могли ему помочь.

На следующий день я пошел к генералу с рапортом. Его превосходительство не был в хорошем настроении и за что-то распекал своего денщика… Но, увидев меня, бросил денщика и перешел на меня:

– Ну-с, господин полковник, сколько ты потерял офицеров?

– Ни одного, Ваше превосходительство, а также имеем хорошую добычу. – И когда я дошел до всех моих трофеев, он был форменным образом ошеломлен. Теперь мы уже выставляли охрану с винтовками, и пулемет «максим» был готов в любое время. Но все это нами скрывалось… Наш хуторянин, похоронив свою семью, записался добровольцем в Самарский полк.

Однообразная жизнь начала изрядно всем нам надоедать, и в этом кирпичном городе-казарме было как-то особенно грустно. У всех у нас была одна горькая думушка: что же будет дальше? Когда же снова мы возьмемся за винтовки и снова приступим к нашей священной борьбе? Нельзя же жить так дальше. Казармы опротивели, а однообразие жизни загнанных людей надоело до тошноты. Кроме того, каждый из нас отлично понимал, что рано или поздно вся эта дутая социалистическая власть Приморья рухнет, и на ее месте снова появится красная звериная рожа большевизма… Надо было готовиться, и наше командование, после тщательной подготовки, приступило к выполнению плана захвата власти в Приморье. Началась осторожная и строго секретная работа.

Задача предстояла далеко не легкая. Снова все подтянулись, как бы проснулись от глубокого сна. Снова у всех появилась надежда на скорое светлое будущее, когда на фоне блестящих штыков гордо взовьется наше боевое Белое знамя и снова наше громкое «Ура!» наполнит поля сражения и ущелья приморских и сибирских гор. Снова с боевым задором и лихостью пойдут каппелевцы в атаку – «лучше смерть, чем позор».

Главная задача была – захват сердца Приморья – города Владивостока, который служил главным портом по эвакуации союзных армий из Сибири. В то время он из себя представлял интернациональный пункт, где власть Русская не имела никакого значения. Все союзные армии к тому времени закончили свою эвакуацию, кроме Японии. Въезд во Владивосток нам был строго воспрещен, но наше командование сумело беспрерывно отправлять (и уже успело сосредоточить в нем) группы лучших бойцов, как солдат, так и офицеров. Все это было сделано отправкой одиночным порядком.

Доминирующей силой гарнизона города Владивостока была японская армия, которая совершенно не торопилась с эвакуацией. Но так или иначе, они должны были покинуть русские берега, и дело было только за временем. Как мы, белые, так и большевики с лихорадочной поспешностью готовились к вооруженному восстанию в момент ухода последних частей японской армии. Социалистической власти приходит конец, и преемниками будут те, которые первыми захватят бразды правления.

Конечно, без согласия высшего командования японцев всякое вооруженное восстание было бы обречено на провал. Начались разговоры и переговоры. Время шло, но получить от японцев заверение об их нейтралитете было трудно. Ответы: «Колосо… осень… колосо, но нашему командованию неисвесно»… Бесконечные улыбки и глубокие поклоны, и на этом все наши «митинги» кончались. В то же самое время они очень, очень много помогали нам сосредоточить боевые группы в самом городе. Каждый назначенный на отправку боец имел при себе охранную карточку от Японского жандармского управления. Это давало ему возможность выбраться из рук чекистов в случае, если бы он был арестован.

Тем временем Красная армия сплошным кольцом стянула Приморье и только ждала момента, когда последний японский солдат покинет Владивосток, чтобы своей бесконечной живой силой раздавить нас, полувооруженных белых бойцов. Ждать мы больше не могли. Надо действовать, и, не дожидаясь каких-либо заверений от японского командования, мы приступили к вооруженному перевороту. Около 9 часов утра на улицах Владивостока появились небольшие группы людей, одетых в полуштатские костюмы. У всех у них были в руках пакеты, чемоданы и завязанные веревкой подушки. В определенное время у них появились в руках ручные пулеметы, гранаты и даже кавалерийские карабины. Они неожиданно атаковали все главные правительственные учреждения.

Раздалась по всему городу так всем знакомая пулеметная и ружейная стрельба. Бой разгорался. План переворота был тщательно разработан и хорошо подготовлен. Все было рассчитано до минуты. Город пал в наши руки в несколько часов, за исключением нескольких пунктов, которые пришлось брать шаг за шагом. Потери с нашей стороны были самые незначительные. К 4 часам вечера город полностью был в наших руках. Во время уличных боев японцы проделывали изумительные трюки. Отбирали от нас оружие на одной улице и тотчас же выдавали нам его, только уже на другой улице. Я наблюдал такую картину на Мальцевском базаре: лежат две цепи друг против друга. Одна наша белая, а другая красная. Лежат и не стреляют, потому что между ними гуляет японский жандарм и, качая головой, говорит как одной, так и другой стороне: «Не холосо… осень не холосо». Но там, где нам приходилось тяжело, японцы разоружали в первую очередь красных. Конечно, для нас было ясно, что их симпатии были на нашей стороне.

Образовалось Временное правительство, возглавляемое двумя братьями С. и Н. Меркуловыми, с командующим армией генералом Вержбицким. Японская армия неожиданно останавливает свою эвакуацию и задерживается на неопределенное время. Наша армия переименовалась в военную милицию. Снова, на наше несчастье, начинается говорильня. Видно, что горбатого только могила исправит. Появляется почти забытая вражда между семеновцами и каппелевцами. Происходит борьба за власть, и это все проделывается перед надвигающейся грозной бурей – Красной армией. Чувствуется, что мы потерялись, что нет у нас больше вождя, который бы своим авторитетом мог объединить нас всех и дружно повести в наш последний бой.

В результате возникших недоразумений наше командование решило обратиться к генерал-лейтенанту Дидериксу с предложением принять тяжелый крест обязанностей Верховного правителя Приморья и командующего всеми вооруженными силами белых воинов. Генерал Дидерикс в то время проживал в Китае, в городе Харбине. Без колебания он просто, перекрестив себя, дал согласие. С момента его приезда армия быстро подтянулась. В нем мы искали Белого Вождя, который смог бы прекратить всякие раздоры и повести нас снова по нашему национальному Белому пути. Первым его приказом было переменить имя нашей Белой армии на «Земскую Рать», а также мобилизация всех офицеров, проживающих на территории Приморского края.

Генерал Дидерикс был человек решительный и с большим знанием военного дела, глубоко религиозный и безукоризненно честный. В будущем, уже в эмиграции, он умер в глубокой нищете, занимаясь сапожным ремеслом в городе Шанхае. Мобилизация прошла вяло и не дала ожидаемых результатов. Офицеры в большинстве снова бросились скрываться за границу, спасая свои собственные шкуры. Из всей мобилизации офицерского кадра наша армия смогла создать офицерский отряд в 150–200 штыков, который стоял гарнизоном в городе Владивостоке. Последние части японской армии оставили Приморье. Красная армия готовилась перейти в наступление. Наше командование, зная, что ввиду разбросанности наших частей и их малочисленности обороняться мы были бы не в состоянии, решило, не дожидаясь удара красных, самим перейти в наступление. Удары были намечены в направлении города Хабаровска и города Благовещенска. Шла суровая зима. При 40 градусах мороза наши белые храбрецы наносят сокрушающие удары по противнику, сбивая его с укрепленных позиций, и гонят его. Бесконечные трофеи и тысячи пленных красноармейцев. Эти бои были сплошным геройством белых чудо-богатырей. Примером хочу указать группу анненковских казаков, которые, будучи окружены со всех сторон красными, отходили на сопки (горы), отстреливаясь из-за каждого камня, и расстреляли все патроны. Поднявшись на верх сопки, они покончили жизнь геройским образом. Живыми в руки красных отдать себя не хотели, а, взяв древко в руки, они глубоко забили его в землю, а потом, наклонив головы, семь-восемь казаков одной ручной гранатой взорвали себя. Когда красные ворвались на верх сопки, то они застали вбитое в землю древко и развевающийся национальный флаг и кучи тел белых казаков – Русских Витязей. Вечная память доблестным анненковцам! Когда-нибудь история вспомнит их и занесет на свои славные страницы их имена.

Эти подробности мы получили от взятого в плен красного офицера, который участвовал в этом бою. Он говорил, что при виде ужасной картины многие красноармейцы сняли шапки и перекрестились. Каждый офицер и солдат в этих боях, будь он каппелевцем или семеновцем, отличались стойкостью, храбростью и самоотверженностью. Исчезла ненужная враждебность, и поле сражения снова объединило нас в одну братскую, тесную семью белых бойцов.

Наша армия продолжала теснить врага, и с боями мы все глубже и глубже входили на территорию, занятую Красной армией. Увеличился фронт, и появилась великая нужда в резервах, которых у нас не было. С нашего тыла было взято все живое, могущее нести оружие в руках. Обнажился тыл, и появилась угроза большевистского восстания.

В это время я получил приказ от генерала Молчанова отправиться в город Владивосток и принять там командование над Военным Батальоном полиции, а также и над офицерским отрядом, который только что был сформирован. Как полиция, так и офицерский отряд состояли из вновь мобилизованного состава людей, зачастую чуждых нашим идеям и нашей Белой борьбе.

В самом городе было неспокойно, контрразведка доносила о готовящемся выступлении портовых рабочих. Мне было приказано суровыми мерами охранять порядок в городе и если будут попытки к восстанию, то подавить их немедленно. В случае полного отхода армии забота о наших семьях ложилась на начальника гарнизона, и я ему должен помочь, чем только могу. Прибыв во Владивосток, я тотчас же отправился в офицерский отряд, расположенный на главной улице, Светланке, в бывшем помещении клуба инвалидов. Было около 9 часов вечера.

У входа в помещение офицерского отряда стоит офицер в чине капитана и разговаривает с каким-то штатским. Прохожу мимо и поднимаюсь по лестнице. До сих пор меня не задерживали и не спрашивали, кто я и почему я иду в помещение офицеров. Само помещение с первого взгляда производит отвратительное впечатление. Ряды неубранных коек, и на них валяются с десяток одетых офицеров. Помещение кажется пустым. Невольно напрашивается мысль: «Где же отряд?»

Подхожу к первому офицеру, который сидит у печки и что-то читает. Спрашиваю: «Где командир отряда?» Нехотя оторвавшись от чтения, он грубо ответил: «А черт его знает… Наверное, пошел домой спать… Он ведь семейный». Потом с интересом спросил меня: «А вы кто такой? Загнали вас тоже?» Я ответил утвердительно и, взяв стул, подсел к нему. За полчаса нашей беседы я узнал, что творится в «отряде».

Оказалось, что все семейные офицеры имеют право уходить спать домой. К 8 часам утра они должны все быть в помещении и пробыть в нем до 6 часов вечера. Занятий никаких, караульной службы также нет. Винтовок имеется на 40 человек, а мобилизованных офицеров – 165 человек. Что же это такое? Спрашиваю офицера: «Чем же занимаются господа офицеры от 8 часов утра до 6 часов вечера?» – «Болтовней и ругательствами по адресу тех, кто мобилизовал их», – последовал ответ, и уже с горечью в душе он начал мне жаловаться:

– Посудите сами: я служил в банке, и меня сняли с работы только для того, чтобы глупо сидеть, без всякого дела, в этом дурацком помещении. Ну, для кого была нужна вся эта комедия? Это просто какое-то издевательство, и только. Завтра вот возьму плюну на все, уйду и не приду, как уже сделали многие.

На душе у меня стало грустно… Не такую картину предполагал я застать. Выйдя из помещения, я пошел на вокзал, где по прямому проводу вызвал генерала Сахарова. В кратких словах я описал ему обстановку, которую застал в офицерском отряде, и просил его не назначать меня командиром. Просил его дать мне время осмотреться и позволить вступить в офицерский отряд рядовым офицером. Обещал сообщить дополнительно, когда я смогу принять отряд. Генерал ответил:

– Времени нет, дорогой, и думать много не приходится. Даю тебе один день осмотреться, и ты должен сообщить мне, что принял командование.

Вернувшись, я нашел свободную койку и попробовал заснуть. Сон не приходит в голову. Да еще всю ночь являются господа офицеры, в большинстве случаев под влиянием алкоголя, с пением и громкими ругательствами. Командир отряда – старый полковник Николаев. Дивный старик. Утром представляюсь ему как вновь назначенный офицер. Узнав, что я каппелевский офицер, он пришел в восторг:

– Ну-с, полковник, вы уж извольте принять обязанности помощника командира отряда.

Я, конечно, согласился и был рад, что так все получилось, – обидеть старика, моего старшего брата-офицера, я никак не мог… Началась утренняя поверка. По списку 238 офицеров, налицо 75. Остальные в самовольной отлучке. «Что я могу сделать? Положение безвыходное – никто не желает служить и тем более слушаться».

В этот день я был приглашен обедать к командиру (он коренной житель Владивостока). Во время нашей беседы он откровенно высказался, что ему на старости лет нести такую обязанность и в таких ужасных условиях почти невозможно. Я не хотел больше скрывать моего назначения и искренне рассказал об этом полковнику Николаеву. Старик был действительно рад и обещал мне помочь всем, чем он может. Мы решили, что он сегодня же подаст рапорт о болезни, а я – о вступлении в командование.

Между прочим, о Военном Батальоне милиции (которого я еще не имел времени осмотреть) полковник Николаев сообщил, что, по его мнению, это скрытая, тайная большевистская организация. Положение у меня создалось очень, очень плохое. Вновь разговариваю с генералом Сахаровым и умоляю его прислать из моей офицерской роты 10–12 офицеров. В противном случае я не отвечаю за последствия… На следующий день я вступил в командование. Первым моим приказом были отменены все отпуска. За нарушение моих приказов я обещал военно-полевой суд.

Итак, нужно навестить военную милицию. У них произошла какая-то беготня и суматоха. Когда же я вошел в их спальню, то все казалось спокойно. Дежурный по батальону отдал мне рапорт, и казалось, все в порядке. Проходя по рядам коек, я случайно обратил внимание на ноги действительно спящего милиционера: они были в сапогах… Осторожно и незаметно я поднял одеяло другой койки, и что бросилось мне в глаза – это также сапоги. Теперь для меня не было сомнения в том, что Батальон милиции в полной обмундировке лежит на койках и, конечно, не спит. Надо было держаться спокойно и не показать вида, что я все заметил. Нам нужно было добраться до винтовок, которые стояли в пирамидах у противоположной стороны зала. Стараясь быть совершенно спокойным, я разговаривал с дежурным милиционером и медленно шел к выходной двери, но, не доходя ее, круто повернул направо и быстро, почти бегом, добрался до пирамид с винтовками. Мои офицеры тотчас же заняли посты. Щелкнули затворы винтовок, я громко скомандовал:

– Лежать и не подниматься с коек! Первый, кто нарушит мой приказ, будет убит на месте!

Отобрав револьвер у дежурного офицера милиции, я подошел к телефону, но он не работал. Тогда я послал двух офицеров с моим письменным приказом: «Срочно выслать взвод офицеров» и был удивлен, когда взвод прибыл быстрее, чем я ожидал. Начали подниматься «спящие» милиционеры. Выяснилось, что они ожидали выступления портовых рабочих и должны были поддержать их. Батальон милиции полностью арестован. Пока нет времени разобраться, кто был главой предполагаемого восстания… потом разберемся, а пока – держать их под арестом, с нашей офицерской охраной, в том же помещении, где они и находятся.

Время не шло, а летело, а надвигающиеся события были жуткими. Наш фронт, под натиском больших сил красных, дрогнул, и началось полное отступление. Каждый командир отдельной части возомнил себя «наполеоном», и по его желанию они отступали и наступали, не считаясь с общей обстановкой. Город Владивосток находился под ближайшим ударом красных. Что же мы имели в наших руках, чтобы защитить его от Красной армии? На руках – 160 офицерских штыков, которые были лучшие из лучших, и я стараюсь не разбрасывать их на заставы и патрули, а держать их в кулаке. Ну а что же дальше? Единственная надежда на пароходы, которые могли бы нас взять, или – умереть в бою с противником, который в 15 раз сильнее нас. Мне жаль от всей души этих белых рыцарей, но что я могу поделать. Мы обречены в этом проклятом городе Владивостоке.

Пока все спокойно. Мы взяли 1-й класс вокзала, где пол был покрыт тяжелым, зеленого цвета ковром. Я прошу господ офицеров лечь на ковер и закрыть глаза хотя бы на десять минут. Мое предложение было принято с удовольствием, и, выставив охранение вокзала, мои офицеры улеглись на пол, обнявшись с винтовкой. Через пять минут я услышал храп усталых и измученных людей. Попробуй поднять их в настоящую минуту! Они все уже в стадии полного безразличия… лишь бы спать… спать…

Свисток часового, стоящего на крыше вокзала. Спрашиваю, в чем дело. Говорит, что в Золотой Рог вошли два парохода: один направился на Русский остров, а другой, больший, идет к нам… Спрашиваю: «Какие флаги на пароходах?» Отвечает, что английские. Ну, слава тебе, Господи! Это за нами, а также за большим количеством беженцев, которые толпятся на пристани. Прибыл пароход, который и начал погрузку. Сперва – всех семейных с детишками, потом всех штатских стариков… и видно, что для нас места не хватит, так как многие уже устроились на палубе парохода. Иду с переводчиком, капитаном Арсеньевым, к капитану парохода. Последний очень мило встретил нас и просил не беспокоиться, так как мы можем ожидать с часу на час еще одного парохода. Успокоенные, мы пошли говорить с нашими офицерами. От усталости мои бедные офицеры еле ходят.

Красные на окраине города Владивостока и заняли Мальцевский базар, который уже объят пламенем пожара. Город в темноте, электричества нет. Пожар продвигается к самому городу, а парохода нет… надо что-то предпринять.

Решился на последнее средство. Собрал всех офицеров и объяснил им наше положение. Оставаться в городе невозможно, все сухопутные дороги заняты красными, и я решил срочно забрать все шаланды (так назывались парусные китайские лодки) и в последнюю минуту погрузиться в них и выйти в открытое море. Предприятие очень опасное, но видно, что другого выхода у нас нет. А парохода все нет и нет!

Я предложил господам офицерам два выхода из положения: идти со мной на «шаланды» или остаться с большевиками. Решать надо сейчас же… Около двадцати офицеров подняли руки, сдали винтовки, отошли в сторону, сорвав с себя погоны, и пошли в город, а другие решили остаться со мной. Процент ушедших от нас был очень мал, что меня очень удивило. Приказал снять охрану с Батальона милиции и распустить его. Бог с ними, и Он им Судья. Крови проливать я больше не хотел.

Итак, решили простоять в городе еще один день с устройством парусов на шаландах и утром оставить родные берега. Неожиданно в бухту вошли полным ходом два японских миноносца и в 3 часа вечера высадили свою морскую пехоту. Картина создавшейся обстановки сразу изменилась в нашу пользу. Появилась надежда на благополучный исход. Японские дозоры быстро продвинулись на окраины, и красным было предъявлено требование не входить в город до тех пор, пока не эвакуируются последние японские граждане. Ко мне же очень вежливо, с японскими поклонами подошел полковник японской армии и на ломаном русском языке в очень корректной форме попросил снять всю нашу охрану в городе, обещая, что через несколько часов придет пароход, который заберет нас всех и оставшиеся семейства нашей армии.

Боже мой! Я хотел прямо расцеловать этого офицера. Какое облегчение! Эта неожиданная новость сняла горы тревог, забот и волнений с моих плеч. Ему я поверил, он не может врать, он офицер императорской японской армии. Моя вера в него оправдалась, в бухту вошел другой пароход английского флота. Офицеры – многие из них со слезами на глазах – кричали: «Ура! Ура!»

Под охраной японского военного флота мы начали грузиться. На пароходе также была охрана из английских солдат. Пароход начал разворачиваться, а дальше – тихий ход вперед, и мы оставили наши родные Русские земли… Увижу ли я их снова?

Утро было мрачное, с сильным холодным ветром, который пронизывал до костей. Все ушли с палубы в трюм, но я не мог оторваться от удаляющейся родной земли. Там осталось все, чем я жил, все дорогое и святое для меня – Родина. Слезы невольно капали из глаз по щекам и падали на серую боевую шинель. Увижу ли я тебя, родная, родная Матушка Россия? А мысли в голове, как удары молотка, бьют, и бьют, и бьют… и все упорнее, сильнее. Не выдержав, я упал на колени. Полилась из моих уст горячая молитва и клятва – бороться до конца моей жизни за освобождение моего народа и моей любимой Родины-России.

Налетел шквал ветра, силой своей выхватил у меня фуражку из рук и бросил ее в родные воды. Поднявшись, я увидел, что не один я молился. В разных местах на палубе были разбросаны группы молящихся русских людей. Долго я стоял на палубе, прижавшись к пароходной трубе. Скрылись из глаз последние очертания берегов нашей Родины. Стало пусто на душе. Что ожидало меня впереди? Чужая земля, чужой язык и все чуждое для сердца русского человека.

Невольно напрашивается вопрос: кто же счастливее из нас, белых воинов? Те ли, которые остались лежать в вечном сне на родимой земле, или те, у которых сохранена жизнь, быть может, для великих новых подвигов или же для великих испытаний и страданий? Это покажет будущее. Нужно лишь смело смотреть вперед и всегда быть готовым идти на борьбу против кровавого зверя – коммунизма.

На второй день нашего морского путешествия неожиданно поднялась сильная буря, которая бросала наш пароход в течение 14 часов, как спичечную коробку. Все были больны морской болезнью. На третий день мы вошли в японский порт Гензан. Наше морское путешествие закончено, и наступила другая, новая для нас жизненная полоса. Мы вступали в чужую для нас обстановку эмигранта – человека без родины. Боже! Дай нам силы одолеть и это испытание и выйти из него такими же, как мы вошли в него.

Твердо ступая по пароходному трапу, я вступил на японскую землю. С этого момента началась борьба за личное существование – вещь очень неинтересная и, я бы сказал, жалкая. Но одно, что меня все время поднимало, это вера в наш русский народ и вера в победу над красным сатаной. Отними ее от меня, и я – труп. К моему счастью, эту борьбу за освобождение моей Родины-России могут отнять у меня только тогда, когда отнимут мою жизнь.

Итак, вооруженная борьба временно для нас закончена. Армия должна разойтись. Но от нашей борьбы мы не отказались, а 80 процентов остались такими же, как и пришли. Наших белых братьев по оружию на Юге постигла такая же участь, как и нас, но им пришлось выпить чашу страданий до конца 2-й войны и, пережив все испытания, быть преданными красному сатане на мучения и смерть. В этом случае мы были во много, много раз счастливее наших братьев по оружию – южан.

Б. Филимонов²²
Белоповстанцы. Хабаровский поход. Зима 1921/22 года²³

Обстановка перед походом

Дальневосточная (Белая) армия под давлением превосходящих сил противника вынуждена была в ноябре 1920 года оставить последний клочок Забайкалья и отойти за границу. Белой территории более не существовало, и Белая армия, вытесненная из одной области новообразующегося красного буфера, принуждена была искать себе приюта в другой области того же буфера, правда находящейся под контролем Японии. Явочным порядком части Белой армии проникли в Южное Приморье, где осели вдоль линии железной дороги от самой границы до ст. Раздольное.

В конце мая месяца 1921 года, при благосклонном нейтралитете японского командования, эти белые захватили Владивосток и произвели переворот в Никольск-Уссурийском и Раздольном. Гродековский же район еще с июля 1920 года находился вне фактического контроля Владивостокского правительства. На другой день после переворота во Владивостоке загорается борьба между двумя белыми группировками (каппелевцами и семеновцами). Эта внутренняя борьба препятствует атаману Семенову вести операции в широком масштабе против ДВР. Отряды барона Унгерна²⁴ и генерала Сычева²⁵, не получая поддержки от главных сил Дальневосточной (Белой) армии, погибают. В самом же Приморье белые распространяются на север по Хабаровской линии только до ст. Евгеньевка, находящейся в пределах зоны, занятой японскими экспедиционными войсками. Кроме того, белые постепенно занимают Сучанскую железнодорожную ветку, село Владимиро-Александровское, находящееся в заливе Америка, и прибрежный район Барабаш – Посьет. В более чем трехмесячной борьбе новообразовавшегося Временного Приамурского правительства, опиравшегося на каппелевское командование, с атаманом Семеновым победа оказалась на стороне первых, и в середине сентября 1921 года Гродеково смиряется и подчиняется Временному Приамурскому правительству. Руководящие лица Гродековской группировки были принуждены либо оставить пределы Приморья, либо отойти на второстепенные посты, или же, наконец, оставаясь в Приморье, уйти в сторону от активной работы. Таким путем белые пришли к объединению, но авторитет их междоусобицей был значительно потрясен, и в глазах населения они пали так низко, что с ними переставали считаться. Напрасно лучшие из белых кляли недальновидность, корыстность и честолюбие своих «вождей», последние, не желая уступить друг другу власти и кое-какие жалкие средства, не желая подчиниться один другому, дошли до того, что втянули рядовую массу в междоусобицу. Как ни печально, но должно констатировать факт почти настоящего атаманства в частях белых. Порой становилось страшно от мысли: «А что, если кто-либо из этих «вождей» получает мзду от ДВР за свою работу?»

Во главе Приамурского Государственного Образования, как официально был назван новый противобольшевистский центр, стояло Временное Приамурское правительство под председательством Спиридона Дионисиевича Меркулова и в составе: Николая Дионисиевича Меркулова, Андерсена, Макаревича и Еремеева. Исполнительная власть – Совет управляющих ведомствами. Законодательная власть принадлежала Нарсобу (Народное собрание), члены коего были выбраны от населения Приморья или делегированы различными белыми организациями полосы отчуждения Китайской Восточной железной дороги. Главную роль играли оба брата Меркуловы – местные купцы. Правительство это, опиравшееся на каппелевское командование и каппелевские части, при неофициальной поддержке японского командования, сосредоточило в своих руках жалкие остатки некогда колоссальных российских средств и запасов, находившихся во Владивостоке.

Сельское население Южного Приморья симпатизировало в своей массе красным. Местами это настроение было выражено довольно ярко – Сучанский и Анучинский районы, Полтавская станица. Деревня жила своей собственной жизнью. Быть в ней хозяином правительство не имело ни средств, ни сил. Вот поэтому-то все элементы, более благожелательно или даже безразлично относившиеся к белым, держались в тени и воздерживались от порицания ДВР. Отряды партизан, отчасти пополненные партизанами из местных жителей, за пределами тридцативерстной полосы держали весь край в своих руках.

Рабочие в городах не скрывали своих красных настроений и открыто говорили, что скоро сбросят каппелевцев в бухту Золотого Рога. Люди с красными ленточками и бантами появлялись и свободно разгуливали по окраинам Владивостока и Никольска. На центральных улицах Владивостока задевали и оскорбляли офицеров. В Ново-Никольском (село в 9 верстах от города Никольск-Уссурийского) красные терроризировали одну из невооруженных белых частей настолько, что это явилось причиной ухода ее из вышеназванного села. На сучанских рудниках развевался флаг ДВР.

Средние классы, как это было во всю Русскую Революцию, держались незаметно и тихо. В душе симпатизируя белым, они старались об этом не проговориться, так как «все может случиться». Попадались одиночные экзальтированные, кои кричали о Белом движении и о дорогих «наших воинах», но это были единицы. Никто серьезно не верил в успех белых.

Итак, только бойцы белых частей да беженцы из Поволжья, Сибири и с Урала признавали себя гражданами белого Государственного Образования. Реальной белой силой являлись только солдаты обеих белых группировок, люди, кои носили в это время официальное наименование «резерва милиции». Говоря о белых, еще раз должно указать наличие не прекратившейся вражды между частями белых группировок (семеновской и каппелевской), хотя одна из них принуждена была подчиниться правительству, поддерживаемому другой группировкой. Больше того, не приходится говорить и о полном единении каппелевцев с правительством. Последнее состояло из местных людей, совершенно чуждых и неизвестных каппелевцам.

Истинными господами положения в Южном Приморье были японцы. В конце 1918 года Япония, под предлогом содействия русским властям (белым), а позднее в целях обеспечения жизни ее граждан и сохранности их имущества, заняла и удерживала все железнодорожные линии Русского Дальнего Востока. Значение японских экспедиционных войск весьма велико. Не должно забывать, что ликвидация атаманской Читы отрядом генерала Волкова²⁶ в свое время не состоялась исключительно благодаря вмешательству японцев. В 1920 году, когда все союзные державы прекратили интервенцию, Япония одна продолжала удерживать за собою Уссурийскую, Восточно-Китайскую железные дороги и часть Забайкальской железной дороги, а также район Николаевска-на-Амуре. Осенью 1920 года Япония сократила зону, занимаемую ее войсками, а именно за нею остались только Южно-Уссурийский и Николаевский районы.

Осенью 1921 года экспедиционные японские войска в Южно-Уссурийском районе (8-я и 11-я пехотные дивизии, всего до 17 тысяч штыков, под командой генерала Точибана) занимали линии железных дорог: Владивосток – разъезд Рассыпная Падь (перед ст. Пограничная), ст. Никольск-Уссурийский – ст. Шмаковка (в сторону Хабаровска), ст. Угольная – ст. Сучан. Кроме того, в стороне от железнодорожных линий японцы занимали: село Ивановка (по Анучинскому тракту), село Владимиро-Александровское (близ устья реки Сучан), пост Посьет (близ границ Кореи). Под их контролем находилась так называемая тридцативерстная полоса. Главные силы японских войск были сосредоточены в самом Владивостоке, его предместьях и окрестностях, затем следовали гарнизоны Никольск-Уссурийского, Спасска и Раздольного. На ст. Евгеньевка, что находится при городе Спасске, всегда находились два-три японских бронепоезда, в том числе небезызвестный «Орлик», забранный русскими частями у германцев, позднее отбитый чехами у большевиков и наконец перешедший «по наследству» от чехов к японцам. Кроме указанных четырех больших гарнизонов, в ряде пунктов по линиям железных дорог были разбросаны незначительные гарнизоны силою от одного батальона до взвода. Охрана железнодорожных линий лежала на этих частях. Все мосты, водокачки, станции и разъезды были обнесены крепкими и надежными проволочными заграждениями, за коими были вырыты хорошо оборудованные окопы для стрельбы стоя. Тут же, обложенные мешками, находились бараки-землянки. Вообще японцы устраивались крепко и делали все солидно и прочно. Следует отметить, что из всех интервентов японские офицеры и солдаты оказались наиболее дисциплинированными и выдержанными. Солдаты не шатались зря вне расположения частей, а японские казармы были безукоризненно чисты.

Оставшиеся нейтральными во время захвата Приморья красными в феврале 1920 года, японцы скоро убедились, что ладить с красными невозможно. Николаевские события²⁷ привели к вооруженному выступлению японцев по всей линии Владивосток – Хабаровск. Красные части были разбиты, частично разоружены или отброшены в сопки. Восстановления власти белых не последовало, но командующий японскими экспедиционными силами (генерал Оой) заключил особое соглашение с новым командующим русскими (красными) войсками Приморской земской управы (товарищ Болдырев), по которому русские не имели права держать свои части ни в городах, ни в других каких-либо пунктах по линиям железных дорог, а также и в районе, прилегающем к этим железнодорожным линиям на 15 верст в ту и другую сторону от них. Исключение было дано небольшому, строго ограниченному количеству так называемого «резерва милиции». На каждую винтовку, пулемет, револьвер требовалось специальное удостоверение за подписью и печатью штаба японской дивизии. Артиллерии русским не полагалось. Почти все русские склады оказались под контролем японцев, и выдача требуемого происходила по ордерам особой «согласительной комиссии». Короче, Приморье оказалось в руках Японии и интервенция превратилась в оккупацию, хотя последнее слово не было громко сказано.

Апрельское соглашение оставалось в силе до осени 1922 года, когда последовала полная эвакуация японских войск из Приморья. Осенью 1920 года, когда японцы сократили занятый ими район, пункт соглашения, касающийся территории, занятой интервентами, был несколько изменен: нейтральная полоса была перенесена. Ее северной границей становилась река Иман, южная проходила через ст. Шмаковка. В нейтральной полосе обе стороны не имели права держать воинских частей, но контроль над этой полосой был необходим. В результате над южной частью нейтральной полосы (от ст. Шмаковка до реки Уссури) был установлен японский контроль, а над северной частью (от реки Уссури до реки Иман) контроль перешел к ДВР.

Даже такое краткое описание дает ясную картину положения заинтересованных сторон. Роль и значение японцев очевидно, и так же очевидна необходимость товарищу Антонову, атаману Семенову и братьям Меркуловым не только считаться с желаниями японского командования, почти что испрашивать у него соизволения на проведение в жизнь того или иного положения. «Артачащееся» правительство могло в любое время ожидать выступления «населения» против него, в результате чего правительство безусловно было бы сметено, а от японского командования по этому поводу должно было бы услышать классическую фразу: «Нашему командованию нициво не извецно».

Прибытие частей Белой армии в Приморье не изменило положения. Переходя границу Китая в районе ст. Маньчжурия, белые части сдали все свое оружие китайцам с тем условием, что оно будет возвращено армии на ст. Пограничная, после перехода полосы отчуждения Кит. Вост, железной дороги. Это оружие возвращено не было. Белая армия прибыла в Приморье без оружия, только отдельные лица провезли оружие. Между прочим, тайком провез Егерский полк по приказу своего командира полка – полковника Глудкина. Егеря провезли 125 винтовок и 5 пулеметов.

До майского переворота 1921 года резерв милиции состоял из красных. После переворота резервом милиции стали каппелевцы. В белые части, далеко на неполный состав, были выданы винтовки. Орудий, конечно, белым японцы не выдали, и артиллерийские части белых фактически представляли пехоту. Конского состава в частях осталось совсем немного, ибо он был распродан в полосе отчуждения. Из-за продолжительной голодовки оставшиеся немногие кони находились в скверном состоянии. Итак, силы Временного Приамурского правительства состояли из невооруженных пеших солдат, но правительство надеялось со временем получить от японцев необходимое оружие. Последние смотрели на некоторый излишек оружия у русских (белых) сквозь пальцы, хотя это, конечно, шло вразрез с условиями апрельского соглашения.

ДВР, не настолько сильное образование, чтобы бороться с Японией, молча уступало белым Южное Приморье в мае 1921 года, но междоусобная борьба, беспорядок, воцарившийся по этой причине, указали на болезненность этой вспышки противобольшевистского движения, и ДВР стала подготовлять почву для восстановления своей власти во Владивостоке и его районе. В конце сентября 1921 года деятельность агентов ДВР-ского правительства настолько усилилась, что общественное мнение Владивостока и Никольска, не сомневаясь в возвращении красных, гадало только о времени водворения Антонова и партизан во Владивостоке. Кабинет белого правительства в это время все еще формировался, а в Дайрене тем временем созывалась конференция ДВР и Японии. Судьбы же вообще всего Дальнего Востока должны были решиться на конференции держав в далеком Вашингтоне. Временное Приамурское правительство к началу октября наметило своего делегата для посылки в Вашингтон. Этой посылкой хотели как бы прорубить окно в мир, хотели верить и надеяться, что великие державы, услышав глас белого делегата, не позволят ДВР проглотить Владивосток. Посылка и речи делегата имели бы цену лишь в том случае, если бы радио одновременно с ними принесло бы благоприятные для белых известия. Красные же, принимая во внимание в первую голову конференцию в Дайрене, также развивают свою деятельность. Итак, японцы и белые-русские являются союзниками, их враг – ДВР.

2 сентября во Владивостоке произошло кровавое столкновение между членами Союза грузчиков (местные рабочие) и Владивостокской трудовой артелью (элемент пришлый, главным образом каппелевцы) при погрузке и перевалке резины на пароход «Шинью». Это столкновение произошло не в результате работы политических агентов той или иной стороны, но разыгралось исключительно на почве получения заработка.

1 октября по Владивостоку распространилась весть о наступлении красных на Спасск. Она совпала с распоряжением правительства об эвакуации семейств военнослужащих из этого городка. Приблизительно в это же время красные партизаны утвердились в Полтавском районе. В.Г. Болдырев²⁸ в своих записках занес это под 4 октября. Время для белых надвигается тяжелое, и приезд в эти дни группы так называемых «врангелевцев», прибывших на пароходе «Франц-Фердинанд» из Месопотамии, не может скрасить положения. Красные агенты готовят переворот во Владивостоке. Об этом белая власть уже знает, но точная дата намеченного переворота пока остается еще неизвестной. Как контрмера против все усиливающейся деятельности красных,

10 октября генерал-лейтенант Вержбицкий назначается управляющим военно-морским ведомством Временного Приамурского правительства. Оппозиция семеновцев в это время была еще сильна, и приказ этот был встречен во многих частях с неудовольствием.

Не довольствуясь нажимом извне, красные принялись за внутреннюю работу. Во владивостокскую контрразведку белых стали поступать сведения, что во Владивостоке готовится выступление большевиков. Было известно, что в городе находится товарищ Цейтлин – один из виднейших коммунистов на Дальнем Востоке. Товарищ Цейтлин руководит всей работой, во Владивостоке уже восстановлены руководящие, центральные органы большевиков, из центра (Читы) получены деньги и инструкции, и уже формируются боевые дружины из грузчиков и рабочих. Однако белой контрразведке не удавалось напасть на следы главных руководителей готовящегося переворота. Настроение во Владивостоке стало тревожное, многие преувеличивали опасность, но то, что в 1919 году, благодаря сочувствию масс, выходило у большевиков в том же Владивостоке само собою, теперь они должны были создавать с большим трудом. Наконец, белые раскрыли организацию товарища Цейтлина, в ночь на 17 октября на Эгершельде в квартире старшего врача переселенческой больницы А.Б. Моисеева белая контрразведка накрывает главных конспираторов, и при попытке скрыться главный из них – товарищ Цейтлин платится жизнью. Красный переворот сорвался. Как оказалось, он был назначен на 18 ноября. После смерти товарища Цейтлина организация большевиков развалилась, ибо центральный руководящий орган был уничтожен, и надо было создавать все вновь, но на это нужны были деньги и время. Людей же, подобных товарищу Цейтлину, на месте не было, а в Чите не находилось больше желающих выехать из центра и отправиться на работу в самое гнездо белых для работы. Деньги Чита также отпускала осторожно, и давались они только тем, кому центр верил, владивостокские же красные организации после провала Цейтлина попали в немилость. Но своей работы ДВР во Владивостокском районе не прекращает, продолжая снабжать партизан деньгами, оружием и руководителями. По мере своих сил белые борются с этим. В двадцатых числах сентября белое правительство узнало о том, что из Шанхая готовятся выйти в Петропавловск-на-Камчатке, оставшийся в распоряжении ДВР, «Адмирал Завойко» и зафрахтованный правительством ДВР английский пароход «Ральф Моллер». Корабли, имея на борту уполномоченных ДВР, должны были доставить на Камчатку оружие, боевые припасы, обмундирование, продовольствие и другие грузы, предназначенные для местных красных отрядов. 26 сентября из Владивостока вышел белый корабль «Батарея». Командиру ее были даны инструкции держаться вблизи Сангарского пролива и постараться не дать этим судам пройти на Камчатку. Уже по выходе «Батареи» из Владивостока было получено сообщение, что из Шанхая вышел один «Ральф Моллер», о чем командиру «Батареи», капитану 1-го ранга Петровскому, было дано знать в Хакодате, куда он заходил за углем. 8 октября (число по бумагам капитана 1-го ранга Фомина, С.П. Руднев в своей книге дает 28 октября) «Батарея» заметила в море вблизи японского порта Муроран пароход, похожий по описанию на «Ральф Моллер», и начала преследовать его. «Ральф Моллер», видя близость границы территориальных вод, повернул к берегу и, пользуясь преимуществом своего хода, старался ускользнуть от преследования. Выстрелом под нос из 47-мм орудия с «Батареи» «Ральф Моллер» был остановлен, но, к сожалению, на самой границе территориальных вод. Командир его, учтя свое положение, отказался исполнить приказ командира «Батареи» следовать за ним, вновь повернул к берегу и встал на якорь около японского города Муроран. Опасаясь осложнений с японцами, командир «Батареи» больше не стрелял, но последовал за «Ральфом Моллером» и встал на якорь вплотную к нему. Прибыли японские местные власти и осведомились о причинах стрельбы. Вслед за тем пришли два японских миноносца. А через три дня чиновник английского токийского посольства, капитан 1-го ранга Петровский²⁹, указывая на наличие на «Ральфе Моллере» оружия и военных грузов, требовал передачи их себе, а также выдачи большевистских комиссаров. В этом ему было отказано. Тогда капитан 1-го ранга Петровский объявил, что он будет следовать за «Ральфом Моллером», куда бы тот ни пошел. Иностранцам пришлось идти на уступки, и в результате было достигнуто соглашение, по которому большевикам разрешался отъезд в Шанхай, оружие и обмундирование были задержаны японцами, а остальной груз подлежал свозу на берег и продаже с аукциона. Командир «Батареи» принужден был согласиться на это, так как таким образом план красных был сорван. Не следует забывать, что особенно упрямиться ему не приходилось, так как за ним не стояло никакой силы, кроме собственной твердости и решимости и того уважения, которое он вызвал к себе со стороны иностранцев своими действиями. После этой операции Временное Приамурское правительство впервые почувствовало значение морской силы для себя. Об этом случае иностранная печать говорила больше, чем о самом перевороте во Владивостоке, и многие только тогда узнали о самом существовании белого центра в Приморье и о том, что в его распоряжении есть военные корабли, плавающие под Андреевским флагом.

По неизвестным причинам отправка делегата на Вашингтонскую конференцию отпала окончательно 26 октября. 30 октября радио из Петропавловска-на-Камчатке сообщило о занятии последнего отрядом есаула Бочкарева. 12 ноября во Владивосток пришло известие о выезде в Дайрен главкома ДВР – товарища Блюхера.

Войска Временного Приамурского правительства

Осколки различных частей белых армий Восточного фронта, счастливо избегнувшие пленения за время своего движения через Сибирь, проделавшие так называемый Сибирский Ледяной поход, в течение которого за ними установилось прозвание «каппелевцев», проскочив в Забайкалье, по соединении там с частями атамана Семенова, так называемыми «семеновцами», образовали Дальневосточную армию, которая по оставлении Забайкалья в ноябре 1920 года почти целиком прошла в Южное Приморье, где впоследствии ее части получили официальное наименование Войск Временного Приамурского правительства.

