Читать книгу: «Следующий день»

Шел семидесятый год нашей эры, эпоха становления Римской Империи, обрастание её мясом и мускулами, пригоняемых, казалось бы, со всего света, рабов. С разных уголков мира в столицу плыли корабли, тянулись караваны разнообразных и причудливых товаров. Город, расположившийся на поверхности земли, словно клещ на плоти, рос и жирел с необыкновенной скоростью. Однако, если насекомое, все-таки имеет свойство насыщаться, Рим был неуемен. Чтобы охватить больше и больше, тропы и просеки превращались в вымощенные камнем дороги, флоту подчиняли воды Тибра, а поток двигающихся по ним товаров, не утихал ни на секунду. Днем и ночью, утром и вечером, постоянно, на артериях, ведущих в город, стояла толчея. Недаром старики поговаривали, будто сам Гермес, однажды спустившись с Олимпа, оказался настолько обрадован размахом ярмарки у подножия горы Соракты, что осмотревшись, благословил сие место на прибыль и процветание. Тогда он и представить себе не мог, какой рост ожидает Империю.

Рим еще сотрясали восстания, однако, в большинстве своем, очаги мятежа уже были потушены обильным количеством человеческой крови. Флавий Веспасиан, получивший благословение и поддержку своих солдат, объявил себя императором, и принялся рьяно наводить «железный порядок» в империи. Первым делом, вопреки привычным для того времени грабежам в свою пользу, он стал пополнять государственную казну. В счет шли контрибуции с завоёванных стран, увеличение имеющихся налогов, изобретение новых, доселе неизвестных пошлин. На ропот патрициев и плебеев новый император внимания не обращал. Да и стоило ли обращать, ведь под тяжелой рукой нынешнего властителя, не то чтобы перечить, думать о том, что ты можешь перечить, считалось страшно. Ужас пред ним настолько тяготил, что самые известные шутники-острословы, держали рты на замке, не позволяя лишнего высказывания, даже за семейным обеденным столом. Кроме того, всё имело свойство возвращаться на круги своя, поэтому, опытная знать не только не перечила, но и помогала новому императору. Так же как и он, сановники заявляли во всеуслышание, что коррупция должна сгинуть в небытие, вместе с остатками старовластных прислужников. Однако, криком всё и ограничивалось. Они-то знали точно, спорить с военным властителем плохая затея. Пока надо кивать головой и разделять мысли божественного Флавия, а когда благородный запал кончится, просто оказаться рядом и не проморгать удачу. Да и ждать-то привычного уклада оказалось совсем недолго. Знать знала истину, что невозможно объять необъятное. Чем больше времени император тратил для установления диктата на краях безграничной империи, тем меньше замечал, происходящее прямо под своим носом, в столице.

Шло то время, когда легионы, возглавляемые Титом, начали славный поход из завоёванной Иудеи домой. Обратный путь, как и положено победителям, проходил весело. Войны шли с песнями, волоча за собой богатство и славу триумфаторов. Стоит отметить, что уже к ихнему приходу, город коснулись изменения, так ожидаемые знатью. Обитатели достопочтенного города, всё более и более пропитывались властью и звоном монет, а разделение между богатыми и бедными становилось неприлично огромным. Доходило до того, что жители среднего достатка начали путаться, не понимая к кому классу, они относятся. Гражданство, которым так дорожило коренное население, продавалась направо и налево, в виде клиентелы. Вчерашние гордецы, упивавшиеся происхождением, отдали свой голос или подтверждали любое слово «хозяина», лишь бы мошна, набиваемая денариями и сестерциями, приобретала бы больший вес. Но, как известно, для больших дел нужны большие затраты, а к сожаленью, не каждый вопрос можно решить с помощью денег. Чтобы расти выше и воровать больше, жизненно необходима гражданская поддержка. Однако, голосов на всех не хватало, а борьба за место под солнцем, разворачивалась масштабнее и стремительнее. Тогда, как и во все времена, властители вспоминали про обычный народ. Рим всегда оставался Римом, и крылатые слова «Хлеба и зрелищ» сказанные когда-то Ювеналом, полностью отражали суть политики того времени. Игры и празднества проходили повсеместно!!! Разгоряченная вином и поединками гладиаторов, чернь, превращалась в послушное море, текущее по указанному руслу, и потопляющее любые преграды, встреченные на пути. При этом нельзя было сказать, что кто-нибудь из черни, простолюдинов, представителей плебса, или даже правящей знати считал данный уклад не правильным. Всех всё устаивало. Хотя, конечно, встречались моралисты – философы, представлявшие мир в других красках, но и их взгляд менялся, стоило только вопросу собственного благосостояния зазвенеть по-другому.

Меж тем, фантастическая тяга к прекрасному сделала Рим красивейшим городом мира, на долгие-долгие годы. Улицы утопали в архитектурном величии их строений, словно красное море, изобильно усеянное кораллами. Форумы, бани, храмы и амфитеатры, изумительным образом гармонировали с величественными домами богачей. Инсулы простолюдинов, нежно кремовых цветов, с маленькими мансардами, гармонично вписывались в это фантастическое море. При этом насаженном друг на друга великолепии, ни у кого не повернулся бы язык назвать город «каменными джунглями». Напротив, средь замысловатых и богатых построек, встречалось огромное количество садов, рощ или просто зеленых насаждений. Город, словно чудесная жемчужина, переливался на солнце, блеском выбеленных фасадов и колоннад. Большего шарма придавала раковина, опоясывающая эту жемчужину. Она блистала легким оттенком светло-коричневых крыш, окаймленная роскошными виллами богачей, с виноградниками, полями пшеницы, садами и парками. Как и положено, населяли диковинное море, диковинные рыбы. Кого только не принял Рим под своим крылом. Город вмещал в себя самые разные народности, представители древнейших конфессий тесно переплетались между собой, одновременно, противореча и поддерживая друг друга. Несомненно, главным богом Рима, всегда являлся Юпитер. Грозный властитель, с верною супругой Минервой, лики, которых были отражены во множественных храмах, восседали духовными правителями и наставниками империи. Однако, это не мешало им делить власть с остальными иноземными верованиями. Существовали греки, с похожими, но звучащими на свой лад именами богов, имелись египтяне, замотанные только в набедренную повязку, славящими Амон-Ра и Анубиса, и конечно были африканцы, доказывающие люду вокруг, что страшный Бумба отрыгнул солнце, и с этого начался мир. Но мир духовный, есть мир духовный, а материальный – есть материальный. И в материальном мире тоже имелся бог. Только в отличие от своих небожительских коллег, он не терпел соседства, неуважения или неповиновения. Имя его и титул – Император Флавий Веспасиан. Всякий кто осмеливался оспаривать его статус, не приносить жертву в его честь или не произнести тоста за его здравие, подвергался, нет, не гонениям, за такие проделки предусматривалась смертная казнь.

Таким представал город городов, в то незапамятное время. С таким населением и с такими порядками. Однако, о сравнении его с кем-то другим не могло быть и речи. Именно тут зародилась цивилизация, по образу и подобию которой, выстраивалась жизнь за пределами империи.

На дворе стоял июнь месяц. В теплом дневном воздухе начала появляться жара. Однако, она не была еще той жарой, что приходит в середине лета, с обжигающим зноем, а была еще той, греющей, ласкающей, и не сжигающей при мимолетном появлении на улице. Вечера напротив, расставляли всё по своим местам, заставляя глубже кутаться в одежды, напоминая, что лето только началось, и земля еще недостаточно напиталась теплом, чтобы раздавать его вот так, направо и налево. День набирал свой максимум световых часов, отводя для забот больше времени, и меньше оставляя на отдых. Богатые патроны старались принять пуще прежнего клиентов, жадные ростовщики пораньше начинали торговлю, и все как один преследовали единственную цель – жирнее поживиться. Однако, имелись тут и недовольные приходом, долгожданных июньских деньков. Невольники, подгоняемые пинками и тумаки хозяев, выполняли фантастические объемы работы, трудясь без перерыва, ради получения хозяйских барышей. Усталость валила с ног, и даже усиленные пайки не спасали положения. В те дни умножалась смертность, а рабские побеги становились обыденностью. Но долю не выбирают, чаще она выбирает тебя. Поэтому послушные бедолаги в очередной раз смерялись с судьбой-злодейкой, и безропотно выполняли всё, что приказано господами. Главное не падать духом, а посему, в те редкие минуты отдыха и расслабления, рабы в шутку завидовали ослам, у которых в месяце имелся хотя бы один, но выходной день. Справедливости ради, стоит отметить, что и ослы иногда завидовали рабам, особенно в дни Сатурналий, когда тем позволялось не только не работать, но еще и питаться за хозяйским столом. А бывало и так, что сами хозяева, веселья ради, за этим столом им еще и прислуживали.

В один из таких дней, из-за горизонта, на вымощенной булыжниками дороге, ведущей из Остии, появилась навьюченная повозка. Она была запряжена одной белой лошадью, которая с некоторой леностью и, казалось бы, даже с возмущением тянула свою ношу. Стоит отметить, что причины тому у нее имелись самые, что ни на есть весомые. Каждый шаг жеребца смотрелся отчеканенным и вышколенным, в нем чувствовалась не поступь батрака, а аллюр искусного скакуна, закладывающийся не один год. Видимо народ совсем из ума выжил, позволяя себе впрягать в повозку этаких коней. Так думал и скакун, с негодованием тащащий за собой, скрипучую, доверху нагруженную телегу. Вскоре, следом за ним, появилась еще одна повозка, и еще, и еще. Процессии, вырастающей из-за пригорка, не виделось конца и края. Видимо какой-то богач решился на переезд или длительное путешествие. Все телеги были доверху набиты домашним скарбом, предметами мебели и роскоши, а также скульптурами, картинами, обрамленными в золотые рамы. Массивные огромные сундуки, поскрипывая на телегах, сменялись более мелкими, однако, одно общее виделось в каждом из них. Они были дополна забиты и скорее всего еле-еле закрыты. Смотря на эти сундуки, казалось, что будь кочка посильнее, или какое-нибудь неловкое движение лошади, так они взорвутся от внутреннего напряжения. Стоило закончиться лошадям, им на смену, так же из-за пригорка, появились рабы, впряженные в телеги, по несколько человек. Причем стоит отметить, по скорости они вовсе не уступали, своим парнокопытным собратьям. Вереница обозов и телег тянулась нескончаемой линией, без конца и края. Глядя на ее неисчерпаемую прорву становилось понятно, почему благородных скакунов использовали в таких низменных перевозочных целях – добра было слишком много!! Но ничего вечного не бывает. Так и в этой процессии появились признаки спада, а если точнее, то закончились телеги. Однако, им на смену, из-за того же самого пригорка, выросли рабы одиночки, тащившие на плечах и в руках, остатки того, что не получилось положить на повозки. Чтобы они не отставали, рабов заботливо сопровождали несколько наездников, экипированных кнутом и прочим снадобьем, придающих сил бедолагам. Глядя на измученные лица наездников, лошадей и рабов, становилось понятно, что в пути они не первый день, и давно нуждаются в отдыхе. Общая утомленность, словно туча, тяготила и обременяла процессию. Но всему есть предел. Последний раб, несколько раз упавший, но поднявшийся без помощи всадников, прибавил ходу, дабы догнать ушедших вперед. Мгновенье, его не стало видно, и на вымощенной булыжниками дороге воцарилась безмятежность и тишина. Процессия иссякла и закончилась окончательно. Снова загалдели птицы, зажужжал жук, то там то здесь застрекотали цикады нежась в теплых лучах июньского солнца. Однако, то считался конец грузовой процессии, но не конец шествия. Спустя несколько минут, оттуда, откуда и выходили и остальные, то есть из-за пригорка, появилась пара носилок. Их несли неспешно, с чувством и тактом, так, чтобы перевозимые чувствовали себя максимально комфортно. В первых из них, в белоснежных, с причудливым узором на крыше в виде льва, с запаясанными алыми шторами, сидел старик. Его гордый орлиный профиль, с глубоко посаженными глазами и высоким лбом, внимательно осматривал дорогу и всё прилежащее к ней. Волосы на голове смотрелись редкими, а те, что остались, были собраны копной, и зализаны на затылок. Руки, безучастно сложенные крестом одна на другой, выдавали в своем владельце человека с военным прошлым. О том можно было судить по многократным шрамам и боевым рубцам, украшающим кожу своего обладателя. Однако, не только это читалось по ним. Некоторая дрожь и постоянное сгибание кисти в кулак передавали нервное напряжение их хозяина. Толи усталость, а может, и какие-то другие причины беспокоили его. Туника малинового цвета, с повязанной сверху белоснежной тогой, обнажали в старике, если не эстета, то точно богача, ибо вещи, одетые на нём, стоили весьма приличных денег. Однако, то было не совсем правдой. А если точнее, неправдой совсем. Дорогие материалы, идеальная модная укладка тоги не являлись его прихотью. То было желание женщины, сидящей прямо против него. На вид ей угадывалось лет, не более сорока пяти. Лицо ее еще хранило остатки увядающей молодости, но его уже обрамляли мелкие морщинки возле глаз. Однако, старым или хотя бы постаревшим, никто не смог её назвать. Напротив, в женщине читалась колоссальная работа и желание выглядеть прекрасно. Изумительные, густые волосы цвета каштана, спадали на плечи. Губы и глаза, по моде выделены искусным косметологом, а может и собственной рукой, отливали изяществом. Цвет лица и его кожаный покров были доведены до идеального, но главное, от нее исходил какой-то внутренний свет, заслоняющий собой даже свет солнца. Блуждающий взгляд, которым она с любопытством осматривала дорогу, выдавал в ней приезжую, а также говорил, что обладатель этого взгляда, человек ласковый, добрый и чуть-чуть уставший. Белая палла, так же, как и у спутника, уложенная на последний манер и накрахмаленная до блеска, облегала чуть-чуть тучную фигуру. Рука женщины, виднеющаяся из-под одеяния, поигрывала на солнце изящным браслетом в форме змейки с изумрудной мордочкой.

Сразу за ними, замыкали процессию, вторые и последние носилки, выполненные так же богато, как и первые, только выкрашенные в тускло-красный цвет, и несли их не восемь рабов, как предыдущие, а всего лишь шестеро. В них находился молодой юноша, одетый точно так же как и старик, сильно на него похожий внешне, но совершенно вымотанный длительной поездкой, и потому, еле-еле высиживающий на своем месте. Компанию ему составляла девушка, походившая на своего спутника и на старика одновременно, только черты ее лица, смотрелись более плавными и округлыми. Туалет спутницы составляла легкая белая туника, перехваченная поясом в области талии да сандалии, небрежно расстёгнутые на молоденьких ножках. На вид, молодым людям, было лет по пятнадцать – семнадцать. Оба казались энергичными и активными, как и положено подросткам, и посему, та чинная чопорность, которую они пытались на себя напустить, дабы выглядеть значительнее, не подходила им совершенно, придавая статусу не серьезности, а скорее комизма. Однако статус есть статус. Молодые люди, из последних сил сдерживали себя, чтобы не выпрыгнуть из носилок, не вскочить на коней, или на худой конец пешком не помчаться по дороге, напоив задеревеневшие в пути мышцы, таким необходим для них движением. В этом прекрасном возрасте подрастающее племя нетерпеливо. Молодежь стремиться жить скорее, чтобы успеть насладится сполна, всеми дарами и сюрпризами, которые преподнесет им жизнь. Оба жадно смотрели вперед, желая поскорее добраться до пункта назначения и стряхнуть с себя усталость путешествия, этой нескончаемой, последней недели. Однако, не только это объединяло молодых людей. Общим было и то, что оба не желали этого переезда, оба противились ему по мере возможности, и у обоих не получилось на это повлиять. Как и для любого человека, переезд на новое место всегда связан со стрессом, но для подростка, выдернутого из понятной ему среды, в которой он знает всех и вся, и садят в новую, ему неизвестную, он болезненнее в три раза. Именно поэтому первые впечатления, которые сформировались у них о новом месте, оказались унылыми и печальными. Море тут виделось не таким лазоревым, природа не такой зеленой, дорога недостаточно хорошей. Хотя на самом деле, дороги близ столицы, считались лучшими во всей Империи. Но и молодых людей можно было понять. В данную минуту новизна их не манила, а отталкивала. Путешествие, выпавшее на долю нашим героям, считалось бы внушительным расстоянием для обычного обывателя, и не представляло ничего сверхъестественного для торговца, совершавший такие же, несколько раз в год. Для неподготовленного путника, дорога казалась вечностью. А для путешественника предпринимающего сей вояж первый раз в жизни и вовсе!! То была поезда наполненная опасностями, новыми впечатлениями, знакомствами приятными и не очень, удивительными открытиями и всем остальным, что могло бы потревожить сердце человека, впервые оторванного от дома. Путь их вел, из самого сердца северной Африки – Карфагена в Остию, с небольшой, по времени, пересадкой на Сицилии. Конечно, для такого путешествия должны иметься очень веские и основательные причины!! И они имелись. Разумеется, не у всей семьи. Они имелись у отца семейства, который, как и положено законам того времени, являлся полноправным хозяином и распорядителем жизни своих домочадцев. Но что же могло побудить его, взять и уехать из своего обжитого, красивого дома. Что могло заставить покинуть свое жилище, так удачно спрятанное в тени пальмовых алей, вызывающего зависть не только у простых смертных, но и у самых высокопоставленных господ. Что мотивировало его оторваться от друзей, от знакомых, от городских улиц, столь привычных, что даже не являясь их владельцем, они всё равно казались своими и родными. Причина крылась в том, что Флавиан, так звали отца семейства, принял предложение Луция Пизона, нынешнего проконсула Африки, сулившего тому в управление своё обширное владение, в деревеньке под Остией. Имение то было зажиточное и богатое, и по самым скромным подсчетам составляло более двух тысяч рабов, несколько тысяч голов скота, невиданной широты земельные наделы. Кроме того, вся империя знала не понаслышке утонченный стиль Луция Пизона, любителя изысканной красоты и бросающегося в глаза богатства, поэтому сомневаться не приходилось в том, что главным украшением этого владения близ Остии, несомненно, будет дворец его властителя. Тем не менее, все это не могло затмить по-настоящему, самого весомого и определяющего фактора. Того фактора, что почти все дикие звери, ввозимые из Африки в Рим, приплывали именно в порты Остии, и далее распределялись по указке проконсула или его доверенного лица, то есть теперь Флавиана. Назвать это место просто удачным язык не поворачивался. Это был подарок судьбы, дар Фортуны, касание Гермеса, обрекающее на богатство. Проще говоря, в данной области Флавиан становился монополистом!!! Хочешь праздника с дикими хищниками, иди к Флавиану. Нужно ли упоминать, что игры без зверей есть сплошное разочарование, скука и полное безвкусие. Игры без зверей это вообще не игры, а какое-то дешевое безобразие. Не один уважающий себя римлянин на них не пойдет, да и чернь побрезгует. Ведь если нет животных, значит, и гладиаторы там будут средней руки, значит, и призы будут так себе или их не будет вовсе. В общем, хотя об этом никто не говорил напрямую, Флавиан становился главным распорядителем Римских празднеств. Стоит ли напоминать, что игры мог захотеть только очень состоятельный гражданин, отчего интерес нового распорядителя выглядел весьма привлекательно. Разумеется, такое вакантное место не может быть пустым. Оно желанно и, пожалуй, очень многие мечтали бы о подобной должности. Теперь стоит упомянуть, что и до Флавиана, был распорядитель, приглядывающий за хозяйством, управляющий финансами, устраивающий сделки для Луция Пизона. Однако, несколько месяцев назад, проконсул получил письмо, из которого становилось ясно, что денег он явно не дополучает. Будучи человеком спокойным, он может быть и внимание на то бы не обратил, но позже ему стал известен размах мошенничества. Ладно бы речь шла о том, что Марий (так звали управляющего) прикарманил себе чуть-чуть. Но нет, по слухам, барыши со сделок вычислялись ауресами, а не сестерциями. Размах воровства и безнаказанности достиг неприличных размеров, и когда пошла молва, будто распорядитель строит себе дом, по красоте и убранству, с которым, не сравнится и усадьба господина, судьба вора окончательно решилась. Вердикт решился довольно быстро, и вскоре Марий познакомился лицом к лицу, с питомцами, которых имел удовольствие продавать на празднества, и на которых так удачно наживался все это время.

Начало смеркаться, когда караван повозок, с измученными людьми и животными, наконец- то добрался, до финальной точки своего путешествия, до виллы Луция Пизона. Размах ее поражал не только своими размерами, но и великолепием. Уже на подъезде к центральным воротам, по дороге, тянущейся вдоль белокаменной стены, их начали встречать, взгромождённые на постаменты статуи, вырезанные из мрамора с ярко раскрашенными красками деталями одежды и тел. Тема скульптуры являлась самой, что ни на есть, разнообразной. С одной стороны, на проезжающих смотрела молодая девушка, с белым, как алебастр, лицом и голубыми глазами. Волосы ее были завиты на макушке, а на руках она держала маленького ребенка, захлебывающегося от плача, и пытающегося вырваться из неугодных ему объятий. С другой стороны, смотрел Марс, облаченный в доспехи, в шлеме с богатым плюмажем, вооружённый копьем, и с прислоненным к ноге щитом. Меж памятников, и как бы на заднем плане, дорога пестрела усаженными деревьями, кустарниками и цветами. Непосредственно вилла находилась в низине, и подъезд к ней хитроумно прятался в тени вековых рощ, скрывая путников от палящего зноя и духоты. Подъезжая ближе, воздух наполнялся бодрящей свежестью и гомоном птиц, перепрыгивающих с одной ветки на другую, чтобы лучше рассмотреть уставших странников. Путники, хотя и тащились еле живыми от усталости, попав в этакий оазис, открывали рты от удивления и восторга. И действительно, подобное не каждый день встретишь, и не везде увидишь. Гуляя по подобным аллеям, утопающих в зелени и гомоне птиц, пропитанной ароматами разнообразных кустов и фруктов, невольно ощущаешь себя императором, не меньше.

