Читать книгу: «Изумрудный»

Глава первая. Изумрудный.

Каждый уважающий себя путешественник знает: дорога начинается не с билета. Дорога начинается с прощания. С того мгновения, когда ты закрываешь за собой дверь и слышишь, как замок щёлкает, отрезая тебя от привычного мира. В этом щелчке — и облегчение, и горечь. Особенно если едешь ты из Орска.

Виктор не любил свой город. Не потому, что город был плох — просто он был его, а себя Виктор не слишком жаловал. Тридцать два года, холост, работа в охранном агентстве — «смотри за порядком, но не высовывайся». Высовываться он и не пытался. До тех пор, пока не нашёл в интернете старую, пыльную статью о ключниках.

Статью написал какой-то сумасшедший энтузиаст, утверждавший, что Врата ключников можно активировать не только историей, но и молчанием. Якобы если простоять перед ключником ровно час, не проронив ни слова, и при этом думать о чём-то совершенно пустом — например, о том, как течёт вода из крана, — то ключник сочтёт это «историей о внутренней пустоте» и пропустит.

Виктор не верил в эту чушь. Но он проверил. И, к его собственному удивлению, сработало. Ключник в московской Станции, лениво перебиравший колоду засаленных карт, поднял на него пустые глаза, кивнул и сказал: «Входи во Врата, путник».

С тех пор Виктор путешествовал. И, как идиот, вёз с собой пачку сухого пайка, термос и комплект солнечных батарей, вшитых в походный костюм. Выглядел он в нём как новогодняя ёлка, которую наряжали слепые. Но деваться было некуда — на Земле такой костюм стоил как подержанный автомобиль, и Виктор его ни разу не надевал. На других планетах — другое дело. Там даже ёлка может сойти за авангардного путешественника. Особенно если вокруг — джунгли, где синтетика не прогнивает за день и тебя не жрут личинки прямо через ткань. Правда, жрут всё равно, но медленнее.

Московская Станция встретила его привычным гулом. Очередь на паспортный контроль — человек двадцать, большей частью озабоченные туристы с рюкзаками, набитыми консервами и носками. Пограничник с усталыми глазами мельком глянул на паспорт, спросил:

— Опять?

— Опять, — ответил Виктор.

— И куда на этот раз?

— Эйфория. Зелёный список.

Пограничник хмыкнул, поставил въездную визу, протянул паспорт.

— Счастливого пути. Только смотрите там, ящерицы говорят, не очень дружелюбные.

— Они не говорят, — поправил Виктор. — Они шипят.

— Тем более.

Виктор двинулся к терминалам. Станция ключников в Москве была уродливой — бетонные купола, зеркальные стёкла, маяк из неоштукатуренного бетона. Единственным намёком на эстетику служили плющ и дикий виноград, упрямо оплетавшие стены. Природа брала своё даже здесь. Виктор подумал, что это ирония — он летит на планету, где природа победила окончательно, а ключники, похоже, знали об этом и заранее поставили декорации.

Он вошёл в зал ожидания. Свободных кресел было мало, но Виктор не собирался ждать. Он подошёл к двери с табличкой «Приём у ключника» и постучал.

— Войди, — донеслось изнутри.

Ключник сидел в кресле-качалке. Тощий, сгорбленный, с жидкой чёрной шерстью и коротким треугольным хвостом, который нервно подрагивал — то ли от ветра, то ли от скуки. На столе перед ним стояли два бокала, кувшин с чем-то оранжевым и тарелка с печеньем — подозрительно напоминавшим «Юбилейное». Виктор даже проверил этикетку мысленно — нет, точно такое же. Он слышал, что один путешественник по имени Мартин как-то спросил у ключника про печенье. Мартин тогда отказался от всемогущества на Талисмане — говорят, просто взял и не стал богом. Виктор не знал, зачем он об этом вспомнил. Может, к лучшему.

— Здравствуй, ключник, — сказал Виктор, садясь напротив.

— Здравствуй, путник. Здесь грустно и одиноко. Поговори со мной.

Виктор вздохнул. Он всегда вздыхал перед рассказами, даже когда истории были готовы. Сейчас он придумал её ещё в поезде Орск — Москва, глядя в замызганное окно плацкарта и жуя плавленый сырок, купленный у проводницы.

— Я расскажу тебе о человеке, который искал тишину, — начал он. — Не ту тишину, что наступает, когда замолкают все вокруг, а ту, что рождается внутри. Когда перестают звенеть обиды, когда затихает голос, который твердит: «Ты недостаточно хорош, ты никчёмный, ты зря занимаешь место под солнцем».

Ключник отпил из бокала. Сок, судя по цвету, был манговым. Или морковным. Виктор никогда не умел отличать.

— Человек этот жил в маленьком городе посреди степи, — продолжил он. — Город назывался Орск. Там не было ничего, кроме заводов, пыли и тоски. Работал он охранником — смотрел на мониторы, где по коридорам бродили скучающие люди. Он никого не ненавидел. Он просто… не чувствовал себя живым. Однажды он прочитал, что если простоять перед ключником час, думая о пустоте, то ключник пропустит тебя в иные миры. Это была, конечно, ерунда. Но человек проверил. И — о чудо — сработало. Или не о чудо. Просто ключнику надоело слушать чужие байки, и он решил пропустить идиота за компанию.

Ключник улыбнулся — едва заметно, уголками губ. Это была не улыбка, а скорее намёк на неё, как скидка в супермаркете — вроде есть, а вроде и нет.