Общая численность Белой армии по прибытии ее в Южное Приморье доходила до тридцати тысяч человеческих ртов и нескольких тысяч лошадиных. Многие годы походов, для одних начавшиеся еще в Великую войну, а для других в Гражданскую, давно оторвали чинов армии от родного очага и мирной жизни. С домом у них фактически все было порвано, казалось бы, что из них мог бы выработаться тип кондотьеров, но этого не случилось, и своей массой они остались честными гражданами России и терпимо относились к населению, недоброжелательно и даже враждебно к ним относившемуся.

Огромное большинство чинов Белой армии были родом из Приуралья, с берегов Волги, Камы, отчасти из Западной Сибири и Забайкалья. Уроженцев Средней и Восточной Сибири было немного. Обитателей Амурской и Приморской областей – всего лишь горсть. Населению Приморской области, состоящему главным образом из украинцев, бойцы Белой армии были «чужими». Исключение составляли только казаки оренбургцы и забайкальцы, нашедшие здесь своих сородичей.

Случай, преданность Белому делу, пассивность и упорство привели чинов Белой армии из столь отдаленных краев в Приморье. Многие «практичные» люди, не видя впереди никакого просвета, бросали расстроенные ряды белых войск после Ледяного Сибирского похода или оставления Забайкалья. В рядах остался тот, кто жил борьбой с большевиками, кто продолжал твердо верить в скорое Воскресение России, а пока считал нужным продолжать службу в кадрах будущей Русской армии тот, кто не решался или не желал самостоятельно бороться с жизнью вне рядов войск. Много было и таких, кто, не задаваясь высокими целями, довольствовался настоящим и жил, пока его кормили. Наконец, попадались единичные хищники, кои были не прочь пожить вволюшку на остатки казенных средств, а при случае и «погреть свои руки». Должно отметить, что после майского переворота 1921 года, когда в Приморье образовался Белый Центр, некоторые из оставивших ряды войск вновь вернулись на службу в свои части.

Осколки молодой Русской армии, развернувшейся из добровольческих отрядов и частей народных армий 1918 года (Сибирской³⁰ и Народной³¹), до последних дней своих сохранили характерную особенность своей юности – крепчайшую духовную связь между начальником и подчиненным, происходившую от полной общности интересов, а нередко и близких отношений, предшествовавших службе под Белыми Знаменами. В тяжелой обстановке фронта и ближнего тыла трудами и энергией молодого русского офицерства были созданы белые части Восточного фронта. Волею судеб представители солидного русского генералитета в этой работе участия не приняли. Здесь уместно отметить то, что к этому времени офицерство состояло из бесчисленного ряда лиц различных классов, профессий, взглядов, убеждений и интересов. К тому же солдатами вначале были только добровольцы и самомобилизовавшиеся – учащаяся молодежь, казаки, крестьяне и рабочие. В результате взаимоотношения чинов оказались непринужденными, но вместе с тем, при отсутствии ряда формальностей, воинские чины были скованы на фронте строгой и даже суровой дисциплиной. Равномерного распределения офицерства по частям вначале не было. Не удалось его провести высшему белому командованию и в 1919 году, равно как и превратить добровольцев народных войск в солдат регулярной армии. После Красноярской катастрофы Белая армия по существу своему вновь стала чисто добровольческой, но подъема, как то было в 1918 году, уже не было в ее рядах. Части, пришедшие в Приморье, хотя и сохранили свой облик «добровольческих и народных» частей, тем не менее, под влиянием неудач и катастроф этот облик принял все же искаженные формы.

Нет и не может быть ничего удивительного в том, что при описании воинских частей Временного Приамурского правительства приходится наталкиваться на ряд явлений, чуждых понятиям старой Русской армии. Часть этих явлений, как указано выше, явилась как продукт новых взглядов на вещи и новых отношений, другая часть – болезненна по существу своему. Вместе с тем в частях Белой армии 1921 года сохранились также и многие положительные черты старой Русской армии.

Еще в Забайкалье количество бойцов в частях не соответствовало их «классу», если так можно выразиться. При проходе через полосу отчуждения КВЖД ряды полков еще более поредели. Раскол на две враждебные группировки вконец расстроил порядок, ибо многие боевые единицы распались совершенно или же раскололись на две части.

До отъезда атамана Семенова из пределов Приморья, последовавшего 13 сентября 1921 года, существовали два не зависящих друг от друга высших органа управления войсками: штаб главнокомандующего всеми вооруженными силами Российской Восточной окраины и штаб командующего Дальневосточной армией. Первый находился в Гродекове, второй – сначала в Никольск-Уссурийском, а позднее во Владивостоке.

К лету 1921 года в Приморье в подчинении главнокомандующего находилась только одна Гродековская группа войск, возглавляемая генерал-лейтенантом Савельевым³². В состав этой группы войск входили: все казачьи части и части 1-го корпуса³³, пришедшие в Приморье (часть забайкальцев осела в районе Хайлара в полосе КВЖД), и две стрелковые бригады, выделившиеся из состава 2-го³⁴ и 3-го³⁵ стрелковых корпусов.

В подчинении командующего Дальневосточной армией (генерал-лейтенант Вержбицкий) находились 2-й Сибирский стрелковый (генерал Смолин) и 3-й стрелковый (генерал Молчанов) корпуса. В состав этих корпусов входили только стрелковые и кавалерийские части, не перешедшие весною в Гродековскую группу.

Организация подразумевала подразделение корпусов и Гродековской группы войск на бригады, полки, батальоны, роты и т. п. Так все это и было на бумаге. На деле же многие полки, состоя из двух-трех рот, в действительности представляли собою один батальон, причем роты нередко имели по 15–20 рядовых. В непосредственном подчинении штабов корпусов и Гродековской группы имелся ряд мелких единиц до отдельных рот, сотен и взводов включительно. Коротко: лето 1921 года – время мелких отдельных частей, делающих весь аппарат управления и снабжения громоздким, увеличивающих штабы и управления за счет людей в строю. Отдавая должное, следует отметить, что по приходе в Приморье генерал Смолин свел свой корпус в дивизию, сократив таким образом число штабов, но позднее дивизия вновь была превращена в корпус.

Только что описанная громоздкая и неправильная организация сохранялась по следующим мотивам:

1. Как указано выше, части 1921 года являлись осколками когда-то значительных частей. Каждый осколок старался сохранить себя отдельной единицей до того светлого времени, когда он сможет вновь развернуться.

2. Командиры и начальники, привыкнув командовать крупными частями, инстинктивно цеплялись за «класс» своей части, а потому понижение «класса», то есть сведение частей в менее крупные единицы, во многих случаях влекло за собою уход на покой или откомандирование в штаб ряда лиц, пребывание коих на несоответствующих их чину должностях противоречило психологии чинов армии.

3. Командиры частей определенно не желали терять свою хозяйственную автономию.

Сохранение старых территориальных наименований частей определенно выступало, и не только полки, но батальоны, роты и эскадроны сохраняли наименования тех полков, каковыми они были в 1918–1919 годах. Бригады же, образуемые от слияния сведенных в полки бригад, получали обобщающие наименования. Так появились: Поволжская³⁶, Ижево-Воткинская³⁷ и Сибирская бригады³⁸. Каппелевские части, переходя в состав Гродековской группы войск, сохраняли свои старые наименования (Егерский³⁹, Уральский⁴⁰, Добровольческий⁴¹ полки, Красноуфимский⁴², Камский конные дивизионы).

О внешней подтянутости, выправке, однообразной форме одежды говорить не приходится. Хотя все белые бойцы ходили в погонах и в растерзанном виде солдаты сами не любили появляться, тем не менее особых требований в этом отношении не предъявлялось и предъявлять было нельзя, так как армия после своего прихода в Приморье обмундирования и жалованья не получала.

Если занятия с офицерами и солдатами в некоторых частях и производились, то в большинстве случаев к ним относились не серьезно. Осенью 1921 года во Владивостоке имел место следующий случай, ярко характеризующий психологию белых бойцов: когда одну из белых частей гарнизона вывели на занятия (рассыпной строй), то солдаты оказались премного обиженными: «Как? Всю Сибирь прошли, столько лет воюем? А тут опять учить, что мы и так хорошо знаем».

По уставу полагалось отдание чести всем генералам и офицерам без остановки во фронт, но на практике солдаты отдавали честь только офицерам своей части и тем из «чужих» офицеров, кои при больших чинах солидно выглядели. Недоразумений на этой почве не происходило, ибо офицеры считали вполне нормальным, что их приветствуют только свои солдаты.

Переходы из одной части в другую и выходы на сторону одно время происходили часто самовольно и проходили, за редким исключением, безнаказанно. Некоторые командиры и начальники сами переманивали к себе офицеров и солдат в целях пополнения или развертывания своих частей. Только в редких частях не принимали самовольно переходящих.

Ясное представление о численности и организации белых частей дает следующая сохранившаяся таблица:

ЧИСЛЕННЫЙ СОСТАВ ГАРНИЗОНА РАЗДОЛЬНОГО

6-го марта 1921 года

В вышеприведенной таблице в графе воткинцев показаны Воткинский стрелковый полк⁴³ и Воткинский конный дивизион⁴⁴. Камский стрелковый полк⁴⁵ не показан совсем, надо полагать, что камцы включены в число уфимцев; во всяком случае, в это время камцев было очень немного – они представляли собою батальон под командой капитана Васильева.

Во главе Белой армии в Приморье стояли молодые генералы. Вышедшие на Великую войну в обер-офицерских чинах, они остались совершенно не известными широким массам в течение ее. В Гражданскую войну они выдвинулись, но и здесь ни один из них не занимал столь видного положения, чтобы стать авторитетом для всей Дальневосточной армии. Генералы Молчанов и Смолин командовали на Уральском фронте дивизиями, генерал Бородин был в то время командиром полка, а генералы Савельев и Глебов только в дни крушения Белой армии в Забайкалье (1920 г.) были произведены в генералы. Один генерал Вержбицкий имел за собою командование более крупными силами, именно во время весеннего наступления 1919 года он командовал Южной группой Сибирской армии, действуя в направлении Сарапуль – Казань.

Претендентами на высшие посты являлись – генералы Лебедев⁴⁶(бывший при адмирале Колчаке наштаверхом до весенней катастрофы на фронте), Лохвицкий⁴⁷ (бывший командармом 1-й осенью 1919 года), Бангерский⁴⁸ (комкор 2-го Уфимского), но и они также не обладали достаточным весом и достаточной объективностью, дабы смирить враждующие группировки.

В прошлом Белой армии было слишком много вольных и невольных перемен в высшем командовании (Гришин-Алмазов⁴⁹, Иванов-Ринов⁵⁰, Болдырев, Лебедев, Гайда⁵¹, Дитерихс, Сахаров⁵², Каппель⁵³, Войцеховский⁵⁴, Лохвицкий, Вержбицкий), чтобы оно способствовало укреплению авторитета командующего просто даже как понятия. Все казалось и считалось легко сменимым и заменимым. В обстановке русской революции и гражданской войны создался тип «атаманов» – неограниченных и не ответственных ни перед кем маленьких владык. Болезнь эта к 1921 году окончательно поразила организм Дальневосточной Белой армии, и самые ярые противники «атаманов» превратились фактически в «атаманов». Соревнование начальников приняло в это время совершенно недопустимые формы и вело к постоянному несогласию. Особенно были черны дни Раздолинского сидения. Обливая грязью своих противников, самые старшие начальники упускали из виду то, что этим самым они сами погружались в грязь. В свои дрязги они стали втягивать офицеров и даже солдат.

Значительная ценность каждого бойца, как результат малочисленности частей, неудачи, частые перемены в командовании, отсутствие самого необходимого из пищи и одежды вырывали почву из-под ног начальника и заставляли его подчас смотреть на некоторые провинности подчиненного сквозь пальцы. Результат не заставил себя долго ждать – воинские чины стали распускаться.

Бессистемные производства и награждения орденами, наличие отдельных самозванцев как результат массовой затери послужных списков вели к тому, что каждого командира, офицера и солдата ценили его начальники, равные и подчиненные постольку, поскольку он был ценен сам по себе, а не по тому чину или званию, которое он носил.

Разделение на «каппелевцев» и «семеновцев», приведшее очень скоро к полному расколу, явилось скорее результатом соревнования начальников, чем антагонизма масс. Действительно, несмотря на ряд эксцессов, падающих на время наибольшего затемнения мозгов, отношение общей массы офицерства и солдат, как каппелевцев к семеновцам, так и семеновцев к каппелевцам, было вполне терпимо.

Все действия начальства, с легкой руки самих командиров, подвергались нещадной критике. Младший офицер в ответ на приказание мог получить молчок, в худшем случае – грубость. Положение обер-офицеров было неважно. Отчасти это объясняется тем, что многие офицеры, получив чины за боевые отличия, панибратствовали со своими друзьями-солдатами. Наличие офицерских рот почти в каждом полку способствовало подобному «равноправному» отношению. С другой стороны, видя, что офицер делает все то же, что и солдат, то же ест, так же спит, все это укрепляло доверие солдат к офицерству, не давало им повода видеть в нем барина, впрочем, многие офицеры барами никогда и не были. Вера друг в друга была полная. В своих солдатах все офицеры были твердо уверены. Боевые приказания исполнялись всегда быстро и беспрекословно. Браня подчас свое начальство, солдат все же верил ему и шел за ним.

При наличии не зависящих друг от друга двух командований вполне естественно существование двух главных интендантств в Белой армии. Одно из них находилось в Гродекове и снабжало части Гродековской группы войск, другое (армейское) после переворота обосновалось во Владивостоке и стало ведать снабжением правительственных войск (генерал-майор Бырдин⁵⁵). Такое положение существовало до тех пор, пока у атамана Семенова имелись средства для прокормления своих частей. Позднее, вследствие острого недостатка продуктов питания, многие гродековские части, оставаясь в оперативном подчинении штаба главнокомандующего, устраивались на довольствие к Приамурскому правительству и получали продукты от каппелевского интендантства. Долго продолжаться такое положение, конечно, не могло, и к осени все гродековские части оказались не только на довольствии у правительства, но и на службе у него.

Питание частей, находившихся на довольствии у правительства, до Хабаровского похода было достаточным. Части получали 2¹/₂ фунта хлеба (половина белого, половина черного), в обед – суп, вечером – каша, но различная мелочь интендантством недодавалась, и средств на приобретение оной не отпускалось. Гродековские части, не перешедшие на довольствие к правительству, летом 1921 года голодали форменным образом, и местное население из сострадания прикармливало голодных солдат и офицеров. Из гродековского интендантства эти части получали только рис и отвратительной выпечки черный с отрубями хлеб. Конский состав гродековских частей довольствовался исключительно подножным кормом и к осени 1921 года пришел в полную негодность. Особенно ужасный вид имели кони Забайкальской казачьей дивизии.

Армия, потерявшая значительную часть своего имущества в эшелонах, брошенных при отходе к ст. Маньчжурия, распродала и размотала другую часть его по линии КВЖД. В Приморье в марте и апреле 1921 года гродековские части получили дрелевое, желтое обмундирование и сапоги. Ожидались шитье и выдача шинелей. Каппелевские части в это время ничего и ни от кого не получали. После майского переворота положение изменилось. В руках каппелевского интендантства оказались некоторые интендантские склады в городах Владивостоке и Никольске, бывшие доселе в распоряжении красных. Части, находившиеся в подчинении каппелевского командования, получили белье, тонкий зеленый шевиот и шинельное сукно. Частям, поступавшим на довольствие к правительству позднее, но не вошедшим в подчинение каппелевского командования, двери интендантских складов открывались не так уж широко. 1-я стрелковая бригада⁵⁶и Оренбургская казачья бригада⁵⁷ получили синий демсин, а шевиот им выдан не был. Между прочим, 1-я стрелковая бригада шевиота не получила даже летом 1922 года, хотя на складах шевиот имелся. Наиболее обделенными оказались части Забайкальской казачьей дивизии⁵⁸ и «гродековцы» (позднее 3-я Пластунская бригада⁵⁹). Эти части не получили ни шевиота, ни демсина под предлогом того, что весною им было выдано атаманом Семеновым дрелевое обмундирование. Шинельного сукна они не получили уже без всяких предлогов.

Жалованьем части Гродековской группы войск были удовлетворены по март или апрель 1921 года (установить точно не представляется возможным) золотом согласно ставок 1920 года. Оклады были мизерны, так, рядовой стрелок получал рублей 15, офицер-боец – 26 рублей, младший офицер – 28, командир отдельной части – около 40. Из-за отсутствия денежных сумм в дальнейшем части Гродековской группы войск жалованья больше не получали, каппелевские части по этой причине жалованья после отхода из Забайкалья совсем не получали. После переворота Временное Приамурское правительство утвердило оклады жалованья чинам войск (приблизительно такие же, как были в Забайкалье). После этого части стали заготовлять требовательные ведомости и посылать их во Владивосток, но так как наличность в казначействе была все время весьма малой, то ассигновки гасились мелкими частями, а посему и чины в частях получали жалованье по частям.

Мероприятия белых властей

С подчинением всех частей, входивших ранее в состав Дальневосточной армии, Временному Приамурскому правительству «армейский» вопрос еще не был разрешен: части подчинялись правительству, но не каппелевскому командованию. Забайкальская каз. дивизия, Гродековская группа войск (генерал-лейтенант Глебов), 1-я стрелковая бригада (подполковник Глудкин) еще не признали генерал-лейтенанта Вержбицкого своим начальником. Не вполне определенно было также отношение к штабу Дальневосточной армии и Оренбургской каз. бригады. Понятно, что вопрос полного и безоговорочного объединения всех частей под одним и тем же командованием был насущен. Им занимались и его обсуждали в правительстве, нарсобе, прессе и в воинских частях. К октябрю месяцу дело сводилось к тому, будут ли объединять армию каппелевские военачальники во главе с генерал-лейтенантом Вержбицким или же армию возглавит «Особое Военное Совещание», состоящее из представителей обеих группировок и гражданских лиц. Сторонниками последнего были «семеновцы». 10 октября вопрос был решен: приказом правительства командующий Дальневосточной (Белой) армией генерал-лейтенант Вержбицкий был назначен управляющим военно-морским ведомством и командующим войсками Временного Приамурского правительства. Итак, во главе армии стали «каппелевцы». Верхи «семеновцев» пытались было не признать данного приказа, но из этого ничего не вышло; «семеновские» массы к этому назначению генерал-лейтенанта Вержбицкого отнеслись довольно равнодушно и только по привычке к вечному порицанию действий верхов, недовольству и распущенности офицеры и солдаты некоторое время поносили правительство и командование.

Вновь назначенному командующему предстояло много поработать. В первую голову должно было покончить с самовольством. О самоуправстве говорить не приходится, ибо случаев его проявления чинами белых войск, несмотря на полную безнаказанность, почти что не было. Самовольство же, главным образом, проявлялось в самовольных отлучках для провоза контрабанды со ст. Пограничная, самовольных переходах из части в часть, оставлении совсем рядов войск.

Разъезды по железным дорогам были остановлены следующим образом: впредь действительными считались только литера, выдаваемые штабами корпусов за соответствующими печатями. Эти литера выдавались в части в весьма малом по числу листов и строго ограниченном количестве. Принятые до сих пор экстренные отзывы, выдаваемые каждой частью, были отменены, ибо весь порядок экстренных отзывов вел к массе злоупотреблений. Вот тому причины: частей было много, печати не соответствовали теперешнему наименованию частей, к тому же много печатей погибших и распавшихся частей было на руках у лиц, ставших «вольными», железнодорожное начальство разобраться во всем этом никак не могло при всем своем желании.

Выходы и переходы из частей были ликвидированы приказом командующего о предоставлении всем чинам права вырешить вопрос своего дальнейшего пребывания в рядах войск или выхода со службы до первого числа ближайшего месяца, то есть до 1 ноября. Чины, решившиеся остаться в рядах войск, после указанного числа прикреплялись к службе на шесть месяцев, то есть до 1 мая, когда им предоставлялась новая возможность выбора между службой и выходом на сторону. Таким образом, служба становилась «добровольческой» с шестимесячным контрактом. Лица, вновь поступающие на военную службу, принимались в любое время. Срок их шестимесячной службы считался со дня подписания контракта. Приказ этот был встречен в частях равнодушно, и число воспользовавшихся правом выхода до 1 ноября было совсем невелико – единицы. Новым приказом командующего от 11 ноября за № 47 дальнейшие увольнения из армии были воспрещены до 1 мая следующего 1922 года.

В целях упорядочения армейской организации было решено все воинские части свести в три корпуса. Как видно из вышеизложенного, 2-й и 3-й стрелковые корпуса существовали, 1-й же распался по оставлении белыми Забайкалья. Части этого корпуса, пройдя в Приморье, вошли в состав Гродековской группы. Сохранение последней не входило, конечно, в планы каппелевского командования, а потому, воссоздавая 1-й корпус, каппелевское командование не могло согласиться на то, чтобы комкором 1-го стал генерал-лейтенант Глебов. В состав 1-го корпуса должны были войти исключительно казачьи части, и сам корпус получил официальное наименование 1-го Сводно-Казачьего. На пост командира корпуса было два кандидата: генералы Сабеев⁶⁰ и Бородин. Первый из них – начальник Забайкальской казачьей дивизии, заслуженный офицер, чрезвычайно порядочный, серьезно относившийся к делу, строгий к самому себе, прослуживший в офицерских чинах около 30–35 лет. Второй – командир Оренбургской казачьей бригады, был значительно моложе первого, но так как его лояльность каппелевскому командованию казалась более верной и надежной, то генерал-майор Бородин и был назначен комкором 1-го Сводно-казачьего. На бумаге дело было сделано, но на деле оказалось, что в подчинении у нового комкора находятся его собственная бригада и два малочисленных полчка (сибирские казаки под командой генерал-майора Блохина⁶¹ и енисейские – генерал-майора Потанина⁶²). Главная масса, Забказдивизия, долгое время еще игнорировала командование Сводно-казачьего корпуса. В корпус не вошли енисейские и сибирские казаки семеновской ориентации. До поры до времени они остались в составе Гродековской группы войск (генерал-лейтенант Глебов).

2-й Сибирский стрелковый корпус, именовавшийся летом 1921 года дивизией, был теперь вновь переименован в корпус, но, ввиду незначительной численности чинов этого корпуса, части, доселе входившие в состав его, были сведены в бригаду, наименованную Сибирской и в дальнейшем получившую № 2. 1-й бригадой этого корпуса должна была сделаться 1-я отдельная стрелковая бригада, так называемая Глудкинская. Входить в состав 2-го корпуса бригада не желала. Арест командиров положения не изменил: бригада отказалась без них выступить на Яковлевку. В конце концов бригада была временно придана к 3-му стрелковому корпусу при движении его на север. Надо полагать, что включение остатков Гродековской группы в виде

3-й бригады в состав 2-го корпуса было задолго предрешено до того времени, когда оно осуществилось (в середине ноября 1921 года, после ареста генерал-лейтенанта Глебова).

Таким образом, к началу Хабаровского похода военные силы Временного Приамурского правительства были разделены на три корпуса, причем 1-й Сводно-казачий корпус состоял из одной дивизии, одной бригады и двух отдельных полков, 2-й Сибирский стрелковый корпус должен был состоять из трех бригад, одного кавалерийского полка и одного артиллерийского дивизиона, 3-й стрелковый корпус состоял из трех бригад и одного артиллерийского дивизиона. Из вспомогательных войск следует отметить Отдельную Железнодорожную бригаду⁶³ (полковник Ростовцев). Не должно забывать, что по числу не только бойцов, но и даже чинов все вышеперечисленные части не соответствовали понятиям о силе частей в старой Русской армии.

Яркую картину положения вещей рисует нижеследующий приказ: «Приказ по военно-морскому ведомству № 41/а 6-го ноября 1921 года.

Кр. Владивосток. Из ведомости о числе довольствующихся в Войсках Приамурского Правительства видно, что это число к 15-му октября с. г. выражается в сумме: офицеров и солдат 20 001, вольнонаемных служащих 1057, семейных пайков 5742, итого на довольствии 26 800 чел.

Достаточно всмотреться в эти цифры, чтобы резко бросилось в глаза неимоверное количество вольнонаемных служащих, причем из рассмотрения ведомостей видно, что этим контингентом щеголяют не только центральные учреждения, но и строевые части до полков включительно. Положение недопустимое. Такой подавляющий процент вольнонаемных исключает всякую гарантию сохранения военной и служебной тайны, разжижает воинскую массу и, наконец, не будучи морально связанным с армией, во всякое время оставит ее не только при боевых обстоятельствах, но и при территориальном перемещении воинских частей, а части и учреждения, привыкнув работать при наличии труда вольнонаемных, будут поставлены в критическое положение. Не менее поражает и количество в 5742 семейных пайков, это приблизительно до 7000 ртов, т. е. до полутора Корпуса настоящего времени. Не подлежит сомнению, что действительные семьи военнослужащих должны быть обеспечены, что призрение семей, потерявших своих глав в борьбе с большевиками, является нашей священной обязанностью; лица же, не вошедшие в эту категорию, должны быть исключены с довольствия при войсках и переданы в отдел призрения при Министерстве Внутренних Дел.

Независимо от указанной меры необходимо пересмотреть и самый состав семейств, состоящих на довольствии при армии. Юноши 16–17 лет могут уже служить в Войсках в нестроевых частях, освободив тем самым часть солдат для строя и уменьшив количество нахлебников. На этот предмет необходимо обратить сугубое внимание, имея в виду крайнюю скудность продовольствия в армии с одной стороны и законные протесты Государственного Контроля с другой; самое же главное заключается в том, что неразумная расточительность может поставить армию в продовольственном отношении в тяжелое положение. Но указанное выше меркнет по сравнению с тем, что из 27 000 едоков Армия может фактически выдвинуть на фронт не более 6000 бойцов.

Тяжелые события, время и обстоятельства ничему не научили. В штабах, учреждениях и заведениях добрых две трети личного состава Армии. Это какая-то хроническая злокачественная болезнь, и я должен констатировать, что высший Командный состав не только не борется с этой эпидемией, но и поощряет ее. Объявлены штаты как для штабов, так и строевых частей. Немедленно поторопились не только заполнить штаты, штабов, конечно, но и переполнить их, так, например: одна из бригад в составе всего 396 человек имеет, конечно, Штаб бригады в 76 человек. Состоит бригада из 3-х отдельных частей, из коих каждая имеет свой штаб, нестроевые и строевые части… Спрашивается, сколько выведет в поле такая бригада? Штабы корпусов со своими Интендантами представляют внушительные сотни людей. При наличии строевых частей в гарнизонах Коменданты развели у себя целые отдельные Комендантские части. Попадаются и такие перлы, как особые части, вроде Общества Взаимопомощи чинов Д/В Армии и т. д. и т. д.

Настойчиво рекомендую Командному составу вникнуть и проникнуться. Приказываю немедленно принять меры к приведению своих частей в достодолжный организационный порядок. Штабы должны удовлетворять столь же возможности продуктивно работать, сколько и численному составу подведомственных войск. Время дорого. За завтрашний день отвечать нельзя. Воспользоваться мирным положением для коренного пересмотра и реконструкции частей с целью выжать возможно большее количество бойцов.

Предваряю, что с 15-го ноября я прекращаю довольствие всех частей, штабов учреждений и заведений, не вошедших в перечень Штатных войсковых соединений, а равно и всех сверхштатных чинов, хотя бы они и состояли в штабах, учреждениях и заведениях, объявленных в указанном перечне. Сверхштатных чинов штабов и учреждений бригад, дивизий и корпусов отчислить на укомплектование строевых частей по принадлежности, а из управлений Комендантов, Воинских Начальников, учреждений и заведений при Штабе Войск, распоряжением Дежурного генерала распределить по Корпусам в зависимости от их наличного состава для Управления.

Подлинный подписал Управляющий Ведомством генерал-лейтенант Вержбицкий».

По получении этого приказа в частях были произведены «чистки». Так, во 2-м стрелковом корпусе комкор наложил следующую резолюцию: «11/XI 1921-го года. Назначаю комиссию под моим личным председательством и членов Командиров всех частей, штабов, учреждений и заведений гарнизона. Комиссия приступит к своей деятельности по учету людей и по выполнению этого приказа 11 ноября. Всем Начальникам иметь именные списки лиц, состоящих на довольствии, с указанием должностей, возраста и семейного положения (возраст членов семьи). Подписал генерал-майор Смолин».

Но по существу положения вещей он не изменил, так, например, три молодых штаб-офицера из штаба 1-й стрелковой бригады были переведены в 1-й стрелковый артиллерийский дивизион на должность младших офицеров. Офицеры эти были пехотные и к артиллерии никогда никакого отношения не имели, в дивизионе они не были нужны, так как было слишком много офицеров и без того, но не посылать же их рядовыми бойцами в пехотные полки? Форма была соблюдена, и так делалось почти что везде. Я. Покус в своей книге указывает, что численный состав белых разведывательное управление Народно-Революционной армии определяло в 6500 штыков и 3500 сабель, то есть всего в 10 000 бойцов, что дает 44 % превышения против действительного количества бойцов в Белой армии.

В военном отношении территория Приамурского государственного образования была разделена по параллели, проходящей через разъезд 89-й версты (к югу от города Никольск-Уссурийского), на два района. Начальником южного района считался комкор 3-го – генерал-майор Молчанов, северного – комкор 2-го – генерал-майор Смолин. Сводно-казачий корпус своего района не имел, его части были расквартированы в обоих районах.

В октябре месяце расположение частей войск Временного Приамурского правительства было приблизительно следующее.

Город Владивосток – штаб командующего войсками, штаб 3-го стрелкового корпуса, Поволжской стрелковой бригады полки: Волжский стр.64 и Уфимский стр.65; Ижево-Воткинский стр. бригады: Ижевский стр. полк⁶⁶, Отдельный Артиллерийский дивизион полностью (три батареи), Батальон Морских стрелков, 1-й Сибирский стрелковый полк (пепеляевцы), Амурский стрелковый отряд.

Ст. Океанская – Поволжской стрелковой бригады: 1-й кавалерийский полк.

Бухта Горностай – 2-я стрелковая бригада⁶⁷ (генерал-майор Осипов⁶⁸).

Бухта Улисс – Енисейский каз. полк (генерал-майор Потанин).

Русский остров – Сибирский каз. полк (генерал-майор Блохин), Корниловское военное училище⁶⁹, Омский кадетский корпус⁷⁰, Хабаровский кадетский корпус⁷¹.

Пост Посьет – Поволжской стрелковой бригады: Камский стрелковый полк. Пос. Ново-Киевск – то же.

Владимиро-Александровское – Ижево-Воткинской стрелковой бригады: Воткинский стрелковый полк.

Сучанские рудники – Ижево-Воткинской стрелковой бригады: Воткинский конный дивизион.

Раздольное – штаб 1-го Сводно-казачьего корпуса, Оренбургская казачья бригада, Ижево-Воткинская стрелковая бригада: базы частей.

Никольск-Уссурийский – Штаб 2-го Сибирского стрелкового корпуса, Сибирская стрелковая бригада (почти полностью), Сводно-Сибирский кавалерийский полк⁷², 2-й Сибирский артиллерийский дивизион⁷³, Забайкальская казачья дивизия.

Кремово – маленькие отряды от частей Сибирской стрелковой бригады, 2-го Сибирского арт. дивизиона и Сводно-Сибирского кав. полка. Монастырище – то же. Разъезд Маизовка – то же. Ивановка – то же.

Спасск – 1-я стрелковая бригада (подполковник Глудкин), Авиашкола (бывшая Гатчинская), две роты Омского стрелкового полка⁷⁴.

Галенки – отряд от частей Забайкальской казачьей дивизии.

Сергиевка – Гродековская группа войск (части Стрелковой и Сводно-Кавалерийской бригад), штаб группы в поселке Гродеково. Бараново-Оренбургский – то же.

Андреевка – то же. Гродеково – то же. Софье-Алексеевский – то же. Богу славка – то же.

В перечне не указано расположение частей Железнодорожной бригады. Штаб ее помещался во Владивостоке. Возможно, что некоторые незначительные части опущены в перечне.

Во второй половине октября нападения партизан на Анучинский район стали настолько часты, что Временное Приамурское правительство постановило ликвидировать Анучинскую организацию. Меркулов обратился с просьбой к японскому командованию о выдаче оружия белым. В своем обращении он говорил, что «ни Правительство, ни национальные войска не помирятся с войсками Дальне-Восточной Республики во главе с чуждой русскому народу еврейской властью». Следует признать, что к этому времени, хотя командование и оказалось в руках представителей одной из враждовавших группировок, порядок в Белой армии стал постепенно налаживаться. Японское командование, частью искренне желавшее успеха белым, было, во всяком случае, не против перехода белых к активным действиям. Японским же группам, желавшим продолжать интервенцию, волнения и беспорядки в Приморье были нужны, но, в силу общего политического положения, японское командование во Владивостоке не могло открыто поддерживать, содействовать или покровительствовать белым. Более чем сочувственно относившиеся к походу белых, японцы хранили полное молчание, выдавая тайком белым оружие и огнеприпасы. Во всяком случае, ни белое правительство, ни белое командование без согласия японцев двинуть в поход белые части не могли бы. Ярким примером может служить вывод 1-й стрелковой бригады из Спасска 8 ноября без разрешения японского командования: белые части были возвращены назад. Своим бытием поход белых доказывает наличие первоначального совпадения заданий, поставленных японцами и белыми.

Подготовляясь к походу, белые власти наметили: 1) уничтожение партизан в Анучинском районе и 2) ударом на север предполагалось получить от красных материальную часть. Иман включался в район, назначенный для операции, но определенных границ на севере не ставилось (показания генерал-майора Молчанова).

Переходя к активным действиям, Временное Приамурское правительство каких-либо особых воззваний, обращений, прокламаций к населению и армии не выпустило. Почему? Увидим ниже. Первое воззвание, «борьба с сатанизмом», Меркулов подписал только 9 декабря, то есть через месяц после начала активных действий.

Незадолго до выступления в поход белых частей во Владивостоке состоялось совещание членов правительства и высших чинов армии. На этом совещании генерал Шильников докладывал о положении в Забайкалье. Картина рисовалась так, что население, ненавидя красную власть, готово восстать в любое время, остановка за одним – оружием (показания генерала Смолина). Надо полагать, что белые власти, основываясь на подобных сведениях, если, быть может, и не особенно надеялись на восстания в тылу красных, то, во всяком случае, рассчитывали на активную поддержку населения освобожденных округов.

Успехом наступления белые верхи, видимо, также надеялись привлечь в ряды войск массу бывших чинов армий адмирала Колчака, осевших после Сибирского похода и оставления Забайкалья в полосе отчуждения Кит. Вост. жел. дороги. Выкидываясь вперед, белые вместе с тем освобождались от тяжелой опеки японского штаба. Из того, что карты частям были выданы до Благовещенска, можно заключить, что вскоре после начала военных действий белое командование было склонно считать появление белых частей в этом районе возможным, иначе ведь и карт не должно было выдавать.

Белые власти решили все дело осветить так: приморское сельское население, недовольное режимом ДВР, стихийно поднимается против коммунистов. Появляются отряды «белоповстанцев», состоящие из местных крестьян. Движение разрастается. Белоповстанческие отряды через своих посланцев обращаются к белому Владивостокскому правительству с просьбой о поддержке. Части Приамурского правительства рвутся в бой с красными. Белое правительство посылает на помощь белоповстанцам свои части, начальники которых принимают на себя руководящую роль.

На самом деле белоповстанцев в таком смысле, конечно, не существовало, но в Приморье также не было и Белой армии в настоящем виде – были обезоруженные остатки прежней Белой армии, сохранившие военную организацию. Эти остатки, сами по себе, могли бы быть названы «белоповстанцами», когда они вновь взялись за оружие. Правда, вначале они так себя не называли. Новое наименование вполне утвердилось лишь к моменту решительных действий. В принятии этого нового наименования можно и должно видеть, помимо желания белых властей произвести впечатление за границей (в частности, имелась в виду Вашингтонская конференция), в полосе отчуждения КВЖД (на бывших военных) и в красном стане (Красная армия и население), также желание белых руководителей изменить способ действий, отмежеваться от прошлого. Приходилось изменять или, точнее, подновлять знамя Белой борьбы, которое после Калмыкова и умелой агитации красных в глазах населения стало из белого почти черным.

Таким образом, в походе от начала до конца с белой стороны участвовали только части Временного Приамурского правительства. Активной поддержки со стороны местного населения Белая армия не получила. Белые части не бесчинствовали, с их приходом «новшества» (налоги), вводимые правительством ДВР, отпадали, белые воинские части за все забираемое хорошо платили (иенами) – все это располагало крестьян к белым. И все же при движении белых на Хабаровск и после его занятия случаи вступления в ряды Белой армии местных жителей исчисляются только в лучшем случае десятками, падающими почти исключительно на казачье население. Это же казачье население организовало охранные дружины, несшие охрану мостов и линии железной дороги. Отсутствие добровольцев, кроме общей пассивности русского населения, которое может быть формулировано так: «мобилизуют – пойду, зовут – подожду», объясняется еще тем, что население не было уверено в окончательном успехе белых; больше того, оно сомневалось в силе белых. На предложения поступать в войска для борьбы с чуждой красной властью местные жители отвечали: «Вы люди пришлые, будет неудача – вы уйдете, а что будет тогда с нами и нашими семьями?»

Поход вышел из предназначавшихся ему рамок. О причинах сего будет сказано ниже, теперь же следует указать, что когда Белая армия приступила к решению непосильных ей задач и белые власти стали интересоваться притоком людей из полосы отчуждения, то и здесь надеждам их не суждено было осуществиться. Харбин в это время кипел жизнью, деньги у большинства бывших военных еще окончательно не вышли, работа находилась, желание побороться с жизнью не угасло, а воспоминания о недостатках руководства и организации белых армий были еще слишком свежи. Отступление уже началось, когда первые партии харбинцев прибыли на фронт. Таким образом, удар по ДВР наносился исключительно остатками каппеле-семеновских войск.

К начавшемуся походу в массах Белой армии относились различно: одни говорили о движении только до Имана, другие о выходе на линию реки Бикин, некоторые же видели Белую армию уже за Байкалом. Следует указать, что усталость и безразличие охватывали малочисленных бойцов Белой армии и многие офицеры без веры в успех и даже целесообразность этого движения шли в поход. У многих вопрос сводился только к тому, «где понужнут?» – под Иманом ли? Бикином? Хабаровском? или Благовещенском? Вывеска «белоповстанчества» вызывала полунасмешку:

Где Вы теперь?
Какой новый правитель
Вас соберет под знамена свои
И снова на битву,
В родную обитель,
Он поведет Вас купаться в крови…

Так подпевали в рядах выступавших в поход частей песню, сложенную после оставления Забайкалья на мотив «Пара гнедых». Сквернейшее материальное положение не могло содействовать поднятию духа. Все же с первыми успехами дух бойцов окреп, желание дать встряску врагу заговорило у офицеров и солдат Белой армии. Лавина поползла, все ускоряя и ускоряя свое движение, совсем не думая о том, «для чего и к чему все это»… Следует подчеркнуть также, что офицерская и солдатская масса белых войск к этому времени никому уже не верила, ничьим словам, обещаниям и заманиваниям и все держались лишь крепко за своих начальников, слову которых, подкрепленному тяжелым путем совместных испытаний, единственно только давали веру.

Сообщения о ходе военных действий, помещаемые во владивостокских газетах, забегали далеко вперед. Так, когда передовые белые части заняли поселок Забайкальский, а конный отряд генерала Сахарова находился на пути из Кукелева в Невельской, то белые бойцы в поселке Забайкальском прочли во владивостокской газете, случайно попавшей к ним в руки, сообщение о том, что передовые части «белоповстанцев» с боем заняли Казакевичи. Злополучная ст. Ин, по газетным сведениям, бралась три раза. Так оповещалось население.

Хотя дать точные и подробные сведения о запасах обмундирования, снаряжения, оружия и огнеприпасов, находившихся и поступавших в распоряжение белых властей, не представляется возможным, все же можно сказать, что воинские части были двинуты на фронт необутыми и неодетыми. Части вышли кто в чем был. Позднее необходимое теплое обмундирование и обувь были получены на фронте, но к этому времени значительная часть людей успела уже поморозиться. Ниже в общих чертах рисуется состояние обмундирования частей по бригадам.

Обмундирование Ижево-Воткинской и Поволжской стрелковых бригад было недостаточным. Части выступили в шинелях старого русского образца, в сапогах или ботинках. Головные уборы – у кого были папахи, но у подавляющего большинства – суконные шапки с ушами, принятые в Сибирской армии при адмирале Колчаке. На часть состава были выданы теплые вязаные рубашки. Для рук – стрелковые рукавицы на козьем меху.

Обмундирование 1-й стрелковой бригады можно назвать скверным. Перед походом на часть состава были выданы полусгнившие полушубки, часть людей вышла в старых рваных шинелях (полученных в Забайкалье в 1920 году), часть же даже в плащах (красно-бурого цвета, имелись в армии адмирала Колчака, в них же ходила и 5-я польская дивизия). Головные уборы такие же, как в Иж. – Вотк. и Поволжской бригадах, но известный процент был в фуражках. Вязаных рубах выдано совсем не было. Гимнастерки и брюки – демсин. На ногах – ботинки. На руки выданы рукавицы такие же, как в Иж. – Вотк. бригаде.

Обмундирование 2-й стрелковой бригады (генерал-майор Осипов) – недостаточное. Чины одеты в общем лучше 1-й бригады, но хуже Иж. – Вотк. и Поволжской бригад. Именно: люди, не имевшие полушубков, все имели вязаные рубахи.

Обмундирование Сибирской бригады (Приморский отряд полковника Аргунова⁷⁵) может быть признанным достаточным и приличным. Эта бригада был одета лучше всех остальных, чему бойцы ее должны быть обязаны заботам генерал-майора Смолина и полковника Аргунова. Люди этой бригады были в полушубках, кроме того, имели вязаные рубахи. Головной убор – папахи или теплые шапки.