Когда последние носилки поставили против ворот, ведущих во двор, то яблоку оказалось упасть негде. Создавалось впечатление, что все жители Остии высыпались на улицу, встречать именитых гостей. На самом же деле нет, всеми жителями оказалась только прислуга. Обилие народа смотрелось таким плотным, что в этой немой суматохе, люди могли попросту передавить друг друга. Однако по-другому, встречать новых хозяев, было не принято. Выстроившись амфитеатром против входа, рабы безмолвно приветствовали нового господина. Впереди, как будто бы на показ, выставлялись рабы посильнее, покрасивее и понаряднее остальных. То считалось стандартной процедурой, хотя необходимости в ней не было, ведь хозяйство не передавалось от прошлого владельца к будущему, а можно сказать, наследовалось. На задворках приветствующих находились те, на которых без слез не взглянешь, но именно поэтому они и стояли на задах, чтобы рассмотреть их с фронта не было никакой возможности. Надо отметить, что люд встречающих оказался самым разнообразным и разношерстным: огромные белесые галлы, скорее всего племени гельветов, стояли рядом с широкоплечими фракийцами, грязные волосы которых собирались копнами на макушках. Их проряжали, будто комья талого снега, седые мудрецы афинийцы и фиванцы. Но больше всего, несомненно, было негров, привезенных с самых разных сторон Африки. Тут стояли черные как земля нубийцы, славящиеся силою и покладистым характером, стояли эфиопы, за которыми справедливо закрепилось звание умелых земледельцев, стояли и еще какие-то народности, определение которых, не представлялось возможным. Одеты трудяги были, как и подобает рабам, во что попало. Однако, это не отменяло принципа расположения. На передних встречающих, что попало было свежее штопанное и не затертое до дыр, на тех же кто теснился сзади, с точностью до наоборот. Если же брать что-то промежуточное, то есть средний ряды, то выглядели они примерно так: грязные туники перемешивались с набедренными повязками, истрепанные сандалии гармонично тасовались и разодранными шляпами. Однако, при всем этом общем «великолепии», бросалось в глаза то, что к появлению нового господина двор готовился. Лохмотья, хоть и драные, но недавно постиранные. Рабыни, будучи сильно измотанными, а все равно, по-бабьи старающиеся составить прически на засаленных головах, дабы произвести впечатление более ухоженных, на будущего хозяина. Имелось и ещё одно общее чувство среди присутствующих. Причем не важно, где находился раб, впереди или в конце толпы встречающих. На бронзовых лицах, в усталых глазах этого сборища застыл один и тот же немой вопрос, в разных формулировках конечно, но с одинаковым смыслом: Кто их новый господин? И от этого главного вопроса, косяками, стаями, отлетали остальные вопросы второстепенные: Чего от него ждать? Добр ли он? Строг ли? Справедлив или безрассуден? Каким богам покланяется? Всё это стало одинаково важно, ибо теперь и жизнь их и смерть, зависели всецело только лишь от его желания.

Пару носилок, под общий выдох толпы, поставили на землю. Однако, вопреки ожиданиям, первыми из них, вместо хозяина и хозяйки, появились молодые люди. Словно два олененка выпрыгнули они из своего заточения на землю. Одеревеневшие и затекшие члены ломили после долгого сидения, и потому были непослушными. Первые шаги молодых людей, походили на первые шаги только что родившихся оленят. Они выглядели натужными и трясущимися. Юношу звали Луций, а спутницу, которая, приходилось ему родной сестрой, Муцией. Оба, красивые от природы, оглядели усталым, но уже веселым взглядом собравшихся.

Луций смотрелся высоким симпатичным парнем, с вьющимися, черными как смоль, волосами. Согреваемый отцовскою кровью, он, так же как и родитель презирал убранство внешнее, представая пред кучею слуг, мятым, непричёсанным и даже чумазым. За ним, в отличие от родственника, некому было посмотреть в носилках, да и не сильно переживал он по этому поводу. Хотя, скорее всего зря. Ведь за такой внешностью как у него, стоило и посмотреть. Правильные черты лица, немного смуглая кожа, не по-детски широкие плечи и крупные руки. Надо отметить, что богиня Венера благосклонно смотрела в его сторону. Уже в детском возрасте мальчику предрекали множество побед над слабым полом. Впору добавить, что и Марс не поскупился на его создание, наделив юношу помимо крепкого тела, сильным духом, быстрым живым умом, твердым и властным характером. Однако, то относилось к Луцию мальчику. Наш же герой стремился взрослеть. Уже сейчас глядя на оного отрока угадывалось, что он уже не какой-нибудь озорной подросток. Переходный возраст являлся сегодня его спутником. Быстрый ребячий взгляд, менялся на более тяжелый, властный и неспешный. Походка, следуя за взглядом, да и вообще поведение, превращались в мужские, постепенно стирая в памяти остатки детского озорства, оставляя от них лишь приятные воспоминания прошлого. То были изменения, которых он сам желал, стремясь во всем походить на отца. Сестра же напротив, не торопилась взрослеть, постоянно хохоча и радуясь жизни. Девушка жила беспечно и легкомысленно. Она веселилась от всего и со всеми. Да и почему не веселиться!!!! Афродита наградила ее красотой, стройным станом, ласковым взглядом; Минерва подарила уже в столь раннем возрасте способность по-женски мудро разбираться в деталях жизненных перипетий; не поскупилась и Фортуна, одарив красавицу богатыми и добрыми родителями, под крепким крылом которых, чего-то плохого, просто не могло произойти.

Следом за детьми, носилки покинули и родители. Флавиан, стряхнув с себя усталость, властным взглядом осмотрел толпу перед воротами. Из первых рядов ему навстречу, неуклюжа торопясь, вышел немолодой розовощекий человек, облаченный в темную тунику, тянущуюся от плечей и до самых колен. Надо отметить, что сшита она была по фигуре, идеально сидела на крепком теле, обрамляя золотистыми кантами мощную шею и крепкие руки. Лицо его, чуть-чуть пухлое и строгое, совершенно не гармонировало с резким и холодным взглядом, выдавая в своем владельце, человека делового и сурового. Однако, при виде нового хозяина, это лицо преобразилось, став мягким и услужливым, как того требовала должность. Это был Палла, управляющий имением вилик. Рабы расступились, пропуская его вперёд, а после, стоило тому пройти, сомкнулись полукольцом вокруг, чтобы тщательнее расслышать всё, о чем будут говорить.

– Приветствую тебя, господин! – сказал толстым, басистым голосом Палла. – Пусть боги Рима, Греции, и остальных верований, будут к тебе благосклонны, и не забудут тебя в новом месте. Мы же с рабами, будем служить тебе верой и правдой, будем работать так усердно, что с улыбкой на лице ты вспомнишь тех недостойных, оставленных в Карфагене, бывших слуг своих, и никогда не захочешь вернуться к ним обратно.

Он хотел говорить еще и еще, но Флавиан грубо перебил его.

– Я слишком устал за время поездки, чтобы слушать твою лесть. Оставь ее до завтра, – патриций прошел вперед, и не поворачивая головы добавил:

– Когда я отдохну, ты покажешь мне имение, и знай твёрдо, будь ты хоть трижды хитер как Гермес, я всё равно увижу правду, и не приведи Юпитер, она мне не понравится, – при этом он так посмотрел на вилика, и близ находившихся рабов, что мелкая дрожь пробежала по их телам, оставляя холодный след на спинах.

Рабы застыли в ожидании, вперев в нового хозяина испуганные моргающие взгляды. Бедолаги не знали, что им предпринять, дабы он смягчился. Однако властитель внимания на это не обращал. Будучи человеком военным, он ненавидел бездействие. Бегло обведя взглядом перепуганную толпу, Флавиан сделал несколько шагов вперед, навстречу к ним, и это возымело действие разорвавшегося вулкана. Рабы очнулись от оцепенения, словно кто-то протрубил наступление. Не осознавая себя, машинально, они принялись за работу, по пути соревнуясь в скорости и услужливости, друг с другом. Те, что стояли спереди бросились бегом разгружать повозки, распрягать лошадей, которые находились чуть поодаль, помчались в дом, чтобы заняться привычными делами и встретить нового хозяина уже в родных стенах. Каждый старался максимально пристроить себя и желательно так, чтобы хозяин видел это. Флавиан же с довольной улыбкой осмотрелся. Эта картина «жужжащего роя, разбуженного дымарем пасечника» была ему приятна и знакома. Еще служа в легионе, отдавая приказ, не один и не два раза, он видел похожую картину. Чуть-чуть постояв, и утвердительно кивнув головой, старый воин двинулся ко входу, сопровождаемый семьёй, и виликом Паллой, быстро семенящим впереди.

Пройдя огромные деревянные ворота, украшенные по центру двумя массивными бронзовыми козлиными головами с металлическими кольцами в ноздрях, они оказались в большом саду. Хотя, именно садом его можно было бы назвать с натяжкой. Скорее это был лес, с выстриженными зелеными лужайками, с вымощенными шлифованными камнями дорожками, с фонтанами, с кипарисами изыскано постриженными на современный манер. Пройдя вперед, пред путниками возник коридор арочного типа, с полом выложенным ярко красной мозаикой. Это коридор казался достаточно широким и при желании, в нем могли бы разъехаться пара повозок. У правого края, на цепи вмурованной в стену, сидел огромный чернокожий раб, испуганно мигающий глазами на входящих. Слева, прямо против раба, точно в таком же незавидном положении находилась черная пантера, так же прикованная цепью, возбужденная всеобщим волнением, тихонько ревущая, и замышляющая броситься на любого, кто окажется в зоне ее атаки. Минуя их, путникам открылся просторный зал. Это был атриум. Свежий и прохладный, он настраивал гостей на домашний лад. Сев на маленькие скамеечки, услужливо приготовленные для входящих, семья отдалась в руки рабов – мойщиц. То считалось давней и доброй традицией, проистекающая из самых недр цивилизации, подвластной исключительно влиятельным особам. В задачи молодых приятных девушек, что разместились подле скамеечек, входило освобождение усталых хозяйских ног от обувного бремени, омовение их чистою студеную водой, а также быстрый восстанавливающий массаж снимающий напряжение с изнуренных стоп. Пока этот незатейливый, но очень замечательный процесс длился, семья немного осмотрелась. Атриум представлял собой вытянутое прямоугольное сооружение, выложенное плиткой разных цветов, но эта палитра не имела вид разобранный. Напротив, чувствовалась рука мастера – архитектора, который создал, а потом воплотил в жизнь, свой проект. Стены снизу чернели цветом смоляного опала, который приобретал более светлый оттенок, поднимаясь выше. Средняя линия, по периметру, была облицована камнем песочного оттенка с неровной текстурой, а верх, неожиданно для всех, зеленелся темным изумрудом. Композиция смотрелась интересно и довольно неожиданно. Она, скорее нравилась большинству увидевших ее, и совершенно точно не оставляла никого равнодушным. Пикантности добавляли чаши на длинных тонких ножках, расставленные по четырем границам атриума, с зажжёнными в них языками пламени, отбрасывающие на стены причудливые тени. Создавалось впечатление, что эти тени танцуют для гостей!! В середине зала, как и положено стилю того времени, не хватало части крыши, и яркое солнце забрасывало свои светлые лучи, внутрь постройки. Под открытым небом находился бассейн – имплювий, собиравший в себя дождевую воду. Края его чернели выложенные грубым камнем, а кант отливал, причудливой формы, карнеолом. Опоясывали имплювий мощные белокаменные колонны, со спирально закрученными рельефами по всей длине и лепниной в виде расправленных листьев у оснований. Неподалёку находился декоративный мраморный колодец, и на него как бы навалившись, опиралась статуя красивого молодого юноши, шутливо сверкающего глазами. Стены атриума украшали картины-гобелены, с изображением мифологических персонажей, бывших властителей, членов фамилии хозяина виллы. Лишь потолок оставался снежно-белым, нетронутым, натянутым на атриум, как будто шкура на барабан. Недаром этот зал считали центром римского дома, ведь отсюда можно было попасть в разные его участки: в спальни, на верхние этажи, предназначенные для размещения рабов, в рабочий кабинет, который теперь принадлежал Флавиану.

Процедуры омовения наконец-то закончились и услужливый Палла, предложил следовать за ним. Опытный вилик смотрелся похожим на кота, семеня маленькими аккуратными шажками и ведя за собой властительное семейство. Кланяясь и улыбаясь, он привел гостей в перистиль. Стоило им перешагнуть порог, как они оказались в саду. Нежная и мягкая прохлада распахнула пред усталыми путниками свои объятия. Влажный запах свежести, перемешанный с ароматами плодовых деревьев, ударил в нос, заставив на секунду поверить, что они находятся где-то на волшебной реке, а не в перистиле Луция Пизона. В середине сада находился бассейн, с кристально чистой голубой водой. В двух противоположных друг от друга углах, на берегах этого самого бассейна, возвышались два мраморных фонтана. Тот, что ближе к входу, изображал Нептуна, грозного, возвышающегося из волн, осыпаемого пеной брызг. Он повелительно разводил руки в разные стороны, как бы приглашая гостей насладиться его благами. В левой руке, водяной бог крепко держал трезубец, а правая, сжатая в кулак, демонстрировала смотрящим власть и силу его над морями. Дальний фонтан, напротив, смотрелся нежным и грациозным воплощением богини Исиды, присевшей на одно колено, и раскинув руки-крылья порознь. Вдоль бассейна, ближе к воде, по всей длине берегов играл красками восхитительный сад. Аллеи кустарников и растений благоухали для гостей изумительными ароматами, а по дорожкам выложенным средь сада, важно выхаживали павлины, раскинув для важности свои разноцветные хвосты. Среди зеленого постриженного благолепия, может быть для красоты, а может и для придания большего аромата, раскинули невысокие кроны плодовые деревья. Росли тут, витиевато уходя в небо, черешни, груши и яблоньки. Все как один стройные, молодые и аккуратные. Опоясывала же дивным сад, крытая мраморная галерея, с фронтонными белеными колоннами, тянущаяся по всем четырем сторонам перестиля. Пол в этой галерее, специально выкладывался белой блестящей плиткой, чтобы солнце, отразившись от него, могло освещать стены, искусно исписанные художниками, рассказывающие сцены былой славы Рима, мифы и легенды божеств.

Постояв немного на месте, так чтобы новые хозяева смогли сполна насладиться красотой и величием галереи, Палла повел их дальше. Надо отметить, что дорога не была дальней, всего-то и следовало пройти в конец перистиля, где прислоненная к стене, скрывалась от взоров летняя беседка, сплетённая из тонких ивовых прутьев. Всё ее пространство было искусно украшено цветами. Здесь хочется пояснить, что слово украшено, не в полной мере отражает присутствие цветов в беседке. В ней они находились повсюду. Цветы вплетались в стены, рассыпались по полу, спадали с потолка, стояли распрямившись, во всевозможных вазах. Помимо того, невозможно передать словами аромат, источаемый беседкой. Казалось, что ты находишься в поле, в саду и в лесу, да где угодно, но только не в строении возведённым человеческой рукой. От столь небывалого количества запахов могла закружиться голова. Однако, композиция не заканчивалась только лишь цветами. Они являлись основным ее фоном и только. Пол беседки оказался достоин восхищения ничуть не меньше стен. Он представлял собой элегантную постриженную зеленую лужайку, присыпанную сверху лепестками роз. Внутри этого чудесного строения стояло несколько круглых столов, ножки которых были обложены мхом таким образом, что их становилось не видно и создавалось впечатление, будто бы эти столы, словно зеленые кочки, росли прямо из земли. К ним, как и положено, прилегали три обеденные кушетки, в форме плетеных гамаков, накрытых шелковыми накидками. Под потолком, на специальных крючках, висели золотые клетки с попугаями разных размеров и расцветок. Они наполняли беседку веселым гомоном, а также несколькими заученными озорными фразами, проговариваемые гнусным акцентом. Что же касается обеда, то легкие закуски уже манили едоков гастрономическим вожделением, сервированные на зеленых кочках. Однако нет, не как обычно в вазах и пиалах находились кушанья. Посуда соответствовала, под стать беседке. На столе, ломились изобилием плетеные корзины с фруктами, деревянные чаши, искусно увитые виноградными лозами, манили усталых путников вином. Тарелки, казались вырезанными из коры и соблазняли гостей разнообразными закусками.

Палла жестом пригласил господ занять места за столом. Новые хозяева принялись рассаживаться, и как только руки оказались вымытыми, откуда-то из-за угла беседки, которого и видно не было, послышались нежные звуки музыки. Сначала ритм струнных инструментов был слегка уловим, но с каждым появлением в нем ударных, нарастал. Мгновенье, словно из воздуха, в беседке появились девушки танцовщицы, в легких прозрачных нарядах, с лентами, вплетенными в волосы. Девушки служили фоном для кушанья, а не каким-нибудь расслабляющим блюдом, на которое стоило бы отвлекаться. Начался обед. Пока закуски перемещались с пиал на тарелки, раб находившийся неподалеку, принялся громким голосом объявлять:

– Суп из птичьих гнезд!! – огласил он.

Надо отметить, что при оглашении раб скорчил такую надменную физиономию, что у обедающих невольно сложилось впечатление, будто бы они всю жизнь, только этого супа и ждали. Однако, нельзя сказать, что он не угадал. Услышав название блюда, Эмилия, мать семейства, восторженно сложила руки ладонями друг к другу, и ахнула от удивления и восхищения. Еще будучи в Карфагене и болтая с подругами о чем-то не важном, их разговор коснулся деликатесов из страны шелка. Камиция, жена одного из высокопоставленных сенаторов, как-то невзначай упомянула, будто бы ей довелось пробовать блюдо с очень странным названием «Суп из птичьих гнезд». Вкус его она нарочно описывать не стала, возможно, назло подругам, а возможно и по каким-то другим причинам. Да и не важно это сейчас. Тут основную роль играл вовсе не вкус, тут на первое место выходила именно невозможность попробовать его остальным. Ведь если пробовала Камиция, а остальные не пробовали, у неё, как бы само собой, вырисовывалось некое преимущество. Поговорили и забыли, однако теперь, вновь услышав это название, Эмилия заново распалилась. Сложность попробовать суп остальным не куда не девалась. Как и положено, все то, что не досягаемо, становится во сто крат привлекательней, и попробовать этот злосчастное блюдо, стало в своё время, чуть ли не мечтой Эмилии. Она вспомнила беседу с Кимицией, вспомнила ее чуть-чуть надменный взгляд. Вроде и было давно, а как будто бы только что!! Разумеется, в тот момент она и виду не подала, что хотя бы капельку завидует. Как и положено матронам, они обсудили этот суп с некоторой насмешкой, но каждая признала, где-то внутри себя, что хотела бы его вкусить. Именно поэтому, объявление о подаче супа, вызвало такую радость у матроны. Еще больше грела мысль о том, что она первая попробует его, а после, сможет описать это удивительное блюдо подругам. Прекрасное настроение вылилось в восторженный взгляд, который она перевела на мужа, и утвердительно кивнув тому, дала понять, что задумка с блюдом пришлась ей по душе.

Внесли небольшую кастрюлю, на широком подносе, украшенную бледно-нежною бирюзой. Следом появились глубокие тарелки с искрящимся кантом, и наборы увесистых деревянных ложек. Будучи уставшими и голодными с дороги, предвкушение блюда превзошло все возможные и невозможные ожидания. Фантазия не рисовала чего-то конкретного, просто содержимое кастрюли, казалось каждому вкусным по-своему. Луций и Флавиан, мечтали о чем-то круто сваренном и мясном. Эмилия и Муция, наоборот, о чем-то воздушном и утонченном. Однако рабы не дали им возможности долго мечтать. Сдернув крышку с блюда, пред едоками предстала киселе-подобная жидкость, светлого-розоватого цвета. Рядом, на вытянутом подносе, лежали куриные фрикадельки и кусочки хлеба перемолотого с зеленью. На вид это что-то тягучее, совершенно не разогревало аппетит. Напротив, мутная жижа источала неприятный запах, и являлась отвратительной для глаз. Тем не менее, изысканный деликатес, есть изысканный деликатес. Тарелки наполнились блюдом и расставились против каждого гостя, дабы те вкусили утонченного гастрономического изыска. Семья переглянулась между собой. После посмотрели на обрадованную и излучающую счастье мать, и молча, внутри себя согласились с тем, что попробовать это все-таки придется. Вкус не понравился никому, быть может, потому, что его и не было вовсе. Однако, вида никто не подал, дабы ни выказать неуважения к Эмилии, безмерно счастливой, от такого изящного наслаждения. Следующим блюдом шли фаршированные петушиные гребешки, поданные с кислыми сортами жареных яблок, и пришедшиеся по вкусу каждому. Далее ассорти из морепродуктов, приготовленных в кокосовом молоке, языки фламинго, устрицы, морские ежи, а закончилась трапеза десертом, выполненным в виде горы фруктов облитых растопленным медом.

Обед закончился. Усталые гости, словно насосавшиеся крови комары, отвались на ложах. Подобное обжорство случается после длительного голодания, или если питание не соответствует твоему рациону. А как известно, еда в путешествии не всегда свежа и разнообразна. Именно поэтому, гости набросились на блюда, словно некормленые собаки, и с жадностью, запихнули в себя больше, чем того требовал голод. Однако римская трапеза никогда не состояла только из блюд. Стоило гостям показать, что кушать они попросту больше не могут, как в беседку вбежали белокурые кудрявые мальчики, лет, наверное, шести, в белых туниках и сандалиях, закрепленных ремешками на маленьких ножках. Семья слышала про старую и добрую традицию богачей, вытирать руки о кудри незрелых юношей, однако самим быть ее участниками, никогда не доводилось. Мальчишки подбежали к кушеткам, услужливо стали на колени перед хозяевами, согнув при этом маленькие головки и уперев подбородки в щупленькие грудки. Процесс вытирания начался. Это было потрясающе!! Кудри оказались мягкими и воздушными словно пух. В связи с этим жир, с удивительной быстротой перекочевал на волосы, сделав их сальными и толстыми. Традиция очень понравилась семье. Конечно не самим содержанием, ведь руки, с таким же успехом, можно было и помыть в лимонной воде. Традиция понравилась размахом!! Именно тем, что не каждый мог себе ее позволить, а они теперь могли. Настроение стремительно росло вверх, однако тягость путешествия, навалилась с новыми силами. Как известно, плотный обед лучший друг полуденного сна. В пору было и отдохнуть. Первым с кушетки встал Флавиан. Патриций одобрительно кивнул вилику, давая понять, что обедом он остался доволен. Однако, будучи человеком деятельным, даже в миг тяжкой усталости, он не только отблагодарил управляющего, но и успел дать первые наставления. Флавиан велел, чтобы на следующий день, Палла выстроил всех рабов, трудящихся в имении, на полях, в зверинцах, даже тех, кто сидел в эргастулах, одним словом всех, в две шеренги. Дожидаться они его должны были на поле, обязательно голые, облаченные лишь в повязки, закрывающие срамное. Новый господин желал осмотреть свое новое имущество.