— С тех пор человек странствовал. Он побывал на Хляби, где дождь идёт триста дней в году, и понял, что тишина бывает мокрой. Он побывал у дио-дао, где жизнь длится полгода, и понял, что тишина бывает короткой. Но нигде он не нашёл того, что искал. Потому что, как выяснилось, он искал не место. Он искал себя. А себя не найти — себя можно только создать.

Виктор замолчал. Ключник тоже молчал, раскачиваясь в кресле. Печенье на столе, казалось, прислушивалось.

— И что же он сделал? — спросил наконец ключник.

— Он решил отправиться на планету, где нет ни городов, ни машин, ни даже языка. Только джунгли и ящерицы, которые помнят, что когда-то их предки летали к звёздам. Он надеется, что в этом забытом мире он сможет забыть себя. Или, наоборот, вспомнить.

— Ты развеял мою грусть и одиночество, путник, — сказал ключник. — Входи во Врата и продолжай свой путь.

Виктор кивнул, поднялся. Уже у двери он обернулся:

— А то печенье… оно с маком?

— С корицей, — ответил ключник.

— Жаль.

День первый.

Эйфория пахла гнилью и цветами. И ещё — почему-то — жареной картошкой. Виктор потом понял, что это пахли корни каких-то деревьев, когда их перетирали ящеры. Картошки здесь, конечно, не было. Только иллюзия.

Станция ключников на Эйфории выглядела как каменная башня, оплетённая стволом гигантского дерева. Ствол был толщиной с дом, а уходил вверх — в изумрудный сумрак крон — на сотни метров. Ветви переплетались так плотно, что солнце почти не пробивалось, и свет был зелёным, аквариумным. Виктору показалось, что он провалился в бутылку «Спрайта», только без пузырьков.

Станция стояла на высоте — метров тридцать над землёй. Виктор огляделся. Внизу, под пологом леса, копошились тени. Ящерицы. Гуманоидные, ростом чуть ниже человека, с блестящей чешуёй всех оттенков зелёного — от бледно-салатового до почти чёрного. Они не носили одежды, только перевязи из лиан и кожаные сумки, явно сделанные из собственных выползков. Экологично, подумал Виктор. И невольно погладил синтетику своего костюма.

Одна из ящериц — Виктор почему-то решил, что это самец, хотя половых различий почти не было, — подняла голову, посмотрела на него и что-то прошипела. Шипение было музыкальным, с модуляциями, напоминавшими речь.

— Не понимаю, — сказал Виктор вслух. — Я не знаю вашего языка.

Ящерица склонила голову набок, потом достала из сумки кусок дерева и выжгла на нём несколько знаков. Знаки складывались в слово:

«Приветствуем».

Виктор улыбнулся.

— Приветствую и я.

Он начал спускаться по верёвочной лестнице, привязанной к корням дерева. С каждым шагом зелёный свет становился гуще, а запахи — настойчивее. Костюм тихо шуршал, солнечные панели жадно впитывали рассеянное сияние — бесполезное занятие, но аккумуляторы были почти полны.

Внизу его ждали. Три ящерицы — двое помоложе, один старый, с потускневшей чешуёй и мутными глазами. Старый поднял руку с тремя пальцами, сложил их в знак, похожий на человеческий кукиш, и прошипел долгую фразу.

Виктор не понял ни слова. Но вдруг в голове всплыло — не воспоминание, нет, скорее ощущение, что когда-то он уже слышал этот язык. Во сне. Или в другой жизни. Или просто ключники позаботились о том, чтобы туристический допуск включал в себя подкорку.

— Вы потеряли то, что знали, — сказал он медленно. — Ваши предки умели летать между звёздами. А теперь вы охотитесь с каменными ножами.

Ящерица кивнула. Потом указала пальцем наверх — на Станцию ключников, потом на землю.

— Они пришли, — прошипела она, и Виктор вдруг понял это как «Ключники пришли слишком поздно. Мы уже забыли, кто мы. Мы помним только, что должны помнить».

— Я не дам вам технологий, — сказал Виктор. — Не имею права. Я — никто.

Ящерица улыбнулась — точнее, приоткрыла пасть, показывая мелкие острые зубы.

— Не надо технологий. Расскажи историю.

Виктор помолчал. Потом сел прямо на землю, покрытую лишайником и мхом. Земля была мягкой, тёплой, живой — под ней, казалось, билось сердце планеты.

— Хорошо, — сказал он. — Слушайте.

И он рассказал им историю о человеке, который искал тишину и нашёл её в зелёном свете джунглей, среди ящериц, которые помнят звёзды. Он рассказал и про свой рассказ ключнику — про пустоту. И про то, как понял, что пустота — это не отсутствие, а ожидание. Как комната, в которую ещё не занесли мебель.

Когда он закончил, старый ящер поднялся, подошёл к нему и положил на плечо холодную чешуйчатую ладонь.

— Ты, — сказал он, — говоришь, как дерево. Медленно и вверх. Оставайся на ночь. Завтра покажем тебе дом.

И добавил, чуть помедлив:

— Меня зовут Кшш-та-ра. Это значит «Тот, кто слышит корни».

Виктор хотел представиться в ответ, но понял, что его имя на языке ящеров прозвучит как свист или треск. Поэтому он просто кивнул. Этого оказалось достаточно.

День второй.

Ночь Виктор провёл в дупле. Не в том, что с фресками, а в гостевом — маленьком, пахнущем трухой и чем-то кислым, вроде прокисшего теста. Пол устилали широкие листья, пружинившие, как матрас, набитый не до конца. Уснуть удалось только под утро, когда хор ночных тварей сменился вялым дневным шелестом. Разбудила его мошкара.