Выведенная позднее других, 3-я Пластунская бригада имела отвратительное обмундирование. Приличных шинелей и полушубков в бригаде не было. Люди вышли – кто в старом рванье, оставшемся со времен Забайкалья, большинство же в красно-бурых плащах, выданных Гродековским частям еще атаманом. Вязаные рубашки выданы не были, у очень многих плащи были надеты поверх дрелевого обмундирования. На ногах старые сапоги, у многих чинов перешитые – узкие, так что надеть можно было только одну тонкую летнюю портянку. Рукавиц и головных уборов выдано не было. В результате люди обвязались различным тряпьем и стоять на морозе без движения не могли. Вывод бригады на фронт в подобном виде не оправдан ничем, ибо он дал не столько бойцов на фронт, сколько обмороженных в госпитали. В Белой армии считали, что эта бригада была выведена на фронт в подобном виде за то, что она являлась опорой атамана Семенова в свое время.

Части Забайкальской каз. дивизии были одеты очень неважно. Конский состав же ее был совершенно изможден, изнурен и в довершение к этому болен. Недача фуража дивизии летом 1921 года производилась по политическим мотивам – для большего смирения недостаточно лояльной дивизии. Оренбургская казачья бригада была обмундирована прилично: люди одеты в шинели, вязаные рубахи и демсин.

В таком виде части вышли на фронт. Уже там для частей первой линии (Ижево-Воткинская, Поволжская, 1-я стрелковая и 2-я стрелковая бригады) было выдано в Имане значительное количество американских резиновых высоких галош. Подобная обувь для похода была непригодна: одетая на сапоги, она становилась лишней тяжестью. Без сапог же в условиях русских сибирских походов она была неприменима, потому что 1) в теплом помещении резина дает влагу, портянки промокают, по выходе на стужу быстро промерзают, и обмораживание становится более возможным, 2) у пехоты, бродящей по кустам, кочкам и камням, резина очень быстро рвется. Легкие и удобные в мирной обстановке, в походе галоши были абсолютно непригодны. Слухи говорили, что галоши были поставлены самими братьями Меркуловыми.

Снаряжение бойцов состояло из кожаных артиллерийских ранцев или разнообразного вида вещевых мешков до английских сухарных сумочек включительно. Патроны помещались в подсумках (старого российского образца), по паре на бойца, и патронташах, сшитых из дрели. Эти патронташи никуда не годились, так как обоймы легко выпадали.

Перед походом белые части были перевооружены новыми винтовками «Ремингтон» (американского производства), полученными нелегально от японцев. Пулеметов было очень немного. Орудий не имелось вовсе, и 1-й стрелковый арт. дивизион и Добровольческая батарея выступили как пехота. Конных было мало: 1-й Конно-Егерский и Сводно-Сибирский кав. полки, а также Красноуфимский конный дивизион выступили как пехота. Шашки даже у конных были не у всех. Пик не имелось совсем. Вооружения определенного разряда лиц револьверами не было, таковые находились у отдельных лиц – собственников. Следует указать, что пехотные полки 1-й стрелковой бригады по отправке их на фронт имели винтовки на далеко не полный свой состав. Случай в Тихменеве дал возможность этим полкам получить оружие почти на всех бойцов. 3-я Пластунская бригада, отправленная на фронт по железной дороге, по прибытии в Хабаровск, к немалому изумлению штаба 3-го корпуса, винтовок почти совсем не имела.

Некоторое представление о поступлении винтовок в распоряжение белых властей дает следующий документ: «Сведения о количестве винтовок, полученных 2-м корпусом по состоянию к 5/XII.21. 21–25 VII – 300, 8 – 13 VIII – 350, 7 XI – 428, 15 XI – 1000 (*), 23–24 XI – 560, всего – 2638. Выдано: Забайкальцам – 520, Оренбуржцам – 300, всего 820. На 5 декабря во 2-м корпусе налицо 1818 винтовок, из них неисправных (не указано). (*) Через 3-й корпус получены. Без значка – от японокомандования».

Картами части были снабжены в достаточном количестве. Именно: по три экземпляра на каждую отдельную часть. Карты отпечатаны в литографии 3-го стрелкового корпуса, исполнены в красках. Ошибок почти нет. Масштаб: частей Приморской области – десятиверстка (10 верст в дюйме), восточной части Амурской области – двадцативерстка. Кроме того, было выдано в части некоторое количество схем, исполненных одним цветом.

Огнеприпасов в распоряжении белого правительства не было. Таковые либо получались от японцев по мере надобности, либо захватывались у красных.

На свое довольствие части получали денежные суммы в японской валюте из полевого казначейства, отдавая отчеты подачей счетов и расписок. Продукты закупались главным образом у местного населения. При наступлении на Хабаровск продуктами питания служили: черный ржаной хлеб, картофель, кета (рыба, водящаяся в реках Дальнего Востока). Суп варился всегда мясной. Недостаток правильности питания многих частей заключался в отсутствии во многих частях походных кухонь. Приходилось приступать к приготовлению пищи только по приходе частей на привал. Довольствие коней было поставлено так же хорошо, как и людей. На иены крестьяне с большим удовольствием продавали овес, сено. Деньги отпускались по требованию без задержек, и в этом отношении белые части никакой нужды не терпели. Ввиду недостатка конского состава в частях для перевозов продуктов питания, огнеприпасов и кое-какого скарба, а также для подвозки людей в исключительных случаях части брали подводы у населения. За подводы платились хорошие деньги, но, конечно, были и исключения: некоторые командиры частей или начхозы обсчитывали подводчиков. Справедливость требует отметить, что подобные случаи были редки.

Итак, при выступлении белых частей в поход страдало обмундирование некоторых частей, все остальное было вполне прилично и жалоб или нареканий не должно было вызывать. Чтобы быть беспристрастным до конца в деле обмундирования белых частей, следует указать, что ввиду полного отсутствия денег некоторые воинские чины для удовлетворения ряда мелких потребностей как уважительного, так и неуважительного свойства уже в течение известного времени занимались продажей ненужных, по их мнению, вещей, которые в походе было невозможно таскать с собою и потерять которые было очень много шансов. Но с течением времени «загон» вещей стал усиливаться и, наконец, принял безобразный характер. Начальствующие лица боролись с этим, но в общем неуспешно. Нижеприводимая выписка из приказа по 1-й стрелковой бригаде от 2 ноября 1921 года за № 117 не требует пояснений.

«6. Мною замечено, что чины бригады позволяют себе продавать предметы обмундирования и даже теплого, только что полученного, далеко не на всех: папахи, полушубки, рукавицы и теплое белье.

Всем известно, с каким трудом добывается теплое обмундирование, и никаких надежд на бесконечное его пополнение нет. Всякий чин нашей армии, испытавший все невзгоды, должен помнить, что морозы и снег нас всегда заставали в летнем обмундировании. Теперь принимают меры, чтобы этого не было, и находятся настолько несознательные чины, что раздеваются сами. Интересно на что они рассчитывают? Безденежье не может быть оправданием. В настоящее время деньги нужны, прежде всего, чтобы одеться тепло. Вам дают одеться. Продавать могут только потерявшие рассудок, то есть превратившиеся в животных, с такими мною будет поступлено именно как с животными, самым бесчеловечным образом.

7. Результат ли продажи вещей или получка скудных грошей, но последнее время завалили меня протоколами милиции о дебошах в пьяном виде чинов бригады, чего раньше не было. По-видимому, в частях против этого не борются. Комендант бригады шт. – капитан Гебель тоже, по-видимому, почил от дел и не патрулирует по поселку для задержания торгующих и пьяных. Во всех увеселительных местах всегда появляются не только не трезвые, но даже пьяные г.г. офицеры и буйствуют. Есть на этом поприще завсегдатаи, об укрощении которых меня просят даже сами г.г. офицеры.

Приказываю: командирам частей принять самые решительные меры к прекращению подобных недопустимых явлений. Известных своей необузданностью натуры господ, в дни, когда есть какие-либо увеселения, не увольнять из дому. Все бесчинства и буйства чинов бригады валятся на меня вроде заявлений, донесений, жалоб, протоколов, дознаний, указаний и напоминаний. Прошу командиров частей понять, что это мне не безразлично и я не могу закрывать на это глаза, а посему предлагаю командирам частей, отнюдь не вдаваясь в философию по этому вопросу, всеми имеющимися у них средствами избавить меня от этой незаслуженной роли обвиняемого.

Подлинный подписал Командир 1-й стр. бригады подполковник Тлудкин. И.д. Начальник Штаба полковник Доможиров».

Что добавить к данному приказу? Разве только то, что подобное творилось не в одной только 1-й стрелковой бригаде, но и во всех остальных частях войск Временного Приамурского правительства.

Первые операции белых

В конце октября или начале ноября из Никольск-Уссурийского был двинут в Приханкайский край сводный пеший отряд полковника Шестоперова общей численностью от 200 до 300 бойцов. Полковник Шестоперов – артиллерист, офицер мирного времени. Начальником штаба отряда был назначен один из офицеров штаба 2-го корпуса, Генерального штаба полковник Новиков. Отряд состоял из чинов Добровольческой батареи 2-го Сибирского стрелкового арт. дивизиона (полковник Шестоперов был командиром этой батареи) и чинов Сводно-Сибирского кав. полка (3-й и 4-й эскадроны под общей командой полковника Минюхина). Как указано выше, отряд был пешим, конных было не более 30.

Силы красных в Приханкайле в это время были не так уже велики, видимо, они исчислялись одной-другой сотней бойцов. Во главе отрядов Приханкайля стоял товарищ Лебедев – бывший при правительстве Антонова начальником Никольск-Уссурийской уездной милиции. Он обосновался в Камень-Рыболове и вел работу по усилению партизанского движения в крае. В это время приханкайские крестьяне, не видя особой необходимости идти против белых, стали уклоняться от активной поддержки партотрядов. Временное Приамурское правительство пользовалось каждым случаем, дабы уверить крестьян в том, что интересы населения для Белой армии дороже всего. Товарищ Я. Покус на стр. 14 и 15 своей книги говорит: «Было заметно, что многие из крестьян, пополнявшие собою красные партизанские отряды, потеряли свой энтузиазм. В результате получилось то, что крестьяне, особенно из числа тех, кои выступили первоначально для защиты своего домашнего очага от произвола белогвардейцев, теперь потянулись домой. Широко развивавшееся красное партизанское движение, преследовавшее цель борьбы с интервентами и белогвардейцами во имя спасения своей семьи, имущества и личной неприкосновенности, стало ослабевать. Упорно проводимая белогвардейцами агитация против красных партизан смутила на время умы крестьян, – они стали инертны к борьбе, а в силу этого партизанщина в Приморье стала заметно выдыхаться». Тем не менее красные партизаны, имея прекрасный конский состав, захваченный ими в войсковом Уссурийском казачьем конском заводе, находящемся близ ст. Галенок, имея всюду своих людей и зная край, свободно разгуливали по Приханкайлю, производили налеты на линию железной дороги и подрывали начинающее складываться доверие населения к белым властям.

Полковнику Шестоперову была поставлена задача выловить Лебедева и партизан. Из Никольска на Камень-Рыболов отряд двинулся по тракту, связывающему два этих пункта. Продвижению белых партизаны и население препятствий не чинили. Через Воздвиженку, Михайловское, Абрамовку, Григорьевку отряд, не разбиваясь на части, целиком шел по тракту. В стороны от него, в близлежащие селения, по проселкам, высылались разъезды, иногда конные, а чаще, ввиду недостатка конных, на подводах. Так белый отряд добрался до села Хорольского, или Хороль, расположенного в самом центре Приханкайского края. Это большое село с севера на юг протянулось почти на четыре версты, с запада же на восток – на четыре с лишним. Небольшой белый отряд, конечно, не мог занять всего села и с успехом прикрывать все подступы к нему. Приходилось либо, заняв одну из частей села, отказаться от контроля над другими частями его, либо, создавая видимость занятия всего села, распылить отряд по всему селу. В первом случае красные могли спокойно занимать свободную от белых часть села, сосредоточиться и в подходящий момент обрушиться на белых. Во втором, в случае нападения партизан ночью, распыленным частям белых было бы так же не сладко. Показания жителей говорили о том, что конный отряд товарища Решетникова находится где-то поблизости. Прошло немного времени, как отряд занял Хороль. Сумерки еще не успели сгуститься, как на западной окраине села затрещали винтовки. Красные партизаны в числе 50 всадников на рысях шли к Хорольскому со стороны деревни Поповки. Они шли по целине, направляясь к высоте 91,6, что юго-западнее села. Занятие красными этой господствующей над селом, покрытой кустарником высоты причинило бы много хлопот белым, ибо выбить оттуда красных было бы делом не легким. Учитывая это, конные белые устремились также к высоте, стараясь опередить партизан в занятии ее. Это белым удалось. Красные были встречены сильным огнем. Бросив пять убитых и раненых коней, партизаны повернули и постарались скрыться, уйдя в сторону деревни Поповки, находящейся в 3 верстах от Хороля. Белые красных не преследовали, но на следующую ночь белый отряд прошел к Поповке. Главные силы белых, собравшись в кулак, остановились на восточной околице деревни. С наступлением рассвета в деревню вступил взвод конных и небольшая часть пеших. Нужно заметить, что Поповка лежит в котловине и сопки охватывают ее со всех сторон. Осматривая один двор за другим, белые прошли через всю деревню. Партизан белые не встретили. Обыск подходил уже к концу. Белые приближались к юго-западной окраине деревни. В это время по белым, производящим обыск, был открыт огонь с сопки, что находится против данного края деревни. Белые развернулись в цепь и пошли в наступление. Когда они уже приближались к гребню сопки, красные, пользуясь малочисленностью атакующих белых, на глазах остальной части отряда, продолжавшей стоять за околицей, разбились на мелкие группы и, прикрываясь кустами, пробежали мимо белых бойцов назад в деревню. Эту картину наблюдали все чины белого отряда, но что они могли сделать? Белые пошли с обыском в деревню во второй раз, но оружие было уже спрятано, и крестьяне по тем или иным причинам партизан не выдали. В ином дворе белые наталкивались на подозрительную физиономию, но хозяин уверял, что это его сын или зять, и белые, не имея определенных улик, шли дальше. Так второй осмотр деревни дал те же результаты, что и первый, с тою только разницею, что при первом белые не были уверены в том, есть ли партизаны в деревне или их нет, а во втором белые знали, что красные есть. В конце концов белые вернулись назад в Хорольское.

Дня через два или три, получив сведения о возвращении отряда Решетникова в Поповку, отряд полковника Шестоперова вновь выступил из Хороля на Поповку. На этот раз белые охватили деревню цепью постов и дозоров. Затем они обыскали деревню, но результаты были те же, что и от первых двух обысков. Выловить партизан без содействия хотя бы части населения невозможно. Но население, хотя и не заняло явно враждебной позиции, тем не менее предпочитало не выдавать скрывающихся, ибо как-никак партизаны были «свои», а белые – «пришельцами». К тому же, если белые солдаты и вели себя вполне корректно, так все же в их отношении к местным крестьянам проглядывало некоторое недоверие и даже подозрительность. Требовалось время, для того чтобы крестьяне сжились с белыми солдатами, чтобы одни других стали бы считать за «своих», только тогда была бы мыслима полная ликвидация партизанщины. Неуспех белых можно также отчасти объяснить еще тем, что партизаны были конными, а белые – пешими. И наконец, для поимки партизан и их руководителей нужны не столько строевые, образованные и боевые офицеры, как лица, обладающие «охотничьим нюхом».

Из Хороля отряд полковника Шестоперова вышел на Ханку и без боя занял город Камень-Рыболов. Лебедев и остальные красные вожаки благополучно скрылись. Вскоре отряд был отозван из Камень-Рыболова, части его получили приказ выйти на линию железной дороги. Итак, задача, поставленная отряду, была не выполнена. Комкор 2-го был этим очень недоволен, он считал, что всему виной неспособность лиц, руководивших операцией. За время экспедиции белые чины показали себя не бандитами, как то рисовали их красные агитаторы, но людьми более выдержанными и солдатами более дисциплинированными, нежели были красные партизаны. За все забранное белые платили наличными – иенами. «Белые побывали там, где и японцев нет», – говорили крестьяне. Они начинали уважать белых.

По непроверенным сведениям, имевшимся в штабе белых, в долине реки Сучан к началу ноября месяца скопилось от 600 до 800 партизан, которые якобы готовились захватить Владимиро-Александровское. В действительности, согласно данным книги Я. Покуса, на Сучане в это время находилось только 200 партизан. Как бы там ни было, но белые власти решили выслать на Сучан отряд силою до 650 штыков в целях проверки полученных сведений и очищения Сучанской долины от противника.

4 ноября назначенный в поход 8-й Камский стрелковый полк погрузился на пароход в Посьете. Винтовок было очень немного, и за ними во Владивосток был выслан вперед капитан Васильев. Вечером в этот же день во Владивостоке был погружен 1-й Волжский стрелковый полк. Ночью в море пароходы с волжанами и камцами встретились. Ящики с винтовками были переданы камцам. Оружие было роздано.

Утром 5 ноября пароходы прибыли в залив Восток и белые части высадились у Волчанца, где и захватили двух красных ДВР-овских милиционеров. В Ново-Аитовске белые узрели следы советских порядков: названия советских учреждений, все вывески по новому правописанию и пр. Местный кооператив был разгромлен ушедшими красными. Белые прошли дальше и, сделав 15 верст, остановились на ночлег в деревне Михайловке, расположенной перед перевалом. Столкновений с красными партизанами белые части за первый день не имели.

На следующее утро, выступив из Михайловки, белые втянулись в сопки и тут, перед самым перевалом, наткнулись на засаду, устроенную красными партизанами. Впереди шли камцы, волжане – позади. При первых выстрелах красных головные роты камцев, быстро перестроившись в боевой порядок, кинулись вперед и сразу же сбили красных. Были ли потери у камцев – не выяснено, волжане же, не принимавшие участия в схватке, от огня противника понесли потери – было легко ранено до пяти человек. Красные потеряли один пулемет Максима и одного или двух пленными. Белые на перевале не задержались, но двинулись дальше.

Дорога, по которой шли белые, спустившись в долину реки Канахага, идет под линией крутых сопок, находящихся к северу от нее. Очистив первый перевал, что у деревни Михайловки, красные отскочили на эти сопки, и вот, когда части белой колонны, приближаясь к Екатериновке, оказались вновь среди сопок, красные стали вновь обстреливать белую колонну редким ружейным огнем. Часть волжан, под командой полковника Торопова⁷⁶, была брошена вверх на сопки, дабы, двигаясь по ним, сбивать противника и тем обеспечить беспрепятственное продвижение колонны. Волжане пошли к сопке, красные открыли по ним огонь, но когда волжане взобрались приблизительно до половины сопки, то огонь противника прекратился. Залезши на вершину сопки, волжане увидели красных уже в следующей лощине. Они поспешно уходили на север. Этот быстрый откат красных явился в результате не одного только движения волжан, а последовал ввиду выхода им в тыл колонны воткинцев, двигавшихся из Владимиро-Александровского навстречу Поволжской стрелковой бригаде. Без выстрела части Поволжской бригады заняли деревню Екатериновку, где остановились на ночлег. За этот день белые сделали 13 верст.

Части Поволжской бригады считались «белоповстанческими», чины бригады удостоверений на право ношения оружия из штаба японской дивизии не имели. Посему Поволжская бригада не вошла во Владимиро-Александровское, но осталась стоять в Екатериновке. Командир бригады генерал Сахаров ездил во Владимиро-Александровское. Вернувшись оттуда, он приказал собрать сход и выступил было с речью перед крестьянами, стараясь разъяснить крестьянам задачи и цели белых. В речи своей генерал запутался, а потому, не закончив ее, ушел, и за него речь кончал командир Камского полка – полковник Сотников. Своей простотой генерал Сахаров очень понравился крестьянам.

Из Екатериновки Поволжская бригада тронулась вверх по реке Сучан. Проходя от Унашей к Пирятину, белые бойцы любовались развалинами старинной китайской крепости, находящимися к западу от дороги, за рекой Сучан.

Отряд генерала Сахарова, пройдя по долине реки Сучан до деревни Фроловки, крупных сил красных партотрядов не обнаружил. Путем опроса местных жителей удалось установить, что слухи о численности красных отрядов неверны. Столкновений с противником белые не имели, но разведка и передовые части были несколько раз обстреляны партизанами, которые всегда уклонялись от боя. Так как имелись указания на то, что какой-то партотряд невыясненной численности движется в Сучанскую долину из района Ольги, и так как выйти он мог двумя дорогами, то генерал Сахаров счел наилучшим расположиться в селе Новицком, находящемся приблизительно в середине Сучанской долины.

«Приказ войскам Временного Приамурского правительства. 10-е ноября 1921 года № 0609/оп Кр. Владивосток.

1. Вр. Приамурское Правительство, взяв на себя власть в крае, отказалось от возобновления гражданской войны и в течение шести месяцев неуклонно проводило свое решение в жизнь. За весь этот период большевики не прекращали натиска на национальную власть, вынуждая последнюю к мерам самообороны. Прочно заняв ряд опорных пунктов, большевики наводняют весь край, под видом партизан, регулярными частями красной армии, руководимой из Читы.

2. Регулярные красные части (войска Д.В.Р.) и партизанские отряды продолжают группироваться в районе озера Ханка, Спасском, Анучинском, Сучанском и Ольгинском районах, откуда производят постоянные налеты на железную дорогу и на передовые части Правительственных войск, стремясь внести разрушение и дезорганизацию во все стороны жизни Области. Подробная схема расположения красных частей прилагается.

3. Ввиду того что принимаемые до сего времени меры по необходимости имели строго оборонительный характер и не могли пресечь развития бандитизма в стране, Правительство постановило в корне уничтожить опорные пункты большевиков и прочно занять район Анучино, Сучан и Ольга.

В соответствии с полученными от Правительства указаниями, приказываю прозвести следующую перегруппировку:

1) Командиру 2-го стрелкового корпуса генерал-майору Смолину, имея в своем подчинении и бригаду Полковника Глудкина и Забайкальскую казачью дивизию, к вечеру 20-го ноября сосредоточить в исходном положении в районе сел Ивановка – Лефинка – Ширяевка не менее 1500 штыков и сабель. Бригаду Полковника Глудкина возможно полного состава к этому времени сосредоточить восточнее города Спасска в районе сел Дубовское – Красный Кут. Район с. Монастырище занимать по-прежнему.

21-го ноября всем группам Генерал-майора Смолина по особому приказу начать наступление в общем направлении на д. Яковлевка – с. Анучино с задачей полной ликвидации Анучинской группы красных и прочного занятия долины реки Даубиха.

2) Командиру 1-го Сводно-казачьего корпуса Генерал-майору Бородину выделить из состава Оренбургской казачьей бригады отряд силою не менее 500 сабель (в случае недостатка конского состава в Оренбургской каз. бригаде добавить из других частей Сводно-казачьего корпуса), коему, двигаясь по маршруту ст. Угольная – в обход с севера с. Шкотово (не заходя) – с. Новороссия – Гордеевка – Мельники – Бровничи – Хмельницкое, – очистить весь этот район от красных. Дер. Новороссию, как исходный пункт для общего наступления отряду занять к вечеру 19-го ноября. По установлении связи с частями Генерала Сахарова, отряду перейти в его подчинение.

3) Командиру 3-го стрелкового корпуса Генерал-майору Молчанову, к вечеру 19-го ноября сосредоточить отряд Генерал-майора Сахарова в районе Новицкое – Николаевка – Сучан.

20-го ноября отряду перейти в решительное наступление в общем направлении на Фроловку и далее на Сергеевку и Молчановку и на Мельники, с целью уничтожить Сучанскую группу красных. Быстрым движением захватить проходы через хребет Сихота-Алин (горы Господни), откуда войти в связь с частями Генерала Смолина в направлении на Анучино. По установлении связи с частями Сводно-казачьего корпуса, Генерал-майору Сахарову подчинить их себе.

Отряд Полковника фон Ваха⁷⁷ направить для очистки района к югу от Сучанской ж. д., ветки по маршруту: д.д. Михайловка – Новолитовское – Душкино – Промысловка – Петровка – в обход села Шкотово (не заходя), с таким расчетом, чтобы к вечеру, 20-го ноября, занять район д.д. Кролевец – Кневичи. Назначение отряда – обеспечить тыл отряда Сводно-Казачьего корпуса и прикрыть жел. – дорожный узел – ст. Угольная.

4) Командующему Сибирской Флотилией Контр-Адмиралу Старку 19-го ноября произвести высадку десанта в бухте св. Ольги с задачей захватить все средства связи, имеющиеся в гор. Ольга (радио-телеграф и телеграфную контору), уничтожить базу красных частей, расположенных в этом районе, и захватить пароходы, стоящие в бухте. Район города Ольги удерживать до приказания.

5) Начальнику военных сообщений к 18-му ноября окончательно закончить распределение железнодорожной охраны на участках, обратив особое внимание на участки ст. Никольск – ст. Евгеньевка. 20-го ноября из района ст. Мучная – раз. Манзовка частью охраны участка произвести усиленные разведывательные поиски к западу от линии жел. дороги в направлении из д. Петровичи и на д. Лучки.

Части 1-го кавалерийского полка к 20-му ноября должны быть сменены и перейти в распоряжение Командира 3-го стрелкового корпуса.

6) Начальнику Снабжений Военно-Морского Ведомства принять все зависящие меры к обеспечению частей, выступающих в поход, всем необходимым, как обмундированием, так и продовольствием и озаботиться непрерывным притоком продовольственных припасов и фуража в корпусные интендантства.

7) Командирам корпусов вменяю в обязанность внушить всем начальникам действующих отрядов необходимость безукоризненного отношения к мирному населению, которое в массе своей далеко от идей большевизма и склонно видеть в наших войсках своих избавителей и защитников.

8) Все подготовительные мероприятия проводить с соблюдением полнейшей тайны. Всякое разглашение сведений по намеченной операции я буду рассматривать как умышленную услугу большевикам.

Управляющий Военно-Морским Ведомством и Командующий войсками Вр. Приамурского Правительства генерал-лейтенант Вержбицкий. Начальник Штаба Генерального Штаба генерал-майор Пучков».

Приступая в начале ноября к борьбе с партотрядами Сучанского и Анучинского районов, Временное Приамурское правительство, естественно, должно было в первую очередь озаботиться захватом и разрушением морской базы партотрядов – портом и городом Святой Ольги.

Задача захвата и разрушения морской базы красных – Святой Ольги была возложена, как то явствует из приказа по войскам за № 0609⁄оп, на командующего Сибирской флотилией, контр-адмирала Старка. Для выполнения этой операции адмирал Старк назначил корабли: «Илья Муромец» (флаг адмирала), «Батарею», «Магнит» и «Патрокл». По некоторым данным, в Ольгу ходил также катер «Пушкарь». Десант, предназначенный к атаке Ольги, заключался в роте морских стрелков (70 штыков), Добровольческой батарее подполковника Гайковича (78, по другим данным, 72 человека) и отряде охотников Ижевске-Воткинской стрелковой бригады (60–70 человек).

12 ноября этот отряд, общей численностью от 150 до 250 человек, погрузился во Владивостоке на вышеуказанные суда и с наступлением темноты вышел в море. Японцы препятствий отряду никаких не чинили. Налетевшим тайфуном суда были загнаны в бухту Америка. Выждав окончания бури, белая эскадра через сутки, около 4 часов 14 ноября, при мертвом штиле вошла в бухту Святой Ольги и подошла к устью реки Аввакумовка.

Бухта Святой Ольги – одна из замечательнейших естественных гаваней в мире. Со стороны моря она совершенно закрыта двумя высокими отвесно спускающимися в море горными грядами. Узкая щель в 7—10 саженей шириною, ведущая в бухту, совершенно незаметна даже для опытного глаза моряка. Свое имя бухты Святой Ольги она получила по следующему поводу: во время Крымской войны один русский фрегат был преследуем английской эскадрой. Напрасно, бегом на север, старался он скрыться от противника. Нагоняемый неприятелем, фрегат стал искать укрытия в какой-нибудь бухточке. Говорят, что капитан русского фрегата совершенно случайно обнаружил скрытую утесами большую и глубокую бухту. Только успел он скрыться в ней, как на горизонте показались англичане. Долго искали они русский фрегат, курсируя вдоль самого берега, у входа в тогда еще безымянную бухту, но ни одному английскому капитану не пришло в голову войти в казавшийся тупиком незначительный проход в скалах. Англичане удалились. Русский фрегат был спасен. Это было в день св. Ольги. Это описание дает ясное представление о всей трудности задачи, возложенной на отряд Сибирской флотилии. При самой незначительной бдительности берегового красного поста высадка десанта оказалась бы невозможной. Еще менее возможным был бы прорыв белых судов во внутреннюю бухту. Все зависело от случая.

Была ночь. Подойдя почти к самому входу в рукав, белые суда остановились. Люди стали сгружаться на шлюпки. Стараясь производить возможно меньше шума, в темноте шлюпки шли влево от кораблей. Здесь была отмель и берег местами был несколько полог. Вправо же от кораблей скалы отвесно поднимались из воды, и делать там высадку было совершенно невозможно. Первые шлюпки вышли на отмель. Своим дном они бороздили песок. Белые бойцы выскочили в воду, она была им по колено. Во мраке впереди смутно вырисовывался берег. Белые бойцы двинулись к нему. Дно уходит все дальше. Люди бредут по пояс в воде. Екают сердца: каждое мгновение может показаться красное судно из рукава, загорится бой…

Когда большая часть людей собралась на отмели, то пошли вперед. Каждая минута была дорога. Ожидали встретить сильные посты красных, но их не было. Белые высаживались от города верстах в трех. На полпути чины Добровольческой батареи наткнулись на пост красных. Два красных были захвачены живьем, два других успели скрыться в темноте. Рассыпавшись в цепь, беглым шагом, почти бегом, белые шли к городу. В это время корабли «Илья Муромец» и «Патрокл», идя один за другим и ежеминутно опасаясь случайно удариться об отвесные скалы, что вправо, и сесть на мель, что слева, вошли в бухту Тихая Пристань. Два других корабля, «Магнит» и «Батарея», были посланы для уничтожения 47-мм орудия, стоявшего на берегу к северу от входа в Тихую Пристань.

Судовая артиллерия белых открыла огонь по порту и находящимся в нем четырем красным судам в целях поддержания атаки своей пехоты. Я. Покус считает, что судовая артиллерия сыграла решающую роль в этом бою.

В городе Ольге, в середине города, в красном кирпичном доме, помещался корейский отряд до 200 штыков, кроме того, в городе были расквартированы также русские красноармейцы, а за городом, в полуверсте, в отдельно стоящих домах был расквартирован кавалерийский отряд.

Белая пехота ворвалась в город. Я. Покус говорит о движении белых двумя колоннами: одна повела наступление с восточной стороны города Ольги, другая – обходным движением с юга. Раздавались отдельные выстрелы. Сопротивление оказывали корейцы, частью засевшие в своей казарме, частью рассыпавшиеся по улицам. Русские красноармейцы сопротивлялись слабо; они стали сдаваться, их белые брали в плен, корейцев же белые не брали, и после схватки в районе их казармы было подобрано 63 корейских трупа. Не прошло и двадцати минут с завязки боя в городе, как весь он оказался уже в руках белых… Команда одного из красных судов пыталась было потопить один пароход, но этого ей не удалось. Три других парохода белым достались в полной исправности. Опрокинутые в городе красные бежали так стремительно, что кавалеристы не успели даже заседлать часть своих коней, и неоседланные кони бегали по полю. Белые бойцы ловили их, так «батарейцы» захватили восемь коней.

Прислуга 47-мм берегового орудия красных, будучи разбуженной шумом боя в городе, успела изготовиться к бою и открыла огонь по «Магниту». Огонь сначала был очень удачен: в «Магнит» было несколько попаданий, на нем было два-три раненых и один убитый. Огнем «Батареи» и «Магнита» орудие красных все же скоро было приведено в молчание, прислуга его разбежалась. Высаженный с корабля десант захватил орудие, но ввиду невозможности погрузить его на корабль оно позднее было приведено в негодность и сброшено в море.

Сопки и лес почти вплотную подходят к городу. Белая цепь, расстроившаяся при преследовании противника и ловле коней, остановилась и дальнейшего преследования бегущего врага не вела. Вскоре пришло приказание белым бойцам отойти в город. За чертой города было выставлено охранение. По улицам (их всего в то время в городе Ольге было только пять) пущены патрули. Промокшие и утомленные люди стали сушиться и отдыхать. Специалисты приводили в порядок брошенные красными суда. Наряды от частей грузили на них трофеи. Радиостанция была оставлена красными также в полной исправности, а потому во Владивосток немедленно было дано радио, и В.Г. Болдырев в своем дневнике под 15 ноября занес: «Сегодня пронесся слух о занятии Ольги белоповстанцами». Это имя было употреблено в первый раз. В казначействе красные бросили весь находившийся там запас золота. Белые бойцы, участники этой операции, определенно говорят о том, что бой ни в коем случае не длился более получаса и в дальнейшем, в течение всего дня, в Ольге и ее окрестностях не было слышно никакой стрельбы, а потому сведение, полученное Я. Покусом о «четырнадцатичасовом бое, в результате которого белые окончательно овладели побережьем бухты и расположенным близ нее селением», должно признать совершенно не соответствующим действительности.

В бухте Святой Ольги оказались стоящими: «Диомид», «Монгугай» и катер «Амур». «Лейтенант Дыдымов» был в плавании с красными комиссарами по побережью Татарского пролива, а катер «Д.Ф. Диомид» – на мели в одной из бухт южнее Ольги. Комиссары, часть красных командиров и команд кораблей во время переполоха убежали, оставшимся было приказано привести в негодность корабли, но это исполнено не было.

К вечеру того 14 ноября бывшая красная флотилия была уже готова к выходу в море. Все захваченные трофеи были погружены на суда. В сумерки белые части спокойно прошли на пристань, погрузились на корабли, и белая флотилия оставила Ольгу, захваченную только двенадцать часов тому назад. Должно отметить и подчеркнуть то, что белое командование поступило чрезвычайно некрасиво: по занятии белыми города Ольги на вопросы жителей о том, не уйдут ли белые, последние определенно говорили, что останутся в городе и будут занимать его. Даже тогда, когда они, то есть белые, шли на пристань, на вопросы горожан белые бойцы отвечали, что они идут преследовать красных. Вряд ли эта «военная» хитрость оказала большое влияние на то, что красные партизаны не чинили препятствий уходящим белым, но, во всяком случае, ряд местных жителей, отнесшихся сочувственно к приходу белых, были спровоцированы белым командованием и оставлены на расправу красным, которые без боя вновь заняли опустевшую Ольгу.

Из Ольги корабли «Магнит» и «Патрокл» с захваченными кораблями направились во Владивосток. «Батарея» была оставлена адмиралом Старком у входа в залив Святой Ольги, а сам адмирал на «Илье Муромце» пошел на север в погоню за «Лейтенантом Дыдымовым». «Батарея» была оставлена в заливе Святой Ольги до возвращения «Ильи Муромца» на тот случай, если б адмирал Старк разошелся бы с «Лейтенантом Дыдымовым» и последний попытался бы укрыться в бухте Тихая Пристань.

«Илья Муромец» обнаружил «Лейтенанта Дыдымова» в бухте Датта. К сожалению белых, комиссары и большевики из команды успели заметить приближение «Муромца» и с деньгами сбежали на берег, попытавшись предварительно поставить корабль на мель. Несмотря на обстрел с «Муромца», остановить шлюпки с беглецами белым не удалось. Захватив «Лейтенанта Дыдымова», «Илья Муромец» вместе с ним вышел к заливу Святой Ольги, где соединился с «Батареей», после чего вернулся во Владивосток.

Из Ольги Добровольческая батарея 2-й Сибирской стрелковой бригады (генерал Осипов) и охотники Иж. – Вотк. бригады были перевезены не во Владивосток, а в залив Америка, где были высажены и прошли во Владимиро-Александровское. Части 2-й Сибирской стрелковой бригады оставили Владимиро-Александровское только около 5 декабря, когда на пароходах они были переброшены во Владивосток, а оттуда по железной дороге в эшелонах направлены на север для участия в движении на Хабаровск.

Таким образом, флотилия красных раз и навсегда была уничтожена. Правда, у красных осталось одно судно – маленький катер «Рында», который был затоплен «Батареей» в канале на руднике Бринера. Этот катер был позднее администрацией рудника поднят и исправлен, но зимой этот катер не мог служить красным как средство сообщения.

Не имея свободных денежных средств и войск для удерживания района города Ольги в зимнее время, трудное для сообщения гарнизонов с Владивостоком, белые оставили этот городок. Таким образом, он остался на всю зиму базой для красных, и последние в течение зимы медленно, но верно распространяли свое влияние по всему побережью на север до Императорской гавани, а на юг почти до Владимиро-Александровского.

К этому должно добавить, что третья операция (бухта Святой Ольги), давшая самые значительные результаты, неминуемо сорвалась бы, озаботься начальство Красной Ольги выставлением хотя бы одного поста на скалах перед входом в рукав.

Анучинская операция

Урочище Анучино – маленькое селение в диких, малодоступных горах. Во всей округе, прилежащей к Анучину, населенные пункты редки, малы и бедны. Население этих мест почти поголовно симпатизировало красным. Со стороны «белой территории» к Анучину вела всего одна дорога, пролегавшая по узкому дефиле реки Сандугана. Из Анучина коммунисты снабжали и руководили никольск-уссурийскими, сучанскими и владивостокскими большевиками. Еще со времен 1918–1919 годов за Анучином установилась слава гнезда красных, оплота местных партизан, предводительствуемых бывшим старшим урядником Уссурийского казачьего войска Шевченко. Для частей генерала Розанова⁷⁹ урочище Анучино было местом заповедным, но недосягаемым. Движение на Анучино, захват и разгром этой базы красных, очищение прилегающего к нему района – основное и неизбежное завершение военных операций, имеющих своей целью действительное и полное успокоение и умиротворение всего Южного Приморья. Поэтому движение белых частей на Анучино во второй половине ноября месяца 1921 года явилось вполне логичным и неизбежным завершением всех вышеописанных мелких операций белых войск в Приханкайле и на Сучане, предпринятых в конце октября и начале ноября 1921 года.

По белым сведениям, в районе Анучина находилось до 1000 партизан при четырех орудиях, кроме того, на Сучане от 600 до 800 человек. Выполнение основного задания – движение на Анучино и захват его – Временное Приамурское правительство и командование возложило на командира 2-го Сибирского стрелкового корпуса генерал-майора Смолина с группой войск до 1300 штыков и 600–700 сабель. Генерал Сахаров с отрядом в 650 штыков и 200 сабель должен был содействовать успеху главных сил движением с юга. Для устрашения мелких партий партизан, бродящих по Сучану, в этот район из Раздольного должен был направиться конный отряд в 250 сабель.

В состав группы войск генерала Смолина вошли: от 2-го стрелкового корпуса: отряд полковника Аргунова – все три стрелковых полка: Омский, Иркутский, Добровольческий и Воткинская батарея; последняя орудий не имела; от 3-го стрелкового корпуса: под командой полковника Ефимова⁸⁰ – оба стрелковых полка Ижевске-Воткинской бригады: Ижевский и Воткинский и 1-й кавалерийский полк; от 1-го каз. корпуса: Сводный отряд от Забайкальской казачьей дивизии под командой полковника Сорокина – командир 1-го Заб. казачьего полка и Сибирский казачий полк, усиленный взводом енисейских казаков, под командой генерал-майора Блохина.

Отряд генерала Сахарова состоял из двух стрелковых полков Поволжской бригады: Волжского и Камского и Воткинского конного дивизиона Ижевско-Воткинской бригады, усиленного командой конных разведчиков Ижевского стрелкового полка. Отряд, выдвигаемый из Раздольного на Сучан, состоял из Оренбургского казачьего полка, усиленного Отдельной Оренбургской казачьей артиллерийской сотней. Начальником этого отряда был назначен генерал-майор Наумов⁸¹.

Относительно группы генерала Смолина следует заметить то, что в то время, как все стрелковые полки, Воткинская батарея, 1-й кавалерийский и Сибирский казачий полки выступили целиком, Забайкальская казачья дивизия выделила Сводный отряд потому, что кони в дивизии были очень слабы. Приходилось выбирать наилучших. Таким порядком был сформирован отряд полковника Сорокина, при котором шел генерал-майор Сабеев, предназначавшийся на должность начальника гарнизона урочища Анучина. На деле вышло еще хуже: с колонной генерала Смолина смогла двигаться одна только сводная сотня под командой есаула Трухина в 60–70 коней, собранная путем выделения самых крепких и сильных лошадей из частей дивизии. Остальные три сотни и пулеметная команда отряда полковника Сорокина отстали от стрелковых частей генерала Смолина и двигались отдельной колонной.

Отряд полковника Сорокина состоял из: 1-й сотни 1-го Забайкальского казачьего полка (войск, старшина Семенов) 100 сабель, 2-й сотни 1-го Забайкальского казачьего полка (войск, старшина Филыпин) 100 сабель, 3-й сотни атамана Семенова конного полка (есаул Портнягин) 100 сабель, пулем. команды атамана Семенова конного полка (есаул Сакович) 20 чел. 1 пул.

С 15 ноября началось сосредоточение белых частей, предназначенных в поход. Сибирский казачий полк был переброшен с Русского острова во Владивосток, где к 1-й сотне его (командир есаул Дорохов) был прикомандирован взвод конных енисейских казаков, всего 18 человек под командой есаула Белогрудова. На Уллисе сибирские казаки оставили пешую сотню и артиллеристов. В поход пошли все конные (две сотни). По железной дороге сибирцы из Владивостока и 1-й кавалерийский полк со ст. Океанская были переброшены на разъезд Барановский (между Никольск-Уссурийским и Раздольным), где выгрузились и походным порядком прошли в район деревень Глуховки – Раковки.

17 ноября из Никольск-Уссурийского по тракту на Анучино выступил отряд полковника Сорокина. Слабость коней отряда оказалась настолько великой, что по приходе в деревню Кремово идти далее кони отказались, и отряд принужден был сделать в Кремове непредвиденный значительный отдых, прежде чем следовать далее.

18 ноября части Отряда полковника Аргунова официально, имея на руках удостоверения от японского командования на винтовки, выступили из Никольска и через Вознесенку, разъезд Дубининский, Осиповку прошли в Ивановку. В этот же день из Раздольного выступил отряд генерала Наумова и через Надежинскую, Угловую и Кневичи прошел в Кролеве.