Утро выдалось погожим. Солнце встало несколько часов назад, но не успело прогреть воздух до полуденного зноя, делая пребывание на улице комфортным и освежающим. Белые, пушистые облака сновали по небу взад и вперед, подгоняемые неспешно дующим ветром. Жизнь вокруг замерла в предвкушении важного события, которое должен был огласить новый хозяин. Работы в полях, как и положено, отменились, согласно распоряжению нового господина. Рабы, выстроенные вдоль бараков, терпеливо дожидались появления Флавиана, при этом тихонько переговаривались между собой, пытаясь угадать, зачем этот маневр придуман.

– Наверное, хочет объяснить нам новые правила, – говорил один невысокий, сгорбленный от работы старичок.

– А я слышал, что он сильный хозяин!!! Скорее хочет посмотреть на свое хозяйство, и на нас конечно. – отвечал ему второй.

– Нет!!, – вмешался третий, – он хочет …. .

Но раб не успел договорить, как из-за деревьев появился Флавиан, сопровождаемый своим сыном и виликом Паллой, бегущим впереди и услужливо указывающим дорогу. Они разгорячённо спорили, это стало слышно по отрывкам слов, доносящихся с их стороны, и видно по активной жестикуляции разговаривающих. Когда хозяева поравнялись с первой шеренгой, то смысл их диалога стал обретать понятный и ничего хорошего не суливший, смысл.

– И я не намерен кормить дряхлые рты, не приносящие ничего, кроме боли от созерцания их сущности – доказывал старик своему сыну, раскрасневшись от нервного напряжения, и раздосадованный упрямством ребенка. Однако, на Луция его полукрик совершенно не действовал. Он был по-прежнему спокоен, холоден взглядом и уверен в себе. Это одновременно бесило и радовало отца.

– Ты хотел услышать мое мнение отец, и я его еще раз тебе повторяю!!! Неправильно делать выборку по внешнему виду. Надо посмотреть на трудяг за работой, посоветоваться с надсмотрщиками, дать каждому возможность проявить себя. Но, разумеется, окончательное решение будет принято только тобой – отвечал подросток монотонным голосом, с примесью пренебрежения.

Отдышавшись после прогулки и спора, Флавиан окинул злобным взглядом выстроенных рабов. Еще раз посмотрел на сына, как бы спрашивая его не передумал ли тот, и не увидев правильного ответа, пошел вдоль выстроенных рядов, показывая пальцем то на одного, то на другого невольника, зловещее добавляя: «Ты». Следом шел Палла, запоминая выбор господина. Луций остался стоять на месте, провожая отца равнодушным, безразличным взглядом. Меж тем, выборка Флавиана не заняла много времени и по ее окончанию, никому не говоря не слова, хозяин молча направился восвояси. Он был зол и даже можно сказать, смотрелся взбешенным поведением сына. Его раздражало не то, что сын с ним не соглашался, а то, что у него вообще есть альтернативная точка зрения, и она не похожа на его. Ведь он растил и обучал сына с самого измальства, и делал это правильно!! Откуда взялся тогда этот глупый гуманизм?? Всё тлетворное влияние матери!! Ух, устрою ей баню, как попадется мне на глаза. Флавиан громко плюнул через плечо и не оборачиваясь растаял за деревьями. Меж тем Луций и вида не подал, что его это как встревожило или расстроило. Он так и остался стоять совершенно невозмутимым и теперь, с этим же ледяным спокойствием, наблюдал за дальнейшим развитием событий.

С уходом господина стало так тихо, что в воздухе слышалось дуновение ветра или перелет одинокой птицы, хлопающей крыльями, над их головами. Сотни испуганно-взволнованных глаз впились в Паллу и Луция, взглядами полными надежды, тревоги и страха. Шума не было, каждый из стоящих в шеренгах боялся нарушить это мгновение. Каждый понимал, что вот-вот произойдет что-то ужасное, необратимое. Все как один догадались, что хозяин непросто так приходил, и не просто так выбирал бедолаг. Критериев отбора тяжело было не заметить. Перст властителя, безошибочно, определял в толпе слабых, больных и измотанных. Предполагать другую участь для них оказалось, решительно, невозможно. Сегодня происходила чистка, в самом суровом её проявлении. Соленые струйки слез потекли по загорелым и запыленным лицам, ведь не один год прожили они вместе, под одною крышей. Сегодня не было важно, выбрали тебя или нет, сегодня каждый терял кого-то. Молча, вытирая влажные глаза, грубыми от работы руками рабы переглядывались между собой, не произнося не слова. Да и не нужно ничего говорить. Всё и так понятно. Они прощались. Прощались еле заметными кивками, короткими быстрыми перемигиваниями, еле заметными движениями. Прощались взглядами, в которых, лучше всяких слов читались грусть, скорбь и отчаяние. Как будто бы невзначай, вторя происходящим событиям, из-за бугра показалась вооруженная охрана, с обнаженными, переливающимися при свете дня, клинками. Общий вздох страдания вырвался из тысячи грудей. Чистые слезы, тонкими струями, увлажнили даже самые крепкие лица рабов, привыкших к лишениям. Сейчас для кого-то обрывалась жизнь, кто-то терял отца, кто-то мать или друга. Однако, все как один стояли в шеренгах, не решаясь пошевелится. Ведь приговор еще не оглашен, а значит, какой-то мизерный, незаметный шанс все-таки есть. Вдруг я ошибся, вдруг мой сосед тоже неправильно подумал, вдруг ничего не произойдёт. Таким вот горьким иллюзиями тешили себя работяги на закате своего бытия. Вилик, опытный в подобных делах, дабы не допустить беспорядков, быстрой скороговоркой, начал оглашать:

– Всем, на кого указал перст господина, остаться. Остальные возвращаются обратно на работы. Быстро!!! Быстро!!

Стоило этим словам слететь с языка, приученные к повиновению рабы, полубегом помчались на рабочие места. Для придания им скорости и уверенности в правильно выбранном решении, в воздухе засвистели хлысты надсмотрщиков. Сперва они рассекали воздух, но уже через несколько холостых щелчков, перебрались на спины неторопливых и зазевавшихся работников. Вскоре двор опустел, лишь в середине его осталась, боязливо озираясь, не большая группа людей, вырванных из общей массы. Испуганные, подавленные, ожидающие очевидного приговора, и от того, кажущиеся еще жальче, стояли рабы, водя тощими шеями с нанизанными на них головами, из стороны в сторону. Эта маленькая кучка, имела один общий признак – слабый, негодный для работы, невзрачный вид. Кто-то был старым и дряхлым, другие явными инвалидами, остальные смотрелись настолько тощими и убогими, что даже будь они лучшими работниками в своем ремесле, в это ни кто-бы не поверил. Невозможно не угадать намерения нового хозяина, однако, та непонятная надежда на лучшее, живущая в каждом человеке, теплила их измученные сердца. Хотя, разумеется, это было не так. Флавиан, будучи человеком военным, имел взгляд на всё конкретный и практический, без рассусоливаний и лишней болтовни. Жизнь для него считалась простой и понятной. Если раб здоров, он будет работать и приносить прибыль. Если болен, то надо понять можно ли его вылечить, и нужно ли то. Старший центурион легиона прекрасно разбирался в человеческой натуре. От старости и убогости он знал одно лишь средство, и знал, что других никогда не придумают, или будет то не на его веку. Новый хозяин решил отсеять хороших рабов от плохих, тем самым сократить расходы на их содержание, хотя в этом и не имелось особого смысла, ибо Луций Пизон был действительно очень богат. Скорее Флавиан делал это бессознательно, машинально, потому что так считал правильным, а не в целях экономии. Просто потому что так надо, потому что это рационально. Кроме того, как и положено человеку только что поставленному на новое место, ему хотелось сразу проявить себя. Зная, что слух об этом действе разлетится по округе, Флавиану хотелось, выглядеть рачительным хозяином, а для рабов считаться твердым, жестким, но в тоже время справедливым хозяином. Именно поэтому, перспективы самые печальные, ожидали оставшихся во дворе. Каждый из них знал какая участь постигает рабов, более не годных к труду – их отправляли, на так называемый, остров Эскулапа. На остров, где по легенде жили врачи, помогающие и подлечивающие больных, невзирая на социальные признаки. Но эта была лишь красивая легенда, неподтвержденная никем. Всё потому, что никто не помнил такого случая, чтобы раб вернулся оттуда здоровым, или вообще, чтобы раб оттуда вернулся. То был вымысел, в котором убеждали хозяева, в который хотелось верить рабам. Ведь надо же во что-то верить!! Быть может рабы, подлечившиеся на острове, определялись в другие места, а не в прежние. Ходили и такие слухи, но и им подтверждения не находилось. Правдой же, опять-таки бездоказательной, было совершенно другое. Слух более конкретный, и по своему содержанию, более возможный, выглядел так. Остров есть действительно, и на него, безусловно, отправляют. Только вот нет там врачей, нет жилищ, нет еды и питья. Ждет на острове бедолаг, смерть голодная и мучительная. Зная Рим, зная его отношение к рабам, в это верилось намного больше, хотя и неохотнее. А для кучки бедолаг, оставшихся на поле после отсева, момент истины наступал прямо сейчас. Кое-кто из них уже успел подготовится к такому развитию событий, потому что знал, неоднократно убедившись в этом на своей шкуре, что век раба короче, чем век свободного человека. Тело под непосильными нагрузками, стареет быстрее, а душа, теплящаяся, словно уголек в бренной оболочке, начинает уставать от постоянного созерцания каторжной жизни. Тягость, накопленная годами, начинала проситься наружу и требовать отдыха, пускай даже и таким немыслимо ужасным образом, как смерть. Этот конец закономерен. Так и должно быть. Любой человек смертен, и раб не исключение. Воин погибает на полях сражений, гражданин – в своем доме. Удел невольника – остров Эскулапа. Понимая это, рабы полушепотом начали молиться своим богам, поднимая измученные глаза к небу. В них не читалось страха, сожаления или злости. В них текла покорность своей судьбе. Однако, не все оказались готовы к подобной участи.

Те, кто слабее духом, бросились к ногам вилика с просьбой заступиться. Чувствуя дыхание смерти, ощущая ее костлявую руку у себя на плече, они просили рассказать новому хозяину, что внешний вид обманчив, что квалификация которой они обладают, действительно высока. Бедняги визжали в голос, заклиная Паллу, немедленно мчаться к господину и доказывать тому, что польза от них настолько огромная, что глупо отказываться от этаких специалистов прямо сейчас. Они доказывали, обращаясь уже к солдатам: «пусть сначала найдет нам замену, после убивает. Ведь ежели ему об том не рассказать, то вам за это будет!! Точно будет!! Ух и расправится же он с вами, как только поймет свою ошибку». Однако, никакого эффекта их вопли не возымели. Кто-то из несогласных, бросился в поля напоказ работать, дабы своим усердием заслужить прощение. Но убежать от тренированных воинов, считалось делом, решительно, невозможным. Рабы разрывали воздух громкими обещаниями работать лучше, давали зароки богам в том, что хозяин не разочаруется оставив их. Но ничего из подобного, не могло повлиять на решение, принятое Флавианом. Где-то внутри, и сами бедолаги об этом знали, но продолжали надеяться и сопротивляться. Средь этого безумства, покорности и крика, неподвижно стоял старик, с увлажнёнными от слез глазами, глядевший куда-то вдаль, за горизонт. Он не стенал, не заламывал рук, не сопротивлялся и не корил судьбу, а лишь молча смотрел на происходящее, что-то тихонько нашептывая себе под нос. Прекрасно понимая происходящее, осознавая безвыходность, он все-таки не желал подчиниться своей доле сейчас. Размышляя о том, что еще слишком рано платить обязательную дань седому Хорону, старик думал, как ему отсрочить эту участь. Будучи неглупым, и достаточно посмотревшим на своем веку, он знал, что подобными деяниями, как крики или мольбы, добиться в Риме чего-нибудь, решительно, невозможно. Однако времени что-то выдумать, тоже не оставалось. Очнувшись от свиста плетей и криков надсмотрщиков, потихоньку прекращавших этот жуткий спектакль, и ничего путного не придумав, он уверенным шагом, осыпаемый ударами и пинками с разных сторон, толкаемый в бока, безумной массой обреченных людей, стал пробираться к вилику. Задачей старика было привлечь его внимание, не рассеянное как могло показаться на первый взгляд, а наоборот, собранное, но скрываемое от остальных. Дорвавшись ближе, старик принялся мычать и делать знаки руками. Но где там!!?? В этакой суматохе тяжело разобрать самого себя, увидеть же другого практически невозможно. Но надо было двигаться дальше. Один из охранников, сильным пинком в бок, сшиб старика с ног, однако это, на удивление, только добавило ему сил, и он на четвереньках, еще быстрее, пополз к своей цели. Через несколько секунд еще удар настиг старика. Путаясь в клубах поднимаемой пыли, он отлетел в сторону. Попытка подняться на ноги не увенчалась успехом, силы покидали его, и старец, предпринял последнее решающее поползновение. Собрав остатки мужества воедино, дед рванул вверх, однако, сил хватило лишь, чтобы приподняться на колено. Побитое тело обмякло, наклонилось вперед и старик начал заваливаться. Силы окончательно покинули несчастного. Сознание помутилось, в глазах потемнело, а в ушах поднялся такой нестерпимый звон, что казалось голова сейчас разорвется. Старик понял, что умирает или, как минимум, теряет сознание. Находясь на небольшом пригорке, он словно мяч покатился вниз, да так ловко, что оказался прямо в ногах у Луция, который не ушел вслед за отцом, и наблюдал за происходящим со стороны. Их взгляды встретились. На лице юноши не читалось жалости, сострадания и вообще подобных чувств. По лицу молодого человека гуляла исключительно досада от того, что родитель поступил по-своему. Происходящее его нисколько не занимало, он даже, как будто бы, не замечал случившегося. Будучи воспитанным в лучших традициях вечного города, юноша не считал рабов за людей. С молоком матери он впитал в себя, что это нелюди, что это орудия труда, за которыми надо ухаживать, не больше чем за лопатою. Целью их существования, Луций безошибочно считал приношение пользы хозяевам. Да и как он мог думать по-другому, ведь в его же доме, их наказывали за провинности плетками, никогда не хвалили. Признаться честно, он и по именам то их не знал. Ну в самом деле, неужели сын хозяина коровьей фермы знает по именном всех телок, дающих молоко?? Или он, по-вашему, отслеживает, которую из них забрали на мясо?? Конечно же нет!! Тем не менее, все-таки, кое-кого из рабов он знал. Точнее тех, кто его хоть как-нибудь интересовал. Вот и сейчас дед заинтересовал его. Будучи совсем еще молодым юношей, как и положено в столь прекрасном возрасте, Луций был веселым и смешливым молодым человеком, готовым смеяться над всем, в том числе и над собой. Именно поэтому, мычащий дед, в пыли, летящий кубарем с горки развеселил его, и заставил отвлечься от грустных мыслей. Он посмотрел на него со снисходительной улыбкой и спросил:

– Ты, что же это? Побег удумал, что ли? Ну погляди же на себя, дряхлый как пень, а всё туда же. Ну куда ты собрался?? Клянусь тебе старик, Осирис давно прибрал бы тебя, да только никак найти не может. Уж больно ты похож на трухлявый пенек, – при этом юноша засмеялся во весь голос, радуясь тому, как он так ловко и весело пошутил.

Но старику сейчас было не до смеха. Для него теперь настала, быть может, самая важная минуту жизни. Дед, из последних сил, кинулся в ноги веселящемуся парню, пытаясь гладить их и целовать. Держась за край тоги одной рукой, другой он показывал в сторону бараков, при этом продолжая бессвязно мычать. В Луцие проснулся спортивный интерес. Жизнь или смерть деда никоим образом не трогали его, но глядя на старика, он видел, что и собственно деда, они не особо трогают. С пристрастием и какой-то особой любовью, показывал старик куда-то за горизонт. Юноша почувствовал, как азарт побежал по жилам, перемешиваясь с кровью. Интерес полностью занял сердце Луция. Куда же тебе так надо, думал он. Становилось очевидным, что старик не собирался бежать, не бережет себя, а лишь просит о чем-то. Поэтому позвав надсмотрщика, он спросил:

– Ты знаешь, чего он хочет??? Ты его понимаешь?

– Как же не понимать, господин – ответил ему, задыхавшимся тоном охранник.

– Этот раб не боится смерти, слишком уж часто ей в глаза заглядывал. Думаю, он хочет попрощаться со своими зверушками.

Интерес юноши продолжал разгораться новыми и новыми языками пламени. Будучи от природы любознательным, он интересовался всем понемногу, однако, как и у любого человека у него были свои пристрастия и увлечения. Так вот, с самого детства Луций питал неподдельную слабость к хищным животным, особенно ко львам. Эта грациозная кошка вызывала в нем какое-то чувство благоговения. Он любил в ней всё: ее силу, грацию, мягкую походку способную меняться в мгновение ока, любил мощную стать, величавый характер, одним словом он любил в ней всё. Но одновременно с этой любовью, душу его наполнял трепетный страх перед этим хищником. Тот самый страх, которым невозможно управлять. Страх заложенной самой природой, неконтролируемый и необузданный. Эти чувства перемешивались в один коктейль и приправлялись колено-преклонным чувством восхищения и почитания царя зверей.

– Не тронь его! – обратился он повелительно, к надзирателю. Солдат остановился и уставился на Луция.

– Расскажи теперь подробнее про его зверушек. Кстати, есть ли у вас, – Луций осекся и сразу поправился – у Нас, львы?

– Да, господин, есть. И много есть. А еще есть и шакалы, есть гепарды и пантеры, слоны, медведи, есть даже крокодилы, привезенные с берегов древней реки Нила. Ну а сколько другого зверья, я и не упомню, уж больно много.

– А это кто? – и он кивком головы указал на запыленного старика.

– Это Митрас, он, как бы это объяснить. Он друг зверей. – при этом охранник потупил взгляд и уставился в землю, понимая, что сказанное им звучит как минимум тупо.

– Как это понимать? Друг зверей! Он дрессировщик? Или может, ты так называешь звериного доктора?

– Нет, нет! Я правильно ответил, молодой хозяин. Он не лечит зверей, не кормит их, не ухаживает и не занимается дрессурой. Он с ними разговаривает и дружит.

Луций, с выражением тупости на лице, уставился на надзирателя. Он решительно не понимал, что тот хочет донести. Нет!! Юноша понимал, что под словом дружит или общается, этот человек понимает что-то другое, что-то в переносном смысле, а не в буквальном, но что конкретно, сообразить не мог. В свою очередь и надзиратель видел, что юноша его никак не разумеет. Он видел, что Луций пытается сообразить, пытается найти тайный смысл слов, так сказать, прочитать между строк, но самое противное – охранник говорил прямо, без намеков и подтекста. Повисла пауза. Оба рассматривали друг друга, не решаясь продолжать. Каждый выглядел глупо, однако надзиратель первым прервал дурацкую тишину:

– Так не только мне кажется. Я имею ввиду, что и остальные видят эту дружбу Митраса со зверями, а самое главное, те отвечают старику взаимностью. То есть, всё ровно так, как я вам и рассказал – при этом глаза охранника снова уставились в землю. Он отчетливо понимал, что эти слова звучат глупо, или, по крайней мере, странно. Немного постояв, он продолжил.

– Дело в том, что звери, все без исключения, его любят. Он без страха и какого-либо вреда для здоровья, заходит в клетку ко льву. Ко льву, которого только что растравил Марлон, а этот бестиарий умелый и считается первым специалистом в нашем зверинце. Недаром наших хищников называют самыми свирепыми в Риме и не только. Так вот, прямо после травли, когда морда льва еще не успела обсохнуть от свежей человечины, к нему заходит Митрас, обнимает того за шею, треплет за холку как котенка, а лев в ответ, переворачивается на спину и мурчит, будто домашний кот. Знаю, мой господин, знаю, что эти слова звучат как выдумка, я и сам бы не поверил, если б не видел всего собственными глазами. Мы с друзьями пробовали запихнуть его в клетку к шакалам, гепардам – результат всегда один: шакалы, словно слепые щенки, прыгают вокруг него, скулят, трутся о его ноги. А гепарды уподобляются львам, превращаясь в котят.

– То есть, ты хочешь мне сказать, к кому его не брось, ни один зверь его не тронет?

– Именно так, господин.

Луций задумался. Он никогда не слыхивал про такие чудеса, и это особенно раззадоривало любопытство. Однако, верилось в услышанное тяжело, уж больно сказочно выглядели слова охранника. Прямо диво дивное. Он недоверчиво всматривался в лицо собеседника, пытаясь что-нибудь на нем угадать, однако там решительно ничего не было написано. Получается, он говорил правду??!! Но такого быть не может, размышлял юноша. На мгновенье ему показалось что, быть может, этот охранник глуп, и хочет подшутить над ним. Возможно, он хочет продемонстрировать браваду, и показать сослуживцам, как ловко он веселится над хозяйским сынком. Ведь Луций являлся пока еще молодым, и даже можно сказать ранним господином. Эта шутка, вроде, как и невинна. Ведь если зверь сожрет бедолагу, то охранник сделает удивленное лицо и скажет, что номер не удался. Но стоит тому произойти, как этот подлец растрезвонит по всему поместью про дурь, в которой смог убедить, недалекого господского сыночка. Луций уже начал представлять, как за его спиной, охранник вместе с ему подобными, покатываются со смеху. Он представлял, как тот изображает разочарованное и тупое лицо юноши, расстроенного отсутствием чуда. Как они говорят:

– Надо ж в этакую дурь поверить??!! Натурально, молодой идиот!!