Следует указать на то, что при своем движении на Анучино имели недостаточное количество патронов. Винтовки, пулеметы и патроны, как было уже указано выше, были получены неофициально и весьма секретно от японского командования. Цифры из вышепомещенных «сведений о количестве винтовок, полученных 2-м корпусом», указывают на то, что в Никольск-Уссурийском 7 ноября от японокомандования было получено 428 винтовок, а 15-го числа того же месяца через 3-й корпус получено еще 1000 винтовок. В этих же сведениях указывается о передаче штабом 2-го корпуса в Забайкальскую казачью дивизию 520 винтовок и в Оренбургскую казачью бригаду 300 винтовок. Само собою разумеется, что без этих получек вооружения и огнеприпасов белые части не смогли бы вести каких-либо серьезных операций против красных отрядов, находившихся в пределах Южного Приморья.

Волжане и камцы располагались в селе Новицком, когда генерал Сахаров получил приказ перейти в наступление 19 ноября вверх по реке Сучан в целях вытеснения красных на север от хребта Гор Господних (Сихотэ-Алин). Предписывалось ли генералу Сахарову, развивая свой удар, двигаться на самое Анучино или же ограничиться одним отжатием красных партизан в горы – выяснить, к сожалению, не удалось.

Почти одновременно с получением приказа контрразведка белых выяснила, что красное командование в Анучине, узнав о появлении белых в долине реки Сучан, само решило ударить по белым и в этих целях направило из Анучинского района на Сучан отряд до 900 человек при двух орудиях. Отряд этот состоял из корейцев и русских. Я. Покус в своей книге говорит следующее: «Овладев прибрежной полосой, белые повели наступление по долине реки Сучан, тесня партизан в северном направлении, к горному хребту Сихота-Алин. Красный партизанский отряд Сучанского района, имея в своем составе всего 200 штыков, не мог, конечно, оказать упорного сопротивления превосходному в силах противнику. Получив сведения об отходе Сучанского отряда под напором белогвардейцев, командующий партизанскими отрядами решил преградить дальнейшее наступление противника на север и с этой целью усиливает Сучанский отряд 400 штыками, взяв их из Анучина и Яковлевки». Таким образом, товарищ Покус подтверждает то, что силы красных, двигающихся от Анучина, ни в коем случае не были слабее сил генерала Сахарова, а знакомство с местностью и наличие двух орудий давало большие преимущества красным.

Утром 19 ноября отряд генерала Сахарова, в составе Волжского и Камского стр. полков и Воткондива, выступил из села Новицкого. Очень скоро по своем выходе из села белые наткнулись на дозоры и заставу красных, двигающихся навстречу им. Завязалась перестрелка, но красные не стали ввязываться в бой, а стали отходить назад. Когда белые, наседая на отходящего противника, приблизились к Краснопольскому, то с пригорка они увидели, как красные – пешие и конные – спешно выматывали из деревни и отходили на Фроловку. Белые заняли Краснопольское. Здесь, благодаря прапорщику Волжского стрелкового полка Иванову, ходившему вперед для разведки переодетым в рабочего, удалось арестовать двух членов местного Совдепа – активных коммунистов. Оба они были расстреляны белыми. Не задерживаясь в Краснопольском, белые двигались далее на Фроловку, преследуя красных партизан. Перед последней произошла опять короткая перестрелка, но красные опять предпочли уклониться от боя и отойти на север. Возможно, что они не хотели давать бой в близком соседстве с японцами. Но к чему же они шли тогда же на юг к Новицкому? Белые, сделав за день с боем 20 верст, расположились в Фроловке на привал, но не на ночлег.

Из Фроловки красные отошли вверх по Сучану в деревни Кролевец и Сергеевку. Красная конница расположилась в первом из этих селений. Главные силы красных и оба орудия находились в Сергеевке. Так как под Краснопольским и Фроловкой красная батарея участия в делах не принимала, то о наличии артиллерии у противника белым бойцам известно не было.

Не желая дать красным время опомниться и изготовиться к бою, генерал Сахаров решил двигаться из Фроловки на Сергеевку в ту же ночь. Белым предстоял переход в 16 верст. От местных жителей белые узнали, что между Фроловкой и Сергеевкой дорогу пересекают полуразрушенные временем остатки двух старинных китайских валов. У этих валов белые ожидали наткнуться на красных, если не на их главные силы, то, во всяком случае, на засаду.

Местность к северу от Фроловки гориста и покрыта тайгой. Сюда подходят отроги Гор Господних. Дороги из Сергеевки расходятся в трех направлениях: одна идет вниз по Сучану – на Фроловку, Другая – вверх по Сучану, между сдвинувшимися с обеих сторон высокими и крутыми сопками; эта дорога через «партизанскую базу» выводит в Анучинский район, третья дорога из Сергеевки идет на Манакино и далее выводит в район Беневского – Батюкова, находящихся на путях в Ольгинский район.

Генерал Сахаров намеревался в Сергеевке по возможности разгромить красных. Дабы не выпустить их оттуда, генерал Сахаров выслал из Фроловки еще вечером, когда весь отряд еще отдыхал, полковника Карлова⁸² с отрядом до 60 чинов Волжского полка. Этот отряд, двигаясь по сопкам восточнее долины, должен был выйти к северу от Сергеевки и преградить путь отступления красным.

Всю ночь с 19 на 20 ноября шла на север колонна генерала Сахарова. На роковых валах белые никого не встретили: красные не потрудились даже оставить там простой конной заставы. Перед рассветом, подходя к Сергеевке, белые бойцы увидели влево от себя огни костров, то был, видимо, бивуак красной конницы, ночевавшей в Королевке.

На утренней заре волжане и камцы, идя цепями, подошли вплотную к деревне Сергеевке. Ничего предосудительного заметно не было. Белые вступили в спящую деревню. Уже при движении по улице деревни белые были весьма слабо обстреляны красными. Оказывается, красные на ночлег разместились только в северной части деревни. В южную часть деревни был выдвинут только один полевой караул, который и обстрелял белых. Красные спали и совсем, видимо, не ожидали столь скорого подхода белых.

Полевой караул красных дал по белым всего несколько выстрелов из винтовок и выпустил короткую очередь из пулемета. Красные бойцы отходили на северный конец деревни. Белые следовали за ними. Пройдя церковь, белые выскочили на открытое место. Ряды домов здесь обрывались, был какой-то промежуток. В это время откуда-то справа (с востока) по ним был открыт сильный ружейный и пулеметный огонь. Под этим огнем белые принуждены были остановиться. Очень скоро выяснилось, что этот заградительный огонь принадлежит бойцам полковника Карлова. Он был остановлен. Белые получили возможность продвигаться далее на север. Но красные, взбудораженные стрельбой, успели уже все подняться. Красные орудия, стоявшие на позиции за северным концом деревни, дали несколько выстрелов по наступающим. Вреда эти шрапнели не принесли, ибо рвались они слишком высоко. Не оказывая серьезного сопротивления, красные поспешно очищали северную часть деревни и отходили вверх по Сучанской долине. Свой огонь красная батарея прекратила почти сейчас же. По некоторым сведениям, у красных было тут три орудия, по иным – два.

Путь отступления красным из Сергеевки был один – по долине Сучана между крутых, местами нависших над самой дорогой сопок. Так как полковник Карлов не прошел за Сергеевку и не перехватил дороги, а, находясь на высотах к востоку от деревни, занимал лишь фланговую позицию, то красные благополучно ушли из-под Сергеевки в Молчановку. Выйдя ночью к Сергеевке, полковник Карлов не мог выяснить, занимают ли красные всю деревню или только часть ее; имея всего до 60 бойцов, полковник Карлов решил, видимо, что более благоразумным будет не зарываться слишком глубоко в тыл красных, а, заняв позицию против прорыва в середине деревни, ограничиться уничтожением части сил противника, расположенных в южной части деревни. Занятие красными одной северной части деревни свело на нет весь план полковника Карлова, который, приняв продвигающихся по прорыву белых бойцов за противника, открыл заградительный огонь.

По занятии Сергеевки генерал Сахаров поставил свои части на отдых. Из Сергеевки белые двинулись вслед за красными только на следующий день, 21 ноября. Спокойно прошли белые до Молчановки – хутор среди диких гор. Красных здесь уже не было. Дальше на север за Молчановкой шла тропа, дороги не было. Окружение и ликвидация красного отряда становились делом весьма сомнительным. Генерал Сахаров решил дальше не идти. Пехота остановилась в Молчановке, но Воткинский конный дивизион, под командой подполковника Дробинина⁸³, пошел преследовать красных, но поднявшаяся сильная метель понудила легко одетых белых прекратить преследование. Весь белый отряд сбился на хуторе Молчановка. В это время в сопках выл ветер, стонали деревья, красные шли по тропе на «базу».

22 ноября отряд генерала Сахарова из Молчановки перешел в Сергеевку, причем, не доходя последней, колонна белых была обстреляна с сопок небольшим отрядом красных. Их было не более 40–50 человек.

23-го белые перешли из Сергеевки во Фроловку, куда прибыли утром и где расположились по квартирам на отдых. Из района Глуховки – Раковки белые перешли в Даниловку – Петричи, откуда на третий день похода 1-й кавполк перешел в Ивановку, а Сибказполк в Ширяевку, где они и ночевали.

21 ноября отряд полковника Аргунова без боя занял деревню Тарасовку, где и остался ночевать. В этот же день 1-й кавполк, видимо двигаясь впереди частей полковника Ефимова, при подходе ночью к Лубянке был встречен редкими отдельными выстрелами красной заставы. Последняя поспешила отскочить, и 1-й кавполк, двигаясь лавой, без сопротивления занял уже пустую Лубянку, в которой белые части и расположились на ночлег.

На рассвете 22 ноября частями отряда полковника Аргунова врасплох была захвачена застава красных на постоялом дворе, что впереди деревни Мещанки. Весьма возможно, что это была застава, накануне сбитая 1-м кавполком из Лубянки. Во всяком случае, застава красных, стоявшая на постоялом дворе впереди Мещанки и захваченная белыми, наблюдала только дорогу от Лубянки, и, надо полагать, чины ее не знали того, что в Тарасовке ночуют белые.

Деревня Мещанка была занята частями того же отряда полковника Аргунова после короткого боя. Нападение было для красных неожиданным и здесь. Во всяком случае, красные здесь растерялись, провода телефона и телеграфа не были ими даже порваны. Этим воспользовался полковник Аргунов и говорил с Анучином под видом красного комиссара. По занятии Мещанки, являющейся настоящей дверью в дефиле Сандугана, полковник Аргунов, для обеспечения своей единственной коммуникационной линии, оставил в этой деревушке для охраны тракта сотню забайкальцев под командой есаула Трухина⁸⁴. Не задерживаясь в Мещанке, части отряда полковника Аргунова стали продвигаться по долине и сопкам к Орловке. Ведя слабую ружейную перестрелку с наступающим противником, красные откатывались к Орловке.

Выступив из Аубянки рано утром 22 ноября, части полковника Ефимова подошли к Мещанке уже после занятия последней частями полковника Аргунова, а потому далее они двигались вслед за частями 2-го корпуса и в деле участия не принимали.

Под вечер 22 ноября головные части белых приблизились к перевалу Брюхановка, само название которой дает ясное представление о том, что представляет собою эта гора: лезть на нее и катиться с нее приходится на брюхе. Здесь имеется приличная позиция, и красные на ней намеревались дать отпор белым. Ко времени подхода последних красные заняли позицию. Красные имели пехоту, конницу и артиллерию – одно, возможно, что и более, орудие. Полковник Аргунов развернул в цепь один Омский полк. Красные открыли огонь, но он был почти безрезультатен. Четвертая рота Омского полка первая взошла на сопку и бросилась на партизанские снеговые окопы…

Красные не выдержали напора одного белого полка и побежали. Эскадрон того же Омского стрелкового полка, проскочив по дороге сквозь бегущих красных, занял деревню Известку, находящуюся по другую сторону перевала. Вследствие этого захвата белыми деревни, отступающим в беспорядке красным пришлось обегать деревню. В результате боя под Брюхановкой, а главным образом действия эскадрона Омского полка (командир – капитан Торопов⁸⁵), белые захватили в плен значительное число красных. Полки Ижевске-Воткинской бригады, 1-й кавалерийский, Сибирский казачий, Добровольческий в этом деле никакого участия не принимали. Принимал ли какое-либо участие Иркутский полк, не выяснено.

Так как за день 22 ноября белые прошли с боем до 25 верст, то в Известке белые остановились на привал. Красные в это время поспешно отходили на Анучино.

Поздно вечером 22 ноября, приблизительно часа через полтора после прибытия в деревню Известку, полковник Ефимов с Ижевским, Воткинским стрелковыми полками и дивизионом 1-го кавполка (3-й и 4-й эскадроны под командой командира полка подполковника Березина) и генерал-майор Блохин с Сибирским казачьим полком и дивизионом 1-го кавполка (1-й и 2-й эскадроны под общей командой ротмистра Васильева) выступили из Известки на деревню Варваровку. Полковник Ефимов получил заданием выход на Анучино с юга, со стороны деревни Забоки; генерал Блохин должен был прикрывать главные силы белых с юга. Полковник Аргунов с частями 2-го корпуса должен был выступить из Известки несколько позднее и по тракту через деревню Новая Варваровка двигаться в лоб на Анучино. Полковнику Ефимову предлагалось отрезать путь отступления красным из Анучина на Сучан. Эта часть задания могла быть выполнена, конечно, только в том случае, если бы красные ко времени выхода частей Ижевске-Воткинской бригады не успели бы еще пройти на юг по дороге.

Весь остаток ночи без дороги по сопкам, покрытым лесом и кустами, шли сибирские казаки и кавалеристы. Путь был труден, местами форменным образом приходилось продираться сквозь переплетшийся кустарник, люди и лошади то и дело проваливались в снегу. Сколько верст проделали белые, сказать трудно, по прямому же расстоянию от Известки до Варваровки всего 7 верст.

Только на рассвете отряд генерала Блохина, спустившись в долину реки Тудагоу, вышел на поляну. Впереди раздался собачий лай – значит, жилье близко. Белые спешились. Вот впереди уже видна крайняя халупа, у нее стоит пост красных. Увидев белых, красный дал выстрел, который послужил сигналом к открытию красными дружного огня; по всему было видно, что красные заметили белых своевременно и успели изготовиться к бою, но когда белые бросились вперед, то партизаны не стали оказывать сильного сопротивления и, очистив деревню, поспешили отойти в кусты. Во время этой схватки белые умудрились взять в плен нескольких красных. Отскочив в кусты, красные не ушли совсем. Через некоторое время они перешли в контрнаступление на белых, видимо полагаясь на неожиданность. Несколько раз красные слабо пытались наступать на деревню, но каждый раз были отбиваемы огнем белых, и, наконец, они удалились совсем.

В 4 часа 23 ноября части отряда полковника Аргунова выступили из Известки по тракту на Анучино. Впереди шли конные, за ними добровольцы и иркутяне. Омцы шли сзади. При приближении к Ново-Варваровке раздались отдельные выстрелы. Завязался бой. Красная батарея открыла по белой колонне огонь. Вреда белым он не приносил – шрапнель рвалась слишком высоко. Добровольцы развернулись по дороге и влево от нее, иркутяне вправо. После незначительной схватки Ново-Варваровка была занята белыми.

В 7 часов белые выступили из Ново-Варваровки дальше на Анучино. От Ново-Варваровки до Анучина всего 3 версты. За Ново-Варваровкой тракт совсем вплотную подходит к высоким и крутым сопкам, находящимся к северу от него. К югу от дороги тянется узкая болотистая долина шириною от полуверсты до одной версты. На равнине то тут, то там виднеются стога сена и имеется одна группа фанз. Далее, за долиной, поднимаются сопки такие же высокие и крутые, как те, что находятся к северу от дороги. В то время как главные силы белых двигались в колонне по тракту, на фанзы прошла часть конных. Они были слегка обстреляны красными, которые поспешили затем отскочить назад. Верстах в полутора от Анучина, под высотой 50, находится мельница. Здесь красные пытались оказать белым сопротивление. Движение головных частей белых замедлилось, завязалась перестрелка. Конница отряда полковника Аргунова, шедшая до этих пор в голове колонны, начинает принимать влево, лезет на сопки и по ним распространяется к северу. Какая-то пехотная часть (надо полагать, Ижевске-Воткинской бригады), продвигаясь вперед, начинает охватывать Анучино с юга. Два взвода офицерской роты Добровольческого полка, всего человек сорок, рассыпавшись в цепь и выкинувшись вперед, захватили мельницу, где взяли в плен семь красных. По занятии мельницы офицерская рота Добровольческого полка приняла влево и выдвинулась на высоту 50. В это время правое крыло белых, охватив Анучино с юга, уже спускалось с сопок к селению. Выйдя на среднюю часть селения, белые стали распространяться по нему. Левое крыло белых, занимая линию сопок, что тянутся к северо-западу от Анучина, приняло своих, появившихся на западной окраине селения, за противника и открыло по ним огонь, который продолжался минут двадцать. Наконец ошибка была выяснена и огонь прекращен. В это время красные поспешно отходили из Анучина по дороге на Старую Гордеевку. Добровольцы с сопки ясно различали конных, пеших, подводы. Красных было совсем не так уж много. Конные омцы стали немедленно спускаться с сопок, но о преграждении пути отступления красным думать было уже поздно. Часов в 9 —10 23 ноября все было уже закончено. Твердыня красных – «Советская Бастилия Приморья», как называет Я. Покус Анучино, после короткого боя, продолжавшегося не более одного часа, перешла в руки белых.

Омцы и добровольцы сразу же по занятии Анучина были высланы вперед преследовать отходящих на север красных. Красные уходили весьма поспешно. Утром 23-го, еще до полудня, добровольцы заняли деревню Берестовец. При захвате Берестовца конные-добровольцы дали всего только несколько выстрелов, и когда стрелки-добровольцы вошли в селение, то они нашли на улице не более двух-трех убитых партизан. Омцы заняли деревню Гордеевку. В этот же день, 23 ноября, белая пехота была оттянута назад в Анучино. В Гордеевке и Берестовце остались только разъезды. Красные, отскочившие из Анучина на север, своею большею частью отошли по дороге на Покровку, меньшею же – в район деревни Луизы.

Из Анучина на север пошла только незначительная часть партизан, главные же силы красных, находившихся до сих пор в этом районе, на заре 23 ноября под Анучином не были; сразу после боя под Брюхановкой они оттянулись на юг, уйдя по дороге на деревню Гродеково.

Приблизительно к обеду генерал Блохин получил приказание о высылке части своего отряда наперерез дороги Анучино – Романовка— Гродеково. Генерал Блохин приказал ротмистру Васильеву с обоими эскадронами 1-го кавполка, двигаясь прямо на восток, через сопку, занять корейскую деревню Романову. Сам же со своим Сибирским казполком решил идти через деревню Аюторгу прямо на деревню Гродеково.

День клонился к вечеру, когда ротмистр Васильев пошел на сопку. Перевалив через гребень и спустившись наполовину, белые обнаружили, что под крутой сопкой, на фанзах, стоит взвод конницы. Белые продолжали спуск. Не доходя до фанз шагов пятьсот, белые дали по конникам несколько залпов. Под выстрелами привязанные кони стали рваться. Из фанз быстро выскочили солдаты, повскакали на коней и умчались. Темнело, белые заняли фанзы. Прошло немного времени. Со стороны Анучина показалась большая пехотная колонна. Не будучи уверенными в том, что приближающиеся свои, кавалеристы оставили фанзы и отошли в сопки. Колонна прошла через фанзы в сторону Гродекова. Дабы выяснить, кто это был, ротмистр Васильев выслал к фанзам разведку, которая, спустившись в долину, наткнулась на двигающийся из Анучина обоз, тут кавалеристы выяснили, что прошедшая колонна была своя – Ижевский полк, который выступил из Анучина после полудня этого, 23 ноября. От ижей-обозников кавалеристы узнали о том, что Анучино занято белыми.

При движении на Гродеково у Ижевского полка было столкновение с заставой красных, в 5 верстах не доходя этого селения. Красные бежали в горы, оставив двух оседланных лошадей. Характер этого столкновения был обычный: партизаны не принимали длительного боя и бежали после небольшой перестрелки, боясь быть окруженными и понести потери. В 1 час 30 минут 24 ноября ижевцы с боем заняли Гродеково. Потерь они не понесли. Белые взяли двух пленных.

В 10 часов 24 ноября один батальон Ижевского полка и Сибирский каз. полк выступили из Гродекова на Муравьевку для занятия и разрушения находящейся в районе ее партизанской базы. База находилась в тайге верстах в десяти от Муравьевки.

Дивизион ротмистра Васильева прибыл в Гродеково уже после того, как ижевцы и сибирцы ушли из него. После небольшого привала дивизион выступил и прошел в деревню Еловку, которую и занимал в течение 24-го и 25-го, то есть до тех пор, пока база не была разрушена.

Колонна, двинувшаяся из Гродекова на Муравьевку, по занятии последней разделилась: ижевцы остались гарнизоном в Муравьевке, а сибирцы, невзирая на приближающуюся ночь, последовали далее. На восток от Муравьевки дорог нет, имеются только охотничьи тропы. Уходя из Муравьевки по тропам, без дороги, красные принуждены были бросить в Муравьевке часть имущества. Двигаясь по кустам, они прокладывали себе дорогу сквозь бурелом, рубя кусты и деревья. Движение партизан было, конечно, медленно, казаки-сибирцы нагнали их, но была глухая ночь. Не слезая с коней, один в затылок другому, казаки шли по узкой тропе. Чуть не на каждой версте красные встречали их огнем. 10–12 верст от Муравьевки до базы показались участникам движения целой вечностью. Но вот головные казаки обнаружили впереди поляну. Белые спешились. Оставив коней с коноводами на тропе, рассыпавшись в цепь, сибирцы пошли в наступление. Загорелась перестрелка, затрещали красные пулеметы. Казаки лезли вперед основательно, но толку было от этого все же мало. Потеряв двух убитыми и четырех ранеными, сибирцы, не взяв базы, к утру отошли назад в Муравьевку. Не задерживаясь здесь, сибирцы отошли в Гродеково, куда прибыли уже на свету. Только успели казаки расседлать коней, как пришел приказ выступать вновь на базу. На этот раз пошли туда ижевцы и от Сибказполка один только взвод (25–30 коней), собранный путем выделения лучших коней.

В 8 часов 25 ноября полковник Ефимов с ижевцами занял без боя базу красных. Она оказалась уничтоженной. Красные сожгли строения и удрали в тайгу после отхода сибирцев, опасаясь повторения атаки. На пепелище бывшей базы белые подобрали два орудийных замка, радиостанцию двукольную и еще кое-какое другое, не погибшее в огне имущество.

Части отряда полковника Аргунова спокойно простояли в Анучине дня два. Этим временем партизанская база была разрушена, части полковника Ефимова и генерала Блохина оттянулись сначала в Анучино, а затем, по прибытии туда отряда полковника Сорокина, двинулись в обратный путь на ст. Ипполитовка.

Анучинская операция была закончена. Генерал Смолин возвратился назад в Никольск. Начальником Анучинского гарнизона стал генерал Сабеев. В его распоряжении остались: отряд полковника Сорокина и Иркутский стр. полк, насчитывавший в своих рядах около 200 человек. Между прочим, при движении отряда полковника Сорокина к Анучину в деревне Мещанке к отряду присоединилась сотня есаула Трухина (60 сабель); вместо нее была оставлена полусотня есаула Держинского (44 сабли). Полковник Аргунов с Омским, Добровольческим полками и Воткинской батареей, получив своим заданием очищение долины реки Даубихэ от красных, уже выступил из Анучина на север.

Но если белые захватили Анучино, а 1-й Приморский батальон и батарея красных, по уничтожении своей базы, ушли из Анучинского района в долину реки Уляхэ, то все же белым предстояло еще много хлопот в Анучинском районе, ибо партизаны еще не были уничтожены, но, частично рассеявшись, они продолжали оставаться под самым Анучином. Население района в своей массе относилось враждебно к белым. Пришедшим в Анучино забайкальцам предстояло не мирное расквартирование, но борьба. Нижеприводимый случай дает ясное представление о положении белых в Анучине: в первую же ночь по приходе в Анучино отряда полковника Сорокина группа партизан до тридцати человек ворвалась в поселок Анучино. В это время в последнем находились также части полковника Ефимова. Партизаны знали квартиры белых начальников, так несколько человек ворвалось в квартиру полковника Сорокина, где и ранили его вестового. Какого-либо существенного вреда красные не причинили белым, так как белые бойцы быстро разогнали партизан. Налет этот пошел, собственно говоря, на пользу белым, так как он заставил забайкальцев с первого же дня быть все время начеку.

Занятие Анучина белыми произвело сильное впечатление на чинов белых войск и все население Южного Приморья, – ведь это была «Красная Бастилия». У белых этот успех сразу сильно поднял дух, население стало сразу же более сговорчивым и более почтительным. Что же делалось в Хабаровске? Командующего войсками Амур-округа товарища Серышева в это время в Хабаровске не было, он и его начальник штаба находились в Чите, почему временно «командовал» войсками товарищ Мельников (студент), а начштаба был временно товарищ Еремин. После того как связь Анучина с Хабаровском порвалась, в последнем заволновались, но помочь чем-либо Хабаровск Анучину не мог и принужден был молчать.

За время Анучинской операции красные не были разбиты, а только вытолкнуты. Генерал Молчанов считает ее неудачной. Следствием этой неудачи явилось движение на север.

Отряд Оренбургской казачьей бригады, по проходе в с. Кролевец, простоял в последнем около десяти дней. За это время в окрестные селения высылались разведки. Последние столкновений с красными не имели. Агентура выяснила, что в деревне Харитоновке находится отряд красных в 60 сабель. Неясные показания жителей указывали на присутствие красных в деревнях Ново-Московской и Новороссийской. Никаких действий против этих красных белые не предприняли.

Захват белыми станции Уссури

После разгрома Анучинской группы красных, по предложению японцев, белое командование решило наступать на Иман по линии железной дороги. Дабы не дать красным, находящимся в долинах рек Даубихэ и Уляхэ, выйти на единственные пути отступления, в железнодорожную полосу, должно было в спешном порядке занять ст. Уссури и прилежащий к ней район.

Уже вечером 23 ноября, то есть через полсуток после занятия частями генерала Смолина урочища Анучина, генерал Сахаров, находившийся со своими частями в Сучанском районе, получил приказ прибыть к определенному сроку на ст. Евгеньевка. Кроме 1-го Волжского и 8-го Камского стр. полков, в Спасск с генералом Сахаровым должен был прибыть Воткинский конный дивизион, усиленный командой конных разведчиков Ижевского стрелкового полка. Во исполнение этого приказа стрелковые полки Поволжской бригады утром 24-го выступили из Фроловки и через Казанку прошли в Ново-Веселую. Перед последней деревней, у околицы, очень долго стояли в поле, так как в это время происходила процедура переговоров между белым командованием и японцами, занимавшими Ново-Веселую, о допуске вооруженных белых.

На следующий день (25-го) колонна генерала Сахарова прошла через Сучанские копи, где к ней присоединились офицерская рота Волжского полка, Воткинский кон. дивизион и разведка ижевцев. Дорога шла вдоль полотна узкоколейной железной дороги. Не один раз пришлось белым пересечь цепи сопок, покрытых густым лесом. Шли в полной боевой готовности, так как в любую минуту можно было нарваться на засаду партизан. На ночлег остановились у ст. Сица. Помещение – две-три хаты. Большинству людей пришлось остаться на дворе. Ночь была темная, погода – отвратительная: шел дождь, смешанный со снегом.

26-го отряд генерала Сахарова прошел на ст. Конгауз. Отсюда начинается широкая колея, и здесь намечалась погрузка частей. Весьма показательным должно признать то, что прибывшие белые части нашли над рядом зданий поселка Конгауз развевающиеся, поблекшие флаги ДВР. Многие белые бойцы этим возмутились, и в результате все флаги ДВР были сорваны.

27-го части грузились. Дабы не возбудить подозрений многочисленных красных агентов, погрузка и переброска частей производилась без особой спешки, тем паче что времени до назначенного срока было еще достаточно. Местные конгаузские рабочие ходили мрачными. Белые ожидали подрыва или спуска под уклон эшелонов, но все обошлось благополучно, и 28-го части прибыли в Спасск, где уже был комкор 3-го генерал-майор Молчанов со своим начальником штаба – Генерального штаба полковником Ловцевичем и походным штабом.

По линии железной дороги воинские части перекидывались под видом милиции. Поэтому у каждого офицера и солдата на левом рукаве выше локтя были нашиты трехцветные щитки с личным номером милиционера. Винтовки было приказано не держать на виду. О месте назначения и цели переброски офицеры и солдаты оповещены не были. Воткинцы думали сначала, что едут в свою базу – Раздольное. Только на ст. Никольск-Уссурийский командир дивизиона собрал офицеров и объявил им, что идет на север. Охрану железнодорожной линии японцы усилили, но переброску белых частей упорно не замечали.

Как указано выше, гарнизон Спасска составляли: 1-я отдельная стрелковая бригада, две роты Омского стрелкового полка и Спасская авиашкола (бывшая Гатчинская, именовавшаяся при Колчаке Курганской, по месту своего расквартирования). Ввиду предстоящей операции, в последних числах ноября месяца на усиление Спасского гарнизона из других пунктов Южного Приморья стали прибывать следующие воинские части: пластунский дивизион Енисейского казачьего полка, Амурский отряд, 1-й Сибирский стрелковый полк, Поволжская стрелковая бригада (за исключением Уфимского стрелкового полка), Ижевско-Воткинская стрелковая бригада, Сибирский казачий полк. Части эти находились в Спасске не все одновременно – одни приходили, другие выбывали на север. В Спасске, перед выходом на фронт, части получали новые винтовки, рукавицы на полный состав и скверного вида и качества полушубки на часть людей.

По имевшимся данным в штабе 3-го стрелкового корпуса, силы красных в районе ст. Уссури оставались прежними, то есть там находился дивизион «Народной Охраны», иначе 3-й батальон 6-го Иманского стрелкового полка, численностью не более 300 штыков при нескольких пулеметах. Покус определяет силу красных в 450 штыков. Так как на ст. Уссури находилась японская миссия и так как, в силу апрельского договора, японцы должны были бы разоружить русские вооруженные отряды в случае появления их в нейтральной зоне, находящейся под японским контролем, то белым надлежало произвести налет на Уссурийский железнодорожный мост с севера. В этом отношении желание японского штаба было высказано вполне определенно. Больше того, было желательно избежать боевого столкновения к югу от моста. Захват моста должен был быть неожиданным, ибо в противном случае красные, зная о движении белых, вне всякого сомнения, постараются мост уничтожить. Следует отметить, что, несмотря на то что Южное Приморье было занято белыми, железнодорожное сообщение между Хабаровском и Владивостоком не прекращалось. Правда, сквозного поезда не было. В нейтральной полосе курсировали особые поезда: товаро-пассажирский и маршрутный. Первый из них выходил со ст. Евгеньевка вечером, а второй отправлялся с той же станции утром. Неожиданная и быстрая переброска белых частей из Спасска под ст. Уссури могла состояться только по железной дороге и, конечно, с согласия японского командования. Последнее было получено. 95-верстное расстояние между Спасском и ст. Уссури белое командование решило покрыть в одну ночь: 80 верст поездом, остальные 15 – походным порядком. Атака моста должна была состояться на утренней заре. Проводником должен был явиться уссурийский казак – войсковой старшина Ширяев, «дедушка Ширяев», как звали его в армии и родном войске.

28 ноября в 19 часов 40 минут командир 3-го стрелкового корпуса генерал-майор Молчанов подписал приказ № 0103/оп, который и был разослан частям в 20 часов 30 минут того же 28 ноября. Вот он:

«Начбриг Поволжской, Ижевске-Воткинской, 1— стрелковой. Копия по телеграфу Генкварт Военморведомства, Комкор 2-й, Начгар Владивосток. Комвойсками приказал мне частями корпуса очистить в кратчайший срок нейтральную полосу (от Спасска до ст. Уссури включительно) и занять благоприятное исходное положение для дальнейшего движения на север. С боевого участка 2-го корпуса ко мне возвращается Ижевско-Воткинская бригада, и в мое подчинение переданы 1-я стрелковая бригада и Спасский гарнизон. Поволжская бригада (без 4-го Уфимского и 1-го Кавалерийского полков) прибыла сегодня на ст. Евгеньевка. По агентурданным и сведениям от населения в районе Спасска окрестные деревни заняты мелкими партотрядами; на ст. Уссури желдормост не минирован и охраняется командой 50–60 человек: из солидных группировок войск ДВР – 6-й полк занимает район Губарево (Губерово) – Иман и, по непроверенным еще сведениям, начал перебрасываться через ст. Уссури в район д. Техменево (Тихменево), а 5-й весь целиком находится в Хабаровске.

Во исполнение поставленной мне задачи приказываю:

1. Генералу Сахарову выступить двумя эшелонами в 17 часов 29-го со ст. Евгеньевка и, при особых, мною уже сообщенных ему, условиях движения, дойти до разъезда Кауль, где не медля произвести выгрузку, пользуясь темнотой, обходом, частью своих сил отсечь ст. Уссури и мост в верстах 3–4 севернее реки и внезапным налетом захватить мост и не дать времени красным взорвать его или сжечь. Присутствие япономиссии и охраны при ней на левом берегу реки Уссури у моста лишает нас возможности вести наступление по желдороге с юга. В случае сохранения моста в целости эшелоны ввести на ст. Уссури. По занятии ст. Уссури и моста выдвинуться передовыми частями на север, по обстановке, в мере сил и возможности.

2. Начбриг 1-й стрелковой выделить из частей бригады сводный отряд 500 штыков, не считая командного состава и 29-го в 24 часа начать погрузку в эшелон на ст. Евгеньевка. Не позже 3-х часов 30-го выйти со станции и следовать до ст. Шмаковка, где в срочном порядке выгрузиться и перейти в деревню Успенская. Занятием района последней обеспечить тыл генералу Сахарову. 1-го декабря занять д. Техменево (Тихменево), держа связь через раз. Кауль, где находится телеграфный пост Штакора. Бригаде в базе Корпуса получить 29-го оружие, патроны, обмундирование и довольствие, необходимое для похода. С оставшимися частями в Спасском, Начбригу в кратчайший срок усиленными экспедициями в окрестные деревни очистить от красных Спасский район и, не жалея сил и не останавливаясь перед средствами, ликвидировать окрестные партотряды. Под особым и частым наблюдением держать район д.д. Константиновка, Кронштадская и Белая Церковь.

3. Полковнику Ефимову, по прибытии на ст. Ипполитовка, без промедления погрузиться в эшелоны и следовать в Спасское, откуда, по получении последней ориентировки лично от меня, продолжить движение на ст. Уссури. На ст. Уссури полковник Ефимов получит от меня дальнейшие указания.

4. Связь по правительственному проводу № 59 и, в случае особой крайности, по одному из желдорожных проводов.

5. Продовольственная и артиллерийская база Корпуса – станция Евгеньевка.

6. Штакор – ст. Евгеньевка.

7. О получении донести.

Командир 3-го Стрелкового корпуса генерал-майор Молчанов. Начальник Штаба Генерального Штаба полковник Ловцевич⁸⁶».

Итак, захват ст. Уссури поручался генералу Сахарову с отрядом до 700 штыков и 200 сабель (1-й Волжский, 8-й Камский стр. полки, Воткинский конный дивизион, команда конных разведчиков Ижевского стрелкового полка и Иманская сотня Уссурийского каз. войска⁸⁷). Дабы не возбуждать никаких подозрений у железнодорожников и красных, решено было воинские эшелоны внезапно двинуть по одному жезлу товаро-пассажирского поезда. Так как пассажиры маршрутного поезда, выходящего со ст. Евгеньевка утром и прибывающего на ст. Уссури вечером, могли раскрыть глаза красным на приготовления в Спасске или просто даже привести к нежелательному усилению бдительности красных постов, то было решено утреннего поезда со ст. Евгеньевка 29-го не выпускать. В жизнь это было проведено так: под утро из Спасска была выслана команда контрразведки штаба 3-го корпуса. Отойдя несколько верст, она расположилась вдоль полотна желдороги и при приближении маршрутного поезда открыла по нему беглый огонь. Видя путь занятым, опасаясь крушения, машинист дал задний ход и прибыл на ст. Евгеньевка. Так как обстрелы поездов в прошлом отрядами красных партизан бывали, то в данном случае обстрел поезда контрразведкой был причислен к деяниям красных партизан. Вторично было решено поезд не выпускать. На ст. Уссури было сообщено о случившемся. Вечерный же поезд все же предполагали отправить и для него в обычное время испросили жезл.

29-го около 8 часов вечера со ст. Евгеньевка на север с жезлом товаро-пассажирского поезда выбыло три воинских эшелона. В первом ехали генерал Сахаров, штаб бригады и Волжский стрелковый полк, во втором – Камский стрелковый полк, в третьем – Воткондив (Воткинский конный дивизион). Перед отправкой поезда в Спасске были какие-то задержки и одно время командование бригадой очень побаивалось, что эшелоны не выйдут вовремя. Вышли… Но не то значительная была перегрузка вагонов, не то сами паровозы были стары и слабосильны, но только составы с трудом брали подъемы, а перед разъездом Дроздовским пришлось даже кое-что выгрузить, а вылезшим стрелкам идти рядом с поездом, берущим уклон. На головном паровозе ехал начальник штаба бригады – Генерального штаба полковник Попов⁸⁸ с несколькими чинами. С подходом поезда на каждой станции к входной стрелке полковник Попов с несколькими чинами соскакивал с паровоза и бежал к станции. Захватывались: начальник станции, телеграф. У следующей станции испрашивался жезл для товаро-пассажирского поезда. После этого жезловый аппарат ломался и эшелоны следовали далее. Боялись, что опоздают, что высаживаться придется уже при свете. Не доезжая нескольких верст до ст. Уссури, остановились среди ровного, гладкого поля. В целях охранения разгружающихся эшелонов в сторону станции была выдвинута одна рота волжан (полковник Коновалов).

Время шло, рассвет приближался. На открытом поле стояли три эшелона, около них копошились и двигались люди. Эшелон воткинцев, подошедший позже остальных, загородил дорогу и делал невозможным отвод первых двух, уже пустых, эшелонов. Один из машинистов дал было, как бы нечаянно, гудок. Опять опасения, как бы красные, услышав гудок и не обнаруживая приближающегося поезда, поняв, в чем дело, не подняли тревоги и не изготовились бы к бою. Раздались голоса за то, чтобы предатель-машинист был бы «выведен в расход», но так как определенных улик не было против него, то он остался невредимым. Уже светает, вдали смутно вырисовываются очертания поселков… Около 5 часов утра выгрузка совершенно закончилась, после чего пустые эшелоны двинулись на юг. С поля зрения красных постов, если таковые были выставлены красными к югу от ст. Уссури, эти пустые эшелоны, во всяком случае, должны были исчезнуть после того, как стало совершенно светло. Следовательно, красные посты должны были бы их видеть, а заметив их, должны были бы обратить сугубое внимание (не один, а три!), за чем, естественно, последовали бы мероприятия красного командования. Этого не было, следовательно, надо полагать, охранение у красных либо совершенно отсутствовало, либо неслось столь скверно, что равно было полному отсутствию его.

Выгружающиеся белые части по кочкам и болоту отводились к востоку от железной дороги, в сторону реки Усура. По окончании выгрузки части, ведомые дедушкой Ширяевым и его казаками, в предрассветной мгле двинулись к реке в целях обхода справа ст. Уссури и поселка Верхне-Медведовского. Впереди был выслан Воткондив. Начинало сереть, когда воткинцы переходили Усуру, вправо виднелась какая-то деревня (Тараща). Встреч никаких не было. Пехота подошла к реке позднее, когда стало совсем уж светло – часов около семи. Опоздание было очевидным, и казалось, что провал операции уже налицо, ибо если у красных есть хоть одна застава, хоть один пост, то о движении белых красным уже известно.

В то время как генерал Сахаров с волжанами переходил реку, а сбившиеся с пути камцы отклонились еще правее, головной разъезд воткинцев подошел к поселку Медведовскому. Он въехал в улицу и пошел вдоль нее. Она была еще пуста, но поселок уже готовился начать свой трудовой день. Вдруг из одной избы выскакивает несколько человек – красные. Они первые дают по белым несколько выстрелов. Белые всадники не растерялись, моментом спешившись, они открыли огонь по хате, занятой красными. Красных было немного, всего человек шесть. Как говорили потом крестьяне, здесь был «сам главный». Они пьянствовали, и обнаружение белых произошло чисто случайно. Дав несколько выстрелов, красные поспешили смотаться, тем паче что у них не было при себе коней. Огнем белых ни один красный выбит не был, но зато оказалась невинная жертва – шальной пулей была убита старуха крестьянка. У белых был легко ранен один всадник. В это время к месту столкновения подоспел весь дивизион. Подполковник Дробинин двинул его дальше.

Ст. Уссури находится к югу от реки того же наименования, приблизительно в одной-двух верстах от нее. На запад от нее раскинулась большая казачья станица – Донская, на восток – село Лутковское – крестьяне-новоселы. К северу от У суры и вправо от полотна железной дороги – казачий поселок Верхне-Медведовский. Расстояние между мостом и околицей поселка всего шагов 150. С севера и востока поселок прикрыт двумя небольшими высотами. На запад от желдороги, вниз по У суре, в некотором отдалении от русских селений – группа фанз. В то время как левый берег реки низкий и ровный, правый – горист, обрывист. Дивизион «Народной Охраны» при четырех пулеметах и некотором количестве конных помещался в эшелоне, стоявшем между станцией и желдор. мостом. Кроме того, красные милиционеры (численность?) располагались по квартирам в селе Лутковском. Станица Донская и поселок Верхне-Медведовский красными заняты не были. Рядом с эшелоном дивизиона помещались вагоны согласительной комиссии (от ДВР товарищ Лебедев). Мост, приспособленный для движения пешеходов и повозок, являвшийся единственным путем сообщения для жителей обоих берегов У суры летом, был минирован, и подступы к нему были обеспечены прекрасными, типа германской войны, окопами и проволочными заграждениями.

Спешившись, учебная команда Воткондива рассыпалась в цепь и повела наступление на самый мост, двигаясь вдоль линии желдороги. Первый эскадрон в конном строю рассыпался левее желдороги, а второй эскадрон, тоже в конном строю, рассыпался правее полотна. С моста красные уже обстреливали наступающих белых из пулемета. Подошедшие волжане под огнем рассыпались вправо и влево от полотна. Красные, будучи отрезанными от своих сообщений с тылом, дрались упорно, но затем стали отходить вниз по У суре в сторону китайской границы.

Две роты волжан, под командой полковника Яковлева, перейдя реку выше моста, ворвались в Лутковское и атаковали красных с востока. Воткондив шел теперь в западном направлении на фанзы. Корнет Пикулев, высланный командиром дивизиона к этим фанзам, выехав за них, обнаружил группирующихся красных. Порядка особенного у красных не наблюдалось. По всему было видно, что эта группа красных не имела определенного плана действий. Подъехавший к фанзе подполковник Дробинин решает смять красных конной атакой. Этим временем учебная команда воткинцев в пешем строю ведет наступление на эту же группу красных. Когда цепь воткинцев была еще шагах в семидесяти от красных, прапорщик Юдин, здоровый и отчаянный молодец, видя, что красные готовятся открыть огонь из пулемета, отделившись от своей цепи, бросился вперед. Красные возились, вставляя ленту в пулемет. Они никак не могли ее направить. Подбежав, Юдин прыгнул на пулемет и, видя, что ему одному не справиться со всеми, всем телом навалился на пулемет. Красные опешили, а потом стали стаскивать его с пулемета, но Воткинская цепь была уже рядом… Второй эскадрон Воткондива, ведомый подполковником Дробининым, выскочив из-за фанз и развернувшись лавой, пошел на красных… Атака этого эскадрона отлично была видна волжанам, наступавшим в этот момент на красную цепь правее воткинцев. Яркое солнце озаряло фанзы и стройную линию всадников, с шашками наголо мчавшихся на красных.

Конная атака довершила дело. Красные не выдержали и побежали. Часть их оказалась перерубленной, 49 человек было взято в плен воткинцами, спаслись только единицы. Около 10 часов бой и преследование были закончены. Железнодорожный мост через реку У сура, станция и селение оказались в руках белых. Красные потеряли все четыре пулемета, более 70 пленными, около 30 убитыми. Оставшиеся в живых частью рассеялись, частью скрылись, как оказалось потом, в селе Лутковском. Товарищу Лебедеву с небольшой группой конных удалось бежать и скрыться на китайской земле. Кроме пленных и пулеметов, белые захватили 12 коней. Потери же белых равнялись 9 раненым: волжане – 7, воткинцы 2, камцы – нет потерь. Убитых у белых не было.

Относительно чинов дивизиона «Народной Охраны», точнее роты, занимавшей станцию и несшей охрану желдормоста и поезда миссии, должно отметить, что все они были коммунистами и имели полуинтеллигентный вид. Многие были в очках, в пенсне, с эспаньолками. Сражались они, как было уже указано, хорошо, но, побежав, бросали винтовки, скидывали шинели и под шашечными ударами падали. Будучи взятыми в плен, держались не только с достоинством, но даже вызывающе. Все они были отправлены во Владивосток.

Белые части по выходе за пределы японской зоны сняли щитки милиционеров и надели белые повязки на левой руке выше локтя.

Итак, захват в полной целости и сохранности важного железнодорожного моста через реку У сура у ст. Уссури белыми был выполнен отлично. Этому способствовали: 1) свежесть белых частей и 2) неподготовленность красных. В приказе № 0122/оп от 30 ноября генерал Молчанов писал: «Отряд Генерала Сахарова сегодня утром с боем занял станцию Уссури, взяв около 70 человек пленных, пулеметы, много винтовок и патрон. Станцию и мост охраняла рота охраны Иманского района, состоявшая только из коммунистов».

Военные действия в долинах рек Даубихэ и Уляхэ

Анучинская группа красных (1-й Приморский батальон и несколько мелких партотрядов) через свою базу, что близ деревни Еловки, бежала в Чугуевскую падь. В долине реки Даубихэ, в районе деревни Яковлевки, находилась другая группа красных – 2-й Приморский батальон и несколько мелких партотрядов. Белое командование решило ликвидировать Яковлевскую группу красных, зажав ее между двумя белыми отрядами – отрядом полковника Аргунова, выдвигаемым из Анучина вниз по реке Даубихэ, и 1-й стрелковой бригадой, высланной из Спасска.

В состав отряда полковника Аргунова, получившего наименование Приморского, вошли: Омский стрелковый полк (полковник Мохов), Добровольческий полк (полковник Бахтерев), Воткинская батарея (полковник Алмазов), одна сотня забайкальских казаков. До того времени, как белым удалось бы отбить у врага орудия, Воткинская батарея должна была действовать в пешем и конном строях.

Числа 25-го ноября (к сожалению, восстановить вполне определенно дату выступления из Анучина не удалось) из Анучина на Гордеевку выступил Добровольческий полк. Когда полк был уже в пути, то командир полка получил новое приказание – идти в деревню Берестовец, так как, по слухам, со стороны последнего сгруппировавшиеся в нем партизаны, считая, что силы белых уже прошли в Гордеевку и далее к северу, готовились теперь ударить по Анучину. Около 16 часов 25 ноября Добровольческий полк занял деревню Берестовец. Красных в нем не было, за исключением нескольких конных, выскочивших из деревни из-под самого носа белых. В Берестовце Добровольческий полк заночевал.

На следующий день (26-го) под вечер, ввиду того что в районе Берестовца сил красных обнаружено не было, Добровольческий полк выступил на Новую Гордеевку. После незначительного привала в этой деревне добровольцы продолжали свой путь и в следующее село, Петропавловское, они прибыли уже в полной темноте. Заходил ли Омский полк и другие части отряда полковника Аргунова в деревню Берестовец, или же эти части прямо прошли из Анучина в Новую Гордеевку и далее в Петропавловку, восстановить не удалось. По некоторым сведениям, омичи в Петропавловке имели сравнительно продолжительный привал, за время которого чины полка не только поужинали, но даже соснули. Добровольческий же полк в Петропавловке едва напился чаю. Отряд полковника Аргунова стремительно двигался на север.

Не заходя в Семеновку, через хутора, что расположены по самой дороге Анучино – Покровка, белая колонна, имея в голове Омский стрелковый полк, прошла в деревню Сысоевку, в которой Добровольческий полк остановился на большой привал. Омский же полк проследовал далее, намереваясь стать на привал в деревне Варфоломеевке, отстоящей от Сысоевки на 7–8 верст.

Подойдя к Варфоломеевке, белые обнаружили, что деревня занята противником. В результате столкновения, произошедшего на утренней заре (27-го?), была разбита рота красных. Здесь застрелился один красный комиссар, убив предварительно двух партизан, бросивших оружие и поднявших руки. Начавшаяся в Варфоломеевке стрельба подняла только что разошедшихся по квартирам в Сысоевке и располагавшихся на отдых добровольцев. Скорым шагом были они двинуты на поддержку омичам, но к Варфоломеевке подошли они уже по полном окончании дела. До боя в Варфоломеевке у омцев было только два пулемета – один в пулеметной команде и другой в эскадроне. В Варфоломеевке они захватили третий – пулемет Виккерса.

Утомленный сорокаверстным ночным переходом, отряд полковника Аргунова расположился на отдых в Варфоломеевке, где и простоял приблизительно до 13 часов того же 27 ноября. По собранным белыми сведениям, красные силы сосредоточились в Покровке – Яковлевке, где и собираются дать отпор белым. Силы их определялись в два батальона, приблизительно равняясь силам полковника Аргунова. В то время как главные силы полковника Аргунова отдыхали в Варфоломеевке, конница белых (Омский, Добровольческий эскадроны и сотня забайкальцев) была двинута в находящуюся верстах в двух впереди деревню Дотоевку. Красная конная застава, находившаяся здесь, была легко сбита белыми и отошла на Покровку. К сожалению, не представляется возможным установить, знал ли полковник Аргунов, находясь в Варфоломеевке, о том, что его отряд на следующий день не будет поддержан 1-й стрелковой бригадой, которая из Спасска совсем и не выступала, так как в бригаде происходили волнения из-за ареста и увоза во Владивосток командира бригады и комполков, последовавших 13 ноября по личному распоряжению члена Временного Приамурского правительства Н.Д. Меркулова.

Из Варфоломеевки конница белых через Достоевку пошла по большой дороге на Покровку, главные же силы белого отряда (пехота) в Варфоломеевке были посажены на подводы и по едва заметной тропе, по сопкам, двинулись в обход Покровки с востока. Поздно вечером в тот же день (27-го?) добровольцы и омичи сосредоточились не то в каком-то маленьком выселке, не то в маленькой деревушке, находящейся в стороне от большой дороги и по соседству с деревней Рославкой. Здесь белые захватили девять языков – крестьян-подводчиков, отвозивших красных и теперь возвращавшихся назад домой. Оказывается, красные, опасаясь удара белых со стороны Спасского, очистили Яковлевку – Покровку и оттянулись в Рославку, где, по словам крестьян, они собирались дать белым отпор. Аичный интерес крестьян – желание возможно скорее попасть домой – загнал их в трущобу, где они никак не ожидали встретить белых. Опрашиваемые полковником Аргуновым, они давали уклончивые ответы. Крестьяне рекомендовали белым идти на Покровку: туда, мол, и дорога идет хорошая, и красных там нет – белые смогут в Покровке передохнуть, а на Рославку из поселка, в котором в данное время находились белые, дорога весьма скверная – масса оврагов, колдобин, и опять же в Рославке собрались значительные силы партизан.

В полночь (с 27-го на 28-е?) немного передохнувшие белые выступили из деревушки на Рославку. Впереди шли добровольцы, сзади – омичи. Дорога, как предсказывали крестьяне, оказалась отвратительной: только успевали белые вылезать из оврага на бугор, как перед ними вновь открывался овраг. К тому же дорога была совсем малоезженная. Белые продвигались медленно – шли с опаской, так как кругом тянулись кусты, кусты без конца. Впереди двигались немногочисленные конные, оставшиеся при пехоте. Вот вправо (к востоку) замелькали совсем недалеко огни. Они были раскинуты по большому пространству – не то большая деревня, не то хутора (возможно, что это были фанзы Цыбуфу, помеченные на десятиверстке). Впереди темнела гряда, покрытая лесом. Проводники – местные крестьяне – советовали идти на Рославку через те огни: там ровная и открытая местность, оврагов и кустов нет, для конных в самую стать и для пехоты хорошо – имеется хорошая дорога.

Добровольцы шли напрямик, через гряду. Дорога, как и раньше, была скверная, если не хуже. Вправо по долине, в обход, были направлены конные. Движение пехотной колонны замедлилось: полковник Аргунов не любил делать на авось – выслав разведку, он постепенно нащупывал подходы к деревне. Наконец белые приблизились к деревне. Колонна остановилась. Тишина. Нервы напряглись, минуты тянутся…

Полковник Аргунов направил на Рославку в лоб омичей, добровольцы должны обойти деревню с запада, а конница ударить на нее с востока. Уже светало, когда у омичей застучали пулеметы, затрещали винтовки. Красные приняли бой и дрались под Рославкой упорнее, нежели под Варфоломеевкой, но когда добровольцы, совершив обходное движение, приблизились к деревне, то бой в ней был уже закончен. В 9 часов 28 ноября все было уже кончено и белые расположились на отдых в трех (возможно, что в двух только) селениях: Рославке (Добровольческий полк), Мартьяновке (конные) и Андреевке (Омский полк). Разбитые красные, частично рассеявшись, бежали через Мартьяновку, Андреевку на Яблоновую и Загорную. Между прочим, в Рославке омичи захватили еще один пулемет.

Со времени выхода из Варфоломеевки, то есть за последние 20 часов, отряд полковника Аргунова, двигаясь почти без дорог и выдержав бой, прошел не менее 35 верст. Утомленные люди нуждались в отдыхе, а потому на сей раз привал был долее обыкновенного.

Из района Андреевка – Рославка отряд полковника Аргунова выступил, видимо, только на следующий день, то есть 29 ноября. Белая колонна шла днем, и потому на свежем, чистом снегу ясно выделялись вчерашние следы отступавших красных. Многочисленными мелкими тропками уходили они с дороги в лесистые сопки в различных направлениях. Когда колонна отошла на значительное расстояние от мест своего ночлега, то ряд уже менее многочисленных, но уже более разбитых и лучше утоптанных троп указывал на места выхода групп красных партизан из леса и сопок назад на дорогу. Так как белая колонна с места ночлега выступила не очень-то уж рано, то в первую деревню (Яблоновую) белые прибыли только после полудня. Здесь добровольцы впервые после Варфоломеевки столкнулись со своими конниками, шедшими отдельно от полка. При занятии Яблоновки белые конники до подхода белой пехоты имели небольшую перестрелку с красными партизанами.

Из Яблоновки белые выступили только с наступлением вечера. Сначала ехали по какому-то откосу в дол, а затем, среди густого леса, поднимались вверх в гору. Ночью делали малый привал в какой-то небольшой деревеньке, расположенной среди леса и сопок. За этой деревней пошли не то какие-то озера, не то болота, и высокий камыш, поднимаясь вправо и влево, тянулся без конца. Мелькнула не то мельница, не то хутор и опять камыш и камыш без конца. В эту ночь (с 29-го на 30-е) мороз был весьма крепок, и в Добровольческом полку поморозилось до пятнадцати человек. На восходе солнца (30-го) белые стали приближаться к деревне. Добровольцы, шедшие в голове, выкинули вперед конных и один батальон. Постреляли в это утро основательно, красные драпанули, и белые вошли в деревню.

Утомленные ночным переходом, белые бойцы разошлись по квартирам. Омичи прошли в дальний, ближайший к противнику край деревни; добровольцы расположились ближе к входу. Часов в 11 впереди раздалась опять стрельба. По приказанию свыше была выслана конная разведка – забайкальцы и добровольцы. Вслед за ней на подводах последовала офицерская рота Добровольческого полка. Верстах в четырех за деревней находилась большая река (Уляхэ). Там идет стрельба. Местность ровная и открытая, только кое-где виднеются стога сена. На доезжая реки, офицерская рота наткнулась на идущие навстречу сани с двумя ранеными добровольцами-конниками (один из них поручик Ермолаев Иван был ранен в живот). Сани конвоировались несколькими конными… Наконец офицерская рота выбралась на реку. Здесь изредка посвистывают пули… Белые перешли в наступление: конные двинулись по дороге, офицерская рота кустами и лесом в обход деревни на дальний конец ее. У красных имеется орудие. Оно стоит в конце деревни и изредка постреливает по белым. Огонь красных вреда белым принести не может, так как цепочки белых такие жиденькие, что рвущиеся снаряды не могут произвести большого впечатления сразу на всю цепь. Двигаясь по кустам, чины офицерской роты ясно видели, как несколько влево и сзади развернулись цепи подошедших рот Добровольческого полка и как пошла белая конница в наступление. Красное орудие развивает огонь. Как оказалось потом, в деревне красных было всего до 300 человек. Они не выдержали даже вида двигающихся на них цепей противника и начали отходить перед численно слабейшим врагом. Следует указать, что в этом деле со стороны белых принимали участие конные добровольцы и забайкальцы, офицерская рота и один батальон Добровольческого полка. Другой батальон добровольцев и весь Омский полк продолжали оставаться на привале в предыдущей деревне. Между тем, офицерская рота добровольцев незаметно приближается к окраине деревни к красному орудию. Это движение противника красные замечают слишком поздно. Они дают несколько очередей по офицерской роте, а потом прислуга, бросив орудие на произвол судьбы, бросается наутек. Белые взяли орудие. Вымотав из деревни, красные бежали по двум дорогам в различных направлениях. 1-й батальон добровольцев преследовал врага по большой дороге верст десять, офицерская рота тремя взводами осталась у самой деревни, а одним преследовала бегущего противника по лесной дороге. Многочисленные тропки и кое-какие брошенные предметы обмундирования и снаряжения являлись непреложными показателями беспорядочного отхода партизан; тем не менее, белым не удалось нагнать врага.

Этим временем в эту деревню (старообрядческую) подтянулись остальные части белого отряда и расположились в ней на ночлег. Название этой деревни выяснить вполне определенно не удалось – возможно, что это было Николо-Михайлово, но также возможно, что и Ново-Красноярская. Последнее находит себе подтверждение в показании одного из чинов Омского полка, выразившегося буквально так: «…ночевка в Андреевке. На другой день через Яблоновку дошли до Ново-Красноярской».

При дальнейшем преследовании уходящего противника в голове белой колонны шли омичи, а добровольцы сзади. Один или два дня белые шли по хорошей дороге (надо полагать, по льду Уляхэ), потом снова свернули в тайгу.

Этим временем разбитая Анучинская группа красных, отскочившая в Чугуевскую падь, через Чугуевку, Каменку и Варнаховку двигалась на присоединение к разбитой Яковлевской группе красных, которая, сосредоточившись в Кедровой, приводилась в порядок и готовилась дать отпор белым под этой деревней.

В бою под Кедровой красные еще раз не устояли. Побросав часть оружия, обозы и два клиновых орудия, они бежали на Саратовку и дальше на Самарку. Из последней они вернулись обратно в Саратовку, так как за Самаркой не имелось ни дорог, ни троп. В Саратовку в это время из Варнаховки через Кокшаровку подошла Анучинская группа красных. В Саратовке красные бросили часть обоза и три орудия. Больные, раненые и обмороженные на подводах были отправлены в партизанский госпиталь, находящийся в деревне Ново-Михайловка, в Чугуевской пади (не путать с селом Ново-Михайлово на нижнем течении реки Уляхэ). Главная и большая часть обоза под прикрытием 30 партизан через Кокшаровку двинулась на Уборку с целью выйти в Ольгинский район, откуда в это время шел отряд партизан в 120 штыков при нескольких пулеметах.

Здоровые партизаны в Саратовке были посажены на коней и по тропе, что идет на кумирню, ушли в Иманский район. Этой группе путь предстоял весьма тяжелый, ибо предстояло пройти без жилья и дороги по диким, заросшим тайгой сопкам около 60 верст. Выйдя в Иманскую долину, эти красные, видимо, намеревались присоединиться к частям Народно-Революционной армии Иманского района.

Из Кедровой белые выступили утром; впереди шли омичи. К Саратовке белые подошли уже после ухода из нее красных. Омский полк остался в этой деревне на ночлег, а Добровольческий полк последовал далее на Самарку. Впереди, как всегда, шли конные, за ними 1-й и 2-й батальоны, в хвосте – офицерская рота. Дорога шла по небольшому и негустому леску, кругозор поэтому был хорош. При спуске с горы белые встретили крестьян-подводчиков, отвозивших красных в Самарку и теперь возвращающихся домой. Подводчики показали, что красные уже ушли из деревни. «Там теперь остались только одиночные». Тем не менее при подходе к деревне оба батальона развернулись в цепь. В Самарке осталось, видимо, человек 50–80 партизан. При подходе белых они завязали с ними перестрелку, а затем стали удирать из деревни в различных направлениях.

Солнце закатывалось за горизонт, когда добровольцы вступили в Самарку. Сделав за последний день до 25 верст, белые бойцы нуждались в отдыхе, и вот, после занятия деревни, они разошлись по квартирам. До 23 часов никто не беспокоил их, но вот вернулись в деревню несколько полузамерзших красных. Они показали, что ушедшая в горы красная колонна, ввиду отсутствия дороги, бросила на своем пути два орудия, пулеметы, оружие и огнеприпасы. Часть патрон зарыта в надежде по возвращении назад откопать их и воспользоваться ими. (Надо полагать, что указанные здесь два орудия и есть те самые три орудия, кои указывались выше как брошенные в Саратовке.) По получении подобных сведений от Добровольческого полка на заимку была выслана офицерская рота под командой поручика Смирнова.

Эта заимка отстоит от Самарки верст на пять – семь. По прибытии туда офицерская рота нашла там одного только старика. Он, конечно, как водится, ничего не знал, ничего не видел и ничего указать не мог. По следам красных белые пошли тогда дальше. Впереди поднимается громадная сопка. Стали взбираться на нее. На снегу, при свете луны, белые увидели одно орудие. Оно либо упало, либо было умышленно сброшено с утеса в реку. Замка у этого орудия не оказалось – он был унесен красными. Белые бойцы и откуда-то взявшиеся крестьяне стали работать над подъемом орудия. Дело это было нелегкое, так как при своем полете с сопки орудие перевернулось. Наконец орудие кое-как вытащили. Поручик Смирнов с двумя взводами офицерской роты и взводом конных (человек двенадцать) пошел дальше. Чем выше лезли белые, тем круче становилась сопка. Вот белые наткнулись на идущих навстречу подводчиков – длинная колонна, саней не менее тридцати, а быть может, наберется и шестьдесят. Четыре крестьянина поморозились. Подводчики сообщили белым, что красные сейчас находятся, вероятно, верстах в пятнадцати, «не догнать вам их». Группу красных они определяли человек в триста, среди них очень много поморозившихся. Имея своей целью не нагон противника, а нахождение закопанного оружия и подбор брошенного по пути, белые продолжали свое движение еще некоторое время, но следов больших захороненных складов оружия белые не обнаружили, но по дороге много было брошено отдельных винтовок, патронташей. Валялись кое-где папахи, сумки, полушубки и различного рода пожитки. Наконец белые взобрались на гору. Здесь все та же картина. Пройдя по ней верст шесть, белые остановились. В Самарку было послано донесение. Вскоре стало светать.

Часов в девять пришло разрешение офицерской роте вернуться назад в деревню. Полковник Аргунов и полковник Бахтерев с конными пошли дальше по следам ушедших. Верст на двенадцать отъехали белые от Самарки. Красных они, конечно, не нагнали, но на дороге, действительно, нашли следы сожженного оружия и одно закопанное орудие (быть может, это то самое, что было сброшено в реку?). Костры на месте привала красных еще не потухли – видимо, они ушли сравнительно не так давно. Белые вернулись назад в Самарку.

Была ли занята Самарка в день Введения во храм Пресвятые Богородицы (4 декабря по нов. стилю), точно выяснить не удалось, но, во всяком случае, в этот день белые были в Самарке.

За уходящим в сторону Ольги обозом был выслан отряд в 45 человек (1-я рота Омского стрелкового полка). В Кокшаровке белые сняли погоны и дальше шли под видом красных. Перед Антоновкой отряд встретился с корейцами-партизанами. По сведениям от местных крестьян, этот партотряд насчитывал в своих рядах до 300 штыков, но цифру эту должно считать сильно преувеличенной. Услышав о движении неизвестного им отряда, корейцы разбежались. В Антоновке белые захватили небольшую, брошенную красными часть обоза. Главная же часть его уже ушла из деревни по дороге на перевал Будищева. Верстах в двадцати от Антоновки он был нагнан белыми и ими захвачен. Красный конвой, не приняв боя, поспешил убежать. Дабы не потерять захваченного, белые немедля повернули обоз и двинулись поспешно назад. Спешить нужно было, так как с перевала Сапожникова в это время уже спускался партотряд в 120 человек, о коем упоминалось выше. Через Павловку, Варнаховку, Каменку, Ново-Михайловку, Покровку, Яковлевку рота омичей с захваченным обозом вышла в Спасск. В Татьяновке японцы произвели комедию осмотра и обыска.

Отряд полковника Аргунова, передохнув в Самарке и Саратовке два дня, в три перехода через Бельцево вышел на ст. Шмаковка, где был погружен 9 декабря в эшелоны и по желдороге переброшен на север на присоединение к частям генерала Молчанова.

Так закончилась двухнедельная операция отряда полковника Аргунова в долинах рек Даубихэ и Уляхэ. Энергичными действиями полковника Аргунова красные были загнаны в такой район, откуда им пришлось, бросив орудия и все свое имущество, уходить без дороги. За это время белые проделали всего до 280 верст, именно: при движении на Самарку – 160 верст, при обратном движении от Масарки на ст. Шмаковка – 120 верст. 1-я же рота Омского полка проделала, в общей сложности, до 440 верст, так как от Самарки на Антоновку и оттуда в Спасск она проехала 280 верст. Потери белых за все это время были весьма незначительны, почти исключительно обмороженными. Потери красных были несравненно больше, и если их силы не были уничтожены, то, во всяком случае, они были распылены и край на некоторое время должно было считать умиротворенным. При продвижении белых население края не относилось к ним враждебно, но также не выказывало особой радости по случаю их появления. В своей массе оно было настроено нейтрально, с оттенком некоторого недоверия, на что белые бойцы платили тем же. Только в немногих поселках белые были приняты вполне радушно и им было выказано полное сочувствие. Это были селения старообрядцев: Петропавловка, Кокшаровка, Варнаховка, Каменка.

Движение белых на Иман

После захвата ст. Уссури и лежащих вблизи нее селений белые части, утомленные бессонной ночью, маршем и боем, стали по квартирам в этих селениях. Выступление было назначено на следующий день (1 декабря), так как следовало предварительно собрать в кулак все части, назначенные в наступление на Иман. 30 ноября в 24 часа 20 минут на ст. Евгеньевка генерал Молчанов отдал приказ № 0111/оп, в котором ставил частям следующие задания:

«По разведданным в районе Имана расположен 6-й полк с броневиком и с немногочисленной конницей. Ставя себе задачей овладение районом Иман – Сальское ночной атакой с 3-го на 4-ое декабря, приказываю частям корпуса:

1. Занять следующее положение завтра 1-го декабря: а) Поволжской бригаде (Волжский, Камский и 1-й Кавалерийский полки), не ожидая подхода 1-го кавполка – район ст. Прохаско и селение западнее станции и реки Уссури; конной частью занять разъезд севернее ст. Прохаско. На бригаду возлагаю восстановление телеграфной связи до ст. Прохаско, установку там в случае надобности телеграфного аппарата и исправление до названной станции желдорлинии местными техническими служащими и средствами, б) Ижевско-Воткинской бригаде (Ижевский и Воткинский полки и Воткинский конный дивизион) – не ожидая подхода Ижевцев, занять деревню северо-восточнее станции Прохаско под надписью Верхне-Михайловский; конной частью занять деревню Невская.

2. Обращаю особое внимание частей на производство агентразведок и собирание сведений о противнике в течение 1-го, 2-го и 3-го декабря.

3. Подход к Иману 2-го и 3-го декабря по особой директиве, могущей быть отданной только по получении разведданных.

4. Штакор 2-го декабря перейдет на ст. Уссури. Связь по желдорожному проводу.

5. Штакор и база корпуса 1-го декабря остаются на станции Евгеньевка.

6. О получении донести.

Командир III-го Стрелкового корпуса, Генерал-майор Молчанов. Начальник Штаба Генерального Штаба Полковник Ковцевич».

Таким образом, для удара по Иману белые сосредоточили в районе станции Уссури до 1500 штыков и 350 сабель при одной макленке и нескольких пулеметах. Эти силы подлежали разбитию на две колонны – правую (полковник Ефимов) 720 штыков (в это число включен также командный состав – до 100 человек, в число 600 включены офицеры-бойцы) и 180 (с командным составом) сабель и левую (генерал Сахаров) 700 штыков и 200 сабель. В своей книге Я. Покус неправильно показывает силы белых, определяя их до 2500 штыков и сабель и указывая в числе сосредоточенных на ст. Уссури частей Уфимский стрелковый полк, бригаду генерала Осипова и бронепоезд «Волжанин».

Численность Ижевско-Воткинской бригады при выступлении ее на север командир этой бригады полковник Ефимов, принимая на учет оставшихся слабосильных, потери от естественной смерти и потери при движении стрелковых полков на Анучино, определяет:

В поход не пошли: оставшиеся в лазаретах и оставшиеся в слабосильных командах для охраны казарм и имущества и оставшиеся по другим причинам, всего около 20 офицеров и 120 солдат. Сведения эти составлены на основании отдельных донесений, разрозненных по времени и характеру сведений, поэтому все цифры могут служить лишь как приближенные. Ошибки, наверное, не превосходят цифры 3–4 для офицеров и 10 для солдат.

Организация частей Ижевско-Воткинской бригады при выступлении в поход была следующей: Ижевский стрелковый полк состоял из трех батальонов. Каждый батальон состоял из трех рот, то есть в полку было всего девять стрелковых рот, одна пулеметная команда, команда конных разведчиков, команда телефонистов и нестроевая рота. Воткинский стрелковый полк состоял только из двух батальонов, по две стрелковых роты в каждом. Итого в полку имелось четыре строевые роты, одна пулеметная команда, команда связи и одна нестроевая рота. Воткинский конный дивизион состоял из двух эскадронов по два взвода в каждом, учебного эскадрона (один взвод), пулеметного эскадрона (два взвода) и нестроевой команды. В стрелковых ротах в начале похода число стрелков колеблется от 35 до 50 при 3–4 офицерах; в числе стрелков находились также офицеры-бойцы, не занимавшие командных должностей. В каждом из эскадронов более 40 сабель.

По получении сообщения о наступлении белых начальник нейтральной зоны, он же командир 6-го полка товарищ Нельсон-Гирст отдал приказание командиру бронепоезда № 7 выдвинуться на юг и войти в соприкосновение с противником. Кроме того, он выдвинул одну роту и конную разведку полка из Имана в деревню Рождественку и отдал приказ об эвакуации города Имана. Головные части 6-го полка 1 декабря, по свидетельству Я. Покуса, в составе трех рот занимали гарнизонами, по полторы роты в каждом, две деревни – Тангинская и Елизаветовка.

В то же время в Хабаровске военсовет Приамурского военного округа приказал 4-му кавалерийскому, 5-му стрелковому полкам и батарее погрузиться на ст. Хабаровск и отбыть в распоряжение командира 6-го полка. В командование 5-м полком вступил бывший штабс-капитан Никольск-Уссурийского гарнизона – товарищ Кондратьев. Из Благовещенска в Хабаровск одновременно с сим были вызваны два батальона 4-го стрелкового полка.

Следует указать, что еще из Спасска, в целях выяснения истинного положения вещей на красной стороне, отправился в Иман по своему доброму желанию прапорщик Иванов, офицер Волжского стрелкового полка. Он должен был вернуться к своим войскам накануне атаки города Имана.

В ночь с 30 ноября на 1 декабря на ст. Уссури по желдороге прибыли стрелковые полки Ижевске-Воткинской бригады и выгрузились у поселка Верхне-Медведского. К утру 1 декабря недоставало одного только 1-го кавполка. В назначенное время части Поволжской бригады выступили из поселка Верхне-Медведского и двинулись вдоль линии желдороги. Впереди шли камцы, сзади волжане. Около 13 часов, отойдя верст десять – одиннадцать, Поволжская бригада встретила у казармы, что южнее ст. Прохаско, красный бронепоезд, вооруженный двумя трехдюймовыми орудиями. У белых по колонне прошел слух, что вот, мол, бронепоезд идет сдаваться. Стрелки шли спокойно, но неожиданно для них бронепоезд открыл огонь по колонне. Камцы рассыпались и стали охватывать бронепоезд, чем понудили его отойти на север от реки Танга. Около 16 часов 1 декабря Поволжская бригада заняла казачий поселок Буссе, находящийся на берегу У суры, верстах в трех от полотна желдороги.

1-й кавполк прибыл на ст. Уссури уже после выступления отсюда всех белых частей. Пройдя желдорожный мост первым эшелоном, этот полк выгрузился в поле и около 10 часов 1 декабря выступил на север догонять свою пехоту. Около 14 часов этот полк был встречен красным бронепоездом и попал под его обстрел. Отходя назад, бронепоезд около 17 часов вновь открыл огонь по Поволжской бригаде, уже расположившейся в поселке Буссе. Около 18 часов того же дня 1-й кавполк присоединился к частям генерала Сахарова в поселке Буссе, в котором Поволжская бригада и заночевала, не дойдя нескольких верст до указанного ей рубежа.

Согласно приказу № 0122/оп, Ижевско-Воткинская бригада к вечеру 1 декабря должна была занять деревню Пантелеймоновку, что в 5 верстах к северо-востоку от ст. Прохаско. До этой деревни бригада не дошла и заночевала в деревне Тангинской после ночного боя у этой деревни. Движение колонны полковника Ефимова в этот день проходило спокойно до вечера. В первой деревне Ружино у Воткинского конного дивизиона была небольшая стычка с конными разведчиками красных. Во второй деревне Тангинская произошел бой.

К Тангинской белая колонна приблизилась в темноте наступающей ночи часов около 20–21. В голове шел Воткинский стрелковый полк. Полковник Ефимов с командиром Воткинского полка полковником фон Вахом шли впереди с заставой. Ночь была темная, и впереди, дальше 20–30 шагов, ничего нельзя было видеть. Совсем неожиданно по белым был дан залп, затем началась беспорядочная стрельба с дистанции около ста шагов. Высланная разведка выяснила, что красная застава, располагавшаяся у дороги в кустах, у подошвы крутого ската, на вершине которого находится деревня, бежала.

Полковник Ефимов послал один батальон ижевцев в обход с запада на северный конец деревни; воткинцы были развернуты от дороги вправо по кустам, и так как деревня оказалась большою, то правее воткинцев развернулись оставшиеся ижевцы. Ожидая донесения от командира 3-го батальона ижевцев, посланного в обход, полковник Ефимов прошел на правый фланг расположения главных сил. Стало немного светлее, и на гребне обозначились контуры строений. Правее, шагах в пятидесяти, оказалась еще дорога. Из деревни показалось шесть всадников – то были красные. Полковник Ефимов их окрикнул: «Куда помчались?» Ответ: «На разведку». – «Сыпься сюда!» – закричал полковник Ефимов. Ни один ижевец из стоявших около комбрига не шевельнулся; они остались стоять с ружьями у ноги. Красные обманулись. Четверо из них сейчас же исполнили приказание и подъехали к белым, двое других, видимо, усумнились и остались на дороге. Отъезжавших они не удерживали. Как только первые четыре всадника подъехали к полковнику Ефимову, их лошади были схвачены за поводья и сами всадники стащены с коней. Оставшиеся на дороге двое красных немедленно ускакали в деревню.

Прошло с полчаса. Главные силы белых продолжали оставаться в кустах, ничем не выдавая своего присутствия. Вот на косогоре появились силуэты и стали постепенно накапливаться. Белые бойцы оказались с большой выдержкой и не открыли, как обычно делается, стрельбы. Полковник Ефимов отдал приказание, которое и было передано по цепи: «По команде командира бригады атаковать в штыки». Когда перед строениями накопилось до пятидесяти человек и было видно, что подходят еще, а некоторые стали уже спускаться вниз, полковник Ефимов начал громко командовать: «Ижевский… полк… в штыки…» Но «Ура!» крикнуть не успел. Сверху раздался знакомый голос командира 3-го батальона ижевцев, ротмистра Багиянца⁸⁹: «Какой штыкы, зачем штыкы, это я, Багиянц, третый батальон»… Так дело окончилось смехом, а могло бы произойти нечаянное столкновение. Багиянц ночью сбился с направления и вышел на главные силы своих, – его связь опоздала.

После этого белые двинулись в деревню без обхода. Красные сосредоточились на северном конце деревни и оказали короткое сопротивление, оставив ижево-воткинцам первые трофеи – 2 пулемета и до 40 человек пленными (эти данные подтверждаются Я. Покусом). Белые заночевали в Тангинской, а авангард 6-го полка отошел 2 декабря к ст. Муравьев-Амурская и далее на ст. Иман, где и привел себя в порядок. Так об этом свидетельствует Я. Покус. Некоторые из пленных показали, что они умышленно отстали от своих и несколько человек из них тут же поступили в ряды белоповстанческих войск.

Как было уже указано выше, прикрытие тыла белых войск, находящихся в районе ст. Уссури, было возложено приказом за № 0103/оп на отряд от 1-й стрелковой бригады в 500 штыков под командой полковника Климовских. Во исполнение этого приказа днем 30 ноября 1-й Егерский и 2-й Уральский стрелковый полки под командой полковника Климовских погрузились в эшелон на ст. Евгеньевка. Неожиданно японцы производят обыск, «находят» несколько винтовок, отбирают их и возвращают части в казармы. Поздно вечером эти же части, при содействии тех же японцев, вновь погружаются и отправляются на север. К чему, спрашивается, «разоружать» и возвращать белые части днем, чтобы вечером их свободно выпускать? Эта очередная комедия была, видимо, разыграна для того, чтобы еще лишний раз заручиться «козырем» перед ДВР, а возможно, что и для того, чтобы и белым еще раз подчеркнуть их полную зависимость от штаба японовойск. Я. Покус говорит: «Японцы не только не чинили каких-либо препятствий движению белогвардейцев, а, наоборот, содействовали проходу бронепоездов и воинских грузов, направляющихся к ст. Уссури. Оружие и огнеприпасы, уложенные в ящики, шли под видом грузов «потребительских» обществ, причем запломбированные ящики до станции Шмаковка охранялись японскими часовыми. На заявление, сделанное японскому командованию по этому поводу нашими (красными) представителями, получен был ответ, что «японскому командованию по этому вопросу ничего не известно». В этом же отрывке Я. Покус говорит: «Характерным является то, что бронепоезда «Волжанин», «Каппелевец» и «Дмитрий Донской» проследовали по желдороге от ст. Евгеньевка, будучи замаскированными сеном», но эти данные не соответствовали действительности, именно в один из первых дней декабря месяца на север прошло не три «бронепоезда», а только один «вспомогательный поезд» – «песчаник», на котором и маскировать было нечего.

30 ноября генерал Молчанов отдал приказ 1-й стрелковой бригады полковнику Климовских (№ 300/м) следующего содержания: «Станция Уссури занята Генералом Сахаровым. Отряду бригады, переночевав сегодня в деревне Авдеевка, завтра 1-го декабря перейти в Тихменево. 2-го декабря перейти в деревню Верхне-Медведский через деревню Тараща. Завтра связь через разъезд Кауль, послезавтра Штакор перейдет на станцию Уссури».

В Тихменево отряд вошел в сумерках. Расположились на ночлег. Временно командующий Уральским стрелковым полком подполковник Бурмистров шел поздно вечером от начальника отряда к себе, как вдруг перед ним выросли два каких-то всадника. «Где штаб?» – спрашивают они подполковника Бурмистрова. «А вы кто такие?» – «Для связи от такого-то отряда», – и они назвали имя одного из красных партизан. Полковник не растерялся, быстро схватил винтовку и выстрелил в упор в одного из всадников; тот упал с коня. Другой пытался было удрать, но был своевременно схвачен выскочившими из домов белыми стрелками. Захваченные указали на хату начальника местной дружины. Каких-либо улик против него не было, и белые ограничились тем, что взяли этого начальника за бока, и тот провел по избам своих подчиненных белый наряд. В результате в деревне белые отобрали от крестьян до 150 винтовок. Так как эти местные крестьяне не выступали против белых, то всех их оставили на воле, и на ст. Шмаковка были отправлены только двое приехавших конных.

1 декабря в 18 часов 40 минут на ст. Евгеньевка генерал Молчанов отдал следующий приказ за № 0126/оп:

«Начбриг Поволжской, Ижевске-Воткинской, Начотряда 1-й стрелковой бригады. Копии: Генкварт Военморведомства и Начбриг 1-й стрелковой.

1. Новых сведений о противнике в Штакор не поступало.

II. В развитие директивы № 0122/оп от 30-го ноября приказываю: 1. Поволжской бригаде завтра 2-го декабря к полудню перейти в район станции Муравьево-Амурская; 3-го декабря оставаться на месте.

2. Ижевско-Воткинской бригаде завтра 2-го декабря к полудню занять деревню Рождественку, а 3-го декабря перейти в район станции Муравьево-Амурская.

3. Отряду 1-й стрелковой бригады завтра 2-го декабря перейти в деревню Таращу, а если японовойск на станции Уссури не будет, то в поселок Верхне-Медведский.

4. Частям, сосредоточившись в непосредственной близости от противника, производить непрерывную интенсивную разведку.

5. Я решил атаковать противника в его насиженном месте ночью, дабы лишить его возможности использовать силу артиллерийского огня; глубокий обход с той же целью по гористой местности с нашим легким обмундированием считаю невозможным.

6. Завтра на участок корпуса ожидается прибытие нашего бронепоезда.

7. Связь по желдорожному проводу через станцию Муравьево-Амурская. Починку провода до этого пункта от ст. Прохаско возлагаю на Поволжскую бригаду.

8. Штакор и продартбазы к вечеру 2-го декабря перейдут на ст. Уссури.

9. О получении донести.

Комкор 3 Генмайор Молчанов. Наштакор Генштаба Полковник Ковцевич».

Так как генерал Молчанов, оставивший за собою руководство движением обеих колонн, вечером 1 декабря все еще продолжал оставаться в Спасске, то фактически объединять колонн он не мог. Обстановка в районе Имана была для белых совершенно не ясна, силы противника неизвестны, да, наконец, за трое суток (с вечера 30 ноября до утра 3 декабря) он мог свободно сосредоточить под Иманом целиком 5-й и 6-й полки и батарею, что дало бы красным до 1500 штыков при четырех орудиях и двух бронепоездах. Каждая из белых колонн по отдельности равнялась приблизительно двум третям общей численности красных. Отсутствие у белых орудий сильно изменяло эту пропорцию в невыгодную для белых сторону. Кроме того, при движении, согласно приказу генерала Молчанова, белые колонны должны были бы разойтись верст на двадцать, имея между собою желдорогу, находящуюся под контролем красного бронепоезда. Все это должно было бы затруднить и усложнить продвижение белых к Иману. Наконец, в случае даже благополучного подхода белых колонн в Иманский район, было бы весьма затруднительно достигнуть одновременных действий при ночной атаке. Основываясь на вышеприведенных доводах и находясь под впечатлением от только что закончившегося пятичасового беспокойства (обстрел частей Поволжской бригады красным бронепоездом), генерал Сахаров счел более целесообразным производить дальнейшее движение к Иману по верхней, то есть проходящей к востоку от желдорлинии, дороге. Здесь красный бронепоезд, в силу удаленности полотна желдороги, не мог чинить многочисленных задержек продвижению белых. В случае же встречи белых с главными силами красных у первых был перевес в силах.