Кровь, словно бурлящая лава, вскипела в жилах, зубы стиснулись так сильно, что чуть не лопнули, однако, вида юноша не подал. Еще не хватало, чтобы он обращал внимание на высказывания прислуги. Этим он уронил бы достоинство, прежде всего в своих глазах, а потом еще и в глазах этих глупых рабов. Поэтому Луций решил поступить следующим образом:

– Я хочу сейчас же увидеть чудо своими глазами, и если то, о чем ты рассказал неправда, то клянусь Юпитером, следом за Митрасом, в клетку к шакалам пойдешь ты.

Слова юноша произнес с такой злостью, и таким отчеканенным тоном, что сомневаться в их искренности, не приходилось. Охранник побледнел. Холодная испарина, не смотря на полуденную жару, пробила лоб и спину. Он был уверен в своих словах, ибо видел тому подтверждение не один раз. И все-таки боялся. Вдруг чудодейственные силы оставят старика и разъяренный зверь, раздерет его тело на части. С огромным трудом он проглотил комок, застрявший в горле. Если чары Митраса кончились, то дальнейшее даже представить страшно. На секунду, фантазия нарисовала его в клетке с шакалами. От ужаса закружилась голова, и он чуть не грянулся оземь. Что угодно, но только не это!! Охранник являлся старожилом и не понаслышке знал кровожадность животных. Он знал, как страшны их клыки и когти, с каким хрустом трещит плоть, будто разрезаемый кусок папируса. Однако, так же ясно и то, что после слов, произнесенных молодым господином, по-другому быть не может. Бедолага кивнул головой Луцию в знак согласия, при этом пытаясь изо всех сил, взять себя в руки, и окончательно не потерять самообладание. Жестом показав в какой стороне находится зверинец, и что им теперь туда, он направился к Митрасу. Запыленный старик, внимательно наблюдающий за их диалогом силился подняться. С этого момента услужливый охранник, кинулся помогать ему в этом деле, попутно отряхая того. Взгляда солдата теперь не узнать. Теперь, на смену взору гневному и веселому, пришли жалость и сострадание, к себе любимому, разумеется. Всего несколько минут назад, разгоряченный и возбужденный своим делом, он совсем потух. Он как-бы безмолвно говорил – Митрас, не подведи. Однако, сомнения, словно стая саранчи, наполняли его душу новыми и новыми переживаниями. Как еще передать то чувство, когда жизнь твоя вверена в руки рабу. Тому, которого, к слову сказать, многие считали ненормальным. Бедный охранник не знал, что и думать. Да и не зависело от него больше, ровным счетом ничего. Жизнь и дальнейшее благополучие сосредоточились в руках Митраса. И все же, некоторый оптимизм все-таки присутствовал. Стоило показать старику на зверинец, как он воспрянул духом, а старческое лицо озарило счастье. Он снова стал таким же как раньше.

Прочие охранники, слышавшие краем уха разговор, усиленно показывали свою занятость и непричастность к данному диалогу. Они молились своим богам, чтобы только этот дурень, заваривший кашу, не пошел бы к ним, вместе с хозяйским отпрыском, в поисках подтверждения произнесенных слов. Поэтому «смельчаки» несколько отдалились он них, изо всех сил показывая озабоченность трудом. Лишь Палла, по роду деятельности обязанный принимать участие во всем происходящем, поспешил к троице.

Подняв старика, компания направились к зверинцу. Путь предстоял не близкий, но и не далекий. Во время прогулки Палла предпочел никого не расспрашивать о причинах, побудивших немедленно идти в зверинец. Будучи опытным виликом, он знал, как лишний раз не накликать на себя беду. Хитрый от природы, Палла умел усваивать жизненные уроки, и один из них гласил: лучше пересидеть бурю, чем врываться в нее в попытках узнать, как она устроена. А буря сейчас была. Вилик догадался об этом молниеносно, стоило ему бросить взгляд на Луция. Тот, раскрасневшись словно помидор, сжигал ненавидящим взглядом охранника идущего впереди. Он даже дышал тяжело, и казалось, может вот-вот поднять что-нибудь тяжелое с дороги и этим чем-нибудь пришибить бедолагу. Однако, как мы уже упомянули, время пути было не долгим. Буквально за соседним холмом их взору открылся зверинец Луция Пизона. Масштаб поразил Луция с первого взгляда, однако креатив построек, расстроил. Дело в том, что молва про зверей Луция Пизона, про их ухоженность, про их стать и красоту, рисовали в памяти совершенно другие условия содержания. Как будто, что-то общее с жар птицей в золотой клетке. Здесь же золотом и не пахло. Пред ними, вырастала из земли череда серых зданий, спрятанных за массивным забором, выкрашенным в светло-розовый цвет. Причем это выкрашено считалось достаточно условным. Правильнее сказать, когда-то выкрашено, ибо краска местами отваливалась. Касаемо зданий, вылезавших из-за забора, то они были самыми, что ни на есть обычными, без какой-нибудь нотки затейливости. Серые, унылые и безрадостные. Единственное, что все-таки выделяло зверинец среди остальных, так это размер. Подобного этому по размаху, юноше видеть не приходилось, да и не только юноше. В остальном, зверинец как зверинец. Сплошная заурядность. Подходя ближе, в нос ударил горячий и острый запах животных, смешанный с навозом, потом, вонью сырого мяса. Из-за стен, слышался дикий рык африканских кошек, грозный рев медведей, жалкое блеяние копытных, а также, как бы вырываясь из разных областей зверинца, доносились щелчки кнута. Обойдя стену, они очутились у входа, представляющего собой двухстворчатые железные ворота, неохраняемые никем. Заходи, бери чего хочешь. Сквозь их проржавевшие прутья, взору открывалась скрытая от всех, будничная работа служащих зверинца. Немой вопрос застыл на губах у Луция. Он перевел взгляд на Паллу, который прочтя его, не стал тянуть с ответом:

– Охрана внутри. И позвольте заметить, молодой господин, что ни один раб или может быть вор, добровольно, сюда не войдут. Разве только Митрас. Мне кажется он единственный, кто по своей воле здесь бывает. И надо отметить, проделывает это с завидным постоянством – при этом вилик так улыбнулся, что Луцию стало как-то не по себе. Однако, Палла и представить себе не мог, насколько не к месту оказалась его заявление про Митраса. Сам того не понимая, он наступил на больную мозоль. Реакция юноши была молниеносной.

– Вот и посмотрим, – процедил он сквозь зубы.

Не надо быть гением, чтобы угадать свой промах. Палла быстро понял, что заявлением явно затронул не то, что можно было затрагивать. Это подтвердил и охранник, до этого вяло плетущийся по дороге, и явно оживший после слов про Митраса.

Пройдя в открытую воротину, они очутились во дворе. Внутри зверинец казался еще огромнее, чем снаружи. Зловонье встречавшее их за стенами, оказалось настолько слабым в сравнении со смрадом наполняющим двор, что от новых ощущений, с непривычки, на глазах выступили слезы. Земля, перемешанная с песком и сеном, хлюпала и продавливалась под ногами. Глядя на нее, решительно, невозможно было угадать, чего же там больше, собственно земли или остального, насыпанного сверху. Гам и гул живого, доносившегося с разных сторон, мешал Луцию соображать. Словно новый жилец зверинца, застыл он при входе, не понимая, где очутился, и куда идти дальше. Совсем не так он представлял себя зверинец Луция Пизона. И хотя толком не знал, как же он должен выглядеть на самом деле, но точно верил, что как-то не так. Прежде всего, не укладывалось в голове то, как эти величественные звери, победители арены, могут содержаться в подобных, скотских условиях. Любому понятно, что их цена и ценность были явно достойны лучшего. Взор привлек медведь, поднявшийся на задних лапах, обхвативший передними решетку, и трясущий ее так неистово, что казалось, вот-вот сломает. Чувство жалости и отвращения охватило душу. Всё в ней бурлило и клокотало, требуя немедленного вмешательства. Однако, что он мог сделать? Обведя еще раз глазами внутренний двор, и убедившись, что такие условия повсеместно, а не только у медведя, он ничего толком не придумал. Да и что можно поделать?? Как улучшить?? Только все сломать и выстроить заново. Каким-нибудь косметическим вмешательством, этот вопрос явно не решить. Что же представлял собой внутренний двор зверинца? Огромная непропорциональная куча ржавых, кое-где порванных, клеток, расставленных вокруг грязного пруда. Куча мух, словно передвижное солнечное затмение, перебиравшаяся с одного живого тела на другое. Причем, не особенно они разбирались, кто пред ними, человек или животное. Дорожки отсутствовали. Их заменяли протоптанные путики, как в лесу. Рядом с клетками, в какой-то мутной жиже, плавали испражнения и остатки недоеденного корма. Рабы, те, что обслуживали зверинец, смотрелись ему под стать. Они выглядели оборванными, неряшливыми и обглоданными. Наверное, по-другому тут и не могло быть. Меж тем, Палла, Митрас и побелевший охранник, с видом здешних завсегдатаев, продефилировали мимо юноши направо. Луций, расстроенный увиденным, и даже на время забывший, зачем сюда явился, поплелся за ними. Однако, чем дальше они удалялись от входа, тем приличнее становилось вокруг. Сначала изменились клетки. Металл, по мере удаления от входа, становился новее и качественнее, чистота зверей и условий содержания, росли вверх геометрической прогрессией от плохого к хорошему. Появились дорожки, исчезали мухи, откуда не возьмись, глазам открылись деревья и кустарники, постриженные на современный лад. Каким-то образом получался своеобразный переход из ада в рай. Спустя еще мгновенье, обзору открылись величественные, пятнистые гепарды, размещенные, казалось не в клетках, а в домах, отделенные от остальных тонкою решёткой. С противоположной стороны дороги, подобный дом был отведен и для тигров. Эти клетки совершенно другого уровня и качества. В них звери могли прятаться от солнца в полуденные часы, или резвиться на площадках с установленными там деревьями, когда жара спадала. Сделав еще несколько поворотов среди многочисленных, уже красивых клеток, они очутились пред огромным вольером, разделенным на части, так же как до этого тигрино-гепардовые владения. Первая часть, так сказать лицевая, примыкающая к решетке, находилась под открытым небом, вторая скрывалась за деревянной стеной. Если внимательно присмотреться, то становилось заметным, что перегородка, разделяющая вольер на половины, ближе к низу, была исцарапана и разодрана здешними обитателями. Фасадная, видимая часть, пестрела редкими, но высокими деревьями, в тени которых, распластавшись будто бы на пляже, отдыхали несколько гиен. На поверхности земли, словно на мировой карте океана, рваными островками торчали пучки зелено-желтой травы, смотревшиеся настолько гармонично и красиво, будто бы их нарочно туда, кто-то посадил. В деревянной стене, разделяющей клетку, в самом ее центре, находился невысокий квадратный лаз, откуда торчала зубастая морда еще одной гиены, внимательно наблюдающей за прибывшими гостями. Вдоль решетки, отделяющий вольер от остального мира, стояло огромное белое корыто с питьевой водой. Все выглядело буднично и спокойно. Надо отметить, настолько спокойно, что кроме гиены в окошке, на прибывших гостей, внимания никто не обратил.

– Какая честь для меня, приветствовать несравненного молодого Луция, в его угодьях. Пусть разорвут меня на куски псы Артемиды, если не любовь к созерцанию бешенства и ярости диких зверей, привела тебя сюда. Пусть покарает меня, как Фалека, разъяренная львица, если я ошибаюсь, – послышался голос откуда-то сбоку.

Луций обернулся. Словно джин из неоткуда, появился и предстал пред ним огромный чернокожий мужчина, в самом расцвете сил. Он был исполинского роста, крепко сложен, дышал здоровьем и имел какой-то отталкивающий вид. Эта была та категория людей, что не нравятся прямо сразу, не успев даже ничего натворить, или чего-нибудь сказать. Однако этот успел. И надо отметить, лучше бы этого не делал. Речь его, словно несмазанная дверь, скрипела, фальшивила и пахла лицемерием. Но не только слова вызывали раздражение. Глядя на него, отталкивал и внешний вид. Сейчас пред ним стоял действительно огромный детина с потрясающе некрасивым телом. Даже можно сказать так, не некрасивым. Тело смотрелось безобразным и уродливым. И виной тому не являлась природа или создатель. Огромные омерзительные шрамы, украшающие амбала, вдоль и поперек. Сколько их находилось на нем, не знал, наверное, и он сам. Весь, исполосованный рубцами, переломанный, словно только что вынутый из мясорубки, стоял он пред Луцием, силясь тому понравиться. Непропорционально смотрелась и голова, выглядевшая много меньше размером, по отношению к телу. Один глаз на ней прятался в замотанную тряпицу, а другой смотрел так проницательно, что казалось, просвечивает тебя насквозь, словно луч рентгена. Стоило ему улыбнуться, как окружающим становилось страшно, потому что улыбка эта, больше походила на оскал хищного зверя, чем на дружелюбное приветствие. Однако, при всем этом «наборе великолепия», что-то магически-притягивающее было в нем. Скорее всего, манила его внутренняя сила, сомневаться в которой не приходилось, при одном только взгляде на этого верзилу. И сила эта, как будто распространялась и на тебя. Находясь рядом с ним, да еще в таком страшном месте как зверинец, создавалось впечатление спокойствия и защищенности, будто бы ты находился не с человеком рядом, а с огромным, послушным, хотя и страшным псом, готовым броситься, спасая тебя и в огонь, и в воду. Однако, первым впечатлением, все же оказалась неприязнь. Поэтому Луций машинально отошел на пару шагов от него, почти прислонившись спиной к клетке.

– Господину не стоит беспокоиться из-за меня, я всецело раб его и слуга – мягким, убаюкивающим голосом проговорил он.

– А вот Аниса уже третий день не ела, и может напугать вас, – при этом великан кивнул на клетку, ту что за спиной юноши. Луций медленно повернул голову и увидел, что на него, будто бы на ягненка, смотрит огромных размеров гиена. В ее черных, как агат, глазах, красными угольками переливалась смерть, и если бы не клетка, отделявшая их друг от друга, то эта гиена оказалась бы последним, что он видит в жизни. Ужас охватил и сковал члены юноши так сильно, что он застыл будто бы вкопанный. Луций молча утопал в глазах хищника, боясь лишний раз пошевелится. Но оцепенение прошло, и повинуясь инстинкту самосохранения, он отпрыгнул от клетки.

– Позвольте представиться, – с застывшим в уголках рта оскалом, продолжал африканец. – Меня зовут Буру. Я растравитель этого вивария. Буру почтительно поклонился, опустив маленькую голову на огромную грудь.

Луций, оправившись от страха, понемногу пришел в себя. На лице его снова загулял мальчишеский интерес ко всему происходящему. Щеки загорелись румянцем, озорные глаза беспокойно забегали, в поисках новых ощущений, пускай даже и страшных. Хотя в данный момент ему было несколько досадно, и причиной тому являлся страх, проявленный им, так сказать, на виду у всех. Проступок казался ему зазорным. Легкий красный румянец зардел на юношеском челе. Теперь нужно непременно оправдаться, иначе окружающие могут счесть его трусом. Но как это сделать? Мысли совершенно не лезли в голову, и он ничего лучше не придумал, как удивить рабов своими знаниями, дабы переключить внимание с этого досадного эпизода, в другое русло.

– Правду ли говорят, что гиены существа бесполые? Мне об этом рассказывал один карфагенский бестиарий, – спросил с некоторым заигрыванием, Луций.

Буру и Палла не зря занимали свои посты. Заметив, как сконфузился юноша от неожиданной встречи с гиеной, хитрецы в мгновении ока сообразили, чем может отозваться им присутствие при этом конфузе. Проведя в услужении всю сознательную жизнь, оба знали, насколько бывают, мстительны и беспощадны господа, чье самолюбие задето, пускай даже и не ими. Был свидетелем, значит участвовал, значит можешь рассказать остальным – так считали повелители мира людей. А что может происходить в голове у юного отрока, так это одной Минерве может быть известно, да и то не факт. Поэтому, как только появилась возможность похвалить что угодно в новом хозяине, они уцепились за эту возможность. Стоило вопросу прозвучать, как Палла изобразил искренне удивленное лицо, как будто Зевс спустился с Олимпа и встал, прямо перед ним. Ища глазами что-то, и чуть ли не задыхаясь от столь внезапных познаний, он остановил взгляд на Буру. Взгляд полный удивления и даже ошеломления в некотором роде направил вилик на растравителя. Он смотрел на него как на профессионала своего дела, да и вдобавок, откуда он мог знать ответ.

– Хвала Геркулесу, – чуть ли не завопил во всю глотку здоровяк.

– Я день и ночь молил Ньямби, послать нам достойного хозяина, а он прислал не просто достойного, но и наидостойнешего. Как я смогу отблагодарить своего Бога??!! Велю в его честь, заколоть всех моих овец, которых благородный Луций Пизон разрешает мне держать в своей отаре. Наш новый хозяин мудр и прозорлив не по годам!!!! Он уже сейчас знает то, что я узнал только спустя двадцать лет своей службы. Но главное, ведь он настоящий венатор в душе. Что может быть лучше, чем такой хозяин?? Конечно же ничего. Пускай, скинут меня в тартар, если я лгу!! – бросившись в ноги юноши и обхватив колени, он поднял того вверх, и продолжал:

– Ты прав молодой Марс, это очень загадочное животное, оно может быть и самцом и самкой одновременно. Но не в этом его главная радость для нас!! Видел ли ты, молодой господин, как жадно и с какой яростью, они поедают свою жертву??

Глаза Луция загорелись дьявольским огнем. Он никогда не видел гиен в деле, но был наслышан про их ненасытно-кровавый аппетит. Переведя взгляд на клетку взору предстала не одна гиена, изначально стоявшая у него за спиной, но стая, в зловещем молчании наблюдающая за ним. Хищники застыли в нервном напряжении, как будто догадывались, что речь идет о них, и что сейчас, именно их ожидает кровавый пир. Это было вдвойне удивительно, ведь пока предпосылок к тому, в голос никто не озвучивал. Однако гиены чувствовали запах крови в воздухе, их черные носы жадно втягивали аромат будущих жертв, пытаясь различить намеченный обед в присутствующих. Морды хищники задрали вверх, уши стояли торчком, шерсть то вставала дыбом, то приглаживалась, будто бы волнующееся мохнатое море.

– Нет!! Не видел, и хочу посмотреть, – негромко произнес юноша.

Луций много раз видел растерзание приговорённых на арене, но ни разу это действо не проводили для его удовольствия. Юноше стало приятно, что рабы видят в нем не просто хозяйского сыночка, а взрослого патриция, что хотят угодить ему. Он попытался придать себе более деловой вид, чтобы не выдать ребяческой радости. Хотя, от опытных глаз растравителя и вилика, этот момент, разумеется, не ускользнул.

– Прекрасно!! – молвил Палла. – Как раз позавчера на рынке, мы купили хромых, кривых, больных рабов для растравки, и надо отметить взяли их оптом и дешево,– он сделал паузу, чтобы акцент на слова дешево и оптом, был как можно ярче.

– Сколько же можно им есть, и пить просто так, – продолжал он повторяя вскользь слова Флавиана, – пришло время исполнить свое предназначение, и как следует потешить хозяев. А ну веди сюда этот сброд, – он уже обращался к рядом стоящему помощнику.

– Ты сказал, что эти гиены три дня не ели?! – обратился Луций к Буру, прищурив при этом глаз. Ноздри его возбужденно раздувались, предвкушая кровавое зрелище.

– Да, господин. Хотя, надо отметить, они и так свирепые, но в сочетании с голодом, сущие церберы, – при этом растравитель весело подмигнул, как бы намекая, что сейчас будет зрелище хоть куда !!

– Тогда прежде сброда, пусти к ним Митраса. Я хочу посмотреть на чудо, так отрекомендованное мне, – говоря это, он таким холодным взглядом удостоил охранника, изначально рассказывающего про эту невидаль, что даже стоявший с ним рядом раб, предпочел отойти на пару шагов подальше, дабы злоба господина случайно не перекинулась и на него.

Буру даже глазом не повел, при этой просьбе. Предыстория появления Луция в зверинце ему была неизвестна, да и не интересна. Раз пришел, значит надо. Он был приучен подчиняться с самого детства, и не задавать не нужных вопросов. Сказали Митраса, значит Митраса. Скажет засунуть туда кого- нибудь еще, значит, засунет кого-нибудь еще. В споре с господином, даже в самом, казалось бы, мелочном, прорастают семена недоверия, из которых после, явятся на свет ядовитые цветы. Покорность и молниеносное подчинение – вот самое лучшее средство от этих сорняков.

– Глот, Прот, а ну сучьи дети, впихните туда старика, – обратился он к двум рабам, стоящим неподалеку от калитки, ведущей в клетку. При этом он весело подмигнул Палле, – Сегодня, клянусь Дианой, они сожрут его.