В ночь с 1 на 2 декабря красный бронепоезд отошел на север, и утром 2-го свободная от противника ст. Прохаско была занята разъездом белых. Из поселка Буссе Поволжская бригада выступила в 5 часов 30 минут и к 9 часам подтянулась на ст. Прохаско. Ижевско-Воткинская бригада, ночевавшая в деревне Тангинской, 2 декабря двигалась по маршруту, указанному ей приказом, – через деревню Пантелеймоновку на деревню Тереховку, которую она заняла к вечеру того же дня. Следует указать на то, что показания генерала Сахарова расходятся с показаниями полковника Ефимова, именно: генерал Сахаров говорит, что утром 2 декабря он, то есть генерал Сахаров, встретился с полковником Ефимовым на ст. Прохаско, по обсуждении с последним обстановки обе колонны соединились в одну и полковник Ефимов вошел в подчинение к генералу Сахарову. В дальнейшем было решено двигаться одной, общей колонной по мотивам, указанным выше. Об этом решении и схеме дальнейших действий генерал Сахаров донес генералу Молчанову. Полковник Ефимов по этому поводу заявляет, что Ижевско-Боткинская бригада к ст. Прохаско не подтягивалась, через эту станцию не шла, сам полковник Ефимов там не был, с генералом Сахаровым не виделся, с ним ни о чем не совещался и колонны в одну не сводились. Как бы там ни было, но на ночь Поволжская бригада расположилась в деревне Невской, а Ижевско-Боткинская – в Тереховке.

Выступая на север, генерал Сахаров оставил на ст. Уссури до прибытия туда штаба 3-го корпуса для связи с генералом Молчановым своего начальника штаба – Генерального штаба полковника Попова. При полковнике Попове находились четыре чина штаба бригады, а для охраны желдорожного моста в поселке Верхне-Медведском расположился один эскадрон воткинцев.

После прохода на север эшелона 1-го кавполка к полковнику Попову явилась депутация от казаков Донской станицы с национальным флагом и просила поднять этот флаг над зданием станции. Просьба казаков была выполнена. Затем из Спасска было сообщено, что японцы намереваются выслать бронепоезд в целях «выяснения» создавшегося положения в районе ст. Уссури и для разоружения русских вооруженных отрядов, если таковые находятся в запретной зоне. Действительно, около 16 часов с юга показался бронепоезд. При его приближении к станции командир эскадрона, охранявшего мост, согласно имевшимся у него директивам, на рысях увел эскадрон, дабы японцы его не разоружили. Таким образом, на ст. Уссури осталось только пять «белоповстанцев». После ухода на юг японского бронепоезда, пробывшего на станции около получаса, к полковнику Попову явилась делегация от жителей села Лутковского. Во главе ее был член местного Совдепа. Они сообщили полковнику Попову о том, что в селе все еще находится около пятидесяти вооруженных красных милиционеров, попрятавшихся по домам во время захвата белыми селения и не обнаруженных ими за время своего суточного пребывания в селе. Полковник Попов предложил оружие сдать, что и было исполнено незамедлительно. Пятьдесят вооруженных красных сдались пятерым. Опасаясь иного «номера», полковник Попов вызвал представителей Донской станицы и предложил им организовать самоохрану желдорожного моста, подчеркивая именно то, что мост, приспособленный для движения пешеходов и повозок, прежде всего необходим местному населению. Станичники выслушали, а потом заявили, что все это хорошо и что с доводами они согласны, но «добровольно» никто не пойдет, «мобилизуйте, сколько нужно людей дадим». Мобилизации полковник Попов не объявил, и желдорожный мост остался никем не охраняемым.

Около 19 часов того же дня (1 декабря) на станцию прибыл один эшелон японской пехоты (батальон). Японцы вызвали полковника Попова и официально зачитали ему через переводчика очередную декларацию о том, что никаких боевых столкновений на территории, находящейся под охраной японских императорских экспедиционных войск, допущено не будет. Полковник Попов так же официально был спрошен о том, что происходило здесь и кто занимает станцию и ее район в настоящее время. На это полковник Попов ответил, что о том, что было здесь, он хорошо не знает, так как приехал сюда позднее, но слышал, что станция занималась какими-то белоповстанцами, кои потом куда-то ушли. «В настоящее время на станции имеется только пять чинов войск Временного Приамурского правительства», – закончил полковник Попов. На вопрос об оружии он указал на свой револьвер. О 50 винтовках, сданных милиционерами и скрытых под скамьями вагона, занятого полковником Поповым, не было сказано ни слова, а между тем прятались они при участии переводчика японской миссии. Закончив официальную часть, японцы пригласили полковника Попова к себе в офицерское собрание на банкет, где пили за успех «белоповстанцев». Сколь полковник Попов ни просил японцев остаться на ст. Уссури до утра, взяв на себя временную охрану желдорожного моста, последние не согласились, и японский эшелон вскоре ушел назад в Спасск.

Таким образом, в ночь с 1 на 2 декабря на охране желдорожного моста находилось только пять воинских чинов. В случае нападения даже небольшой группы противника мост неизбежно попал бы в их руки и легко мог бы быть уничтожен. Отряд 1-й стрелковой бригады эту ночь провел в Тихменеве, а потому безусловно своевременной поддержки «охране моста» дать не мог бы.

По прибытии на ст. Уссури и ознакомлении с обстановкой на месте генерал Молчанов 2 декабря отдал следующее приказание начбригу 1-й стрелковой генмайору Бордзиловскому, помеченное № 030/л: «Приказываю остатки бригады, по прибытии Командиров полков, отправить эшелонами по желдороге на ст. Уссури, в пос. В.-Медведский. Оставаясь на посту Начгара Спасского, командование бригадой в районе ст. Уссури возложить на Наштабрига, полковника Доможирова⁹⁰, если не будет особых указаний от Комвойсками».

Подтягивая остатки 1-й стрелковой бригады из Спасска в В.-Медведский, генерал Молчанов намеревался, видимо, в этом поселке соединить их с отрядом полковника Климовских и ввести их в дело, направив на Иман вдоль линии желдороги. Это предположение обосновывается на следующей директиве без № от того же 2 декабря: «Начальнику Отряда 1-й стрелковой бригады полковнику Климовских. Сводный отряд Генерала Сахарова (Ижевско-Воткинская и Поволжская бригады) завтра, 3-го декабря, перейдет из района д.д. Невская – Рождественка в район Гоголевка – Звенигородка – Соловьевка – Петропавловка. 5-го декабря генерал Сахаров должен будет занять район ст. Губарево. Сибказполк будет продвигаться к Иману вдоль желдороги. Отряд Полковника Аргунова подойдет с юга к ст. Уссури предположительно 5-го декабря. Дабы ввести вверенный Вам отряд в оперативные действия корпуса в районе Имана, предполагаю отряд завтра, 3-го декабря, погрузить в эшелон у пос. В.-Медведского и продвинуть на север насколько позволит состояние желдорпути. На основании вышеизложенного приказываю Вам с отрядом прибыть к 8 часам в поселок В.-Медведский. На ст. Уссури для отряда имеется хлеб и другие продукты. Генмайор Молчанов».

В только что приведенной директиве говорится о выходе главных сил белых на линию желдороги не у ст. Иман, а на 30 верст к северу, у ст. Губерово, неправильно именуемой в приказе «Губарево». Перемена в решении белого командования произошла по почину генерала Сахарова, а основанием тому была численная слабость красных в данное время в районе ст. Иман и полная неустойчивость красных бойцов как результат проигрыша двух небольших, но первых боев (ст. Уссури и деревня Тангинская). Эти поражения, видимо, произвели на красных большое впечатление и в то же время являются хорошим примером того правила, что первые успехи имеют большое значение для дальнейших боевых действий.

Утром 3 декабря отряд 1-й стрелковой бригады прибыл к первой будке, что севернее желдорожного моста. Здесь полковник Климовских получил приказание генерала Молчанова следующего содержания: «В развитие директивы моей без номера от 2-го декабря приказываю отряду погрузиться в эшелон у поселка В.-Медведский и следовать по жел-дороге возможно дальше на север, имея задачей сегодня занять район ст. Муравьево-Амурская. Сибказполк сегодня выступил в 6 часов эшелоном до ст. Прохаско, а оттуда пройдет походом вдоль желдороги до ст. Муравьево-Амурская. 4-го декабря Вам надлежит оставаться на месте. Для погрузки отряда Вы должны воспользоваться эшелоном, который будет освобожден Сибказполком на ст. Прохаско и возвращен им на ст. Уссури. Немедля вышлите офицера в Штакор для приема эшелона и отвода его на место, которое Вы найдете удобным для посадки отряда у д. В.-Медведской».

По прибытии на ст. Прохаско и ознакомлении с обстановкой полковник Климовских решил продолжать двигаться далее к северу в эшелоне, так как этим выигрывалось время и не переутомлялись понапрасну люди. Эшелон двинулся, впереди, справа и слева его, в целях охранения, шла завеса конных дозоров, под прикрытием которой отряд полковника Климовских к полуночи достиг ст. Муравьев-Амурская, проделав за день без труда для людей и лошадей 60 верст. Сибказполк в это время уже занимал ст. Муравьев-Амурская, на которой перед своим уходом красные подорвали водокачку.

Части 1-й бригады, оставшиеся в Спасске, по невыясненным обстоятельствам не были двинуты в поход и продолжали оставаться в Спасске.

Колонна генерала Сахарова за 3 декабря перешла из Невской в Введенку, сделав переход в 25 верст, с большим привалом в деревне Рождественке. Движению белых красные не препятствовали. Из деревни Рождественки под вечер 3 декабря генерал Сахаров выслал разъезд к ст. Муравьев-Амурская в целях выяснения обстановки в районе указанной станции. Вернувшись, разъезд донес, что станция занимается красным бронепоездом, а в районе ее замечен отряд конницы. Эту конницу разъезд и генерал Сахаров сочли за красных, но в действительности это был Сибказполк, продвигавшийся к станции, еще занятой красными. Колонна генерала Сахарова в это время уже двигалась к Введенке, разъездов в сторону желдороги более не высылалось, а потому возможность установления связи между частями генерала Сахарова и частями, двигающимися вдоль желдороги, отпала, и в дальнейшем движение и расчеты генерал Сахаров, видимо, производил в полном неведении о местонахождении частей генерала Блохина и полковника Климовских.

В этот же день, 3 декабря (час, к сожалению, не удалось выяснить), генерал Молчанов отправил полковнику Аргунову следующую депешу, помеченную ст. Уссури и № 309/м: «Ваши №№ 26 и 27/оп получил сейчас. Части корпуса сегодня: Ефимов – Гоголевка, Звенигородка, Сахаров – Соловьевка, Петропавловка, Первая бригада – Прохаско, Сибказполк – в движении с Прохаско на Муравьево-Амурский. Красные, 6-й полк, слабо сопротивляясь, бегут. Вам надлежит по окончании операции как можно быстрее выйти на желдорогу в Шмаковке, где будете погружены в эшелоны для переброски на север. Берегите винтовки от японцев. Сегодня Штакор переходит в Прохаско. Части Ефимова и Сахарова выйдут 5-го на ст. Губерово. Эшелоны для Вас будут приготовлены. Молчанов».

Эта директива ясно указывает месторасположение частей генерала Сахарова и полковника Ефимова согласно оперативным расчетам штаба корпуса, построенным в значительной степени на донесениях генерала Сахарова; в действительности дело обстояло несколько иначе: полковник Ефимов показывает, что свое движение Ижевске-Воткинская бригада совершала согласно данным приказа штаба корпуса. О движении Поволжской бригады точно полковник Ефимов на знал. Часов в пятнадцать 3 декабря Ижевско-Воткинская бригада без боя вступила в деревню Введенку, где и расположилась на привал, ожидая дальнейших приказаний по атаке Имана утром следующего дня (4 декабря) с востока. Часов около девятнадцати, когда большинство чинов бригады уже спало, неожиданно для полковника Ефимова в Введенку со своей бригадой пришел генерал Сахаров (по показаниям некоторых волжан, они пришли в Введенку в момент заката солнца, то есть ранее часа, показанного полковником Ефимовым). Прибывшие части Поволжской бригады не имели помещения; ижевцы и воткинцы уже спали. Поэтому полковник Ефимов испросил у генерала Сахарова согласил не устраивать переразбивку квартир, ибо этим путем было бы потеряно много времени и разбит отдых уже отдыхавших бойцов, а разместить людей Поволжской бригады путем прибавки новоприбывших к уже спавшим. Большой путаницы при тревоге не могло быть, так как части собирались на голоса начальников. Генерал Сахаров согласился с предложением полковника Ефимова. Поволжская бригада разошлась по квартирам; генерал Сахаров со своими старшими штабными офицерами разместился на одной квартире с полковником Ефимовым. Только теперь полковник Ефимов узнал о планах штаба корпуса – движении на ст. Губерово, что было проектировано самим генералом Сахаровым и было принято (если полковник Ефимов не ошибается) генералом Молчановым как решение генерала Сахарова, уже проводимое в жизнь. Во всяком случае, полковник Ефимов никакого распоряжения об отмене приказа об атаке Имана и перемене его на движение в тыл не получал. Возможно, что до него что-либо не дошло. Полковник Ефимов, между прочим, показывает, что генерал Молчанов настаивал, чтобы генерал Сахаров, объединяя действия обеих бригад, атаковал Иман ночью. Генерал Сахаров находил это рискованным, и тогда генерал Молчанов написал ему, чтобы руководство было передано полковнику Ефимову. По получении сего генерал Сахаров решился сам произвести ночную атаку Имана.

Еще до подхода к Введенке частей Поволжской бригады часть Воткондива была выслана полковником Ефимовым в деревню Соловьевку, находящуюся в 6 верстах к востоку от Введенки. Это было произведено в целях охраны фланга.

К 24 часам 3 декабря расположение белых частей, находившихся в подчинении генерала Молчанова, было следующим: деревня Введенка – Сводный отряд генерала Сахарова 1400 штыков, 350 сабель; ст. Муравьево-Амур. – Сибирский казачий полк 200 сабель, Отряд 1-й стрелковой бригады 500 штыков; ст. Прохаско – штаб 3-го стрелкового корпуса. Итого: 1900 штыков (вернее, пехотинцев), 550 сабель (вернее, всадников).

Бой под Иманом

В предыдущей главе говорилось о том, как штаб корпуса, отказавшись от ночной атаки станции и города Имана с юга, принял план генерала Сахарова о движении главных сил корпуса в глубокий обход на ст. Губерово. Движение на Губерово казалось генералу Сахарову заманчивым, но ко времени подхода его бригады к Введенке генерал Сахаров собрал кое-какие сведения о красных, находящихся в Имане. По этим данным, полученным от местных крестьян, в городе Имане находилось чуть ли не 3000 красных при шести орудиях и двух бронепоездах. Конечно, цифры эти должно было считать сильно преувеличенными, но тем не менее положение в Имане не могло быть признано ясным. Генерал Сахаров счел движение на ст. Губерово при такой обстановке рискованным. Он стал подумывать об атаке Имана. Движение на Иман и атака его днем при отсутствии артиллерии были бы, конечно, вряд ли успешны. Приказ генерала Молчанова ясно требовал ночной атаки. Генерал Сахаров, видимо, не знал, на что решиться, тем более что считал своих бойцов сильно переутомленными – за последний день Поволжская бригада проделала 25 верст. Поэтому он решил созвать старших начальников на совещание. Поздно вечером 3 декабря в Введенке совещание было созвано. Генерал Сахаров доложил обстановку. Поставил на выбор: Губерово или Иман? Дойдут ли люди? Обсудив положение, совещание решило в эту же ночь двигаться на Иман и атаковать его. Генерал Сахаров назначил выступление после полуночи.

Около 22 часов в Введенку пришел сильно усталый прапорщик Иванов и доложил генералу Сахарову: «В Имане красных около 2000, есть партийцы. Красные ждут белых и знают, что белые сейчас находятся в Введенке. Пушки к красным прибыли со ст. Губерово, но пока еще не разгружены».

По сведениям, собранным белыми после боя, красных в Имане было всего около 1100 штыков, один бронепоезд (№ 7) и два легких полевых орудия, кои, по причине отсутствия конского состава, с платформ выгружены не были. Пехота – 6-й полк и только что вооруженный корейский партотряд. По некоторым сведениям, отдельного корейского отряда не существовало и таковой являлся одной из рот 6-го полка. Главные силы красных – до 800 штыков – занимали город Иман, одна рота корейцев – 120 штыков – располагалась в поселке Графском, еще одна рота – 120 штыков – находилась в поселке Сальском. От главных сил красных две роты были выдвинуты на фанзы, что находятся к югу от Имана. Начальник района и комполка 6-го – товарищ Нельсон-Гирст находился в поселке Сальском. Красные разведок почему-то не производили. Если у них не было конницы, то следовало бы, посадив пехоту на подводы, выслать ее на разведку. Этого почему-то не делалось.

В назначенное время белые части выступили из деревни Введенки. Движение белых частей на Иман должно было проходить следующим образом:

1. Конный отряд подполковника Березина (1-й кавполк без одного эскадрона, Воткондив и Иманская сотня, всего около 350 сабель) должен был двигаться на поселок Сальский – родина войск, старшины Ширяева, имея задачей прикрытие правого фланга главных сил белых и разрушение желдорожного полотна, дабы отрезать красному бронепоезду путь отхода на север, – других средств борьбы с бронепоездом, кроме разрушения полотна желдороги, у белых не было.

2. Правая колонна главных сил полковника Ефимова (Ижевский и Воткинский стрелковые полки, всего около 760 штыков) должна была двигаться на лесопильный завод Скидельского, что между станцией и желдорожным мостом. На отдельном дворе Ижевско-Воткинская бригада должна была оставить небольшую часть – общий резерв генерала Сахарова.

3. Генерал Сахаров с 1-м Волжским полком (около 400 штыков) должен был двигаться по большой дороге на желдорожный городок (новый город).

4. Камский стрелковый полк (около 380 штыков), отделившись во время движения от Волжского полка, должен был обойти с юга новый город и выйти к станции на присоединение к волжанам.

5. Один эскадрон 1-го кавполка (около 50 сабель) был выслан на линию желдороги на участок пути между ст. Иман и ст. Муравьев-Амурская, имея заданием освещение местности к югу от Имана и вступление в связь с белыми частями, находящимися в районе ст. Муравьев-Амурская.

В дальнейшем Поволжская бригада должна была развивать свой удар в сторону поселка Графского, а Ижевско-Воткинская бригада должна была захватить желдорожный мост через реку Иман. Захват этого моста в полной целости и сохранности должен был сыграть весьма значительную роль при дальнейших операциях. Конечно, если бы красные подготовили бы мост к взрыву, то, само собою разумеется, белые не могли бы воспрепятствовать подрыву его.

Была лунная ночь, мороз крепчал, по земле стлался густой туман. По дороге из Введенки в Иман шла колонна «белоповстанцев». Не дойдя до последнего, части, включенные в конный отряд подполковника Березина, свернули с большой дороги направо – в сторону реки Иман – и скоро исчезли в ночной темноте.

Поселок Сальский расположен к северу от реки Иман, на ровном и открытом месте; он вытянулся вдоль линии желдороги, причем зады поселка подходят к желдорожному полотну саженей на двадцать— тридцать. К востоку от поселка имеется незначительная высота.

Чуть брезжило, когда головной разъезд белых, приближаясь к поселку, выяснил, что в поселке находятся красные. Последние сопротивления не оказали: дав несколько выстрелов, они отошли. Конный отряд подполковника Березина, не сделав ни единого выстрела, занял поселок. Еще до занятия поселка 2-й эскадрон (Екатеринбургский) 1-го кавполка, получив самостоятельную задачу, отделился от колонны.

Верстах в двух к северу от поселка Сальского имеется небольшой железнодорожный мостик. 2-й эскадрон 1-го кавполка должен был разрушить этот мост, дабы отрезать путь отхода бронепоезда красных на север. Для этого командир эскадрона получил два капсюля и несколько пироксилиновых шашек. Чины 2-го эскадрона подрывного дела не знали – они его не изучили, только один офицер «видел» в 1914 году в Восточной Пруссии, «как подрывают», сам же этого дела не изучал. Почему в таком случае ответственная задача разрушения желдорожного пути была возложена на этот эскадрон? Надо полагать, потому, что начальник отряда – командир 1-го кавполка – не был хорошо знаком с Воткондивом. Выполнение ответственного задания он возложил посему на один из больших эскадронов своего полка. Кроме того, возможно, что командир 2-го эскадрона, получив задачу, из-за ложного стыда не довел до сведения своего командира о том, что подрывного дела он не знает, а последний сам не выпытывал сего у посылаемого.

В темноте эскадрон приблизился к мосту. Шагов на сто перед ним место было открытое, дальше на восток шли кусты, в которых можно было даже скрыть коней. Спешившись, эскадрон выкинул цепь. Командир, старший офицер и два солдата пошли к мосту. Не дойдя до моста, белые услышали шум: бронепоезд красных шел со стороны Шуберова. На ровном, открытом месте белые прижались к земле. Громыхают колеса, лязгают цепи, чокают буфера. Было еще темно, и с бронепоезда, шедшего сравнительно быстрым ходом, белые замечены не были. Бронепоезд скрылся. Белые пришли на мост. Минут пятнадцать провозились они тут, то совещаясь о том, как и где лучше приладить патрон, то прилаживая его. Наконец патрон и одна шашка были прилажены, шнур протянут и подожжен. Секунды бегут, белые ждут взрыва, его все нет. Наконец раздался слабый треск, как от разорвавшейся хлопушки. Неужели это взрыв? Белые подождали – все тихо. Минут через двадцать белые пошли опять к мосту. Результата никакого. Что делать? Принесли сена, к стыку рельс привязали две шашки и второй патрон. Этот патрон был последним. Отошли, взорвали. На этот раз от конца одной рельсы оторвало небольшой кусок, другую немного покорябало. Назвать его серьезным разрушением было нельзя, но так как почти сразу же за взрывом послышалось движение бронепоезда с юга, а с севера доносился шум шагов идущего по полотну дозора красных, то белые поспешили удалиться в кусты. Было еще темновато.

В полусумраке девять человек подошло с севера. Белых в кустах они не заметили. Стоя у мостика и разводя руками, они только поругивались, не подозревая близкого нахождения противника. Белые ждали – что будет дальше? Вскоре с юга подошел красный бронепоезд; он уже обстрелял Сальский и находящихся в нем белых. Бронепоезд замедлил ход, остановился. Паровоз пыхтит. Группа чинов вылезла из бронепоезда и подошла к мосту. Никаких мер охранения красные не предпринимали, но белые, опасаясь красных пулеметов и орудий, притаились в кустах и ничем не проявляли себя. Красные стали сменять поврежденную рельсу. Минут тридцать возились они. Этим временем стало совсем светло. Опасаясь того, что на свету красные откроют в кустах белых, командир эскадрона приказал небольшой ложбинкой (русло ручья, перерезывающего полотно), поросшей кустами, оттягиваться назад. По одному чины эскадрона ползком стали отходить. Красные, занятые работой и не подозревавшие близкого нахождения белых, продолжали не замечать последних. Белые незаметно успели уже целиком оттянуться и сгруппироваться на восточной опушке кустов. Теперь им волей-неволей приходилось выйти на открытое, ровное поле. Повскакав на коней и быстро развернувшись лавой, белые полным махом пошли на восток. Теперь красные заметили белых; стоявшие у моста открыли ружейный огонь, бронепоезд дал два-три выстрела из орудия, но толку от этого уже быть не могло. Не потеряв ни одного всадника и коня, 2-й эскадрон присоединился к полку.

Здесь уместно добавить, что подрывники не только, видно, не знали дела, но не знали также и названий. Пироксилиновый заряд состоит из капсюля и одной или нескольких пироксилиновых шашек, заключенных в цинковый футляр или связанных другим способом. Капсюль взрывается бикфордовым шнуром или электричеством. В последнем случае к капсюлю прикрепляется запал, от которого идут провода к электрической машине (индуктор или машинка Сименса). Патроны для взрыва не применяются. Неточности в названиях в вышеприведенном отрывке – описании подрыва моста, для описания боевых действий, конечно, не так уж важны, но специалисту они, конечно, будут резать ухо.

В то время как 2-й эскадрон был поглощен мостом, отряд подполковника Березина, по занятии поселка Сальского, совсем недолго простоял в нем тихо и спокойно. Был уже полусвет, когда со стороны Имана показался красный бронепоезд. Из сего следует усмотреть, что 2-й эскадрон вышел на линию желдороги значительно ранее выхода главных сил отряда на поселок Сальский, ибо 2-й эскадрон пропустил бронепоезд со стороны Губерова к Иману, а конный отряд столкнулся с бронепоездом уже при движении бронепоезда от Имана к Губерову. Надвигаясь на поселок Сальский, красный бронепоезд уже знал о нахождении белых в поселке, так как, не доходя до поселка, бронепоезд с большой дистанции открыл артиллерийский огонь по поселку Сальскому. Не желая терять понапрасну своих коней, белые, оставив поселок, отошли за сопку, где спешились и, поручив коноводам своих лошадей, рассыпавшись в цепь, вновь двинулись в поселок, заняли последний, выдвинулись к полотну желдороги и залегли за плетнями задов. Движение частей спешившегося конного отряда в поселок происходило в то время, как бронепоезд находился уже к северу от поселка. Он находился, видимо, в это время у мостика, который белые неудачно пытались подорвать. По замене поврежденной рельсы красный бронепоезд двинулся назад и, приблизившись к Сальскому, вновь открыл по нему артиллерийский и пулеметный огонь. В то же время с юга, из-за реки Иман, послышалась ружейная и пулеметная стрельба. Чинам конного отряда стало ясно, что главные силы, подойдя к Иману, завязали бой с врагом. Командир красного бронепоезда (№ 7), учитывая обстановку, ввиду «неполности тактического соединения» (как говорит Я. Покус в своей книге), пришел к выводу о необходимости разделить свой бронепоезд на две части, из коих одну он оставил курсировать к северу от моста через реку Иман, охраняя тыл и приковывая конный отряд белых к Сальскому, другую часть бронепоезда выдвинул на юг от моста через реку Иман в целях оказания содействия красной пехоте. Так как бронепоезд имел один паровоз, то в целях подвижности обеих частей бронепоезда был, надо полагать, приспособлен свободный паровоз. По предположению некоторых белых начальников, оставленная в тылу часть бронепоезда не курсировала, а стояла неподвижно. Действия командира бронепоезда должно признать правильными, ибо только вследствие вышеуказанного приказания командира бронепоезда последний смог одновременно удерживать Ижевско-Воткинскую бригаду на заводе Скидельского, а конный отряд в Сальском, чем и обеспечил благополучный вывод уклонявшихся от боя красных пехотных частей.

В ночной мгле волжане приближались к Иману; когда они были совсем недалеко от нового города, то впереди раздался ружейный выстрел – один, потом – второй, потом еще несколько. Волжане остановились. Полковник Карлов с группой бойцов – человек пятьдесят – пошел вперед, на разведку. Остальные волжане быстро развернулись в цепь и, немного потоптавшись на месте, дабы дать возможность разведке отойти от главных сил полка на известное расстояние, двинулись медленно вперед. Впереди все было тихо. Вскоре перед цепью волжан из туманной мглы вырос запыхавшийся боец, прибежавший от полковника Карлова и доложивший о благополучном занятии полковником Карловым железнодорожной станции. «Красных мало; не принимая удара, они отходят за желдорогу», – доложил стрелок. Эта весть подбодрила белых бойцов, и волжане зашагали быстрее.

В новом городе красные не оказывали белым сопротивления. По белым было дано всего несколько одиночных выстрелов; красных, видимо, было немного. Волжане вышли на линию желдороги и заняли железнодорожные сооружения. Темень и туман мешали быстрому и правильному уяснению обстановки. На юге, где должны были двигаться камцы, царила гробовая тишина, но с севера, из района лесопилок, вскоре стали доноситься отдельные ружейные выстрелы, застучал пулемет – то части Ижевско-Воткинской бригады напоролись на противника. По занятии станционных зданий волжане остановились.

Не встречая противника, камцы беспрепятственно продвигались вперед. Первый батальон их вышел на городскую церковную площадь. Во мраке и тумане цепь белых наткнулась на группу всадников, быстро едущих навстречу камцам. «Стой, кто едет?» – раздались окрики из цепи. Громкий, самоуверенный голос одного из конных несколько раз возмущенно на это отвечал: «Что, не узнаете? Свой: командир 2-го батальона». Получив такой ответ, бойцы 1-го батальона пришли в некоторое замешательство, сомнение охватило их, белая цепь приостановила свое движение, белые стрелки быстро и тихо стали между собою переговариваться. Не доезжая цепи, конные также остановились, кое-что им показалось подозрительным, они также стали между собою переговариваться. Стараясь выяснить, кто находится перед ними, несколько чинов 1-го батальона задали конным несколько неопределенных вопросов, на кои последовали такие же неопределенные ответы. Мозг лихорадочно работал. Всадники были обескуражены поведением стрелков в цепи, это было очевидным. Вдруг несколько стрелков, находившихся прямо против конных, неожиданно и быстро рванулись к ним. Но не успели белые стрелки подскочить к конным, как последние, видимо что-то сообразив, повернули своих коней и бросились прочь. Был захвачен только один замешкавшийся всадник. Это был субъект в офицерской папахе, в пенсне – адъютант командира 2-го батальона 6-го полка, как позднее выяснилось, курсант по образованию. Опрошенный командиром 1-го батальона Камского полка, этот красный командир показал, что в Имане находится один только 2-й батальон 6-го полка и только что сформированный и вооруженный отряд корейцев, подчиняющихся также командиру 2-го батальона. Не встречая более ни одного красного, 1-й батальон камцев вышел на линию желдороги и занял станционные постройки. Само станционное здание, по одним сведениям, было занято камцами, по другим – волжанами. Кто занял в действительности, разобраться трудно, во всяком случае, существенного значения этот вопрос не имеет.

Начинало светать. Станционное здание и прилегающие к нему строения были забиты обогревающимися волжанами и камцами. По перрону взад и вперед сновали отдельные бойцы, оставшиеся на улице. 2-му батальону камцев было приказано продвинуться в старый город, находящийся на запад от линии желдороги. Красный адъютант, находившийся при группе белоповстанческих начальников и слышавший об отдаче этого приказания, заявил близстоящему: «Что Вы делаете? В тылу у Вас осталась ведь целая рота корейцев». – «Где?» – был вопрос белых офицеров. «На фанзах. К этой-то роте и ехал командир 2-го батальона, когда меня захватили. Корейцы никуда не могли уйти». После такого вполне определенного заявления часть камцев была направлена к уже пройденным фанзам с заданием основательно обследовать их. Камцы ушли, осмотрели фанзы и ближайшие к ним строения, но, ничего не найдя, вернулись назад. Красный адъютант продолжал настаивать на своем показании, но так как он был пленным и от него можно было ожидать всего что угодно, то показанию его не было придано большого значения. Прошло немного времени. С севера доносится сильная стрельба, ухает орудие красного бронепоезда.

В полусвете наступающего утра белые, находящиеся на станции, обнаружили выходящую на городскую площадь с противоположной стороны какую-то пехотную колонну с двумя вьючными пулеметами. Колонна направляется к станции. Кто бы это мог быть? Быть может, какая-нибудь часть Ижевско-Воткинской бригады? Чины командного состава и рядовые бойцы Поволжской бригады собираются в кучки, смотрят на приближающихся, делятся своими предположениями. Поравнявшись приблизительно с серединой площади, приближающаяся колонна в полном спокойствии, точно на учении, развертывается в боевой порядок. Пулеметы снимаются с вьюков и вливаются в цепь. Что это значит? Чины Поволжской бригады все еще полагают, что приближающиеся – свои, что переход колонны из походной в боевой порядок – не более как недоразумение. Во избежание пролития крови, по приказу начальников, чины Поволжской бригады, находящиеся на перроне, машут головными уборами, кричат, стараются всячески дать понять наступающим, что станция уже занята белыми. Но наступающие, видимо, все еще не понимают – все так же спокойно, ровно и мерно они двигаются на Поволжскую бригаду. Впереди наступающих цепей идут двое – командиры. Ростом, походкой, одеждой эти двое, идущие впереди, очень похожи на командира 2-го батальона камцев и его адъютанта, так, по крайней мере, говорили некоторые чины 1-го батальона камцев. Так как белые начальники все еще продолжают считать приближающихся за своих, то, естественно, бойцы Поволжской бригады не собраны в кулак. На перроне собрались любители поглазеть, остальные чины обоих полков продолжают сидеть в зданиях, но, хотя зрелище надвигающихся цепей, наступающих в образцовом порядке, привлекает все большее и большее количество любителей, винтовки частично остаются в зданиях и в козлах.

Развернувшись в две цепи, идущие одна за другой, наступающие приближаются к станции. Теперь они совсем недалеко от групп чинов Поволжской бригады. Так как наступающие все еще не уясняют действительного положения и так как они в любую минуту могут открыть огонь по своим, то от волжан, занимавших бараки к северу от камцев, высылается один стрелок в целях установления связи с надвигающимися цепями. Пораженный метким одиночным выстрелом одного из наступающих, этот волжский стрелок падает мертвым, не дойдя до цепи. Белые на станции все еще не верят, что перед ними противник: волжане посылают второго своего стрелка в совсем близкие цепи. С трехцветным национальным флажком на штыке, этот стрелок бежит к цепи. Наступающие дают по нему несколько отдельных выстрелов. Тем не менее, волжанин добегает до первой цепи. Совсем неожиданно для зрителей, собравшихся на полотне желдороги и у зданий, волжанин колет штыком одного бойца в цепи, другого ударяет прикладом. «Корейцы», – был его возглас. Вслед за этим красный командир подал команду. Корейцы открыли бешеный огонь. Придя в себя после мгновенного замешательства, стрелки Поволжской бригады стихийно рванулись, не открывая огня, на красных. Закипел рукопашный штыковой бой. Белые бойцы, находившиеся в зданиях, выскакивали из домов и бежали на церковную площадь. На стороне белых оказалось численное превосходство. Бой перешел в избиение корейцев. Последние защищались весьма упорно. Они были смяты, окружены. Пощады им не было. В плен белые корейцев не брали. Одиночные корейцы пытались бежать, но белые не дали им уйти, и все корейцы пали под ударами белых. Корейская рота была полностью уничтожена. Бой закончился на церковной площади. Волжанин, ворвавшийся в красную цепь и опознавший противника, к всеобщему изумлению, остался жив.

Не встречая противника, части Ижевско-Воткинской бригады подошли перед рассветом к городу Иману и по окраинным улицам нового городка направились к лесопильному заводу Скидельского. Завод растянулся на пол-, быть может, три четверти версты, причем главная лесопилка находится на расстоянии полуверсты от железнодорожного моста. По лесопилкам и лесным складам части Ижевско-Воткинской бригады распространились беспрепятственно. Было еще темно, когда, на глазах проскользнувших вперед разведчиков и не обнаружив их, красный бронепоезд тихим ходом, без огней прошел со стороны ст. Иман в направлении к Сальскому. Если это показание верно, то, следовательно, белые подтянулись в «новый город» задолго до занятия поселка Сальского конным отрядом, ранее выхода 2-го эскадрона 1-го кавполка на линию желдороги, так как последний эскадрон столкнулся впервые с бронепоездом, двигающимся с севера на юг, а не с юга на север. Во всяком случае, красный бронепоезд оставил ст. Иман до подхода к ней волжан и камцев.

По занятии белыми завода Скидельского одна из рот Ижевского стрелкового полка была направлена к желдорожному мосту через реку Иман с заданием: залечь в кустах, ближе к насыпи, в мертвом пространстве и не позволять красным делать каких-либо приготовлений для взрыва моста. Конечно, если бы мост был подготовлен к взрыву, задача, поставленная генералу Сахарову, – сохранить мост через реку Иман, – не могла быть выполнена, так как взорвать мост с готовыми уже зарядами, привязанными к фермам, – дело нескольких секунд. Остальные роты Ижевского полка и весь Воткинский стрелковый полк сосредоточились на самом заводе, группируясь между штабелями теса. При воткинцах находилась «макленка» – маленькая 37-миллиметровая крепостная канонирная пушка, приспособленная к колесному передвижению. Она обслуживалась боткинскими артиллеристами. Было еще темно.

Через некоторое время после занятия белыми завода, когда стало несколько светать, в то время как красный бронепоезд у поселка Сальского завязал бой с белой конницей, а корейцы еще не вышли на Поволжскую бригаду, на участке Ижевско-Воткинской бригады команда конных разведчиков (это сведение не проверено) Ижевского полка и группы охотников-стрелков, пользуясь отсутствием красного бронепоезда, взобрались на полотно желдороги, дабы привести его в негодность. Как указано выше, в районе лесопилок Скидельского полотно желдороги проходит приблизительно в полуверсте от них. Отсутствие простейших технических приспособлений и понятия о том, что можно и нужно сделать, приводят к тому, что порыв белых чинов уходит впустую. Между прочим, одна группа охотников-воткинцев вышла на маленький деревянный желдорожный мостик, что между станцией и большим мостом через Иман. Конные же пытались было даже захватить большой желдорожный мост, но неудачно. Под огнем возвратившегося из-за моста бронепоезда (только одна часть бронепоезда, другая, как указано выше, осталась против конного отряда белых) группы белых стрелков принуждены были поспешно отойти назад и под сильным артиллерийским, пулеметным и ружейным огнем бронепоезда залегли. Бронепоезд приблизился к заводу шагов на триста. В состязание с ним вступила Воткинская макленка. Вреда бронепоезду она никакого нанести не могла, и, надо думать, снаряды ее отскакивали от стен броневых вагонов, ударяясь приблизительно под углом в 45 градусов. В этой неравной борьбе воткинские артиллеристы проявили необычайную доблесть. Когда снаряды, выпускаемые бронепоездом, стали разбивать угол амбара, из-за которого стреляли воткинцы, они перетащили свою макленку на другую сторону амбара и продолжали состязание с более сильным врагом. Красный бронепоезд стрелял часто, но скверно. Он стоял не на одном месте, но маневрировал. Наряд воткинцев (пехотинцы), высланный еще до подхода бронепоезда к маленькому желдорожному мостику, при подходе бронепоезда не успел отскочить к своим на завод; забившись под мост, воткинцы отсиделись под ним, в то время как красный бронепоезд маневрировал над ними. Наконец красный бронепоезд прекратил огонь по заводу и отошел в сторону реки Иман.

Считая, что броневик ушел окончательно на север вследствие выхода конной группы подполковника Березина на желдорогу, командир Ижевско-Воткинской бригады полковник Ефимов отправился в поселок (новый город) написать донесение и сделать распоряжения о расквартировании полков. Для этого он зашел в угловую избу квартала, выходящего на желдорогу между станцией и заводом. На улице остались кони и несколько ординарцев. Вдруг полковник Ефимов слышит: «Броневик подходит». Вслед за этим возгласом, почти одновременно, в группу конных полетели снаряды. К счастью, никто задет не был, но часть крыши дома, в котором находился полковник Ефимов, была снесена. Боковой улицей полковник Ефимов добрался до завода, где за главным зданием, за штабелями леса и разными постройками притаились ижевцы и воткинцы. Белая пехота без артиллерии с красным бронепоездом ничего поделать не могла, но также и красный бронепоезд без своей пехоты успешно бороться с белоповстанцами не мог, красная же пехота, как видно из всего вышеизложенного, по каким-то мотивам в бою участия не принимала, за исключением одной корейской роты, к этому времени уже уничтоженной частями Поволжской бригады. Возвратившись теперь к лесопилкам, бронепоезд стал слать один за другим снаряды. Большинство снарядов разорвалось внутри главного здания, но несколько штук, пролетев насквозь через обе стены, контузили двух или трех белых бойцов.

Ярость бомбардировки должна была создать впечатление, что Ижевско-Воткинская бригада попала под расстрел красного бронепоезда и уничтожается. Так думалось, видимо, генералу Сахарову в эти минуты, и он прислал полковнику Ефимову полевую записку с приказанием держаться как только можно, так как вскоре должен прибыть генерал Молчанов с подкреплениями. Кроме того, генерал Сахаров сообщал, что на поддержку Ижевско-Воткинской бригаде он выслал на участок к западу от желдороги Камский полк.

3 декабря генерал Блохин со своим Сибирским казачьим полком (около 200 коней) занял ст. Муравьев-Амурская. Позднее туда, в тот же день, в эшелоне, предшествуемом конными дозорами, подтянулся отряд 1-й стрелковой бригады (полковник Климовских с 450 штыками и 50 саблями). В этот же день они получили следующий приказ генерала Молчанова: «У 153/оп З/ХП Генералу Блохину, Полковнику Климовских. Генерал Сахаров в своем последнем донесении говорит, что, может быть, сегодня ночью он будет атаковать Иман и Сальский и что он из-за усталости людей отказывается от своего прежнего решения обхода противника на ст. Губерово. Сейчас отряд Генерала Сахарова находится в деревне Введенка. Ввиду неопределенности в сроке решения Генерала Сахарова, приказываю Ген. – майору Блохину и Полк. Климовских ночевать на станции Муравьев-Амурской, связаться с Генералом Сахаровым и зорко следить за противником в районе ст. Иман; в случае отхода противника под давлением отряда Генерала Сахарова преследовать противника всеми силами своих отрядов. Ген. – майор Молчанов».

К большому сожалению, не удалось восстановить время отдачи этого приказа и время получения его адресатами. Как бы то ни было, сибказаки и глудкинцы всю ночь с 3-го на 4-е провели в Муравьев-Амурском. Сибказаки выставляли сторожевое охранение в дубняк. На заре 4-го, заслышав стрельбу в стороне Имана, белые в Муравьев-Амурском немедленно поднялись и спешно выступили на север, хотя бой для генерала Блохина и полковника Климовских оказался совсем неожиданным.

Полковник Климовских должен был со своим отрядом ударить по поселку Графскому, то есть выйти во фланг и тыл красных, занимающих Иман. Ввиду того что связи с генералом Сахаровым у белых в Муравьев-Амурском не было и белые выступили на Графское уже по завязке боя генералом Сахаровым, то прибытие в Графское отрядов генерала Блохина и полковника Климовских запоздало. Поселок Графский был уже свободен от красных. Егеря и уральцы по занятии этого поселка, слыша стрельбу в стороне желдорожного моста, прошли на ст. Иман, где наткнулись на части Поволжской бригады. Надо полагать, что подход белых частей из Муравьев-Амурского к Иману произошел почти сразу же после уничтожения корейцев, на площади, так как волжане при своем движении после уничтожения корейцев на окраине города Имана столкнулись с цепью какой-то белоповстанческой части. Возможно, что отход корейцев с фанз, на которых они провели ночь, произошел вследствие появления против них отряда генерала Блохина.