Между тем Митрас считался действительно удивительным рабом. Происхождения его никто не знал, да и узнать то оказалось невозможным, так как у старика, просто на просто, отсутствовал язык. В дом его купили, с той же целью, что бедолаг, про которых говорил Буру. Он должен был стать кормом для хищников. Однако, не тут-то было. Стоило ему перешагнуть порог клетки, как ее обитатели превращались в хомячков или ласковых котиков. И неважно, какой клетки. А однажды произошел случай, что его забыли в клетке с гепардами, так он там прожил чуть ли не месяц, и если бы старика не заметили, то прожил бы, наверное, и еще дольше. Глядя на Митраса вне клетки, создавалось впечатление, что дикими зверями, он когда-то проводил больше времени, чем с людьми, ибо только в их клетках, только в обществе тигров и львов старик расцветал и принимал вид открытого и добродушного. Находясь же среди людей, Митрас закрывался, становился нелюдимым, в дружбу не с кем не вступал. При этом к хозяевам относился с уважением, видимо, быть рабом ему было не внове. Что же казалось феномена, его неуязвимости для зверей, то вначале это вызывало интерес. Не убиваемого старика засунули в клетку казалось ко всем животным жившим зверинце, к некоторым даже по три раза, но исход постоянно оставался одним и тем же, и вскоре это наскучило. Ведь что интересного смотреть, как лев лежит в клетке или на песке, ну подумаешь, не жрет старика. И что?? Скукота!! Толи дело видеть зверя в кровавом азарте!!! Тем не менее, публика так легко не сдавалась, чуду не давали заглохнуть. Нашлись те, кто специально под Митраса растравливали зверя, доводя того до иступленного неистовства. Но ничего не вышло. Стоило старику появиться на пороге, злость и ярость в животном утихала, и хищник превращался в меховой клубок, ищущий любви. Пытались кидать к ним в клетку мяса, загоняли еще одного раба, всё едино. Митрас выходил, как ни в чем не бывало, даже с сожалением, что приходиться выходить. Но человеческий азарт не остановить. Ставки на то, что старика все-таки сожрут, день ото дня увеличивались, таким образом, подогревая интерес к этому чуду, до каких-то сумасшедших размеров. Буру и Палла выступали в споре непримиримыми соперниками. Растравитель постоянно проигрывал, при этом ставил исключительно на зверей, хитрый вилик, напротив, только на Митраса. И тем не менее, когда-то и это должно было надоесть. Старик оказался непобежденным. Актуальность Митраса пошла на нет, и вскоре про него совсем забыли. Обязанностью ему вменили успокаивать зверей, ибо стоило тому оказаться рядом с разъярённым хищником, запал последнего пропадал в мгновение ока. Надо отметить, что работа пришлась по сердцу Митрасу. Глядя на него со стороны, складывалось впечатление, что идет он вовсе не в клетку к зверю, а идет домой, к семье. Будто видит в ней не свирепых медведей, тигров или львов, а любимую жену, детей или состарившегося отца, дожидающегося сына из далекого странствия. Тем не менее, сегодня, стоило имени Митрас зазвучать, как былой интерес пробудился, и зеваки, словно пчелы почуявшие мед, облепили клетку. Возле звериной решетки настолько плотно, что Буру пришлось пару раз щелкнуть кнутом, чтобы негодяи освободили место для молодого господина. Все-таки спектакль устаревали именно для него.

Стоило лязгнуть первому засову, звери оживились. Мелкие гиены закрутились в пыли, прижимая морды к земле, при этом визжа и скуля одновременно. Большая же, та, что стояла у Луция за спиной, горделиво вышла на встречу калитке, ожидая приговоренного с некоторым нетерпением. Шерсть на холке стояла дыбом, глаза горели адским огнем, желтые зубы, видневшиеся из поднимаемой верхней губы, оголялись мутным оскалом. Она смотрелась столь ужасна и красива одновременно, что публика, наблюдающая за ней, замерла. Каждый предчувствовал страшное зрелище, пребывая в нервном возбуждении.

Митрас же напротив, как только сообразил, что речь идет о нем, как бы ожил. Его белое лицо снова наполнилось жизнью, откуда-то появились силы и он бодрой походкой, распихивая перед собой охранников, направился к калитке. Гиена хищным взглядом наблюдала за ним из-за решетки. А он, кажется, не замечая этого, по мере приближения к калитке, все более и более увеличивал скорость ходьбы. Его ускоряющийся бег выглядел со стороны так, что не навстречу смерти торопится дед, а как минимум, возвращался из длительного путешествия домой. Второй засов скрипнул на воротине, и рабы приоткрыли ее совсем немного, так чтобы в случае попытки побега животных, стремительно закрыть. Митрасу же хватало и этой лазейки. Он повернулся боком, и словно краб, пробрался в образовавшийся проход. Очутившись внутри, старик остановился прямо против огромной гиены, которая вытянув морду вперед, вбирала тяжелым хрипением, запах будущей добычи. Остальные собаки в нетерпении скулили и визжали за ее спиной, требуя своего вожака поскорее бросится вперед, и так сказать, открыть пирушку. Вот первый шаг, навстречу старику, второй, третий. Шаги Анисы сменились разбегом перед прыжком … как вдруг, будто бы неведомая сила поймала охотника за шкирку, и одернула. Гиена, в каком недоумении села на задние лапы, и в нерешительности уставилась на Митраса. Маленький хвост, до этого прижатый, запрыгал по плоскости земли, словно веник замел по дороге, шерсть опустилась, уши прижались к голове, и она, визжа как домашняя собачонка, полубоком помчалась навстречу старику. Тот раскинул руки в разные стороны, привстал на колени, приглашая ее в свои объятия. Подбежавшая гиена, смотрелась похожей на щенка, про которого хозяин забыл на несколько дней. Она издавала сдавленные хриплые звуки, принималась хохотать, лоснилась к ногам, просовывала морду подмышку Митрасу, подставляя бока для почесываний. Закончилось же эта любовная встреча, падением пред стариком на спину, являя на свет свое лысоватое брюхо, для поглаживания. Стая, не понявшая что только что произошло, подалась вперед, втянула запах старика острыми, как клювы носами, и переварив, уподобилась старшему товарищу, начав радоваться такому замечательному гостю.

Зрители вокруг клетки разделились в своих переживаниях. Кто-то улыбался, радуясь финалу, кто-то наоборот стоял обманутым в ожиданиях и лишенным зрелища. Но больше присутствовало тех, кто успел поставить ставки на происходящие, и теперь, после развязки, бурно обсуждающих произошедшее. Среди остальных, как-то потерялся Луций. Он одиноко стоял возле клетки, пораженный увиденным, и не могущий поверить собственным глазам. В данный момент его раздирали противоречия. С одной стороны, хотелось посмотреть смерть старика, хотелось увидеть, как огромная гиена вопьется в горло, как резкими движениями раздерет на мелкие кусочки тело жертвы. С другой стороны, он увидел чудо. По-другому это не называется, и от этого тоже стало радостно и как-то необычно. За свою недолгую, но все-таки насыщенную жизнь, он успел посмотреть много чего, однако такого, ему не то чтобы видеть, ему и слышать не приходилось. Внутреннее желание поделиться этой новостью с отцом, ведь он тоже обожал звериные травли, прям таки засвербело в нём. Очень хотелось быть первым, кто расскажет ему о диве дивном. Он уже повернулся, чтобы бежать, но остановился. Бег не делал хозяину чести, если он конечно хозяин. Вы где-нибудь видели мчащегося во весь пор господина?? Конечно, нет. В мгновение ока юноша сообразил, что галопом своим он выдаст в себе мальчишку, что рабы сотворившие в его честь представление, сочтут его всего лишь ребенком. Поэтому, приняв надменный вид и с усмешкой глянув на охранника, на того, которого обещал отправить к зверям в случае фиаско Митраса, юноша продолжил наблюдать за происходящим в клетке. Однако, охранник не увидел этого взгляда. Сейчас он был бесконечно счастлив. Казалось, он помолодел на несколько лет, ибо бледность с щек ушла, сменив окрас на здоровый румянец, глаза вместо потухающих огоньков, вновь осветились молодецким задором и озорством. Луций приободряюще хлопнул того по плечу и хотел уже уйти, как в толпе послышались голоса.

– Ведут! – как вспышка молнии пронеслось, средь разгоряченной публики.

И действительно, через центральные ворота на двор, гнали порядка десяти рабов. Церемонию звучно сопровождали щелчки опускающихся на спину кнутов и ругань охранников. Бедолаги бегущие вперед, были обмотаны пыльными лохмотьями, сквозь которые отчетливо виднелись свежо-красные следы бичей. Гонимых объединяло общее уродство и отреченность от мира. В потухающих усталых глазах не читалось признаков жизни. Они уже были мертвы, и лишь бренная плоть, выживающая всем смертям на зло, не давала им упасть. Рабы и сами не знали, куда и зачем они бегут. Они двигались как-то интуитивно, хотя, конечно же, в роли шестого чувства направляющего ноги, выступали охранники. Кем же являлась это однородная, на первый взгляд, человеческая масса?? Составляла её, публика самая разносторонняя. Кто-то бежал без руки, другой без ноги, имелись тут и женщины непонятных форм, которых практически тащили, видимо ходить они уже просто не могли. То были не люди. То было действительно «мясо». Сопротивляться и бороться за жизнь они не хотели, да и не могли. Бояться смерти – устали, умолять о пощаде – не видели смысла. Поэтому внешнее их спокойствие даже немного испугало Луция. Такого равнодушия он никогда не видел, да и откуда видеть, ведь в цирках на казнях приговоренные все-таки хотели жить, а на подготовках к казням юноша не бывал. Там в Карфагене, когда преступника выталкивали на арену, он всегда пытался спастись, старался или убежать или принять бой, пусть и с неравным по силе соперником. Здесь же, с точностью до наоборот. Рабы казались настолько измученными, что смерть не страшила их, а скорее привлекала. Они ждали ее, видели в ней избавление, и молча, сбившись в маленькую кучку, наблюдали за своими палачами. Всматриваясь то в гиен, то в охранников, эти получеловеки пытались угадать, кого из них первого отдадут на убой. Но ждали не только они. Хищники в клетке опытным глазом определили, что эту еще живую плоть, пригнали именно для них, и заволновались. Митрас по-прежнему находился среди зверей, но про него гиены, как бы позабыли. Зверье подбегало к самой решетке, ставили на нее лапы, и завывали, требуя себе еды.

– Господин, – обратился к Луцию, Палла, – вы бы хотели выбрать раба, того который первый пойдет в клетку??

Данное право выбора предоставлялось только отцу семейства или его представителю, и посему считалась почетным и очень уважительным. Однако Луцию не хотелось выбирать. Причина крылась в том, что казни, которые он видел до этого, проводились над злодеями, над преступниками, над подлецами, и справедливость наказания не вызывала сомнений. Тут дело обстояло по-другому. Переведя взгляд на рабов, и бездумно шаря по ним глазами, он не знал, как и с чего начать. Эти люди не были ему знакомы, и хотя сострадания он к ним не испытывал, ненависти тоже не питал. Как же выбрать? Молодой господин находился в замешательстве. Сейчас ему надо принять решение, кто будет жить, а кто умрет. Ведь это же так просто, но и так трудно, в тот же момент. Раньше, находясь на трибуне, единственным его занятием было наблюдать, как жертва пытается спастись от справедливой кары, как грациозный хищник, все-таки, приводит приговор в исполнение. Теперь же все обстояло не так. Теперь ему предстояло решить, кому жить, а кому нет. Все внутри него боролось, душа рвалась на части, а единственным желанием было то, чтобы на его месте оказался кто-нибудь другой, и чтобы он потом отвечал за дальнейшее, а не Луций. Причем ответственности пред кем-то конкретно юноша не страшился, его грызла ответственность перед собой. Снова и снова шаря глазами по уродливой горстке полулюдей, он пробовал выбрать жертву. Но сфокусироваться не получалось. Смотря, в нерешительности то на одного, потом переводя взгляд на другого, юноша искал хотя бы какой-нибудь повод зацепиться и приговорить, но он отсутствовал. Получеловеки смотрели в ответ, не пряча лиц но и не демонстрируя характер. Как только их взгляды встречались, они невольно отворачивали головы, тупили взоры, предпочитая разглядывать землю под ногами, а не молодого господина. Что же делать?? Кого послать на убой за просто так? Да что же со мной!! Тряпка я какая-то что ли?? Надо собраться и решить!! Но казнь без вины, и еще такая жуткая казнь, и всё за просто так пускай даже и получеловека. Ну ведь не виновен же он в том, что он получеловек!! А даже если и получеловек, то что?? Он нарушал законы?? Клеветал на Великий Рим?? За что его убивать?? Эти мысли, словно весенний ветер, носились в голове, разметав что-то основное по ее стенкам, да так лихо, что это что-то, теперь не собрать воедино. Тем не менее, время шло. Промедление равняется слабости, означает, что он пока не готов принимать подобные решение и колеблется. А допустить такой мысли, особенно промеж рабов, он не мог. Луций ощущал как эти охранники, вилик, растравитель и остальные зеваки, как они смотрят на него. Он понимал, что они ждут вердикта и распоряжения, так же понимал, что секунды сейчас уже непозволительная роскошь. Но решения не было. Причем не было совсем. Он продолжал выискивать кого-нибудь средь бедолаг, но всё бес толку. Прыгая глазами с одного на другого, его внимание, неожиданно, привлек старик. Привлек лишь тем, что перестал прятать взор и смотрел в ответ смело, дерзко и без страха. Даже, наверное, он силился разобрать что-то в лице юноши, прочитать что-то в нем. Их глаза встретились. Быть может всего секунда прошла с этого момента, но Луций различил в его взоре какой-никакой, а вызов, или что-то другое, подобное вызову. Как молния среди ясного неба кровь вскипела в нем, и не успев понять что происходит внутри себя, он кивком головы указал Палле на старика.

Пока Луций догадывался, что повиляло на его выбор, и зачем он так поступил, желание, выказанное им, начало исполняться с неимоверной быстротой. Палле даже говорить вслух ничего не пришлось. Он кивком передал охранникам волю господина, а те в следующую секунду схватили старика под руки и потащили к клетке. Клацнул засов, и жертву втолкнули внутрь. Нельзя сказать, что появление деда вызвало фурор среди представителей семейства псовых. Они, конечно хотели есть, но за время раздумий Луция, Митрас заново остудил их пыл. Однако незамеченным, появление жертвы тоже не осталось. Несколько острых морд поднялись из пыли и принялись рассматривать старика. Сначала это делалось ленно, с какой-то неохотой. Морды, словно дельфины на ровной глади воды, то показывались из общей массы, то пропадали. Но со временем, выныривание мордоплавников начало учащаться и произошло то, что и должно было произойти. От стаи гиен отделилась одна, и кивающей походкой, не спеша, двигаясь, словно краб полубоком, направилась на встречу к жертве. Ноги старика задрожали, он вцепился в решетку, но продолжал стоять. Смотря на приближающуюся гиену, бедолага забыл усталость, накопленную за годы, проведенные в неволе, забыл побои и унижения, забыл нескончаемые дни работы, и лишь сильнейшее желание жить, охватило его. Каждый ее шаг, словно наполненный шприц, вгонял в тело старика дозу страха, и чем ближе они подходила, тем больше становилось этого страха. Еще шажок, еще … Еще .. Старик понял, что не сможет вмещать в себя его больше, что сейчас взорвется от передоза и вдруг страх пропал. Пропал совсем, как будто его и не было вовсе. Гиена находилась совсем близко, но он перестал бояться. Он стал смотреть куда-то сквозь гиену, куда-то дальше, как бы даже не замечая ее. Старику почему-то показалось, что после смерти, а ее он уже ощущал всем телом, сильнее всего ему будет не хватать неба, и голова машинально запрокинулась наверх чтобы проститься с ним. Этот взгляд являлся его последним желанием, его последней просьбой, его последней прихотью. Там наверху, редкие тоненькие полоски облаков, застыли белыми линиями на лучезарном небосклоне. Небо, словно купол сотканный из света, смотрело на него спокойным убаюкивающим взглядом, и тоже, как будто бы в ответ, прощалось с ним. Между тем шуршание приближающихся шагов вернуло его обратно в клетку. Гиена приближалась еще более стремительно, при этом улюлюкая и фыркая. Мгновение, ее голова, выныривая снизу вверх, схватила старика за бок, и рванула к земле. Сопротивляться он не мог, и тело, словно разодранный грузный мешок, плюхнулось на землю. В мгновение ока, воздух наполнился липким запахом крови. От стаи отделились еще несколько псовых, следом еще, и вот уже все, опустив окровавленные морды вниз, рвали еще живого старика на части. Он не кричал, не отбивался, а лишь стиснув зубы, терпел мучительную и стремительную боль. Его затуманившиеся страданием глаза смотрели в сторону Луция. Он ненавидел и не скрывал этого. Ненавидел всем сердцем, всей душою, всеми кусочками своего измученного тела. Отвращение к Риму, к его детям, и ко всем обитателям этого проклятого города достигло своего апогея, и в последнем выдохе, смешивая воздух с кровавой пеной, он прошипел одно лишь слово – Проклинаю!! Еще мгновенье. По телу пробежала последняя судорога, он дернулся и застыл навсегда. Страшный хруст и удушливый запах, отделились зловонием от кровавого пира. Никогда еще Луций не находился так близко к звериной травле. Он даже ощущал некий эффект присутствия, слушая как кости скрипели и лопались под натиском мощных челюстей. Раздался хлопок – это раскололся череп, и какая-то бледная жидкость, тонкой струйкой потекла из него на песок. Из стаи вырвались две гиены, и с жутким ревом схватились между собой, из-за оторванной ноги, которую не могли поделить. Ужасный пир сопровождался жадным и довольным рычанием, недоверчивыми взглядами друг на друга, как бы кто больше другого не съел. Прошло всего несколько минут, и кровавая жатва окончилась. Довольные охотники лежали на пунцовом поле, подняв сытые морды вверх, поглядывая через решетку, в надежде, что им достанется кто-нибудь еще.

Впервые в жизни Луций не получил удовольствия от увиденного. Находясь в непосредственной близости, ему казалось, что он и сам побывал в этой мясорубке. Рука невольно ощупывала голову, как бы желая убедиться, что это всего лишь иллюзия. Однако, новое непонятное чувство, сжимало череп так круто, что он продолжал гладить себя снова и снова, желая убеждаться в целостности своей головы еще и еще раз. Ему казалось, что он чувствует белую жижу, текущую теплым потоком по его вискам. Машинально, не отдавая себе отчет, в том что сейчас сделает, юноша пытался смахнуть её. Чувство разочарования, словно вода заполняющая чашу, вливались в него с новой силой. Луций знал наверняка, что что-то пошло неправильно, что-то претило ему, но он никак не мог разобраться, что конкретно его гложет. Одно было точно. Ему больше не хотелось видеть, как хищник расправляется с добычей, и тем более, быть к этому причастным. Он опустил голову на грудь, и погрузился в свои мысли. Представление о казни перевернулось с ног на голову. Это перестало быть веселым развлечением. Его начала волновать судьба осужденного. Терзала боль, которую испытывал получеловек. Невольно, он проживал этот момент вместо старика. Впервые в жизни Луций задумался о том, как бы он смотрел на римлян, окажись в шкуре корма для гиен. Как бы он проклинал их. Новые мысли ужаснули молодого человека. Особняком стояли глаза поедаемого старика. Глаза полные презрения, налитые до краев злобою. Эти глаза вселяли страх в юную душу, пробуждали сомнения в правильности законов почитаемых им, и вообще, целиком в мироустройстве. Он тряхнул головой, будто бы пытаясь избавиться от неприятных ощущений, как от капель воды, оставшихся на волосах после купания. Подняв глаза на окружающих, и пересиливая себя, что было сил, Луций попытался улыбнуться, но получилось неубедительно. Двигая измученным взглядом по людям, стоявшим возле него, взору предстала новая, доселе неразличимая картина, совершенно не заметная для него раньше. В некоторых, уставившихся на него лицах, читались такие же чувства: боль, переживание за разорванного раба, состояние граничившее с тошнотой, сожаление. Вторая же часть напротив, казалась, была встревожена не тем, что произошло в клетке, а реакцией на это нового господина. Буравя глазами юношу, они прямо внутрь пытались ему заглянуть, извернуться наизнанку, но понять, что происходит с ним, доволен он или расстроен, и только исходя из этого, грустить или радоваться вместе с ним. Единственной их целью было угодить. То, что сейчас ихнего брата разорвали в клочья, их совершенно не интересовало. Это напугало Луция. С самого детства в нем жило чувство, помогающее определить, лукавит человек, или говорит правду. По крайней мере, ему казалось то, что он может это определять. К тем, кто привирал, пускай даже и немного, у юноши выработалась некоторая нелюбовь. Как-то автоматически выработалась. Причем неважно, где привирал человек, в какой-нибудь нелепой глупости, или врал основательно, так сказать, для удовлетворения своих корыстей. Связано такое явление было, прежде всего с тем, что ложь, в корне противоречило правилам отца, которые тот с таким усердием вбивал он в голову сына. Сила и честь, считались жизненным кредо этой семьи. А честь не может быть связана с ложью, тысяча раз повторял отец. Лжет трус. Лжет для того чтобы выкрутится, чтобы спастись. Тот же, кто тверд духом, тот встречает трудности грудью, не отворачиваясь от них, а наоборот напирая. И вот теперь, внутренне вспомнив и повторив слова отца, в юношу были устремлены полсотни лживых, трусливых глаз, опутанных притворством, словно паутиной тысячи пауков. Помолчав еще не много, и не найдя ответов в себе и в окружающих, он медленно побрел в сторону ворот, ведущих за пределы зверинца. Сегодня он не знал как правильно понимать происходящие внутри себя перемены, и потому, единственным умным решением виделось убраться из этого поганого места. Вернувшись на виллу, Луций, не разговаривая не с кем, проследовал в свою комнату и завалился спать.

Луций проснулся затемно. В воздухе чувствовалась прохлада ночи, и тело само собой, как бы по наитию, плотнее закутывалось в одеяло. Спать не хотелось, или может быть не моглось, ведь лег в кровать юноша, совсем рано. Вставать тоже желания не было, кровать нагретая за время отдыха и присущая каждому человеку утренняя лень, крепко держали парня в своих объятиях. Так и не придумав в итоге, что же ему делать, Луций перевернулся несколько раз с бока на бок, и уставился на дверь, из-под которой пробивалась тонкая полоска лунного света. Сверчок, находящийся где-то вне комнаты, старался изо всех сил быть услышанным, и стрекотал с такой силой, что казалось его главной задачей, было разбудить весь дом. Время как бы замерло и начало растягиваться, словно стало резиновым. Юноша и сам не знал, выспался он или стоит еще немного подремать. Полоса лунного света явно намекала, что подниматься рано. Луций перевернулся на спину, закрыл глаза и попытался заснуть, однако, этого совершенно не получалось. Сон, будто рукой смахнуло, а сознание, обычно так тяжело возвращающееся с утра, плотно заняло законное место в голове и больше не собиралось на покой. Около кровати, совсем рядом, на полу, слышалось равномерное сопение спящего человека. Это притулился Аким, раб привезенный из Карфагена вместе с остальным скарбом. Поняв, что сон на сегодня окончен, молодой господин окликнул его. Раб в ту же секунду проснулся, сел на пятую точку поджав под себя ноги, и немного побыв в этаком положении, чтобы не уснуть, пошел зажигать светильник. Маленький огонек, запрыгал на кончике приплюснутой масленый лампы. Светлее не стало, но все-таки появилось какое-то ощущения света. Луций приподнялся на кровати, опираясь руками на длинную спинку, а ноги поставил на маленькую скамеечку внизу, тем самым давая понять Акиму, что он пробудился окончательно и желает покинуть комнату. Раб знал своего хозяина давно и хорошо. Несколько раз повторять не приходилось, поэтому, стоило одной ноге, коснуться обтянутой малиновым сукном скамеечки, как он уже застегивал на ней сандалии. Туника, бледно-малинового цвета, оказалась так же приготовленной, и выглаженной висела на спинке кресла.

Выйдя из кубикулума, в нос ударила свежесть наступающего дня, отгоняя от двух молодых людей остатки дремоты. Точнее сказать остатки дремоты от Акима, Луций проснулся уже давно и окончательно. Снаружи оказалось светлее, чем в комнате, однако все равно темно и некомфортно для глаза. Рассвет только-только принялся заниматься над крышами заспанных домов, и вместо света давал какую-то ярко-туманную дымку. Мир вокруг только готовился задышать новым днем, однако кое-кто, не был к этому готов. Причем, не готов он оказался, не по своей воле. Скорее, по своей природе. Этим кое-кем, разумеется, был Луций. Картины вчерашней казни, словно вспышки, выныривали из памяти ужасными подробностями. Сон не смог вымыть прошлых впечатлений и расставить мысли в голове. Вчерашнее чувство угрызения совести, с новыми силами, принялось грызть и точить молодое сердце. Отдых, казалось, сделал не лучше, а наоборот, хуже. Луций чувствовал себя натурально плохо. Вчерашний день навалился на него с новой, удвоенной силой. Он посмотрел вверх, туда, где над имплювием зияла пустота, усеянная угасающими звёздами. Но там, в небе, отсутствовали ответы, лишь дымка, точно такая же как и него в голове. Радость утра не приносила ожидаемого покоя. Юноша не знал, куда ему идти, но и стоять на месте сил не находилось. Он чувствовал потребность непременно куда двигаться и что-то делать. Луций побрел куда-то, словно пьяный, мотаясь и стороны в сторону. Аким тихонько семенил за ним, соблюдая дистанцию. Он легко угадывал настроение хозяина, и видя, что тот не в духе, старался поменьше попадаться на глаза.

Прогулка оказалась не долгой, а если точнее, то ее и не было как таковой. Ноги принесли молодого человека, туда, куда и должны приносить хорошо воспитанного сына. Другого места просто не могло быть. После череды небольших заворотов появилась нужная дверь, ведущая в таблинум. Юноша знал, точнее, надеялся, что отец уже проснулся, и если это так, то единственное место, где бы он мог оказаться, так это его новый кабинет (таблинум). Так и оказалось. При входе в кабинет, возле дверей, сидели два раба и тихонько переговаривались о чем-то своем. Появление молодого господина не смутило их. Они, так же как и Аким, переехали сюда из Карфагена, и посему прекрасно знали, что молодой сын иногда навещает отца, в столь ранние часы. Продолжая свой разговор, они почтительно отползли в сторону, освобождая проход.

Зайдя в новый кабинет Луций осмотрелся, ведь в новый таблинум, он зашел первый раз. Кабинет представлял собой небольшое помещение, без окон и с двумя выходами, расположенными друг против друга. Он смотрелся достаточно высоким, чтобы его обитателям дышалось комфортно и движения не были бы стеснены, но при этом компактным, так, чтобы его хозяин знал, где и что у него лежит, и при этом мог до этого быстро дотянуться. Прямо напротив основного входа, стоял большой стол, уже заваленный по-хозяйски какими-то развернутыми бумагами. Над ними корпел отец, сосредоточенно чего-то разглядывая в свете нескольких зажжённых светильников. Справа и слева, возвышались огромные, упирающиеся почти в потолок стеллажи, густо заставленные свитками папируса и книгами. По периметру кабинета, выделяясь из тени белизной мрамора, стояли несколько причудливых скульптур, разного содержания. Если посмотреть под ноги, то глазу открывалась причудливо собранная мозаика, светло-серых цветов, переплетающихся между собой на темном фоне. Однако не только взглядом можно было объять её. Она еще и чувствовалась, при каждом шаге, наступая на неё. Стены кабинета, как и положено моде того времени, пестрили узорами художника, однако не античными картинами а в стиле реализм. Глядя на них создавалось впечатление, будто бы находишься не в кабинете вовсе, а в живописном саду, среди горластых птах и разросшихся кустарников. К слову сказать, композицию дополняли кадки с цветами, выстроенные вдоль стен, и клетки с птицами, спадающие на невидимых цепочках, прямо с потолка. В целом таблинум можно было признать достаточно уютным.

Подойдя к столу, Луций застыл в ожидании и некоторой нерешительности. Он знал, что отвлекать отца нельзя. К тому же, будучи воспитанным юношей, хорошо знавшим манеры, сын терпеливо ждал, пока отец закончит. Уже через минуту, из-за вороха бумаг показалась убеленная сединами голова, со светившимися, как у кошки, глазами, и еле заметной блуждающей улыбкой.

– А сын, это ты!! – при этом улыбка приобрела более четкое очертание, и он снова нырнул в бумаги.

Луций ничего не ответил. Он прошел несколько шагов вперед, и грузно плюхнулся на клиентский стул, придвинутый к столу с обратной стороны. Пальцы, в нервном напряжении, отстукивали какой-то непонятный мотив, по черному канту стола, выполненному из камня. Тревога и печаль вчерашнего дня не покидали его. Перед глазами до сих пор рисовалось лицо растерзанного старика. Все виделось так четко, что казалось, происходит с ним сейчас и наяву. Эти глаза, словно два угля преисподней, светились обжигающим пламенем ненависти. Он чувствовал запах того раба, как будто бы тот лежал возле ног юноши. На мгновенье ему показалось, что он ощущает липкость крови, разлившейся большим пятном возле стола. Этот поганый раб никак не отпускал его.

Отец снова вынырнул из вороха и уставился на сына. Если сказать, что его ребенок казался подавленным, то это значит, не сказать ничего. Пред ним, аккуратно примостившись на стуле, сидел не его сын, а сгорбленный старик, согбенный судьбой за долгие годы прожитой жизни.

– Что случилось? Рассказывай! – повелительным тоном приказал Флавиан.

Луций мялся на стуле, не зная, что ему собственно отвечать. Как нашкодивший мальчишка боящийся трепки, выглядел он сейчас. Тяжелая голова, подпертая рукой, казалось, еле держится на шее.

– Да и сам не пойму, что меня так гложет. Я не сделал ничего зазорного, отец. Однако тяжелое чувство вины сковывает мне грудь, будто я опоясан тугой цепью, той что Гефест изготовил для Прометея, – сейчас юноше казалось, что приплетя сюда немного мифологии, он сможет ярче и понятнее выразить свои чувства.

– Не торопись, – перебил его отец, – рассказывай по порядку.

Луций принялся описывать вчерашний день, не пытаясь скрывать от отца подробности произошедшего. Он знал насколько сильно любит его родитель, и поэтому всегда откровенничал с ним напрямую. Так же юноша знал, что отец готов простить ему любую шалость, поддержать его в любой, даже самой непростой, ситуации. И иногда, болтая с приятелями, он замечал зависть в их глазах, как только вопрос заходил про родителей. Причина оказалась весьма банальной. Их отцам сыны были недосуг. Их умы занимали другие, более важные дела, поэтому роль наставника в семье выполняли учителя и тренеры, которых нанимали за немалые деньги, и постоянно попрекали этим, если что-то в учебе что-нибудь шло не так. Луцию повезло. Такого отца как у него надо было еще поискать, да и поискав, вряд ли сыскали бы. Флавиан внимал повествованию сына очень внимательно, стараясь не упустить ни одной детали. Слушать человека и понять его, есть две разные вещи. Нельзя упустить из виду даже мелочей, ведь взгляд на одни и те же вещи, с течением времени, меняется кардинально, что же тут говорить о разнице восприятия мира взрослым мужем и юным подростком. Вспомнить хотя бы первую девушку, или первый бой, перед началом которого ноги тряслись сами собой. Кровь, словно кипящая лава, энергично бурлила по венам, тело превращалось в тугой лук, жаждавшее той стрелы, что заставит его распрямиться. Вот это были ощущения!! Томление, переживания!!?? Где они теперь?? И женщины и войны смешались в однородную массу, лишь изредка проблескивая огоньками чего-то былого. Однако, это серое настоящее, эта славная память прошлого, всё это сейчас только у него. А у его мальчика жизнь только начинается!!! Все впереди!! И виктории и поражения!! Отец с какой-то белой завистью смотрел на сына. Наверное, он бы многое дал, чтобы сейчас сидеть вот так, в растерянности, из-за какой-нибудь чепухи.

Флавиан по праву считался исключительным отцом, и нынешнее состояние сына вызывало у него тревогу. С мягкой улыбкой на лице, сидя прямо напротив Луция, ловил он каждое его слово. Ни одна деталь не оставалась не замеченной. Он видел, как пробежали мурашки по рукам сына, когда тот рассказывал, о выборе раба для казни. Чувствовал как в нем боролись противоречия, кричащие в одно ухо « Трус, слабак» а в другое «Великодушие, справедливость, честь». Становилось понятно, что Луций запутался, что он не понимал, правильно ли поступил. Серьезнейший конфликт раздирал душу ребенка на части. Пытаясь быть взрослым, стараясь походить суровостью на отца, он совсем не знал, что обрекая кого-то на смерть, пускай даже и бесполезного раба, ответственность за это решение, лежит на том, кто его принял. Сейчас он был еще юн, и не мог смотреть на ситуацию под правильным углом. Раб не человек, это верно, однако, он и не овца, идущая на убой. Он что-то среднее, ближе к овце конечно, но все – таки. Каждый, неважно, человек он или животное имеет свое предназначение в этой жизни. Каждый своё, и иногда и не одно. Солдат – воевать, мать – рожать, мясо – быть кормом. Как звери смогут радовать зрителей на арене, если у них не будет практики?? Вот, что следовало объяснить сыну. Удел человеческого мяса – кормить. А этот, тот которого скормил сын, взял всё и испортил. Вместо того, чтобы сопротивляться, отбиваться и брыкаться, покорно сложил голову. Это проще барана к гиенам пустить. Если бы не вкус человечины, то он и вовсе провалил свою миссию. Так мыслил Флавиан, так было заведено в его доме, и так он хотел, чтобы мыслил его сын, будущий наследник.

– Раба втолкнули к гиенам, – продолжал разгорячённо Луций, – но ни одна жила в нем не дрогнула, видно было, что старик страшился их, но не боится смерти. Высоко подняв голову, оставаясь при этом с каменным, надменным лицом, он выказывал презрение мне и всем остальным вокруг. Когда гиены стали рвать его на части, этот старый дед, смотрел на меня своими горящими глазами, в которых читались не мольбы о пощаде, а столько злости и ненависти, что мне стало не по себе. Казалось, что не раба я отдал на пожирание, а римского гражданина, вот как он смотрел на меня. Рабы так не смотрят!!! Будто бы и не заслуживал он такого конца, будто бы я совершил преступление, без вины казнив неповинного. Не могу понять, что со мной, но чувствую, что поступил неправильно, хотя в чем именно, не могу разобраться.

Флавиан не перебивал сына. Он дал ему сполна выговориться, выплеснуть из себя, все то, что камнем лежало на душе. Кроме того, он был тем человеком, который не болтает попросту, а ответ готовит долго и основательно. Поэтому когда Луций закончил свой рассказ, и вытер уже не детским кулаком, увлажненные от слез глаза, он продолжал молчать. Так прошло несколько минут, по истечении которых отец поднял голову и заговорил:

– Я услышал тебя, а теперь ты послушай меня. Давай не спеша, потихоньку, шаг за шагом разбираться в том, что произошло. И для начала, нам нужно понять, кем же являлся тот старик. Ты сказал, что чувствуешь, будто не раб он вовсе, но гражданин великой Римской Империи. А почему ты так решил? Разве не привезли его неведомо откуда закованного в кандалы, в трюме какого-нибудь грязного корабля. Разве не был он одет в рванину, или может быть он разговаривал на известном тебе языке? Почему же ты наградил его титулом гражданин? Как и откуда ты смог такое помыслить?

Луций потупил взор. Не это он имел ввиду рассказывая историю.

– Я знаю, что он раб, то есть, он без сомнения раб, но вел себя он так, как подобает достойному патрицию. Оказавшись в клетке, старик презирал смерть, смотрел ей в глаза без страха, а на меня бросил такой взгляд, что мне до сих пор перед ним, как будто совестно и стыдно, – тихонько закончил он.

– Что-то я тебя не понимаю. Ты знаешь, что он раб, однако, в глубине души сочувствуешь ему. Почему? – спросил отец.

Луций молчал в ответ. Он понимал, что несет какую-то белиберду, однако это белиберда сегодня являлась для него сегодня, правдой и основой. Ну не может презренный раб, не может это глупое животное, быть таким гордым и надменным. Не может он так призирать и одновременно ненавидеть. Флавиан немного подождал и убедившись, что ответа не последует, продолжал:

– А, что такое раб?? – громко вопрошал отец. Луций сидел так же, не поднимая головы, и как будто не замечал этого вопроса.

Раб – это орудие производства!!!, – торжественно проговорил Флавиан, – Ты же, зачем-то, возводишь его в культ человека. Это мнение ошибочно, и именно из-за этого мнения, ты не можешь найти покоя. Вот, например, как можно сравнить апельсин и нашу галерею? Правильно. Никак!! А ты, мой друг, каким-то образом пытаешься это сделать!! Но это невозможно. Раб не человек, хотя и может им стать. Однако, до той поры, пока он скован кандалами, пока я решаю, что ему делать и когда умирать, он не человек, и потому сравнение неуместно.

– Я знаю, что такое раб, отец, – вспыхнул Луций. – Но он совсем другое дело. Он гордец, смельчак, он образован!!! Я прочел это в его глазах. Рабы так себя не ведут. Я видел тысячи их, и все как один трусливы, завистливы, тупы и ленивы. Как только они заслужили наказания, все поголовно, пытаются оправдаться и избежать кары, хотя всегда, она справедлива. Этот старик совсем другой. Может быть до рабской жизни, он был философом, может быть ритором, а может …

– А какая, по сути, разница?? – перебил его Флавиан.

– Как какая?? Ты спрашиваешь, какая разница между философом и рабом разгружающим камни?? Я отвечу тебе отец. Разница в том, что один всю жизнь учился, развивался, постигал истину, а второй грузил камни, а в перерывах пьянствовал вино тайком от хозяина. Как можно их вообще сравнивать?

– Тогда как же так получилось, что он очутился в одном эргастуле с рабом-каменщиком?? – спросил отец, при этом растянув свой старческий рот, в игривой улыбке.

– Как случилось так, что образованный философ, ест одну и ту же кашу, что пьяница-каменщик. Как случилось, что он спит с ним по соседству, выполняет такую же работу. Кстати, надо отметить, выполняет ее хуже того раба, который тайком выпивает.

– Я, я не знаю. Может быть его народ оказался порабощенным в какой-нибудь войне, может быть он совершил преступление и его пленили, да мало ли вариантов для того что бы сделаться рабом…

– То есть, возможно, он стал рабом случайно, и это его оправдывает?? А ты по незнанию, скормил гиенам выдающегося мыслителя-философа. Ты это мне пытаешься сейчас объяснить??

– Да, – при этом лицо Луция озарилась светом понимания, ему стало приятно, что он смог донести свою точку зрения. Самым важным для него теперь стало, чтобы отец посмотрел на этот случай его глазами. Чтобы он смог до конца понять чувства, кипевшие в юной груди. И Луцию казалось, что замысел получается.

– Скажи мне, если твой народ побеждают, захватывают, и обрекают на рабство, есть ли у тебя выбор?? Волен ли ты выбирать свою дальнейшую судьбу?? – с напущенной важностью спросил Флавиан.

– Волен! – не думая, в мгновении ока, выпалил Луций, – каждый сам волен выбирать, жить ли ему рабом или умереть гражданином.

– Тогда получается, и у того старика, что в прошлом считался философом, тоже был выбор! Правильно?

– Получается, был, – невнятно промямлил сын. Сейчас перед ним преставала та же картина, но не много в других красках.

– Значит, старик сам себе выбрал такую участь. – продолжал развивать свою мысль Флавиан, как бы вытягивая ее из сына. Причем тянул он ее медленно и скрупулезно, как рыбу на леске, чтобы эта мысль ни оборвалась и была понятной, на всем ее протяжении.

– Даже если и так, – продолжал упорствовать Луций, уже не такой уверенный в своей правоте, однако не желающий так просто сдастся. – Даже если и так, это не отменяет того, что он мог являться мудрецом и философом.

– Ну какой же он мудрец, посуди сам? Только не спеши. Мы, римляне, сначала думаем, а после делаем, в отличие от этого раба. Если философ сам себя обрек на рабство, то получается он плохой философ. Если всю свою жизнь он что-то там познавал и изучал и слыл наверняка мужем ученым, то почему же, при появлении возле ворот его города наших легионов, он не дал жителям его кормившим, правильного совета? Почему не спас своих граждан? Почему сам в их числе сдался на милость победителей? А кстати, милости ему никто не обещал. Получается та истина, которую он так тщательно изучал и нес в народ, оказалась ненужной и фальшивой. Что с нее толку, если теперь его дети гнут спину под ударами бичей на полях, а его женщины или разделяют ложе с нами, или трудятся на кухнях. Пойми сын, изучая любую науку, постигая самые великие учения, все это окажется бесполезным без элементарных умений. Например, если он не умеет плавать, то, как ему помогут философия и риторика на озере или в море? Правильно!! Никак. Так и здесь получилось!! Изучай ты что угодно, а не умея воевать, не умея защищаться, ты в любом случае обречен на преклонение перед более сильным. Не сейчас, так чуть-чуть попозже. Такова природа всего живого. Если антилопа не может убежать от тигра, значит она уже не антилопа, а лишь завтрак для хищника. С людьми абсолютно так же, одни живут для господства, вторые для рабства. И никакие силы, кроме сил военных, не способны этого изменить. Если бы старик оказался бы достоин жизни, то нашел бы шанс доказать это, а он поступил как баран, который покорно ложившийся под нож мясника, при этом закрывая глаза, и надеясь, что что-нибудь переменится. Пойми, если бы его учение, если его ум оказался бы ценен, то об этом бы непременно узнали. Посмотри вокруг, мы живем в роскоши, но не всё Римляне придумали сами. Наши поля возделывают умелые земледельцы из Африки, греки отвечают за нашу духовность, северные племена рассказывают нам про металлы. Мы используем чужие знания. Поэтому, если бы старик что-то из себя представлял, мы бы знали про то, и наградили бы его соразмерно. Тут совсем другое. Продавец на рабском рынке, продал нам его для корма животным. Ну был бы он ценным, отдали бы нам его задешево да еще бы на корм??

– А если он гордец?? Если не захотел сломаться под нашим давлением, – как-то глухо спросил Луций.

– Об этом раньше нужно думать, на поле сражения. Там умирают войны. Выбирая же смерть в плену, надо понимать, что участь для него определяем мы. И когда той участи случится, тоже выбираем мы.

– Но он так смотрел??! – чуть ли не взмолился Луций. – Не смотрят так рабы.

– Правильно. – парировал Флавиан. – Рабы так не смотрят. Так смотрят идиоты, балбесы, те, что за отведенное им время не научились ничему путному и годны лишь для растравки гиен. А ярость этого деда!! – Флавиан рассмеялся. – Да плюнуть мне на нее и растереть. Тоже мне божок!! Я завтра скормлю собакам всю его семью, и если захочу, то и весь его народ. И всё потому что они бестолковые и больше не на что негодные. А любят они меня или ненавидят, какая мне разница? Это они должны обсуждать меня за спиной и бояться, а не я их.

Луций смотрел на отца с каким-то подобострастием. Именно за этим он и пришел в его таблинум. Мысли в голове наконец-то обретали прямое русло, с расчерченными берегами и читаемыми поворотами. Становилась понятно, куда бежать по ним мыслям, куда поворачивать, когда вспениться, а когда и пойти тихо. Правда, не всё оказалось так гладко, как хотелось бы. Внутри юноши сталкивались и перемешивались сразу два чувства. Первым из них была неприязнь. Неприязнь личная, к себе самому, потому что он как мальчишка, не до конца разобравшись в обстоятельствах, понастроил воздушных замков полных сочувствия, слез и печали, забывая главную истину. Ту истину, которой постоянно учит отец, ту, что он еще раз повторил и в этом разговоре. Мужчина, римлянин, не может позволить себе додумывать, он должен принимать во внимание лишь неоспоримые факты. Сначала думать, потом делать. Однако более удручающим он считал то, что он вновь показался отцу не зрелым мужем готовым облачиться в белоснежную тогу, а розовым юнцом. И это после недавнего разговора, в котором отец похвалил его ум. Сказал, что гордится, какой у него замечательный сын. Эти разочарования словами передать невозможно. Нижняя челюсть, пристала к верхней судорожно подёргиваясь, готовясь к всхлипу в любую секунду. Глаза увлажнились. Дыхание стало более широким, задерживающим воздух в легких на больший промежуток времени, не позволяя груди, разразится в рыданиях. И именно сейчас, ему в помощь приходило второе чувство – чувство некого внутреннего спокойствия, принесенного тем, что он не сделал дурного, что казнь старика правильна и справедлива. Эта гамма противоречий текла внутри юноши, предавая его лицу, словно хамелеону, разные окраски и выражения. Тяжелая скала упала с плеч, и одновременно с этим, навалилась другая. Стыд перед отцом, словно вино налитое в амфору до краев, наполнило и его душу. Смотреть в улыбающиеся глаза отца не было сил, и лишь темнота утра помогавшая скрыть его стыд, давала некоторое облегчение. Луций сидел молча, опустив голову на грудь и потупив взгляд. Флавиан поднялся с места, подошел к юноше и легонько приобнял его, при этом тихонько подталкивая плечом. Он прекрасно понимал переживания сына. Знал, как тот по-детски наивен, как раним, и как сейчас нуждается в его поддержке.