Видя, что белые не могут дать ему надлежащий отпор, красный бронепоезд (точнее, часть его), находящийся к югу от реки Иман, стал действовать более решительно – он перешел в наступление и двинулся на юг к станции. Это его погубило: он сошел с рельс. Должно отметить, что со времени своего ухода под утро со ст. Иман бронепоезд теперь только впервые вернулся на этот участок. Правда, бронепоезд подвигался на юг медленно, но тем не менее его платформы и артиллерийская платформа сошли с рельс. Оказывается, в то время как бронепоезд находился к северу от реки Иман, путь на этом участке был слегка уширен и рельсы развинчены двумя охотниками: одним ижевцем и одним воткинцем (подпоручик Близоруков 1-й) – бывшими железнодорожниками.

Бронепоезд без конца сыпал снарядами – то гранатой, то шрапнелью, но причина ярости его теперь была ясна белым. Команда бронепоезда пыталась было исправить путь и поднять сошедшую с рельс артиллерийскую площадку, но это им никак не удавалось, ибо только кто пробовал вылезти из бронепоезда, как его сейчас же встречали огнем, как рота ижевцев под мостом, так и стрелки из-за штабелей леса. Отчаявшись, видимо, спасти площадку, красные решили уничтожить весь запас снарядов для 7 5-миллиметрового французского орудия, рассверленного под трехдюймовое. Вот по этой-то причине красные и вели столь свирепый огонь. Чем закончилась бы эта история с площадкой и орудием, гадать трудно, но в это время на уклоне со стороны Муравьев-Амурской показался состав из нескольких вагонов и платформ – «песчаник», походивший издали действительно на самодельный бронепоезд, в действительности на «песчанике» за мешками с песком сидело лишь несколько белых стрелков и не было даже пулемета, не говоря уже об орудии. Красные, возившиеся у бронепоезда, заторопились – они испугались «песчаника», так как опасались, что тот имеет артиллерию. Поспешно отцепив площадку с орудием, с которого все же красные умудрились снять замок и панораму, они бросили их. Остальные вагоны и паровоз благополучно отошли в район большого моста.

Брошенная красными площадка с орудием была занята командой ижевцев. Последние подошедшими камцами были приняты за красных и обстреляны из пулеметов. При этом два ижевца были ранены.

Таким образом, орудийная площадка бронепоезда была брошена командиром бронепоезда по вышеприведенному мотиву – боязни в случае столкновения с бронепоездом белых потерять не только одну площадку с орудием без замка, но целиком весь бронепоезд (половину его, бывшую к югу от реки). Я. Покус рисует совсем неверную картину, указывая на то, что «площадка была брошена потому, что не могла отбиться от наседающего врага – пехоты и конницы, имея слабое и неустойчивое прикрытие, не имея пулеметов (пулеметы были), а орудие имело ограниченный угол обстрела. Другая часть бронепоезда, курсирующая в тылу, была удалена настолько, что не могла оказать своевременной поддержки попавшей в руки противника броне-площадке». Обвинение второй половины бронепоезда, находившейся у поселка Сальского, также неосновательно. В случае даже подхода этой половины за реку к потерпевшей крушение части бронепоезда эта вторая половина бронепоезда делу помочь никак все равно не могла бы. Единственно, что можно поставить в вину командиру бронепоезда, это то, что он разделил свой бронепоезд на две части после того, как бой начался, а не накануне вечером, когда красные получили сведения о готовящейся атаке белых.

Отходя поспешно за реку Иман, красный бронепоезд не успел взорвать большого Иманского желдорожного моста, впрочем, надо полагать, что сохранностью моста белые обязаны Хабаровску, который не дал определенных директив начальнику нейтральной зоны, а сам он и командир бронепоезда на проявление собственного почина в сем ответственном деле не решились. При дальнейшем своем отходе на север красный бронепоезд испортил два маленьких деревянных мостика. Подполковник Березин, не имея в своем распоряжении необходимых технических средств, ружейным и пулеметным огнем воспрепятствовать отходу красного бронепоезда, конечно, не мог, красная же пехота в виду частей конного отряда подполковника Березина не проходила. Видимо, из Имана она была отведена по полю или по дороге Иман – Графское – Княжевский – Гондатьевка. Возвращаясь опять к желдорожному мосту через реку Иман, приходится только удивляться непредусмотрительности красных: мост не был даже подготовлен к взрыву. Между тем со времени переворота во Владивостоке (26 мая) уже прошло шесть месяцев, кроме того, три недели тому назад белые перешли к активным действиям и заняли Анучино, наконец, намерения белых ясно вырисовались 30 ноября, когда они захватили ст. Уссури, но красные никаких мер не предприняли в этом отношении. Как же был у них тогда разработан план обороны? Белым представлялись большие возможности, положение у красных было, что называется, «пиковое». У Я. Покуса читаем: «Для поддержания 6-го полка, расположенного в районе ст. Иман, решено было отправить из г. Хабаровска 4-й кавполк и 5-й пехотный полк при двух орудиях. Фактически удалось отправить лишь дивизион 4-го кавполка, в составе 250 сабель, и один батальон 5-го полка с двумя орудиями. По причине отсутствия зернового фуража лошади настолько сдали в теле, что пришлось из 4-го кавполка и для обоза 5-го полка отобрать лучших, способных выдержать условия боевой обстановки. Вследствие этого первоначальное предположение отправить в район Имана более крупные части осуществлено не было. Кроме того, подготовка к отправлению указанных частей заняла слишком долгий промежуток времени (до четырех суток). 3-го и 4-го декабря высланный из г. Хабаровска батальон 5-го полка при двух орудиях 2-й батареи с конной разведкой находился в пути и прибыл 5-го декабря на ст. Бочарово, куда приказано было отойти и 6-му полку под прикрытием бронепоезда № 7».

В данном отрывке указывается о прибытии эшелона с пехотой и орудиями на ст. Бочарово 5-го, но не говорится о том, побывал ли этот эшелон уже в Имане или нет? Дело в том, что прапорщик Иванов видел орудия (два трехдюймовых русских) на платформах на ст. Иман и его показания подтверждены пленными, железнодорожниками и жителями. Кто прав?

Белый «песчаник» подошел к ст. Иман. На нем ехал генерал Молчанов. К этому времени бой был уже закончен и белые части расходились по квартирам.

В этом бою частями Поволжской бригады было захвачено: 4 пулемета, 4 коня и 8 пленных из состава 6-го полка. На городской площади подобрано 106 корейских трупов. Ижевско-Воткинская бригада взяла несколько пленных и артиллерийскую платформу бронепоезда с одним трехдюймовым орудием без замка. Отряды подполковника Березина, генерала Блохина и полковника Климовских трофеев не взяли.

Потери белых выразились: в Поволжской бригаде – 12 раненых и 5 убитых, в Ижевско-Воткинской бригаде – ранено 3 или 4 человека, контужено 2 или 3 и убит 1 ижевец (из роты, что была под мостом); в отрядах подполковника Березина, генерала Блохина и полковника Климовских потерь не было.

Производя поверхностный обзор боя, следует указать на то, что в книге Я. Покуса наступление белых описано неправильно, именно Я. Покус говорит об «использовании белыми китайской территории для обхода правого фланга красных и о движении обходной колонны белой конницы до 500 сабель через Рождественку (к юго-востоку от ст. Иман), Покровку (на реке Иман) и Софьевку (8 верст от Покровки на север), с целью выхода к ст. Губерово». Как видно из описанного, использования китайского берега и территории белыми совершенно не было, движение же на Губерово было только в проекте и, наконец, отдельной колонны в 500 сабель не существовало у белых. Далее Я. Покус говорит: «Командир 6-го полка получил приказание об отходе еще до завязки боя в Имане. Немедленно должен был он, не теряя ни минуты, оторваться от противника (белых), но этого он не сделал, и полк, двигаясь медленно к г. Иман, был настигнут белыми и после вынужденного боя», который в книге называется «упорным», чего сказать о столкновении под Иманом нельзя, «полк с боем отошел к ст. Губерово». Этот отрывок объясняет уклонение красной пехоты от боя под Иманом, моральное состояние последней было очень не высоко, показателем чего может явиться такой факт: нестроевая рота Волжского стрелкового полка, двигаясь на свету по дороге Введенка – Иман, подобрала красный пулемет, брошенный в поле несколько поодаль от дороги. Видимо, пулемет этот находился при полевой заставе или карауле, которые не потрудились даже дать из пулемета хотя бы одну очередь по наступавшим на этом участке волжанам.

Выдвижение белых на линию реки Бикин

По занятии белыми Имана 4 декабря генерал Молчанов отдал приказ № 0155/оп следующего содержания: «Комбриг Поволжской, Ижевско-Воткинской, Начотряда 1-й Стрелковой бригады, Комполка Сибказачьего. Для расположения на отдых и охраны отдыха частей корпуса в районе Имана приказываю: 1. Ижевско-Воткинской бригаде с 1-м кавполком расположиться в поселке Сальском и в северо-восточной части гор. Имана. Нести охрану на фронте – поселок Сальский и мост, заняв последний ротой большого состава с пулеметами. Конницу выдвинуть ко второй казарме по жел-дороге к северу от моста (по 2-х верстке). 2. Поволжской бригаде с приданными временно Егерским полком 1-й стрелковой бригады и Сибказполком расположиться в остальной части города Имана и выставить охранение по остальной окраине города. 3. Полковнику Климовских с Уральским полком и конницей отряда расположиться в поселке Графском и иметь наблюдение на поселок Княжевский и поселок Муравьев-Амурский. 4. Штакор на ст. Иман».

В дополнение к этому приказу вечером того же дня генерал Молчанов дал приказ № 311/л, ярко рисующий обстановку: «Ввиду того что совершенно неизвестно – где противник, необходимо ночью быть бдительными, не допускать никаких отпусков, категорически воспретить пьянство и показать себя населению с самой лучшей стороны. В нашем деле Иман большой этап, взятие его сильно нас поднимает морально и безусловно убьет дух у красных, нужно только самим не испортить дела. Проверьте расположение своих частей и примите все меры к бдительности и недопущению беспорядков».

Наступило 5 декабря. По полученным белыми сведениям, красные все еще занимали деревню Гондатьевку и поселок Княжевский. Так как белые в Имане материальной части не захватили и в случае наступления красных вряд ли могли бы удержать Иман, то белое командование решило развивать наступление, дабы захватить материальную часть. Между тем белые части не были подготовлены к зимнему походу: обоз у них был колесный и не было также подходящей обуви. Посему части 5-го сменили колесный обоз на санный путем мены казенных повозок на сани местного населения. Подобная смена была, конечно, очень выгодна для населения. С юга пришел эшелон с обувью, и части, вместо ботинок, получили злополучные американские резиновые галоши.

5 декабря в 13 часов 30 минут генерал Молчанов подписал приказ № 0174/оп следующего содержания: «Начбриг Поволжской, Ижевско-Воткинской, Начотряда 1-й стрелковой бригады, Комполка Сиб-казачьего. В бою 4-го декабря в районе Имана со стороны красных участвовала большая часть 6-го полка и команда конных разведчиков 5-го полка, прибывшего 3-го декабря вечером из Хабаровска и указывающая на начало могущей быть переброски к фронту 5-го полка. Отсутствие у нас броневиков и артиллерии и трудность нашего продвижения ввиду этого вдоль желдороги заставляет меня операцию по овладению следующим, выгодным для нас, районом станции Бикин провести глубоким обходом противника и выходом обходной колонны в район ст. Бикин.

Приказываю: 1. Сегодня 5-го декабря: а) Отряду 1-й стрелковой бригады занять вечером с наступлением темноты дер. Гондатьевку, дабы не понести потерь от артогня броневиков и создать для противника на ст. Губерово впечатление нашего ночного наступления на этот район. От Гондатьевки конницу выдвинуть на 5–6 верст к северу, б) Остальным частям корпуса оставаться на отдыхе на своих прежних местах, в) Начбригу Поволжской на ночь поселок Графский занять конной заставой.

2. 6-го декабря: а) Отряду 1-й стрелковой бригады в сумерках занять район ст. Губерово, пройдя конницей поселок Тартышевский и д. Знаменка и выдвинув ее на ночь в район казармы севернее ст. Губерово. б) Остальным частям корпуса, под общей командой генерала Сахарова, перейти в район д. Гондатьевки.

3. 7-го декабря: а) Отряду 1-й стрелковой бригады вечером занять район разъезда Хунхуз, пройдя конницей д.д. Тихоновку, Никитовку, Федоровку и выйдя конницей на д. Игнатьевку. б) Сводному отряду Генерала Сахарова занять район ст. Губерово.

4. 8-го декабря: а) Отряду 1-й стрелковой бригады иметь дневку в с. Ольгинском. б) Поволжской бригаде перейти в Емельяновку; Полковнику Ефимову с Ижевским полком, Воткинским кондивом и Сиб-казполком перейти в д. Федоровку; Воткинскому полку, перейдя в мое непосредственное подчинение, перейти на разъезд Хунхуз. Время выступления частей из района ст. Губерово урегулировать Генералу Сахарову.

5. 9-го декабря части корпуса будут двинуты мною особым приказом для операции за овладение районом ст. Бикин, следующими отрядами: а) Генерал Сахаров с Поволжской бригадой и отрядом 1-й стрелковой бригады, б) Полковник Ефимов с Ижевским полком, Воткинским кондивом и Сибказполком, в) Полковник фон Вах с Воткинским полком и броневиком.

6. Броневик с 5-го до 9-го декабря будет находиться в распоряжении Начальника отряда 1-й стрелковой бригады.

7. Штакор будет следовать, по возможности, при главных силах корпуса.

8. Связь по железнодорожным проводам».

Во исполнение этого приказа около 4 часов 6 декабря отряд 1-й стрелковой бригады выступил из поселка Графского. Уральский стрелковый полк под командой подполковника Бурмистрова двинулся по реке У суре и к рассвету подошел к поселку Княжевскому. Две роты его были рассыпаны в цепь, но красных в поселке уже не оказалось. Егерский полк под командой полковника Климовских в это время шел на дорогу, соединяющую поселок Княжевский с деревней Гондатьевкой, дабы отрезать красным, если таковые еще находились в Княжевском, путь отхода на деревню Гондатьевку. Егеря вышли на дорогу – красных не было. Продолжая движение, оба полка 1-й стрелковой бригады прошли в деревню Гондатьевку, которая оказалась уже занятой какой-то частью Ижевско-Воткинской бригады. Так красные без боя очистили свою подготовленную и укрепленную позицию у деревни Гондатьевки. Между тем под Гондатьевкой они вполне могли нанести потери белым: здесь гряда сопок проходит в направлении с востока на запад. Сопки покрыты кустарником. Деревня Гондатьевка находится по северному склону сопок, в непосредственной близости к гребню их. Подходы со стороны Имана и Княжевского совершенно открыты. Местность к северу от деревни сплошь покрыта кустами и лесом, то есть отлично прикрывает отход воинских частей с Гондатьевской позиции на север. И, в довершение к местным условиям, перед сопками тянулись сплошные линии проволочных заграждений.

Дальнейшее продвижение белых в район разъезда Хунхуз происходило так же беспрепятственно, как и занятие белыми Гондатьевки и Княжевского, но, отходя на север, красные подрывали и сжигали все желдорожные мосты. Желдорожный путь от ст. Губерово до ст. Бочарове был основательно вспахан отступившим красным бронепоездом. Подошедшим с юга вспомогательным поездом белых было приступлено к исправлению мостов и пути.

Так как при выдвижении белых на линию реки Бикин становилась вполне возможной встреча белых с двумя полками красной пехоты при артиллерии (всего до 2500 штыков при 8 орудиях), против которых генерал Молчанов мог выставить только 1800 штыков и 600 сабель без артиллерии, то было решено усилить наступающую группу.

7 декабря в 9 часов 47 минут со ст. Евгеньевка на север двинулась остававшаяся в Спасске часть 1-й стрелковой бригады (отряд полковника Романовского⁹¹), в составе 1-го Конно-Егерского полка и 1-го стрелкового арт. дивизиона, всего до 200 штыков и сабель. Из Владивостока на фронт была в то же время отправлена 2-я Сибирская стрелковая бригада (генерал Осипов) в составе 1-го Добровольческого полка, Красноуфимского конного дивизиона и Добровольческой батареи, всего до 400 штыков и сабель. Таким образом, группа генерала Молчанова усиливалась приблизительно на 600 штыков и сабель, что обеспечивало превосходство белых сил над красными при встрече на реке Бикин. Кроме того, со дня на день ожидался выход отряда полковника Аргунова на ст. Шмаковка. Этот отряд, насчитывавший в своих рядах не менее 800–900 штыков и сабель, предназначался также к переброске на север на усиление группы генерала Молчанова, но прибыть на фронт ко времени боевых столкновений на реке Бикин он, конечно, не мог.

Небезынтересен тот факт, что в Спасске за несколько часов до посадки в вагоны 1-го стрелкового арт. дивизиона японцы предложили командиру дивизиона два французских трехдюймовых орудия, но так как орудия были в непорядке, то спешно отправлявшийся на фронт дивизион их не взял.

Для охраны и несения гарнизонной службы в главных пунктах Южного Приморья остались: во Владивостоке – 4-й Уфимский стрелковый полк, Артиллерийский дивизион 3-го стрелкового корпуса, Оренбургская школа подхорунжих, Батальон морских стрелков; на Русском острове – Корниловское Военное училище, в Раздольном – Оренбургский пластунский батальон, на Сучане – Оренбургский казачий полк (конный) и батарея (без орудий), в Никольск-Уссурий-ском – Иркутский стрелковый полк⁹², часть Забайкальской казачьей дивизии, часть Сводно-Сибирского кав. полка, в Приханкайском крае – часть Сводно-Сибирского кав. полка, в Гродековском районе – части Гродековской группы войск, в Анучинском районе – часть Забайкальской казачьей дивизии, в Спасске – пластунский дивизион Енисейского каз. полка, 1-й Сибирский стрелковый полк, Авиашкола, в нейтральной зоне на охране желдороги, вне расположения японских постов – Амурский отряд.

В местах бывших стоянок частей, ушедших в поход, остались базы: инвалиды, офицеры, солдаты, не взятое имущество, семьи и от 45 до 15 строевых чинов. Интендантства бригад остались на местах. Здесь они должны были получать предметы обмундирования, снаряжения и отчасти продовольствия для переотправки их своим частям.

Приказом от 7 декабря генерал Молчанов указал частям к 12 декабря выйти на линию реки Бикин: «По сведениям от местных жителей, прибывших из района ст. Бикин, красные имеют намерение оказать сопротивление в районе ст. Бикин и пос. Георгиевский, для чего укрепляют поселок Оренбургский и поселок Георгиевский. Возможно, что в этот район они подтянут большую часть 5-го полка из Хабаровска. Я решил ликвидировать группу красных в этом районе одновременным ударом двумя колоннами – одной на ст. Бикин и другой на пос. Георгиевский. Приказываю в развитие предыдущей директивы:

Сопротивление противника должно быть сломлено во что бы то ни стало и материальная часть у противника должна быть нами взята», – так заканчивался приказ, подписанный в 18 часов генералом Молчановым и полковником Ловцевичем в деревне Тихоновке.

Согласно этому приказу, части генерала Сахарова (Уссурийская колонна) должны были проделать 85 верст, а части полковника Ефимова – 65.

9-го Приморский отряд (полковник Аргунов) вышел на ст. Шмаковка. Отправив захваченные без замков три орудия в Никольск-Уссурийский, отряд с одним исправным орудием погрузился в эшелон и отправился на север.

Утром этого же дня 2-я Сибирская бригада (генерал Осипов) и отряд 1-й стрелковой бригады (полковник Романовский), прибывшие накануне на ст. Иман, были в эшелонах подтянуты на ст. Губерово, где выгрузились, и, согласно приказанию генерала Молчанова за № 052/л от 8 декабря, походным порядком прошли: отряд полковника Романовского в деревню Тихоновку, а 2-я стрелковая бригада на разъезд Хунхуз. Согласно этой директиве, 2-я Сибирская бригада к полудню 11 декабря должна была быть в поселке Евгеньевка, что при ст. Бочарово, имея в виду в тот же день движение по особому приказу на Бикин. Отряд 1-й стрелковой бригады (полковник Романовский) к тому же сроку должен был прибыть в деревню Федосеевку, имея в виду движение в тот же день на Бикин.

При выполнении директивы без номера от 7 декабря вначале произошло замедление: Ижевско-Боткинская бригада перешла в деревню Игнатьевку только 9-го и Поволжская бригада вышла на реку Уссура тоже только в этот день.

6 декабря главные силы красного фронта сосредоточились на второй и главной оборонительной позиции – Бикинской. Расположение частей было следующим (согласно данным, приводимым Покусом): в Васильевском батальон 5-го пехотного полка, имея пулеметы и взвод конницы, на позиции у Бикина остатки 6-го пехотного полка, бронепоезд № 7 и два орудия, поселок Георгиевский – небольшой гарнизон от частей 6-го полка.

Я. Покус пишет, что «по полученным донесениям обнаружилось, что в ночь на 6-ое декабря конница белых в числе 60 всадников под командой полковника Илькова появилась в пос. Лончаково и пыталась поднять казачество. Для ликвидации появившегося противника из частей, расположенных у пос. Бикин, была выслана ударная группа в составе двух рот пехоты при двух орудиях, по маршруту Лермонтовка – Лончаково. По прибытии обнаружилось, что в Лончаково противника нет. По вновь полученным сведениям оказалось, что какой-то отряд действительно двигался вдоль р. Уссуры, севернее Лончаково. Тогда красный отряд из Лончково направился в пос. Козловский, с тем чтобы на рассвете 7-го усилить тыл и фланг правого боевого участка у пос. Васильевский, и, в ночь на 8-ое, этот отряд, действительно, находился на марше в пос. Козловский». Относительно всего этого приходится сказать, что либо в штабе и тылу красных царила полнейшая паника и красные командиры были готовы верить любой небылице, или же Я. Покус, не быв в это время на фронте и собирая значительно позднее сведения для своей книги, получил ложные сведения. Ибо отряд полковника Илькова (псевдоним полковника Карлова) был сформирован только 10 декабря в поселке Зарубинском, и до полудня 12-го отряд шел в колонне Поволжской бригады. Только 12 декабря от частей белых выделился первый отряд – полковник Карлов, направившийся в тыл красных, других же отрядов до этого времени не высылалось.

Здесь уместно привести приказ, в котором ясно и определенно были поставлены задачи наступающей группе:

«Приказ войскам Вр. Приамурского правительства 8-го декабря 1921 года № 0809/оп Гор. Владивосток. 23 часа 10 минут

Красные, потерпев последовательно два поражения под ст. Уссури и под гор. Иманом, отходят вдоль железной дороги на север. Группа красных, разбитая частями 2-го корпуса в районе Николо-Михайлово – Ново-Красноярское, отошла в направлении на дер. Саратовку и Самарку. Подход подкреплений к Хабаровску в виде значительных свежих частей, вследствие малой провозоспособности Амурской желдороги и прекращения навигации по Амуру, ожидать в ближайшее время не приходится, имеющиеся же в распоряжении Хабаровского командования части в достаточной степени показали свою неустойчивость и противостоять даже слабо вооруженным нашим частям не могут.

Население занятых нами районов относится сочувственно к нашим частям и радуется избавлению от коммунистов, что дает уверенность в сохранении на будущее время спокойствия в тылу; а потому, в целях расширения территории Русско-Национальной власти – Вр. Приамурского Правительства и для достижения необходимого естественного рубежа реки Амур, приказываю:

1. Командиру 3-го стрелкового корпуса Генерал-майору Молчанову, усилив свою группу 2-й стрелковой бригадой и оставшейся в Спасске частью 1-й стрелковой бригады, продолжать энергичное наступление в общем направлении на север, имея конечной задачей овладение городом Хабаровском, закрепление его за собою и очистку от красных районов к востоку от гор. Хабаровска до с. Вятского включительно и на запад вдоль реки Амура и Тунгузки.

2. Командиру 2-го стрелкового корпуса Генерал-майору Смолину, командиру 1-го Сводно-Казачьего корпуса Генерал-майору Бородину и Начальнику гарнизона и района гор. Владивостока Генерал-майору Смирнову – с полным напряжением всех сил и средств продолжать выполнение задач, поставленных им приказом моим от 4-го сего декабря за № 0787/оп по охране тыловых районов и очистке их от оставшихся еще партизанских шаек и коммунистов.

3. Начальнику Военных сообщений иметь на головном участке вспомогательный поезд и достаточное количество восстановительных средств для исправления всех повреждений и принять меры к охране всей линии от нападений.

Командующий войсками Генерал-лейтенант Вержбицкий. Начальник Штаба Генерального Штаба Генерал-майор Пучков».

Таким образом 8 декабря Временное Приамурское правительство через своего командующего войсками официально санкционировало движение на север частей Белой армии.

К вечеру 10-го Поволжская стрелковая бригада достигла поселка Зарубинского, а отряд 1-й стрелковой бригады (полковник Климовских) – поселка Колюбакинского. Усиленным маршем на следующий день отряд 1-й стрелковой бригады прошел в Ново-Покровский, Поволжская стрелковая бригада, выступив из Зарубинского в 16 часов, прибыла в Ново-Покровку. В поселке Зарубинском 10-го генерал Сахаров получил сведения о нахождении в поселке Васильевском одного батальона пехоты при двух орудиях.

По сведениям, собранным белыми, на линии Васильевский – Бикин красные сосредоточили остатки 6-го полка, весь 5-й, батарею (четыре орудия) и два бронепоезда. Прибывший из Читы со званием «Заместителя Главкома ДВР» товарищ Серышев назначил начальником боевого участка командира 5-го полка товарища Кондратьева.

В 19 часов 10 декабря генерал Молчанов дал следующую директиву: «Комбригу Иж. – Воткинской – полк. Ефимову, 2-ой Сибирской – Полк. Черкес⁹³, Полк. Романовскому, Полковнику Аргунову. По сведениям от жителей на ст. Бикин из Хабаровска прибыло несколько воинских эшелонов. В районе поселка Васильевского находится отряд красных до 300 штыков. Сегодня броневик красных подходил к мосту через реку Ханхули. Генерал Сахаров завтра займет пос. Васильевский, а 12-го на рассвете атакует станцию Бикин. Полковнику Ефимову приказываю сосредоточиться завтра в поселке Георгиевском, двинув свои части из Федосьевки и Евгеньевского в 7 часов. 2-й Сиббригаде под командой полк. Черкеса перейти в Евгеньевский к 8 часам и поступить в распоряжение Полк. Ефимова. На рассвете 12-го Полк. Ефимову атаковать Бикин. Отряду 1-й бригады – корпусному резерву перейти завтра в Федосьевку к 9 часам и поступить в мое распоряжение. Полковнику Аргунову быть на Имане. Штакор с Ижевско-Воткинской бригадой».

Утром 11-го туман густой пеленой покрывал землю приблизительно до 8 часов. В 15 шагах абсолютно ничего не было видно. В 10 часов 2-я Сибирская бригада выступила из деревни Федосеевки, а в 10 часов 30 минут туда вошел отряд полковника Романовского.

Колонна полковника Ефимова двигалась на Георгиевский… В 15 часов при получении известия о приближении белых красные подорвали одну ферму Бикинского железнодорожного моста. Позднее красными же были на ст. Бикин взорваны стрелки и крестовины. Они не надеялись удержать Бикин.

В 10 часов 20 минут генерал Молчанов отдал приказание исполняющему должность начбрига 1-й стрелковой, полковнику Романовскому прибыть в Георгиевский к 24 часам, имея в виду через два часа после прибытия в Георгиевский движение на Бикин.

Сильный мороз, бывший в этот день, к ночи достиг еще большей силы. К тому же начинал подниматься ветер, и белые части, двигаясь по льду Бикина, не могли согреться ходьбой.

«Начбриг Поволжской, Иж. – боткинской, 1-й стрелковой и 2-й Сибирской, Комполка Сибказачьего, Начгару Спасского, Комендантам станций, Начальнику Головного участка, Главврачу санпоезда № 122. 9-го декабря 1921 года № 064/л Комкор запрещает командировки чинов в район южнее Штаба корпуса без его разрешения.

Удостоверения на такие командировки будут выдаваться в штакоре за подписью Комкора. Увольнения в отпуск запрещены впредь до распоряжения. Ни один раненый, больной или нуждающийся по болезни в отпуске не может ни в каком случае миновать санпоезд № 122, из которого отправление чинов; в случае нужда, на юг, может быть только с разрешения Комкора. Комкор предупреждает, что на станциях южнее штакора будут расположены контрольные пункты и задержанные чины корпуса, едущие в сторону Спасска без удостоверения Комкора, будут арестовываться как дезертиры. Первым пяти адресатам: Комкор запрещает частям возить пулеметы на частных подводах. П. н. Наштакор 3, Полковник Ковцевич».

«Командирам всех частей. Несмотря на неоднократные напоминания о том, что части за все, взятое у жителей, должны платить обязательно, некоторые части не платят и никак не могут понять, что таким путем далеко не уйдешь. Вахмистр Рогачев Сибирского казачьего полка, взяв в деревне Надаровке 8-го декабря сена, овса и муки на 42 руб. 50 коп., денег не уплатил, дав об этом расписку и сказав, что деньги надо получить в Бочарове, в штабе корпуса. Выяснилось, что этот же вахмистр 10/XII разменял 100 иен у наштакора на мелкие и все-таки не уплатил, и крестьянин с указанной распиской явился в штакор 11/ XII в пос. Георгиевский. По-видимому, вахмистр Рогачев никому о факте неуплаты не докладывал, т. к. генерал Блохин не докладывал мне. Факт мародерства налицо, и Рогачев будет расстрелян.

Один из эскадронов Воткинского конного дивизиона не уплатил денег за взятое сено в дер. Надаровке. Начальнику Ижевско-Воткинской бригады не позже 12/XII донести мне – какой эскадрон это сделал, для предания военно-полевому суду Командира эскадрона. Я предупреждал, что не поступлюсь перед расстрелом каждого мародера и твердо буду это проводить в жизнь.

На будущее время приказываю, в случае невозможности уплаты из-за отсутствия разменной монеты, расписки в этом давать за подписью командиров частей. Категорически воспрещаю выдавать какие-либо авансы Командирам батальонов, рот, эскадронов, все закупки для всей части должны производить хозяйственные чины. В каждом пьяном будут видеть вора и расстреливать, т. к. денег ни у кого быть не должно, а раз имеет возможность пить – значит, ворует. Предупреждаю, что казенные деньги нужно беречь, а не транжирить. 11-го декабря № 368/м пос. Георгиевский. Генерал-майор Молчанов».

В дополнение к этому приказу следует сказать, что эффект на части произвел он большой, гарантировав на будущее время полный порядок. Рогачев же, по имеющимся данным, расстрелян не был.

2-я отдельная Сибирская стрелковая бригада была той самой бригадой, о коей управляющий военно-морским ведомством в приказе от 6 ноября за № 41 говорил, что, имея всего 396 чинов, состоит из трех отдельных частей и имеет в штабе бригады 76 человек.

Приказом генерала Молчанова от 10 декабря эта бригада была сведена в Добровольческий полк, включенный в состав Ижевско-Воткинской бригады. Генерал-майор Осипов, сдав командование, отправился во Владивосток. Командиром сводного полка стал бывший командир 1-го Добровольческого полка – полковник Черкес. Командир Отдельного Красноуфимского конного дивизиона, полковник Хромов, оказался не у дел. Его дивизион был расформирован, из конных был образован «разведывательный эскадрон», именовавший себя Красноуфимским, а пешие офицеры и солдаты были влиты в батальоны Добровольческого полка. Отдельная Добровольческая батарея временно превращена в 3-й батальон Добровольческого полка. Организация Добровольческого полка, сохранившаяся на все последующее время (без батареи), получила следующий вид: два стрелковых батальона, по две роты каждый, одна офицерская рота, не входящая в состав батальонов, одна пулеметная команда, один разведывательный эскадрон, одна рота связи, одна нестроевая рота.

Таким образом, численность Ижевско-Воткинской бригады 10 декабря увеличилась на 550 человек, из коих годных для боя было 469 и нестроевых 81. Именно Добровольческий полк без батареи дал:

Красные по линии железной дороги белым не оказывали серьезного сопротивления. Без особого труда конная группа Ижевско-Воткинской бригады заняла поселок Георгиевский. Выступив из него в

15 часов 11 декабря, эта группа около 19 часов того же числа без боя заняла поселок и станцию Бикин. Жители-казаки с восторгом встречали белых. Немедля полки Ижевско-Боткинской бригады двинулись из Георгиевского на Бикин. В 21 час 20 минут генерал Молчанов послал полковнику Аргунову зашифрованное приказание № 072 из поселка Георгиевского: «Бикин занят нашими частями. Приказываю Вам продвигаться, с получением сего, в эшелонах до разъезда Хунхуз, выгрузиться и походным порядком прибыть в Бикин не позже вечера 14-го декабря. Если желдорога начнет функционировать к моменту Вашего подъезда к разъезду Хунхуз, еще севернее этого разъезда, то разрешаю Вам доехать до последнего пункта исправленного пути и выгрузку произвести там. Связь со мною по желдорпроводу. Я буду в Бикине».

Перед полуночью отряд 1-й стрелковой бригады подтянулся к поселку Георгиевскому, сделав за день переход в 45 верст. Нужды в немедленном прибытии его в Бикин ввиду отхода противника уже не было, и генерал-майор Молчанов, только что собиравшийся покинуть Георгиевский, разрешил полковнику Романовскому оставаться в Георгиевском до утра.

Итак, около 20 часов 11-го в Ново-Покровском сосредоточились все части Уссурийской колонны белых. Генерал Сахаров поставил себе задачей полную ликвидацию находящихся в Васильевском сил красных. Особенно было заманчиво приобретение столь необходимых белым орудий. Генерал Сахаров решил взять красных в кольцо. Его план заключался в следующем: 1. Полковник Белянушкин⁹⁴ с Волжским стрелковым полком (около 320 штыков и 60 сабель), выступив в полночь из Ново-Покровского, должен был обойти поселок с востока и занять дорогу на Козловский, отрезав тем самым путь отхода красным вниз по У суре. Путь движения – 16 верст. 2. Полковник Сотников с Камским стрелковым полком (около 300 штыков), выступив в 1 час, должен был занять дорогу из Васильевского на Бикин, отрезав путь отхода красным в этом направлении. Путь движения – 13 верст. 3. Генерал Сахаров с отрядом полковника Климовских (до 470 штыков и 150 сабель), выступив после 2 часов, должен был выйти на поселок Васильевский с юга и запада. 4. Подполковник Березин (около 100 сабель и 60 штыков) должен был остаться в Ново-Покровском и освещать дорогу на ст. Бикин. 5. Одновременная атака поселка Васильевского должна была произойти на утренней заре.

В назначенное время Волжский полк вышел из Ново-Покровского. Пройдя по У суре до того места, где река Самур приближается к У суре, полк остановился. Затем, ведомый войсковым старшиной Ширяевым, полк двинулся вправо – в обход поселка Васильевского. Приблизившись к реке Бикин, полк снова остановился и простоял приблизительно с час на одном месте – была выслана разведка. Последняя не обнаружила ни разъездов, ни дозоров на дороге Васильевка – Бикин. Волжане вышли на эту дорогу и, пройдя по ней немного, свернули с нее и кустами пошли на север. Наконец выбрались на дорогу Васильевка – Козловский, верстах в трех от первого поселка. Начинало сереть.

Этим временем отряд полковника Климовских приближался к Васильевке по Усуре. У одиноко стоящей фанзы, в 3 верстах к югу от поселка, в том месте, где когда-то был поселок Старо-Покровский, красные имели конную заставу. Она была легко сбита головной частью белых. Здесь полки перестроились в боевой порядок. Двинулись дальше…

Офицерская рота Уральского стрелкового полка, составляя отрядный резерв, шла во второй линии. Дабы держать всех бойцов в кулаке и не переутомлять их напрасным блужданием по целине и кустам, командир роты вел своих людей по бережку. Минут через двадцать после начала движения раздались отдельные выстрелы. То цепи егерей и уральцев наткнулись в кустах против поселка на пешую заставу красных. Залпы, затем крик «Ура!»… Все смолкло. Немного погодя опять беспорядочная ружейная стрельба, но уже более отдаленная. Выстрелы быстро отклонялись к востоку. Офицерская рота, прибавив ходу, шла по бережку У суры. Отклонение главных сил вправо было очевидным, между тем бережок ведет по фронту влево. Вдруг крутой поворот. Прямо перед ротой ровная снежная гладь Бикина. За рекой, на том берегу, отдельные хаты – западная окраина поселка Васильевского. По ту сторону реки – красные, но их мало: быть может, сорок, быть может, наберется и восемьдесят человек. Развертываясь на ходу в цепь, стреляя, офицерская рота устремилась на лед реки. Удара белых красные не приняли. Белые были еще на середине реки, когда красные бойцы стали уже отходить. На одном из пригорков группа красных пыталась было задержать белых, но, легко сбитая, она стала поспешно уходить. Офицерская рота потерь не понесла.

В то время как на западной окраине поселка разыгрывалось только что описанное столкновение, уральцы, егеря, камцы и два эскадрона 1-го кавполка обрушились на главные силы красных, занимавшие центр поселка. Красные не выдержали и побежали. Сопротивление оказывали только корейцы. 1-й и 3-й эскадроны 1-го кавполка, находясь под общей командой ротмистра Васильева, выйдя на Васильевку, развернулись в лаву и пошли в конную атаку. Ворвавшись в деревню, идя на хвосте красных, кавалеристы брали пленных. Подавая пример своим подчиненным, ротмистр Васильев с горстью своих людей, уже выйдя за деревню, с обнаженной шашкой наскочил на группу бегущих красных. Один из них, повернувшись, выстрелил в упор в ротмистра Васильева. Последний упал с коня – он был убит наповал, пуля попала ему в грудь.

Красные в беспорядке отходили по дороге на Козловский. Васильевка была в руках белых. Так как из беглого опроса пленных и жителей выяснилось то, что в Васильевском в момент атаки его белыми находилось только две роты при четырех пулеметах и 18 конных, а две другие роты с двумя орудиями ушли из поселка накануне, то дальнейшее преследование отходивших генерал Сахаров счел излишним: колонна полковника Белянушкина была достаточно сильной, дабы сразиться с отходившими. В том случае, если бы поселок занимался батальоном при орудиях, то преследование отходивших всеми силами было бы обязательным, так как колонна полковника Белянушкина в этом случае могла бы подвергнуться отдельному уничтожению.

Колонна полковника Белянушкина, выйдя на дорогу Козловский— Васильевский и повернув в сторону последнего, была встречена конным волжанином из отряда полковника Карлова. Пройдя с версту и поднявшись на перевал, волжане услышали стрельбу в Васильевке. Полковник Торопов высказал было мысль о занятии стрелковой позиции по гребню, тем более что, поднимаясь к гребню, дорога вилась, делая зигзаги. Полковник Белянушкин считал должным идти на выстрелы. Полк стал спускаться. Впереди волжан, шедших в колонне, двигалась цепочка бойцов полковника Карлова и войск, старшины Ширяева. Когда совсем спустились, то из цепочки пришло донесение о сближении с колонной красных. Их численность определялась человек в триста. Противник уже близко. Стрелковой позиции нет никакой. Волжане переходят в боевой порядок. Впереди, в цепочке «иманцев», открывают огонь по красным. К ним присоединяются волжане. Теперь красные находятся сжатыми с двух сторон: в Васильевке – главные силы белых, на дороге – волжане. Расстояние между волжанами и поселком не более полутора верст. Красные, видя, что путь отхода отрезан, пытаются уклониться от боя, сворачивают вправо (на восток) и, наконец, видя дело свое потерянным, бросаются в сопки. Желания сражаться у красных бойцов нет. Красная колонна расстраивается. Бросая повозки и винтовки, красноармейцы либо бегут, либо сдаются. Сопротивление оказывают опять только корейцы. Красные бегут в разные стороны. Волжане отлично видят, как лезут они в горы. Все столкновение занимает не более получаса. Волжане преследуют бегущих и захватывают отсталых. Если бы главные силы белых не удовольствовались захватом поселка, а преследовали красных, то надо полагать, кольцо белых могло бы сомкнуться и красные целиком попали в плен к белым. Но полки оставались в Васильевке, они уже разошлись по квартирам, а волжане спустились с гребня в долину. Красные лезут все выше и выше, они разбились на мелкие партии. Между тем порывы ветра начинают крутить падающий снег. Его хлопья становятся все больше и гуще. Вершины сопок теряют свои ясные очертания. Надвигается метель. Куда же гоняться по сопкам, да в такую погоду? Волжане прекращают преследование, свертываются в колонну и идут в поселок.

Я. Покус в своей книге говорит, что отряд красных, прибывший в Козловский, получил приказание поддержать батальон 5-го полка, находящийся в Васильевке. Но приказание это запоздало. Оно было получено только тогда, когда атакованный белыми батальон был выбит уже из Васильевского. Поселок Козловский удален от Васильевского на 12 верст, а потому приказание, отданное отряду в то время, как атака уже началась, было по меньшей мере бессмысленным.

В 9 часов бой был уже совершенно закончен. Прямым результатом его для белых явился захват 4 пулеметов, 12 коней и 115 пленных. Кроме того, было подобрано до 60 трупов красноармейцев. Потери же белых равнялись трем убитым и нескольким раненым. Позднее тела убитых (ротмистра Васильева, татарина – солдата 1-го эскадрона 1-го кавполка и солдата-волжанина) были отвезены во Владивосток, где и преданы земле.

Покус признает разгром Васильевского гарнизона. Он пишет: «Сбив красных, занимавших позиции у Васильевского, белые в то же время отрезали путь отступления на Козловский. Батальон стал тогда отступать на сторону Бикина, но тут выяснилось, что Змеиный утес – высота, находящаяся на пути из Васильевки на ст. Бикин, уже занята белыми. Потеряв 4 пулемета, батальон 5-го полка рассеялся по сопкам Бикинских высот, а затем, собравшись в отдельные группы, добрался до полуказармы, что в 5 верстах севернее ст. Бикин. Часть же батальона проскочила в пос. Козловский и днем 12-го присоединилась к находящемуся там отряду и вместе с ним отошла в пос. Лончаково».