– Не переживай. В этом мире все сомневаются в том или в ином. Выбор не всегда бывает легким, а путь к принятию решения тернист и извилист. К сожаленью, нельзя постоянно находить верное решение, и ошибки, которые допускает каждый из нас на своем жизненном пути, неизбежны. Но вчера ты оказался трижды прав. Первый раз – когда самостоятельно вынес приговор. Второй – когда побоялся того, что приговор возможно ошибочный. Третий – то, что пришел ко мне и рассказал все по совести, так как чувствуешь. Ведь для чего ты это сделал?? Для того, чтобы разобраться и не допускать ошибок в дальнейшем. Это для меня дорого стоит. Я смотрю на тебя сын, и вижу не какого то выскочку, но мудрого юношу, пытающегося понимать, что и зачем он делает. – отец дружески похлопал его по плечу. – А на кровь, которая льется по соседству с твоим взрослением, не надо обращать внимания. Она льется в любом случае и независимо от того, хочешь ты этого или нет. Более того, тот раб, которого ты казнил и покупался именно для этого, и если бы ты этого не сделал вчера, то сделал бы сегодня Палла, Буру или я. Повторяю тебе. Предназначение!!! – при этом он важно поднял указательный палец вверх.

Сладкий нектар разлился по всему телу Луция, после слов поддержки. Жизнь снова обернулась в краски радости. Воздух вновь вместил в себя весь аромат сада расположенного в перистиле, и одновременно наполнился живой влагой бассейна. Дышать стало легко и весело. Внутренний огонек снова зажегся и засверкал изумрудами в глазах молодого патриция. Все-таки есть одно неоспоримое преимущество у молодых людей. Им дано право совершать ошибки, за которые не всегда приходится отвечать. А происходит это хотя бы потому, что присмотревшись более опытным взглядом, и ошибки то ни какой и не произошло. Однако мимолетное веселье сменилось некоторым замешательством. И не много помолчав, он спросил:

– Вчера, там, в зверинце, рабы видели мой позор – с грустной улыбкой, почесывая шею, произнес Луций. – Что будет дальше отец??

– Не переживай. Сплетни про тебя, про меня, про всех членов нашей семьи, всегда будут. Важно правильно относится к ним. Одно дело, когда они шепчутся, где-то там, в застенках двора. С этим ничего не поделать. Да и нужно ли?? Лично мне нет дела, что думает про меня моя лошадь, везущая в город товар, или мой раб, отвечающий за содержание зверинца. Совсем другое дело, как они себя ведут. Здесь да. Если раб осмелится выказать мне пренебрежение, улыбнуться приказу, или еще каким-нибудь способом усомнится в моей абсолютной власти, тогда самыми суровыми методами я научу его уважению. Если же увижу, что мое ученье идет только во вред ему, что оно озлобляет его скудный разум, тогда, в тот же самый момент, он пополнит ряды гладиаторов, если у него есть силы сражаться, или же ряды мяса для хищников, если их нет. Так что еще раз повторю: не думай о рабах, как о людях достойных. Это животные лишь внешне схожие с нами. Они созданы прислуживать, а не думать правильно ли поступил их хозяин или нет. А сейчас, тебе надо развеяться. Я как раз с утра, собирался посетить рынок, и прикупить несколько рабынь, а то здешние, страшные как Горгоны, наводят тоску, печалят взор, и не привносят на виллу красоты. Ты со мной?? – при этом Флавиан хитро подмигнул сыну.

Луций очень удивился этому предложению, ведь обычно работорговцы, сами привозили к отцу товар. Он прекрасно помнил, как отец чинно восседая на своем кресле в атриуме, именно там он любил вести смотры, взирал на товар пригнанный знакомым мангоном. Как стройные босоногие мулатки, перемешиваясь с пышногрудыми белокожими девушками, пытались понравиться будущему хозяину. Слух, не первый год, гуляющий по Карфагену о его отце, как о хозяине добродетельном, считался честным и справедливым.

– Мы сами поедем на рынок? – не совсем доверяя ушам, переспросил Луций.

– Да!! Хотя мне рекомендовали здесь, одного торговца, рабыни которого славятся красотой на весь Рим, однако, такие шарлатаны как он, во-первых, запросят втридорога, а во-вторых не покажут тебе всех имеющихся девиц. Именно поэтому я и хочу съездить сам, заодно и с городом познакомимся, нанесем кое-кому столь необходимые визиты. Ну, так как? Ты со мной??

– Конечно!!

Уже через несколько часов они находились в Остии. День только зачинался, а утро выдалось солнечным и не жарким. Конечно, если принимать в расчет тот факт, что Флавиан и Луций приехали с берегов знойного Карфагена, то утро в пору назвать и прохладным. Мостовая, не аккуратно сложенная из камней разного размера, отдавала ночной холодок, окрашиваясь из темно-серого в солнечно-светлый цвет. Булыжники, недовольно шипя и чуть-чуть дымясь, казалось с неудовольствием, отдают накопленную ими с таким старанием, ночную свежесть. Огромные многоэтажные инсулы, нагроможденные, будто-то бы уродливые исполины вдоль улицы, закрывали прямое попадание лучей Гелиоса в город. Дорога походила на солнечную зебру чередованием мрака и яркого света, проливающегося, как бы из-за плеч домов. Трава и деревья, только пробудившиеся ото сна, дышали на город прохладной бодростью. Несмотря на ранний час, Остия быстротечно заполнялась народом, и громкий шум множества голосов стремительно вытеснял утреннюю тишину. Людские потоки подобные каплям воды, сливались с разных мест в одну огромную лужу. Повозки и телеги, уже успевшие разгрузится, с бряканьем и скрипом, старались поскорее покинуть город, дабы не застрять в прибывающем потоке человеческих масс. Остия просыпалась ото сна. Открывая свои огромные глаза, она дарила населению новый, полный надежд и переживаний, день.

И действительно, чем выше поднималось солнце на утреннем небосклоне, тем сильнее крепчали и наливались скученностью человеческие ряды, пробираться сквозь которые стало делом, решительно, невозможным. Поручив лошадей Палле, отец с сыном дальше пошли пешком. Оба любили пешие прогулки, и к тому же было интересно собственными глазами рассмотреть город, про который столько всего рассказывали. Впереди них, как и положено знатным патрициям, шло двое огромных мускулистых рабов, которые словно волнорезы, расчищали проход впереди себя, расталкивая любопытных зевак, или замешкавшись работяг. Народ видя их, расступался, устремляя многочисленные взоры в сторону незнакомых, но точно важных персон. Раб-глашатай, идущий рядом с неизвестною парой, во все горло доводил до всеобщего сведения, что это сам Флавиан, победитель тысячи битв, военачальник награжденный золотой цепью Веспасианом, отмеченный золотыми наручами проконсулом Африки, и являющийся его представителем у берегов Остии, идет по этой мостовой. «Дорогу!!! Расступитесь и предоставьте ему дорогу!!!.» Однако, чем громче он напрягал голосовые связки, тем плотнее становилась толпа вокруг них. Рим всегда любил героев, и интерес увидеть важного человека собственными глазами, превышал страх побоев. Тем не менее, преследовать его никто не собирался. Разок посмотрев на великого завоевателя, зеваки разбегались по своим делам. Вот так, окутанные мимолетным внимание и секундным почетом, двигались теперь известные персоны по центральной мостовой города. Однако, долго идти по широкой и главной дороге, им было не суждено. Очутившись на перекрестке, компания двинулись чуть левее, где людские толпы еще более уплотнились. Пройдя через маленькую арку, они оказались на узкой улочке, ведущей к небольшому форуму. Навстречу, в том и в обратном направлении сновали покупатели и продавцы. Шум голосов, до этого не такой заметный, стал перерастать в гвалт, в котором разобрать что-нибудь отдельное не представлялось возможным. Людская масса начала перемешиваться красками одежд, будто бы морские течения встретились в небольшой бухте, глядя на которую теперь, нельзя было разобрать какого цвета там вода. Вот тощий, одетый в дырявый плащ бродяга, тянул за собой веревку с заарканенной за шею азиаткой. Причем красавицей ее бы точно никто не назвал. Она смотрелась кривой и рябой одновременно. По лицу волочащего веревку доходяги читалось, что он употребил все имеющиеся средства, для покупки рабыни. При этом счастье, бившее ключом из него говорило, что потратил он эти деньги правильно. Глаза его излучали радость, а нос, заросший угрями, был задран вверх. Этим самым он как бы демонстрировал окружающим, что у него тоже есть рабы, и он тоже гражданин славной Империи. Следом за ними, легко бегом, двигалась группа рабов, скованная между собой двумя рядами цепей. Они были угольно черного цвета, высокие, мощные и широкие. Темнокожие лица казались будто бы одинаковыми. Не составляло особенного труда догадаться, что купили их скопом, и что это люди одного племени. Массивные шеи уже успели облачить в кожаные ошейники, которые, как могло показаться, совсем им и не жали. Между тем, ни капли сожаления или грусти не блестело в африканских глазах. Напротив, озорной игривый огонек, передаваемый от одного к другому, озарял черные физиономии. Они остались вместе!!! Их купили в один дом!!! Что может быть лучше?? Подобная радость считалась хорошим пунктом и выдавала в них, рабов воспитанных, подготовленных для жизни в подчинении, бывшим работорговцем. Но вернемся к сыну и отцу. Чем ближе они продвигались к центру площади, тем менее плотными становились людские потоки. Остановившись прямо посередине форума, Луций с Флавианом решили осмотреться, дабы понять, куда им двигаться дальше. Вдоль стен, по всему периметру форума, длинными рядами тянулись торговые подмостки. Выполненные из дерева и сбитые на скорую руку, они каждый раз со скрипом прогибались, стоило новому «товару» взобраться на них. Для более комфортных смотрин, эти подмостки как бы возвышались над форумом, давая покупателям возможность, словно зрителям в театре, скрупулёзно и особенно тщательно разглядывать рабов. Нижняя часть этой мнимой сцены закрывалась тяжелыми занавесками. То делалось, чтобы зрители целиком и полностью фокусировались на текущей продаже, не заглядывая, так сказать, в кладовую. Чтобы взбираться на эту шаткую конструкцию, сбоку приставили какое-то подобие лестницы. Стоит добавить, что эта лестница приходилась как минимум родственницей мнимой сцене, ибо лазать по ней мог далеко не каждый. Её конструкция, точно так же как и конструкция подмостков выглядела шаткой, и не надо быть особенно догадливым человеком чтобы понять, что она может развалиться в любой момент. Однако, оставим на мгновенье старый подиум с дефилирующими по нему товарами и вернемся к площади, на которой так органично размещался невольничий рынок. Форум делился на четыре части, как прямоугольник. Каждая его стена считалась гранью. Вдоль каждой из этих граней, рабы продавались по предназначению. Больше всего народа толпилось возле противоположной стены от входа. Приглядевшись, Луций увидел на подмостках молодую девушку, только что вогнанную на них. Оказавшись пред стольким количеством любопытных жадных и похотливых глаз, она совсем растерялась. Распрямится в полный рост, ей не позволял стыд. И стыдиться было от чего, ведь из одежды девушку окутывал лишь лоскут материи, перехваченный поясом в области груди. Более того, тот лоскут не имел целостной формы. Он был разодран с обеих сторон до уровня талии таким образом, чтобы сильнее выразить округлые, совсем еще юные формы бедер. Срам и чувство отвращения сковывали движения девушки. Еще совсем недавно, эта юная особа строила совершенно другие планы на жизнь. За свое недолгое существование она успела отказать нескольким женихам, выбирая для себя подходящую партию. Успела настроить планов, успела задумать, как сложиться дальнейшая прекрасная жизнь. И всё вроде бы шло хорошо, но так же стремительно, как буря находит на город, у ворот ее дома появились римские легионы. Огненно- красного цвета, эти солдаты напоминали раскаленный песок, принесенный неизвестно откуда западным ветром. Закованные в броню войны больше походили не на людей, а на бронзовые изваяния. Однако, не это поразило ее в захватчиках. Истинный страх вызывал холод, исходивший от них. Там, под латами, от солдат не чувствовалось человеческого тепла. От них веяло металлическим спокойствием и равнодушием к побежденным. И это не было обманом. Девушка прекрасно помнила, к своему несчастью в деталях помнила, как ворвались захватчики на ее порог, как пал от удара меча отец, даже не успевший вымолвить слова. Помнила перепуганные глаза матери, бросившейся на нее с ножом. Помнила, что не могла понять, за что мама пожелала ей смерти, а отгадку нашла лишь в трюме корабля, перевозившего пленниц. Помнила как мать, с этим самым ножом в руке, оказалась заколота, словно животное, под веселое улюлюканье солдат, кортиком легионера. Стоя на подмостках, не раз обесчещенная, и уже с полным пониманием новой жизни, она искала в толпе будущего хозяина, пытаясь угадать дальнейшую судьбу. Ведь где-то, среди этих отожранных рыл, стоял и он.

Следом за девушкой, под общее веселые выкрики народа, на торговый подиум поднялся продавец-мангон. Это был еще не старый человек, с приличным лишним весом, свисающим чуть ли не до колен и так сильно натягивающим засаленную тунику, что она смотрелась на нем, будто кожа на стареньком барабане. Взобравшись наверх, он уперся руками в колени и несколько раз громко продышался, чем вызвал бурю веселых эмоций у покупателей.

– Ты только смотри не сожри ее до продажи, – выкрикнул один невысокий зевака. Грохот смеха волной прокатился по толпе.

Отдышавшись, мангон стал глазами выискивать того, кто кричал. Но сделать этого не представлялось возможным, потому что лицо толпы имело одну общую гримасу с открытым ртом заливаемым смехом. Не найдя обидчика, он решил продолжать свое дело. Поправив венок на голове, который после подъема, съехал немного на бок, мангон было открыл рот. Как вдруг другой голос из толпы, вновь заставил его стать объектом насмешек.

– Вы думаете это венок, – захлебываясь голосил, какой-то сморщенный беззубый старикашка, – это повязка, что бы морда пополам не треснула.

Снова грохот смеха, сотряс стены и близлежащие подмостки. Шутка действительно удалась и пришлась, что называется, ко двору. Даже рабыня, только что втиснутая наверх для продажи, начала краешком губ улыбаться. Находясь в собственности этого рабовладельца, она не раз замечала, что кроме вкусной еды, его не волновало, ровным счетом, ничего. Бывало, раб при нем ошибался, совершал какой-нибудь чудовищный проступок и уже готовился к неминуемой каре. Но вдруг озирался, замечал, что в этот момент рядом никого из надзирателей не находилось, и тогда выдыхал, чувствуя себя спокойно. Причиной подобного являлась лень жирного владельца. Мангон нарочно делал вид, что не замечает проступка, дабы не тратить силы на выяснение обстоятельств. Да что там говорить, ему даже слуг позвать было лениво. Ведь им же придется пересказать содеянное преступником. Однако, ценность денег толстяк прекрасно понимал, потому и проделывал такие штуки, как лазание по лестнице, лично, никому не доверяя сей ответственный труд. Отдышавшись и найдя глазами обидчика, толстяк прокричал:

– Хвала Зевсу громовержцу, что сегодня будет дождь с сильным ветром, и тебя тощая дрянь, точно унесет в море, не будь я Лиссипом.

Началась перепалка. Под общий гогот и хлопанье в ладоши, двое поливали друг друга грязью, на радость остальным. Эта заурядная ссора не интересовала Флавиана и Луция и они, как будто сговорившись, синхронно, перевели взгляд в другую сторону. Там, около стены находящейся справа от входа, продавались рабы, предназначенные для физических работ. В данный момент на подмостках стояли четверо, голых до пояса, мужчин. Из остатков одежды на них зияли лишь набедренные повязки. Тело каждого носило на себе недавно приобретенные шрамы. Кровавые резкие раны не кровоточили, однако, их сочный цвет и количество, говорили, что владельцы этих украшений, в данный момент продающиеся на подмостках, являлись бывшими войнами, взятыми в плен на поле битвы. Руки рабов, опутанные веревками, находились за спиной, а на шеях висели таблички, описывающие их достоинства и недостатки. Головы новоиспеченных рабов, понуро опущенные вниз, не искали в толпе будущего хозяина. Чувство безразличия к тому, что ожидает их впереди пересиливало страх и переживания. Самую важную битву за жизнь они уже проиграли, так не все ли равно, что будет дальше? Такой вопрос и одновременно ответ вертелся в измученных и обреченных головах. Перед ними, взад и вперед, расхаживал продавец. Громким голосом он рассказывал, как их можно использовать, какую ощутимую пользу смогут они принести. Мангон подходил к ним, хлопал по ляжкам, заставлял поднимать ноги, показывать зубы. Позже, по знаку продавца, на подмостки, вытащили два мешка зерна.

– Подними, – громким повелительным голосом приказал мангон, одному из рабов. Его помощник развязал веревки, и освобожденный раб, молча, с уныло-злобным, но послушным видом подошел к мешку. Поднять его сразу не получалось, как тот не старался, видимо ноша была действительно очень тяжелой.

– Подними, сказал, – заорал на него мангон.

Однако у бедолаги ничего не получалось. Он напрягся еще сильнее. От этого усилия вены вздулись не только на руках и ногах, но даже на лице. Мешок не поддавался. Вдруг из-за его спины, без приказа и разрешения появился второй невольник. Смельчак ногой подтолкнул мешок на руки к первому. Первый, словно маятник, на который накатили груз, выгнулся, предпринял самое последнее усилие, рванув вперед, и поднялся вместе с грузом. Ноги тряслись от напряжения, руки и шея налились кровью, лицо раскраснелось от натуги, но он продолжал стоять. Когда-то давно, закаленный в боях, он умел пересиливать себя и терпеть.

– Обратите внимание, достойная публика, а ведь в руках у него сейчас полтора киккара!! – кричал разгорячённый мангон, показывая на мешок.

– Кто может похвастаться такой силой?? И я прошу за него всего лишь две с половиной тысячи сестерциев!!! Разве эта цена?? Или берите сразу четверых, тогда, только сегодня, будет скидка. Две тысячи триста сестерциев, за каждого, если берёте их скопом. Смотрите внимательно, может быть, с виду они и не кажутся огромными, но когда дело доходит до работы, фору дадут любому негру!!! Их можно использовать и как охрану, ведь они отлично обучены во фракийской армии, или, например, носить носилки. Такие богатыри никогда не уронят паланкин. Дополнительным и неоспоримым их преимуществом будет то, что они мало едят, в отличие от тех же нубийцев.

Он и дальше рассказывал, насколько хороши те рабы, но Луция с Флавианом, это не заинтересовало. Они продолжали исследовать рынок глазами. Теперь, желая узнать, что делается слева от них, пара направила туда свои взоры. Надо отметить, что эта сторона оказалась самой бесшумной. Здесь толпилось меньше всего людей, а если быть более точным, то практически никого. Лишь пара человек, обряженных в плащи, о чем-то тихо беседовали. В этом месте товаром считалась старики, с длинными бородами, в непонятных шапочках, и такие тощие, что казалось, их ребра сейчас прорвут кожу, и вываляться наружу. Продавец даже не пытался их рекламировать, потому что делать это ровным счетом было не для кого. Кто же они были на самом деле? Может быть, мудрецы, не оправдавшие ожиданий, может опытные в прошлом земледельцы, но вернее всего, они принадлежали к той категории, когда самому не нужно, а выкинуть жалко. Обычно, подобный сброд продавали для каких-нибудь другим нужд беднякам, предварительно наврав им с три короба, про способности этих рабов.

Не заинтересовавшись стариками, они пошли туда, где торговали женщинами. Им захотелось посмотреть поближе насколько хорош товар и возможно ли там чего-нибудь путное выбрать. Волнорезы – рабы расталкивали публику, которая с заметным негодованием, все-таки расступалась, увидав перед собой незнакомцев. Любопытство пересиливало страх, и некоторые особо заинтересованные, с неохотой освобождая дорогу, пытались заглянуть в лица незнакомцев, а особо наглые, даже заговорить. Но всё это не имело значения.

Навстречу отцу с сыном, неторопливой и важной походкой, прошел высокий худощавый мужчина, облаченный в накрахмаленную тогу, идеально уложенную по фигуре, с аккуратно подвернутыми складками. За ним, быстро семеня ногами и пряча лицо в копне рыжих волос, бежала та самая рабыня, всего минуту назад выставленная на продажу. Замыкал процессию темнокожий раб, двигаясь, след в след за новой невольницей. Этого слугу приставили к ней, чтобы она не сбежала. Но эта троица уже не волновала ни Луция, ни остальных. Новый товар загнали на подмостки. Теперь там блистали две женщины. Обе, с черными, как смоль волосами, спадавшими толстыми локонами на белоснежные плечи. Девы не являлись погодками. Одна из них была старше другой, но при этом никто бы не сказал, что старшая второсортна. Наоборот, ее созревшие и сформировавшиеся черты тела, будто бы вылепленные из мягкой белой глины, плавно округлялись, отблескивая нежной кожей, маня ее загаром. Разумеется, не все части тела прелестницы открывались пытливому взору. Шея, кисти, покатые плечи, вот, пожалуй, и всё, что можно было рассмотреть. Остальное скрывалось в драпировках светло-розовой паллы, одетой на ней. Черты лица этой прекрасной рабыни, можно назвать, без сомнения, правильными. На небольшом овале лица гармонично сочетались глаза, в черноте которых заблудился и потонул не один восторженный обожатель. Нос, длинноватый и узкий, спускался идеально ровной линией, к ямочке, над пухлыми сочно-розовыми губами. Обрамлял лицо, коротенький, правильный подбородок. Головку рабыня держала чуть-чуть вверх, выказывая этим свое достоинство, и когда-то важное для нее, происхождение. На шее, длинной ниткой, блистало ожерелье из драгоценных камней. Разумеется, хитрый мангон, не собирался его отдавать вместе с рабыней, а заставил надеть, лишь для придания большого лоска и красоты. Этим действием он хотел набить большую цену, ведь красивая женщина, наряженная в изысканные украшения, смотрится дороже, чем такая же, но без них. Этот прием являлся достаточно заурядным среди торговцев. Второй рабыней, возгнанной на подмостки, оказалась совсем еще девочка лет четырнадцати или шестнадцати. Скорее всего, и как позже подтвердил работорговец, она являлась дочкой той, с которой ее выставили на продажу. Девочка, хотя и выглядела молоденькой, но уже начала «окукливаться». Волосы, ее, как и у матери, чернели смолью. Только прическа значительно отличалась. Стрижка молодой особы, представляла собой расчёсанными в разные стороны пряди, оставляющие широкий пробор на маленькой головке. Глаза девицы, выделялись своими размерами и выразительностью взора, обрамленные густым рядом длинных ресниц, они словно облака окутывали того, на кого она глянет. Брови, выщипанные на современный манер, напоминали летящую птицу, расправившую крылья. Нос, в отличии от материнского являлся плавным продолжением лба, спадающим, будто русло реки, между двух берегов. Губы, как и у матери, дразнили налившейся спелостью и сочностью. В ее гардеробе не было украшений, лишь белая туника, спускающаяся почти до колен, и сандалии, повязанные чуть выше щиколотки, подчеркивали стройность ног своей владелицы. Вдвоем они смотрелись, будто птицы небесные, спустившиеся на землю, посмотреть как дела у смертных. И только глаза выдавали затравленный нервничающий вид, перепрыгивающий с одной головы покупателей на другую. Без сомнений, эти женщины считались главным козырем, изюминкой, украшением, сегодняшних продаж. Мангон, будучи на этом рынке профессионалом своего дела, хорошо знал сословие местных богачей, и так же хорошо знал, что в город прибыл новый управляющий дел Луция Пизона. Сплетни разлетелись раньше их появления. Поэтому, хотя условно с Флавианом никто знаком не был, все совершенно точно знали, кто он. Стоило мангону увидеть, что незнакомая, красиво одетая пара двинулась в его сторону, он сразу же решил показать, так сказать, товар лицом. Не заинтересоваться этими красавицами, привезенными из далекой Иудеи, было, решительно, невозможно. И расчет сработал на сто процентов. Флавиан и Луций, оба, жадно пожирали глазами женщин, уставившись на них, как на что-то диковинное.