Из поселка Васильевского, сразу же по занятии его, белыми для преследования бегущих красных был брошен один дивизион 1-го кавполка, так как другой в это время все еще находился в поселке Ново-Покровском. Высланный дивизион, захватывая по дороге одиночных красных бойцов, прошел в Козловский и занял этот поселок.

Еще в Спасске высказывались предложения о необходимости выкинуть в тыл противника белые партизанские отряды в целях порчи желдорожного пути, что должно было обеспечить наступающим белым частям захват бронепоездов и орудий. До утра 9 декабря генерал Молчанов, лично руководя операциями, таких отрядов не высылал и повторное предложение генерала Сахарова (в районе раз. Хунхуза) о высылке их отклонил. Генерал Молчанов примерно около времени взятия Имана решил выслать в тыл красных значительный по силе конный отряд, который мог бы основательно разрушить железную дорогу, расстроить красный тыл и содействовать уничтожению живой силы красных. Для руководства таким отрядом генерал Молчанов решил найти опытного кавалерийского начальника и телеграммой просил генерала Вержбицкого вызвать из Харбина генерала Нечаева или же прислать одного из командиров Оренбургских полков – в частности, просил о назначении генерала Наумова. Генерал Молчанов был против высылки мелких отрядов, которые не могли дать крупных результатов и только заставили бы противника держаться настороже. Следует указать на то, что высылка вперед таких отрядов из района Спасска, ст. Уссури и города Имана безусловно была бы преждевременной, так как части красных не были еще сосредоточены и действительно соприкосновения главных сил противников также еще не было.

Во всяком случае, свою точку зрения по данному предмету генерал Молчанов не высказал определенно генералу Сахарову, и вот последний, выйдя на реку У сура и став на время совершенно самостоятельным, решил свою мысль привести в исполнение. В поселке Зарубинском из охотников обеих бригад был сформирован отряд, во главе которого был поставлен Волжского полка полковник Карлов. Желающих набралось до 80 человек. Двигаясь по Усуре отдельной частью, входившей в состав колонны Поволжской бригады, бойцы вновь сформированного отряда сжились между собою. При атаке Васильевки отряд полковника Карлова, входя в состав колонны полковника Белянушкина, получил свою отдельную задачу. По приходе же в поселок Васильевский генерал Сахаров объявил отряд полковника Карлова в отделе и предоставил ему полную свободу действий, поставив заданием порчу желдорпути и причинение красным ряда неприятностей.

Бой под Лончаково – Розенгартовкой

Получив известие о занятии группой полковника Ефимова станции и поселка Бикин, генерал Сахаров почти сразу же отправился туда из Васильевского для встречи с генералом Молчановым. По обмене мнениями, во время которого генерал Молчанов высказал генералу Сахарову кое-какие свои предположения и спросил генерала Сахарова о его согласим на роль начальника конного отряда для работы в тылу красных, генерал Молчанов поставил частям своим приказом без номера от 12 декабря следующие задания: «Начбриг Поволжской, Ижевско-Воткинской и 1-й стрелковой, Комполка Сибирского казачьего, Начотряда Полковнику Аргунову. Красные, понеся поражение у п. Васильевского, отошли 11/XII из Бикина к северу до разъезда Бейцухэ, пройдя за который 7 верст, пехота свернула на Лончаково. Для удобства управления все действующие части сводятся в три колонны: 1. «5-ая колонна Ген. Сахарова» – Поволжская и 1-я Отдельная стрелковая бригада. 2. «3-я колонна Полковника Ефимова» – Ижевско-Воткинская бригада и Сиб-казполк. 3. «2-ая колонна Полковника Аргунова» – части 2-го корпуса. По телефону вызывать: 2-ая, 3-я и 5-ая, не называя частей. Дабы иметь возможность восстановить желдорожное движение, необходимо во что бы то ни стало захватить в целости одну из ближайших станций.

Приказываю: 1. Генералу Сахарову продолжать движение по р. Уссури и на рассвете 13/ХП разгромить красных в Лончаково и преследовать противника, стараясь на плечах ворваться на ст. Розенгартовку. 2. Полковнику Ефимову конницей немедленно начать движение на разъезд Бейцухэ и далее на ст. Розенгартовку. Пехотой начать движение в 19 часов, захватить утром 13/ХП ст. Розенгартовка. 3. Полковнику Аргунову продолжать движение на ст. Бикин. 4. Штакор при колонне Полк. Ефимова. Генерал-майор Молчанов».

Возвращаясь к «конному отряду», следует указать на то, что все эти предположения генерала Молчанова для генерала Сахарова были полной неожиданностью, так как до сих пор генерал Молчанов уклонялся от посылки в тыл красных отрядов.

Причины уклонения генерала Молчанова от посылки в тыл противника отрядов были уже указаны в предыдущей главе. Здесь же уместно отметить лишь то, что ко времени занятия поселка Бикина белыми выяснилось, что оба лица, намеченные генералом Молчановым на должность начальника конного отряда, не приедут, из них генерал Наумов потому, что он находился в экспедиции на Сучане. Тогда генерал Молчанов остановился на генерале Сахарове, который обладал порывом и быстротой в наступлении. Генерал Молчанов надеялся, что генерал Сахаров справится с этой задачей. Отсутствие денег привело генерала Молчанова к решению разрешить отправить в тыл противника небольшой отряд полковника Карлова, о создании которого генерал Сахаров очень осторожно доложил генералу Молчанову. По причине отсутствия денег вопрос о создании крупного конного отряда был отложен на неопределенное время, вот почему генерал Молчанов не отдал каких-либо распоряжений по сформированию генералом Сахаровым конного отряда, не указал ему срока выступления, равно как состав отряда, и не определил точно задания.

В 20 часов 12 декабря стрелковые полки Поволжской бригады выступили из поселка Васильевского по дороге на поселок Козловский. Час спустя за ними последовал отряд полковника Климовских. В этот же вечер один эскадрон 1-го кавполка ходил из поселка Козловского в поселок Лончаково и обнаружил, что последний никем не занят. Жители поселка Лончаково показали, что красные ушли на ст. Розенгартовка после того, как на китайской стороне было замечено обходное движение отряда полковника Карлова, а красная застава, выставленная в сторону поселка Козловского, донесла о движении конного отряда (вышеупомянутый эскадрон 1-го кавполка) по дороге от поселка Козловского. Этот эскадрон не остался в поселке Лончаково, но возвратился назад в Козловский.

Движение белых полков от поселка Васильевского до Козловского прошло без приключений. Узнав об обстановке в Лончакове, генерал Сахаров приказал 1-му кавполку немедленно перейти туда. Сам же генерал с начальником штаба и четырьмя чинами, не дожидаясь выступления полка, выехал вперед, вслед за квартирьерами. Была чудная, светлая лунная ночь. Мороз крепчал.

Стрелковые полки, делая в Козловском одночасовой привал, следовали дальше. Впереди двигался 1-й Волжский стрелковый полк, выступивший из Козловского около 3 часов 13 декабря, затем – полки 1-й Стрелковой, вышедшие в 4 часа из Козловского. Последним шел 8-й Камский стрелковый полк.

Богатое и большое Лончаково лежит на берегу У суры. Против него, пожалуй немного выше по течению реки, кончается большой восьмиверстный остров, и протоки У суры, опять слившись, бегут одним широким потоком. К югу от селения поднимаются лесистые сопки, из коих самая крупная – гора Ильинская – удалена от поселка на 2 версты. На север от Лончакова, постепенно расширяясь, идет равнина с несколькими увалами. Приблизительно в 1 версте к северу от селения протекает река Шивка, берега коей поросли высоким кустарником. За ним начинаются пашни, за которыми далеко, за рекой Бира, виднеется полоса леса. От ст. Розенгартовка и деревни Пушкино к Лончакову идут две дороги: «нижняя», проходящая среди пашен, и «верхняя» – все время вьющаяся под самыми сопками.

В начале второго часа генерал Сахаров достиг Лончакова. В крайней избе горит огонь. Подъехали. Квартирьеров нет. Постояли на улице. Холодно. Оставив на улице одного наблюдателя, остальные вошли в избу. Минуты идут. Наконец, квартирьеры нашлись: оказалось, подъехав к поселку, квартирьеры свернули с реки на небольшую тропку, идущую по кустам, охватывающим Лончаково. Объехав юго-западную околицу, квартирьеры въехали в поселок с востока. Эта хитрость была ими проделана на случай нахождения в поселке красных, но это было напрасно – красных не было, поселок был свободен.

В 3 часа к Лончакову подошел 1-й кавполк. Не останавливаясь в поселке, он проследовал дальше. Прошло совсем немного времени. Не спавший двое суток генерал Сахаров прилег, не раздеваясь, на кровать. Начальник штаба – полковник Попов – сидел тут же и писал. Вдруг стук в дверь, и на пороге появляются два драгуна, а между ними, в хорошем желтом стеганом полушубке, стоит какой-то субъект. «Пленного привели», – доложили драгуны. Пленный оказался бывшим офицером, а ныне помощником командира красной батареи (старший офицер батареи). Вот при каких обстоятельствах произошло его пленение.

Генерал Сахаров предполагал стрелковым полкам, по прибытии их к рассвету в поселок Лончаково, дать некоторый отдых, так как части, совершив 48-верстный переход, конечно, сильно утомились бы и нуждались в отдыхе. В сторону ст. Розенгартовка он предполагал выставить наблюдение и, в случае нужды, поддержать Ижевско-Воткинскую бригаду ударом 1-го кавполка в направлении на Добролюбовку. Во исполнение этого 1-й кавполк должен был целиком выдвинуться в сторону Розенгартовки, дабы осветить местность. Верстах в полутора впереди полка шла головная застава – взвод 2-го эскадрона («екатеринбуржцы») под командой корнета Рассохина. Взвод шел цепочкой. Вперед и в стороны были выкинуты дозоры. Головной дозор шел от ядра взвода шагах в ста. Лончаково осталось далеко позади. Вдруг среди ночной темноты раздался окрик: «Стой». Ядро взвода остановилось. Передовой дозор кого-то задержал. Вот один из кавалеристов ведет перед собою пленного, последний держит руки вверх… Подойдя к корнету Рассохину, он начинает быстро и бессвязно говорить: «Господин офицер, я бывший поручик… У меня ничего нет с собой… Я хотел сдаться»… – «Это не важно, кто Вы, – прерывает его корнет, – говорите, кто идет за Вами?» Сбивчиво, быстро дает показания пленный: «Два батальона пехоты, два орудия… Поехал вперед выбирать позицию… Раньше никак не мог перебежать»… Получив такие сведения, корнет Рассохин приказывает взводу маячить на одном и том же месте; пленный же с двумя конвоирами немедленно отсылается назад. Комполка 1-го кавалерийского со всеми эскадронами пленный и конвоиры встретили еще на поскотине. Комполка остановил полк и подтвердил приказания корнета Рассохина. Пленный был доставлен в штаб генерала Сахарова. Удрал ли он от красных в целях перехода к белым, или же он случайно напоролся на белый разъезд, но показания его были весьма интересны и ценны.

Красные, отошедшие из поселка Козловского в Лончаково, вечером 12 декабря ввиду появления на китайском берегу белого отряда (полковник Карлов) и подхода со стороны Козловского по реке белой конницы поспешно очистили Лончаково и целиком (пехота и два орудия) отошли на ст. Розенгартовка.

В 2 часа 13 декабря этот отряд получил категорическое приказание товарища Серышева (заместитель главкома) выдвинуться назад в Лончаково. Люди и лошади этого отряда были изнурены до крайности. Обратный путь был почти немыслим, кроме того, моральное состояние людей после неудач было подавленное. Тем не менее приказание заместителя главкома было выполнено, – так повествует в своей книге товарищ Я. Покус.

По сведениям белых, к вечеру 12-го в районе ст. Розенгартовка товарищ Серышев располагал: 5-м Хабаровским стрелковым полком, потрепанным 6-м Иманским стрелковым полком, корейским коммунистическим отрядом, бронепоездами № 8 и 7, а также только что прибывшей 3-й легкой батареей. По некоторым сведениям, у красных было еще два горных трехдюймовых орудия, но определенных указаний на это нет. Силу обоих полков (5-го и 6-го) должно считать только в4 7₂ батальона, то есть приблизительно в 2000 штыков, ибо один батальон 6-го полка целиком погиб под ст. Уссури, а другой был основательно потрепан под Васильевским.

Товарищ Серышев, видимо, рассчитывал, что белые, двигающиеся по Усуре, сделав большой переход от Васильевки до Лончакова, будут сильно утомлены и принуждены будут несколько задержаться в Лончакове. Поэтому товарищ Серышев приказал начальнику участка – командиру 5-го полка, товарищу Кондратьеву, разбить в первую очередь Уссурийскую группу белых, не давая ей выйти и развернуться из узкого дефиле реки У сура. Местность благоприятствовала проведению этого плана. За железнодорожное направление товарищ Серышев, по-видимому, был спокоен – местность была здесь пересеченной и по ней проходила почти не езженная времянка с полуразвалившимися мостиками.

В то время как генерал Сахаров и квартирьеры 1-го кавполка заняли поселок Лончаково, из Розенгартовки к нему выступили две красные колонны – одна пошла верхней дорогой, другая – нижней. 6-й полк шел по верхней, 5-й по нижней. Эти последние сведения не вполне установлены; весьма возможно, что в наступлении на Лончаково принимал участие только один 5-й полк, а потрепанные остатки 6-го полка остались в районе ст. Розенгартовка на предмет заслона в сторону разъезда Бейцухэ. Кроме того, имеются сведения о том, что отдельный корейский отряд (силою от 250 до 400 штыков) должен был китайским берегом выйти в тыл Уссурийской группе.

Красные колонны с каждой минутой приближаются к Лончакову, а в руках генерала Сахарова находится только один 1-й кавполк – положение серьезное. В 5 часов неясный гул возвестил о подходе Волжского стрелкового полка. Обрадованные жилью и отдыху люди спешат. Полку приказывается занять квартиры 1-го кавполка, как расположенные на северо-восточном, ближайшем к противнику, конце поселка. Остальные полки все еще в пути.

Прошло немного времени, один из разъездов 1-го кавполка донес о появлении в непосредственной близости от поселка колонны красных силою до двух батальонов (около 600 штыков). Прикрываясь сопками и лесом, эта колонна незаметно подходила к поселку по верхней дороге. Положение белых в Лончакове становилось скверным. 1-й Волжский стрелковый полк, только что разошедшийся по квартирам, спешно был выведен за околицу и рассыпан в цепь. Цепь оказалась жиденькой. Стрелкам приказано до команды не стрелять. Полки 1-й бригады все еще не подошли. Навстречу им были посланы разведчики, дабы поторопить их прибытие. По рассказам некоторых участников, юмористически преувеличенным, волжане выскакивали из изб в одних подштанниках и, во главе с генералом Сахаровым и полковником Белянушкиным, бывших в таких же костюмах, у своих домов бросались в штыки на части 5-го полка.

Около 6¹/₂ часов красная колонна в виду поселка перестроилась из походного в боевой порядок. Корнет Рассохин завязку боя рисует так: «Начинало сереть. Люди головной заставы продолжали маячить все на том же месте, где часа два тому назад взяли в плен красного командира. Все было тихо. Никакого шума со стороны Розенгартовки не доносилось, красных все нет, нет и нет. Вот пришло приказание от комполка оттянуть взвод назад к мостику через реку Шивку. Подполковник Березин разумно сосредотачивал два больших эскадрона на околице, освещая впереди лежащую местность разъездами двух других малых эскадронов. Взвод корнета Рассохина пошел назад к деревне и тут, вблизи кустов, столкнулся с 3-м эскадроном. Шт. – ротмистр Головин шел впереди. Он сообщил корнету Рассохину о том, что весь полк, ввиду отсутствия сведений о красных, переходит в наступление и двигается на Розенгартовку. Взвод корнета Рассохина, намереваясь идти вслед за 3-м эскадроном, поворачивает налево кругом и только делает несколько шагов, как с сопки красные дают по конным залп».

Одна группа красных наступает с сопки, что находится против северо-восточной части поселка, другая группа красных идет по низу. На китайской стороне пока тихо, и сведений о движении корейцев не поступает. Стройные, густые цепи красных наступают на волжан и кавалеристов, они ведут на ходу огонь и кричат «Ура!». Красная батарея бьет по поселку. Шрапнели рвутся прямо над цепями залегших волжан. Волжане открывают огонь. В это время (7 часов) скорым шагом с У суры подходят запыхавшиеся егеря и уральцы. Не задерживаясь в поселке, они бегом проходят через него, направляясь на левый фланг белого расположения. 1-я рота, спешенный и мусульманский эскадроны Уральского полка идут на усиление цепей волжан. На льду Усуры в конном строю находится один эскадрон 1-го кавполка. Позади него, на берегу реки, резерв – офицерская рота Уральского полка при одном пулемете. Этой роте ставится задача – наблюдение за китайским берегом. Красные цепи, несмотря на огонь белых, приближаются к волжанам шагов на сто. Видно, как комиссары и командиры призывают «товарищей» к атаке. В этот момент цепь волжан поднимается и беглым шагом, без выстрела, идет на красных. Раздается громкое: «Ураааа!»… Белые перешли в контратаку.

В 13 часов 30 минут 12 декабря из Бикина по дороге на разъезд Бейцухэ выступила конница 3-й колонны под командой генерал-майора Блохина. Эта конная группа состояла из Сибказполка (до 200 коней) и Воткондива (до 180 коней). Белые двигались по времянке. Красные сопротивления не оказывали. Около 17–18 часов Сибказполк прибыл на разъезд Бейцухэ. В полночь белая конница выступила с разъезда Бейцухэ дальше к Розенгартовке. Тесня небольшие охранные части красных, генерал Блохин к 4 часам дошел до будки, что верстах в шести на юг от ст. Розенгартовка. Здесь сопротивление красных усилилось. По сведениям от железнодорожников, красные собирались здесь дать сильный отпор белым. Поэтому генерал Блохин решил остановиться и выждать подхода пехоты. Следует отметить, что дорога к северу от разъезда Бейцухэ несравненно хуже дороги от Бейцухэ к Бикину. К северу от разъезда Бейцухэ горы совсем надвигаются на желдорогу. Их цепи несколько раз пересекают ее. Дорога вьется то вправо, то влево, то вверх, то вниз.

Подойдя к предпоследней казарме, отстоящей от ст. Розенгартовка на 6 верст, Воткондив здесь наткнулся в 4 часа на красную заставу. После короткой схватки белые сбили ее и заняли будку, захватив одного коня. Совсем недалеко за этой будкой кончались сопки и лес.

Местность становилась ровнее с уклоном в сторону ст. Розенгартовка. Пройдя казарму, белая конница (Воткондив и Сибказполк) стала на сопках, находящихся к западу от линии желдороги. В ночной темноте красные, отошедшие от будки, потеряли белых. В это время, сделав почти 35-верстный ночной переход, к будке подтягивалась пехота 3-й колонны.

Полковник Ефимов, получив от генерала Блохина ориентировку относительно обстановки – положения красных и местности, поставил генералу Блохину задачу: связаться с генералом Сахаровым и, заняв позицию между отрядами, действовать по обстановке, помогая тому или иному отряду. С пехотой полковник Ефимов решил немедленно двигаться вперед правее желдороги, с тем чтобы еще до рассвета подойти возможно ближе к Лермонтовке.

Необычайная задача конницы – действовать не на фланге, а в центре, между двумя отрядами пехоты – вызывалась обстановкой. Расстояние между отрядами было большое – около 6 верст. Конница могла скрытно двигаться по лесу (снегу было мало), куда могла скрыться от красного бронепоезда. Перед лесом имелось большое пространство как для наблюдения, так и для действия либо в пешем, либо в конном строях.

Генерал Блохин, пройдя, как указано выше, несколько влево от линии желдороги, выбрал позицию и поставил Сибказполк за сопкой на южном склоне ее, а Воткондив выдвинул, надо полагать, на другой склон сопки. Стало чуть-чуть светать, и вот мимо воткинцев и сибирцев, в самой непосредственной близости от них, по дороге из Розенгартовки к Лончакову на рысях прошло два орудия красных, в сопровождении небольшого прикрытия. Воткинцы и сибирцы прекрасно видели красных и орудия, но красные не заметили белых в кустах. Надо полагать, что красные никогда даже не думали о том, что враг может находиться так близко. Орудия под Лончаковом белые пропустили. Часов в шесть-семь со стороны Лончакова раздалась ружейная и пулеметная стрельба.

В то время как под Лончаковом и Розенгартовкой противники готовы были уже вступить в бой, резерв генерала Молчанова – Отряд 1-й стрелковой бригады полковника Романовского – согласно приказу, в 5 часов 30 минут 13-го выступил походным порядком из поселка Оренбургского по дороге на разъезд Бейцухэ. Генерал Молчанов выехал со ст. Бикин еще позднее, но уже в начале седьмого часа, сопутствуемый небольшим конвоем, обогнал колонну полковника Романовского.

О возможности со стороны белых перехода в контратаку наступающие на Лончаково красные, видимо, не думали. Удара белых первая цепь красных не приняла. Увидев поднявшуюся и двинувшуюся на них цепь, красноармейцы сразу же остановились, а затем, кидая винтовки, бросились назад. Многие поднимали руки и сдавались. Белые перешли в наступление по всему фронту. Эскадрон 1-го кавполка атаковал красных в конном строю. Егерский полк, брошенный в обхват правого фланга красных, опоздал, ибо красные уже бежали. Красные, двигающиеся еще в колоннах к месту боя, не успевали разворачиваться; они мешались с бегущими и, поддаваясь панике, отходили или бежали. Красная батарея уменьшала прицел и, не прекращая огня, била по своим и чужим.

Запоздавшие камцы подтянулись к южной околице Лончакова в 7 часов 30 минут, когда общее отступление красных было уже налицо. Рассыпавшись в цепь, камцы шли по полю, подбирая брошенное бегущими оружие и захватывая одиночных красных, попрятавшихся в стогах сена. Один Волжский стрелковый полк захватил до 230 пленных. Красные сдавались пачками, многие были уже без шинелей, а некоторые для облегчения в беге чуть было не поскидали даже ботинки. Красная батарея в это время уже молчала.

Как уже было указано выше, на север и северо-восток от поселка тянулась равнина. Вдали виднелись смутные очертания Розенгартовки. Стремясь отрезать бегущих, генерал Сахаров послал влево 1-й кавполк, коему поставил задачу идти по равнине, стараясь отрезать бегущих красноармейцев. Полк пошел, но тут оказалось, что равнина – в летнее время болото, полна кочек. Полк принужден был перейти на шаг и частично даже спешился, дабы не переутомлять коней понапрасну. Так преследование бегущего противника конницей не удалось белым. Между тем белые части, двигаясь на хвосте красных, уже приближались к полотну желдороги. Здесь местность заметно спускается к Розенгартовке. Белые бойцы ясно видят, как бегут красные бойцы к линии желдороги. Общий вид все тот же: открытая равнина, ряд стогов на ней. Изредка попадаются межи, поросшие кустарником и отдельными деревьями. Замолкшие было красные орудия вновь открывают огонь. Он усиливается. Теперь уже около 10 часов. Так как атаку станции должна была вести 3-я колонна, то взоры командных лиц Уссурийской группы белых невольно обращаются в сторону желдороги и сопок, но там по-прежнему господствует полнейшая тишина; связи с частями 3-й колонны все еще нет, и ничего не говорит о том, кто и что скрывается в лесистых сопках. Не желая терять понапрасну людей, белое командование останавливает части (это говорится только о частях 5-й колонны). Белые цепи залегают по межам и между стогов.

Откат красной пехоты от Лончакова грозил потерей обоих орудий, ставших на позицию и открывших огонь по Лончакову. Поэтому командир красной батареи приказал сняться орудиям, и батарея на рысях пошла назад, к Розенгартовке, по той же верхней дороге, по которой пришла под Лончаково. Как шла батарея от Розенгартовки к Лончакову, так и теперь, от Лончакова к Розенгартовке, она шла не имея прикрытия от пехоты. Генерал Блохин со штабом находился на сопке, а потому вовремя успел заметить движение батареи. Генерал Блохин решил атаковать батарею в конном строю. Для этой конной атаки он назначил Воткондив и 1-ю сотню Сибказполка. 2-ю же сотню Сибказполка он оставил при себе на сопке. Назначенные для атаки части из-за сопки прошли вправо, на опушку леса, и тут перестроились в колонну повзводно, и вот, когда красные орудия поравнялись со ставшей в засаду конницей, последняя, выйдя из кустов, лихой атакой в конном строю налетела на орудийные запряжки. Видимо, за мгновение-два до вылета белой конницы батарея была слегка обстреляна с сопки. Во всяком случае, в момент появления белой конницы одно орудие уже успело встать на позицию и сделало один-два выстрела на картечь, другое же орудие в это время двигалось по дороге. Появление вражеской конницы произвело свое действие: у красных поднялась паника. Часть красных бойцов с поднятыми вверх руками кинулась к белым, другая часть бросилась в противоположную сторону, стараясь скрыться от белых. Ездовые, порубив постромки, кинулись наутек. Воткинцы, работая клинками, порубили многих бегунов, захватили двух живьем в плен; кроме того, они же оказались обладателями двух совершенно исправных орудий и пулемета. Один из сибирцев (2-й сотни) занес в свой дневник следующее: «Надо считать, что орудия были взяты сибказаками и воткинцами вместе, но воткинцы приписывают захват исключительно себе, видимо, на том основании, что они запрягли в брошенные орудия своих коней и на них отвезли орудия. 1-я сотня Сибказполка на орудия, видимо, мало обратила внимания, преследуя полураздетых красных и шаря по повозкам». Воткинцы и сибирцы гнались некоторое время за беглецами, многих настигли, взяли в плен или порубили. В то же время воткинцы выставили цепь постов, кои перехватывали начинающих появляться со стороны Лончакова одиночек – красных пехотинцев.

Но вот по дороге из Лончакова показалась главная масса бегущей красной пехоты. Это были не мелкие группы и не одиночки – захватить их всех в полон было бы делом далеко не таким легким. В то же время и красные бронепоезда успели распознать в неожиданно появившихся с сопок конных своего противника и открыли по воткинцам и сибирцам артиллерийский огонь. Посему, стараясь укрыть людей и коней от огня, а также, возможно, опасаясь быть смятыми бегущим противником, белое командование отвело Воткондив и Сибказполк со всеми ранее захваченными пленными назад за сопку. Так как отход этот, видимо, был для белых все же неожидан и так как у орудий не было постромок, то, оттащив на руках орудия немного в сторону, в кусты, воткинцы бросили их там, в надежде на то, что красной пехоте будет не до орудий. Из-за отсутствия в рядах воткинцев артиллеристов на брошенных орудиях были оставлены не только замки, но даже панорамы. Белая конница отошла за сопку и тут стала. Некоторые белые всадники в это время менялись с пленными одеждой.

Красная пехота пробежала мимо сопки, скрывшей белую конницу. Генерал Блохин на сей раз свои части в атаку на красных не бросил. Между тем красная пехота проходила в полном беспорядке. На брошенные орудия она не обратила никакого внимания. Более того, трое воткинцев-всадников, не успевших отойти назад в сопки, так как они были чересчур увлечены преследованием одиночных красных, будучи отрезанными от своих, отошли к небольшим кустам, находящимся к северу от дороги, и там простояли, пока красная пехота пробежала мимо них. Вслед за красными, несколько поотстав от них, двигались части 5-й колонны. С красного бронепоезда место действия хорошо было видно, и он открыл заградительный огонь как раз по тому участку, где находились брошенные орудия. Огонь бронепоезда неправильно был сочтен частями Уссурийской группы белых за огонь переменившей позицию батареи, и залегшие под артиллерийским огнем волжане никак не предполагали, что в 180 шагах от них стоят в кустах брошенные и вполне исправные орудия.

Спустя некоторое время генерал Блохин послал в долину 2-ю сотню Сибказполка (под командой хорунжего Красноусова). Спустившись с сопки, хорунжий развернул сотню в лаву и по пахоте двинулся к ст. Розенгартовка. Когда сибирские казаки доехали до орудий, то там было человек пять-шесть воткинцев. Ротмистр… запрягал своего коня в орудие. Красные броневики в это время продолжали редкий обстрел этого участка долины, а отступающие красные пехотинцы, находясь в 500–600 саженях от белых конников, открыли по ним огонь из винтовок и пулеметов. Из-за дальности расстояния огонь красных вреда сибказакам не принес. Хорунжий Красноусов, артиллерист по роду оружия, хотел было открыть огонь по красным из взятых орудий, благо орудия были в полном порядке с панорамами и рядом лежало несколько лотков со снарядами (штук шесть-семь), но ротмистр… не дал орудий, говоря, что они захвачены воткинцами. В это время от генерала Блохина пришел приказ 2-й сотне Сибказполка вернуться. Сибказаки помогли воткинцам запрячь орудия, сами воткинцы никак не могли с этим делом справиться, и затем все вместе отошли назад под редким артиллерийским огнем красного бронепоезда. Красная пехота в это время была уже на ст. Розенгартовка, где грузилась в эшелоны.

Так белая конница захватила брошенные орудия на глазах волжан, что в дальнейшем привело к спору о том, кто взял орудия.

Я. Покус в своей книге говорит, «что красные орудия, будучи обстреляны с сопок, остановились как бы в недоумении. Одно из них, снявшись с передка, открыло огонь по сопке, а другое, повернув кругом, стало отходить на Розенгартовку». Далее Я. Покус обрушивается на командира красной колонны, наступавшей на Лончаково, указывая на то, «что последний не держал связи с командиром батареи, двигал артиллерию без всякого прикрытия и отошел с батальоном в сторону, не предупредив об этом командира батареи».

Стрелковые полки Ижевско-Воткинской бригады под командой полковника Ефимова, выступив в темноте с предпоследней будки, без труда оттеснили небольшую красную заставу и, приняв вправо по полям, слегка вспаханным, допускавшим движение в любых построениях, в расстоянии 400–500 шагов от полотна желдороги, начали двигаться в сторону Пушкина и Лермонтовки. Впереди шел Добровольческий полк. Очень скоро начало светать, и красные, находившиеся на полотне желдороги, заметив белых, открыли по ним ружейный и пулеметный огонь, к которому вскоре присоединилась также одна макленка. Полковник Ефимов приказал добровольцам не отвечать на огонь противника, но скорее двигаться вперед, к кустам, среди которых в высоких берегах протекал ручей. Это было очень хорошее укрытие от огня красных. По кустам можно было хорошо развернуться против красных (6-й полк, выдвинутый по желдороге на юг от ст. Розенгартовка), но полковник Ефимов приказал, не обращая внимания на находящихся на линии красных, двигаться прямо на Лермонтовку.

С желдорожного полотна шла стрельба и, по временам, слышалась площадная ругань. Белые развивали свой удар. У красных между частями 6-го полка и ст. Розенгартовка курсировал бронепоезд. Видя то, что белые, не обращая внимания на его огонь, продолжают двигаться вперед, красный бронепоезд стал отходить к Розенгартовке; за ним последовала, конечно, и красная пехота.

Сопротивление красных часам к десяти было уже сломлено. Товарищ Серышев, видимо, не ожидал столь быстрого движения белых вдоль линии желдороги. При наступлении частей Ижевско-Воткинской бригады товарищ Серышев окончательно растерялся; до этого он ждал результатов наступления 5-го полка на Лончаково и предполагал на желдорожном направлении только придерживать белых. По белым сведениям, товарищ Серышев в этот день поставил своим частям задачу поочередного разгрома белых колонн, для чего и двинул наиболее сильную и свежую группу (полк) товарища Кондратьева в наступление на Лончаково— Козловский. По сведениям, помещенным в книге товарища Я. Покуса, якобы имело место «выдвижение одного батальона 5-го полка при двух орудиях из Розенгартовки обратно в Лончаково для взятия последнего и удержания во что бы то ни стало в целях прикрытия отходящих по желдороге к Розенгартовке частей 6-го полка (без артиллерии)». Это утверждение Я. Покуса не является вполне обоснованным, именно: к 2 часам 13-го части 6-го полка находились, во всяком случае, не далее 10 верст к югу от ст. Розенгартовка, а потому высылка частей 5-го полка в этот час на Лончаково и Козловский «в целях прикрытия отхода желдорожной группы» по меньшей степени бессмысленна.

При подходе ижевцев и воткинцев к району ст. Розенгартовка красные, при поддержке бронепоезда, пытались было перейти в контрнаступление. Надо полагать, что это было произведено красным командованием исключительно в целях некоторого выигрыша времени для посадки в эшелон «лончаковских бегунов». Движение на юг красных, сошедшихся с 1-м батальоном воткинцев, оборвалось, так как на запад от железной дороги показалась как бы обходящая конница. В то же время с востока, со стороны Пушкина, к станции приближалась пехотная колонна (Добровольческий полк). Эта колонна встретила незначительное сопротивление красных только в районе станции, где красные стрелки заняли было небольшие окопчики. Со станции Розенгартовка красных вышиб 3-й батальон Ижевского стрелкового полка под командой ротмистра Багиянца. Сопротивление красных в районе станции окончательно было сломлено около 10 часов. Части 3-го отряда белых к обороне нигде не переходили, непрерывно двигаясь вперед. На открытом месте, под обстрелом красных, приходилось делать перебежки, но серьезного положения на участке стрелковых полков 3-го отряда не было, и полковник Ефимов все время считал, что бой развивается вполне успешно.

Контрудар частей 5-го отряда (колонны) оказался решающим для 5-го полка и вообще в деле проведения плана товарища Серышева. При продвижении частей 3-го отряда (колонны) товарищ Серышев окончательно растерялся и то и дело стал торопить бронепоезд, дабы вовремя отойти от Розенгартовки с остатками опрокинутых полков. Последние, совместно с двумя оставшимися орудиями (3-я батарея), погрузились в эшелоны на казарме, что севернее ст. Розенгартовка, и отбыли в сторону ст. Котиково. Заместитель главкома, товарищ Серышев, с походным штабом отправился на ст. Вяземская.

Все железнодорожные сооружения на ст. Розенгартовка остались целы – красный бронепоезд не успел их привести в негодность. На станции красные бросили два или три вагона. Один из них был с хлебом. К полудню все было закончено и белые части 3-й и 5-й колонн находились уже по квартирам.

В этом бою 13 декабря генерал Молчанов не вводил в действие своего резерва – отряда полковника Романовского (1-й стрелковой бригады). В 11 часов этот отряд только что подтянулся на разъезд Бейцухэ. В 13 часов 30 минут отряд выступил с разъезда и, двигаясь без малейших остановок и привалов, подтянулся к деревне Пушкино в 20 часов того же 13 декабря.

После этого боя все части красного фронта сосредоточились на ст. Котиково. Общую силу их Я. Покус в своей книге определяет в 2500 штыков, 400 сабель и 6 орудий. Здесь были: батальон 4-го пехотного полка, остатки 5-го и 6-го полков, один дивизион 4-го кавполка, 4-й и 5-й пограничные кавалерийские дивизионы.

Возвращаясь к действию белой конницы в этом бою, следует указать, что если бы она была направлена на правый фланг отряда полковника Ефимова, то встретила бы большие затруднения при движении, отстала бы от пехоты и, наконец, направлялась бы на пустое место.

Трофеями белых в этом бою явились 2 орудия и 12 пулеметов. Число пленных не представляется возможным выяснить, во всяком случае, цифра эта была прилична.

Потери белых: 5-я колонна генерала Сахарова потеряла 7 чинов убитыми и 20 чинов ранеными (в Уральском стрелковом полку убит был один – стрелок Морозов), 3-я колонна полковника Ефимова потеряла не более 10 чинов, из них примерно половина падает на конный отряд генерала Блохина.

Корейский коммунистический отряд, долженствовавший ударить по частям 5-й колонны с китайской стороны, совсем не выходил на Лончаково, в бою не участвовал, и никаких сведений о нем больше не было белыми получено. Следует указать на то, что из-за отсутствия хороших, стойких пулеметчиков, наличие значительного количества пулеметов в частях красных преимущества красным не дало, и пулеметы явились лишь простым грузом и трофеями врага. Прямым следствием этого боя явился приказ замглавкома приступить к эвакуации города Хабаровска.

Итак, в бою 13 декабря белые захватили у красных два легких трехдюймовых орудия. Как уже упоминалось выше, воткинцы (конный дивизион) претендовали на то, что это было сделано ими одними. Сибирские казаки указывали на то, что они участвовали в атаке, а потому честь захвата действующих орудий принадлежит и им. Наконец, волжане, на глазах которых части конного отряда генерала Блохина подобрали орудия, утверждали, что честь захвата орудий принадлежит только им, что воткинцы и сибирские казаки тут ни при чем. Кто тут прав? Кому действительно принадлежит честь захвата двух первых действующих орудий? Давнишнее желание захватить орудия, трудность борьбы с красными, особенно с броневиком без артиллерии, делали эти трофеи особо почетными. И вот, вопрос этот взволновал не только серые ряды частей, но и высшие начальники также приняли этот вопрос близко к сердцу.

Около полудня, быть может даже и немного раньше, в Лермонтовку приехали генералы Сахаров и Блохин. Генерала Молчанова еще не было, и оба генерала пришли к полковнику Ефимову, избрав его судьей в их споре. Предмет спора: кому принадлежит честь захвата двух первых орудий? Оба начальника, безусловно очень удачно действовавшие в этом бою, хотя и 13-го числа, приписывали славу каждый самому себе. Оба горячились и говорили резкости. Полковник Ефимов мог бы быть пристрастным, так как генерал Блохин был подчинен ему и имел в своем отряде коренную часть Ижевско-Воткинской бригады – Воткондив. Но полковник Ефимов принял сторону «обоих» и, стараясь их успокоить, доказывал, что волжане разбили красных и заставили их отступить, а конница завершила победу; что было согласованное взаимодействие частей, хотя и без согласия начальников, и каждый по отдельности пушек не взял бы. Полковника Ефимова слушали мало. Приехал генерал Молчанов; полковник Ефимов встретил его на крыльце и доложил о «враждебных действиях внутри хаты». Войдя в комнату, генерал Молчанов выслушал обоих, а затем заявил: «Пушки взяты благодаря моим удачным распоряжениям и принадлежат мне. Одну пушку передаю в Поволжскую бригаду, другую – в Ижевско-Воткинскую. Немедленно оборудовать запряжки». После такого неожиданного приговора оба спорщика не проронили ни слова, а решением остались вполне удовлетворены. Да оно и не могло быть другим, кто бы пушки ни взял. Все вышеизложенное вполне достоверно – оно дано полковником Ефимовым.

Так орудия оказались переданными в руки – одно полковнику Ефимову, другое генералу Сахарову. В описываемое время в составе частей группы генерала Молчанова имелись следующие артиллерийские части: 1-й стрелковый артиллерийский дивизион (полковник Романовский), входивший в состав 1-й стрелковой бригады, Отдельная Добровольческая батарея (подполковник Гайкович), входившая до 10 декабря в состав 2-й Сибирской стрелковой бригады генерала Осипова, после чего за расформированием бригады влившаяся в Ижевско-Воткинскую бригаду, и, наконец, Воткинские артиллеристы (поручик Жилин) – коренная часть Ижевско-Воткинской бригады. Вне всякого сомнения, командный состав был наилучший в 1-м стрелковом артдивизионе. Этот дивизион насчитывал в своих рядах до 25 офицеров-артиллеристов и находился в руках солидного и опытного артиллериста. Командный состав Добровольческой батареи, коею командовал молодой подполковник Гайкович (выпуска в офицеры 1915 года), вряд ли чем уступал как по качеству, так и по количеству офицеров 1-му стрелковому артдивизиону. В Воткинской батарее, кроме поручика Жилина, офицеров-артиллеристов не было. Подходящий конский состав имелся только в одном 1-м стрелковом артдивизионе – он вел до 14 орудийных коней. В Добровольческой батарее, кроме одного коня, лошадей совсем не было. У поручика Жилина были обыкновенные верховые лошади, орудийных не было. Казалось бы, для блага общего дела, коней под орудия должен был бы поставить 1-й стрелковый артдивизион, а офицерский состав выделить из того же и 1-го стрелкового артдивизиона и Добровольческой батареи, но… 1-й стрелковый артдивизион и Добровольческая батарея были «чужими», а пожалуй, также и малоизвестными начальникам колонн. Так, генерал Сахаров еще не видел 1-го стрелкового артдивизиона, который вошел в подчинение начколонны 5-й только после 20 часов 13-го. Полковник Ефимов передал орудие поручику Жилину. Генерал Сахаров решил сформировать «Волжскую» батарею. Зная о нахождении артиллерийской части в рядах 1-й стрелковой бригады, генерал Сахаров предложил комбригу 1-й дать во вновь формируемую батарею известное число офицеров, солдат и коней, но полковник Александров⁹⁵, с согласия полковника Романовского, уклонился от сего, а потому батарея была сформирована силами Поволжской бригады – из стрелковых полков (главным образом Волжского) взяли несколько офицеров, солдат и обозных, низкорослых лошадок. В командиры этой «Волжской» батареи вызвался один штабс-капитан, имевший в некие времена какое-то причастие к артиллерии. Жалкий вид был этой батареи, командир которой, за неимением коня, принужден был идти пешком. Жалок был вид и орудийной упряжки – восьмерка низкорослых лошадок, выбиваясь из сил, тащила орудие (на колесах, без саней), а подчас рядом с этой батареей, привязанными к повозкам, в заводу, шли рослые, орудийные кони 1-го стрелкового артдивизиона, и впереди или сзади этих коней выступали офицеры-бойцы в черных бархатных артиллерийских фуражках…

Так как белые ожидали транспорта с продовольствием, то на 14 декабря была назначена дневка войскам в деревнях Пушкино и Лермонтовка. Несколько десятков пленных изъявило желание вступить в ряды «белоповстанцев»; им было это разрешено. В дальнейшем вступившие в ряды белых бывшие красноармейцы хорошо дрались с красными. Остальные пленные были отправлены в тыл. Захваченные пулеметы остались при взявших их частях.

Бесплатный фрагмент закончился.