– Я хочу вам представить, – начал толстый торговец свой рекламный лозунг, но его тут же заглушил Флавиан. Он заговорил громко, чтобы всем было слышно, но при этом спокойно, с какой-то надменностью и величавостью в голосе.

– Сколько?? – грубо перебил его Флавиан.

Толпа тихонько зароптала, разглядывая незнакомца. Многие, разумеется, догадывались, что за патриций стоит промеж них, однако точной уверенности, что это точно он, не имели. Еле слышный шепот переговорщиков послышался среди людей. А Флавиан, находясь в самом центре этой людской массы, горделиво поднял подбородок вверх, и спокойным, но уже нетерпеливым взглядом, поглядывал в сторону будущих наложниц, не замечая больше никого, включая магнона, от которого ждал ответа.

– Десять тысяч денариев, – еле слышным голосом, бурча себе под нос, объявил мангон. Оглашая цену, взгляд продавца блуждал, где-то внизу, будто бы он что-то потерял и изо всех сил силился найти. На самом же деле он переживал, и причиной переживаний являлась цена. Цена сильно завышенная, пускай даже и за таких прекрасных рабынь. Впрочем, наряду с переживаниями, мангон так же так же хорошо понимал, что у этого клиента есть просимые деньги, да что говорить просимые, есть и большие. Не попробовать сорвать куш пожирнее, было не в правилах этого человека, хотя данное предприятие и сопрягалось с определенным риском. В этом торге, без которого и продажа не считалась бы продажей, присутствовал момент пугающий его. Заключался момент в следующем: покупатель мог посчитать цену оскорбительно высокой, а помимо денег, у патриция имелись в наличии власть и связи, которые он мог употребить таким образом, что после, никаких барышей не захочется. Однако запах наживы не давал покоя, он рисковал, и шел на это сознательно. После объявления цены, прошла уже минута, а ответа так и не следовало. Торговец продолжал рыскать глазами где угодно, только б не встретится со взглядом покупателя. На клиента сейчас он глядеть боялся. Еще минута, в толпе начал подниматься недовольный гул. Мангон переселил себя, невольно перевел взгляд на Флавиана. Тот стоял, не двигаясь, как стена неприступной крепости. Не один мускул лица старого война, не выражал ровным счетом ничего. Патриций молча смотрел на мангона, орлиными, хищными глазами. Как торговец не увиливал, а взгляды их пересеклись, и на секунду остановились друг на друге. В холодных глазах покупателя, читалось столько власти, столько силы, столько воли, что у толстого мангона ноги подкосились. Он понял, что проиграл это сражение. Он осознал всем своим естеством, что совершил ошибку, и теперь мангону хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть куда угодно, но только бы не держать ответ перед этим человеком. Чаша весов в его сознании, та на которой находился барыш, начала стремительно подниматься вверх, под ужасным давлением страха, расположенного на противоположной стороне.

– Отец,– практически взревел Луций, – клянусь Меркурием, который этому мангону, покровительствует, цена слишком высокая. Кого ты продаешь? – он уже обращался торговцу. – Это, по-твоему, кто? Дочери Афродиты? Ты совсем из ума выжил??

Молодой патриций начинал нервничать и разъярятся. Несправедливость он не переносил с детства, а несправедливость к его семье, считал кровной обидой.

– Посмотри на них, юный Марс. Видел ли ты где-нибудь еще, столько грации, столько достоинства и столько красоты сочлененной в одном человеке. Посмотри на стан этой царицы, он хрупок и силен одновременно, посмотри на белизну ее кожи и рук, ни одна в Риме не похвастается подобными. Посмотри на эти два лица, такими ты будешь любоваться каждый день, и никогда не налюбуешься. В объятьях обеих, ты надолго потеряешь покой. Не одну и не две недели, молодой господин, не захочешь ты выбираться из теплой постели, согретой этими двумя красавицами.

Кровь, мощным напором прильнула к лицу Луция. Он раскраснелся как вызревшая вишня. Конечно, подобные мысли промелькнули в его голове. Да и как там их могло не оказаться, глядя на эти чудесные создания, однако, обсуждать это в присутствии отца, да еще в присутствии остальных зевак, оказалось совершенно не с руки. Какое-то чувство юношеского стыда, разлилось по молодым, наливающимся жизнью, жилам. Флавиан обратил на это внимание, и еле заметная умиленная улыбка, расплылась по его губам. Сын взрослел, превращаясь из маленького наивного ребенка в мужчину, в будущего лучшего друга, и этого становилось приятно. Луций же, несколько сбитый с толку упоминанием про постель, силился что-нибудь ответить, но никак не мог подобрать нужные слова. Он стоял посредине толпы, с глупым, потерянным в пространстве выражением лица, силясь что-то из себя выдавить. Но что-то, хотя бы чуточку умное, упорно не лезло в голову. Тем не менее, потребность что-то ответить, так сказать, закончить разговор, поставить точку, разрасталась с новой силой в юном организме. Однако, заканчивать разговора ему не пришлось. Отец пришел на помощь сыну.

– Я ведь приехал сюда не на один день, мангон. И потому уверен, что видеться тебе со мной захочется часто. Так не лучше ли начать наше знакомство, с хороших соседских цен, а не с мыслей о быстрой поживе, – обратился Флавиан к торговцу и одновременно ко всему рынку.

– Кем же вы являетесь, достойный патриций, ведь раньше я вас здесь не видел, – спросил мангон, при этом поднимая голову чуть-чуть вверх, показывая тем самым свою неподдельную заинтересованность.

Флавиан сделал знак глашатаю, чтобы тот представил его как подобает именитому человеку. В тот же момент зазвенел голос раба, славящего как положено, а может даже и сверх нормы хозяина. Глашатай драл горло, упоминая о том, кто такой Флавиан, где воевал, кого захватил, и за какие заслуги сам Луций Пизон, наградил его великой честью, представлять интересы консула во всех делах торговли и управления. Закончив торжественную тираду, он оглядел окружающих, желая видеть восторг и преклонение на их лицах, и убедившись, что эти эмоции там изображены, перевел взгляд на торговца. Тот, будучи не только опытным работорговцем, но и замечательным актером, скорчил физиономию удивления и умиления одновременно. Мангон так старался, что казалось, и сам поверил в свою гримасу.

– Я слышал про тебя, – в восхищении воскликнул он,– хвала Зевсу Громовержцу, за то, что он привел тебя к моим подмосткам. Но как я поступил с тобой? Мне стыдно, очень стыдно. Так не поступают с великими завоевателями, с фаворитами самого Луция Пизона. Я хочу, сейчас же принести свои извинения. Этих красавиц, что не сыскать ни в одном царстве на земле, я дарю тебе в качестве компенсации за грубость, и с надеждой на твое снисхождение ко мне, а также с верой в возможность нашей дальнейшей дружбы. – При этом мангон сделал несколько шагов вперед, и сложился в услужливом поклоне. Разумеется, его действия диктовались не правилами этикета, и тем более не любовью к героям ратных подвигов. Сухим и железным расчетом являлись они. Вовремя сообразив, что Флавиан обставил его, и что он действительно перегнул с ценой, торговец решил форсировать события. Он справедливо предположил силу связей нового знакомого, и с помощью их захотел выйти на частные рынки Рима. Мангон захотел получить вход туда, где в кулуарах, самым известным и богатым семьям предлагались лучшие рабы и рабыни мира, туда, куда на сегодняшний день он не имел доступа, туда, где без него проворачиваются сверхприбыльные сделки. И определенно, затраты в виде двух женщин, к тому же доставшихся ему практически бесплатно, стоили того. Хитрый торговец уже представил, как перед ним распахнулись двери дворца, как его рабыни, красиво кружась, предстают пред очами Тита Флавия, страстного поклонника женской красоты. Он уже видел, как этот баловень судьбы, предпочитает остальным рабыням, его девушек, как ауресы и драгоценные камни, словно золотой поток, наполняют его хранилища. Торговца аж передернуло от этаких изумительных мечтаний. Но это всего лишь планы на будущее, а сейчас нужно было заручиться дружбой и покровительством старого война.

Флавиан был не менее опытным человеком, чем торговец. Он прекрасно понимал, что перед ним замер в поклоне хитрый плут, а не поклонник подвигов на поле брани. Однако, что не говори, а лесть всегда являлась мощным оружием, пробивающим даже самые сухие сердца. А лесть, смешанная с хорошей актерской игрой, да и к тому же произнесенная во весь голос перед таким количеством народа, на который, надо отметить – возымела действие, смогла поколебать и его. Он стоял, окруженный людьми, немного раскрасневшийся от удовольствия. Старый воин чувствовал как внутри, по жилам, растекалась сладкое чувство самолюбования. Нынешний наместник посмотрел на сына. В его чистых, пока еще наивных, глазах переливалось неподдельное счастье. В них блестела гордость и честь быть приемником столь почитаемого отца. От этого взгляда Флавиан окончательно обомлел, и заявил во всеуслышание, что принимает извинения, вместе с дарами и с дружбой, предлагаемой мангоном. Как весело пело на душе в это мгновение. Но ведь неправильно радоваться в одиночку!! Не желая сдерживать благородный порыв в себе, Флавиан обернулся к народу на форуме и прокричал во всеуслышание, что в честь этой нерушимой в будущем дружбы, он желает угостить честной народ в местной таверне гретым вином и лепешками.

Гром аплодисментов и бурные овации охватили зрителей этой ссоры и последующего примирения. Праздно шатающиеся зеваки обрадовались шансу подкрепиться, а у представителей знати на лицах появились снисходительные улыбки умиления, ведь всегда приятно осознавать, что сильный человек имеет сердце из мягкого воска, которое при необходимости можно и растопить. А уж в том, что Флавиан силен и занимает высокое положение в обществе, сомнений уже ни у кого не возникало.

Домой, счастливые обладатели иудейских красавиц, засобирались еще засветло, но по отдельности. Флавиану надо было сделать несколько визитов, с кем-то познакомится, а с кем-то и обновить старые дружеские отношения. Луцию же выпало удовольствие привести домой, новый дорогой товар. Он распорядился чтобы красавиц посадили в открытую повозку, и везли бережно, как будто глиняные горшочки. Сам же гарцевал рядом с телегой, на своем вышколенном белоснежном коне, периодически бросая невидимый взгляд, то на одну рабу, то на другую. Разглядывая девушек, словно полотна в картинной галерее, он никак не мог определиться, какая же ему больше нравится. Та что старше, налившаяся, точно спелая черешня соками жизни, или младшая, только вбирающая в себя эти соки, но от этого не менее прекрасная. Большую пикантность этим наблюдениям предавало то обстоятельство, что девы следили за юношей в ответ, наблюдая за его движениями своими кошачьими игривыми глазками. Стоило Луцию чуть-чуть потерять дам из виду, как они, прикрывая свои коралловые губки ладонями, еле слышно, принимались обсуждать его. День стоял погожий, и удаляясь дальше и дальше от города, воздух становился сочнее и прозрачнее. Высокие деревья, нависавшие над выложенной каменной тропинкой, словно крыши беседок, прятали ездоков от палящего зноя. По краям дороги, справа и слева от нее, желтело поле усеянное подсолнухами. Бросая неосторожный взгляд на него казалось, что тысячи маленьких солнц, расправив лучистые лепестки пошире, что-то кричали своему старшему брату на небе. Поле не было безграничным. Обрамляли эту благодать, прорываясь в бешеном прыжке из-под земли, известняковые валуны, разбросанные по горизонту белыми скалистыми пятнами. Жизнь чувствовалась повсеместно. Она ощущалась в жужжанье мухи или в похлопывании крыльями перелетных птиц. Хотелось пустить коня в галоп, чтобы разбиться об эту красоту, вобрать её в себя, пропитаться ею. Хотя, конечно же, ни погода и ни это место, не были истинной причиной изумительного настроения. Действительным поводом и венцом замечательного самочувствия являлась именно пара рабынь, так удачно дополняющая своим присутствием красоту вокруг. Барышни, как и полевые цветы источали прекрасное изнутри, и сейчас, в свете палящего дневного солнца, их великолепие красовалось особенно заметно. Немного напуганные, но от этого не менее жгучие взгляды, которые словно стрелы Аполлона, они выпускали из-под длинных ресниц, буравили молодое сердце. Их легкость, почти прозрачность одновременно восхищала и страшила юношу. Ему казалось, что сейчас они могут взять и упорхнуть словно бабочки, оставив его не с чем. Глядя на дев Луцию думалось, что это вовсе и не женщины, а самые настоящие жрицы Афродиты, каким-то непостижимым образом спустившиеся с Олимпа и доставшиеся в собственность ему с отцом. Ведь по-другому и быть не может. Это полубогини не иначе!! Первый раз в жизни он истинно любовался женской красотой, стремясь не спугнуть эту красоту и не мешать ей благоухать для него и для окружающих. Именно для него и для окружающих. Ведь и рабы, что следовали вместе с ними из Остии домой, попали под чудесное влияние очаровательных нимф. Усталость измученных тел сменилась настоящей, непоказной бодростью. Плечи, до этого согбенные трудом распрямились. А лица, те лица, что не улыбались, наверное, целую вечность, засияли кривыми, но благополучными улыбками, вторя присутствию очаровательных дам. Луций чувствовал их влияние на рабов, видел как те преображаются только от одного только взгляда восхитительных жриц и нарочно разрешал дамам дарить подобные взгляды. Будучи отцовской породы, он не любил прятать счастье за пазухой. Если хорошо ему, так пускай и весь мир тоже порадуется!!! На сердце юноши чувствовалась легкость и веселье. Хотелось кричать и плакать от счастья, а еще хотелось сделать какую-нибудь невинную глупость, которая привлекла бы их внимание. Но он, почему-то робел. Кто-то невидимый, будто бы держал его одной рукой за шиворот, а второй за горло, не давая сказать ничего путного, и разрешая лишь искоса поглядывать в их сторону. Он не единожды практически наезжал на повозку силясь заговорить, но всякий раз отскакивал обратно, так и не сумев вымолвить не слова. Какое-то скрытое величие, какая-то царственность и внутреннее достоинство исходили от женщин. Да их купили за деньги, да они продавались на рынке, но относится к ним как к рабам, юноша, почему-то не мог. Неизвестно почему, но больший страх общения в нем вызывала младшая из дев. К уже описанному величию и царственности, в ней читалась еще некоторая воинственность, свойственная Амазонкам живущим на берегах одноименной реки. Непримиримость, бьющая шипящими волнами внутри, читалась в глазах этой девушки. Её сила суровость и бескомпромиссность разжигали в Луцие азарт охоты и неистовое желание победить, причем именно победить, а не сломать эту девочку. Ею хотелось владеть, но владеть так, чтобы и она того хотела. И именно это и было загвоздкой. Обращаться с женщиной или ухаживать за женщиной, избалованный юноша просто не умел. Она как будто отрезала все пути ведущие к ней одним лишь только взглядом. Что ему мешало и что его останавливало, он не понимал. Хотя если разобраться, Луций и не хотел этого понимать, ибо новое чувство, как бы предвкушения, щекотало молодые нервы, заставляло томиться и желать, возбуждая в избалованном мальчике какое-то новое, доселе неизвестное чувство. Неизвестно куда бы дальше завели его мысли о молоденькой девочке, если бы не старшая, смотревшая на молодого хозяина с большей открытостью. Сверкнув белоснежной улыбкой, она уперла в Луция испытывающий взгляд.

– Что тебя так веселит женщина? – практически выпалил он, обращаясь к старшей из дев. Умнее чем этот идиотский вопрос, в голову ничего не пришло.

– Сегодня прекрасный день, один из самых счастливых в моей жизни, – ровным голосом, полным достоинства и тоже время кокетства, ответила старшая. Младшая оживилась, уставившись на Луция еще более заинтересованным взглядом.

– Интересно, чем же он так хорош для тебя?? – расплывшись в ответной улыбке проговорил Луций, и не дожидаясь ответа, продолжал, – Может быть сегодня большой иудейский праздник ?? Или просто хорошая погода направляет твое настроение, – Луцию хотелось показать себя высокомерно умным, поэтому он говорил с некоторой заносчивостью.

– Нет, господин, – с еще более широкой улыбкой отвечала старшая, подсаживаясь ближе к краю телеги, с той стороны, с которой ехал Луций.

– Я радуюсь тому, что мы с дочерью попали в хорошие руки, к добрым хозяевам. – с еле заметным поклоном закончила она.

Луций расхохотался. Но сделал это вежливо, как положено патрицию.

– С чего же ты взяла, что попала в хорошие руки?? Как можешь ты судить о том, зная меня всего два часа своей жизни, а отца моего и того меньше. Откуда тебе известно, какие мы, хорошие или плохие. Или ты умеешь предсказывать будущее? Тогда погадай мне иудейская женщина!! – он снова рассмеялся, косясь при этом на младшенькую.

Луций поймал себя на мысли, что эта младшенькая, завладевает его вниманием, сильнее и сильнее. При этом ничего для того не делая. Ему хотелось, нет, даже не хотелось, у него сформировалась какая-то потребность выглядеть в глазах этой девушки непременно умно. Теперь, после произнесенной фразы, он отчитал себя за то, что его речь звучала как-то глупо, она звучала она по-идиотски. Новое чувство стремительнее и стремительнее захлестывало его. Юноша совершенно не понимал, почему мнение рабыни, как заключение хорошего адвоката, начинало интересовать его. Однако это было так!!

– Нет, хозяин. Я не умею предсказывать будущее или гадать. И если сказать честно, то и не хотела бы того уметь. Однако, бог наградил меня глазами и умением ими смотреть. И теперь, прежде всего, я хочу сказать вам спасибо.

Луций уставился в некотором недоумении, сначала на старшую, после перевел взгляд на младшую девушку. Надо отметить, что младшая тоже ничего не поняла и смотрела на мать в некотором изумлении.

– За что спасибо? – спросил Луций.

– За то, что не разлучили нас с дочерью. Именно этот момент наполняет меня счастьем больше всего. Мы всегда, каждое мгновение дальнейшей жизни будем благодарны вам за это, – мать притянула дочь к себе, обняла за плечо и ласково поцеловала в лоб.

Юноше стало не по себе. Он хорошо понимал, зачем они с отцом их купили. Но, обсуждать это с матерью, которая словно горлица, прижимает к себе своего птенца, не решался. И не потому что боялся произнести правду вслух, а как-то просто по-человечески неудобно. Любовь матери, это спасибо за то, что они вместе, всё лепилось в общий комок непонимания. Или точнее понимания, ведь что может быть непонятного, когда тебя благодарят за то, что не разлучил. Но ведь до этого никто не благодарил!! Наверное, потому и удивительно. Глядя на этих женщин, где в глубине себя он осознавал, что купили они не рабынь для развлечения, а не понятно кого, но кого-то хорошего. Однако, пусть будет как будет, дома с отцом разберемся. Сейчас же его интересовал ответ на вопрос, почему они хорошие хозяева. Как она это поняла? Ведь мы с отцом действительно хорошие, размышлял Луций.

– Про то что вы остались вместе, я понял. Но с чего же ты решила, что вы попали к добрым хозяевам? – при этом он попытался придать себе более грозный вид. Однако получилось глупо. Вместо напущенной строгости появилось игривое настроение, в один момент вскружившее голову и вытряхнув из нее всё серьезное. Гримаса солидного и страшного повелителя не выдержала и пяти секунд. Юноша, изо всех сил пытаясь себя сдерживать, начал, невольно, прыскать в уголки рта. И если первые приступы смеха он смог в себе задавить, то следующие окончательно его победили. Словно прорванная плотина, не справляющаяся с бешеным потоком воды, разбивается, так и Луций, рассмеялся звонким, задорным смехом. Веселье настолько поглотило молодое тело, что слезы ручьями полились по щекам. Немного отдышавшись, молодой патриций перевел взгляд на дочку. Та тоже, видимо насмеявшись от души над его конфузом, вытирала слезы.

– Так что же?? – продолжал он спрашивать, уже с не пряча веселье.

Мать вытерла глаза, также промокшие от смеха, но продолжала уже успокоенным, медленным тоном.

– Сказать правду, я и не знаю почему так решила. Я смотрю на тебя и верю в это. Вот, пожалуй, и весь ответ. А ты как считаешь Луций, права ли я? К добрым ли мы попали хозяевам?

Юноша, весело гарцующий рядом, задумался. Отец учил его не принимать поспешных решений и не давать быстрых ответов. Вот и сейчас данный вопрос заставил его пораскинуть умом. Можно оценить кого угодно и как угодно, но себя – тут совсем другое дело. К себе всегда будешь и более критичен, и более снисходителен. И как бы удивительно это не звучало, но эти два чувства будут дополнять друг друга, а не противоречить. Вот если рассуждать о ком-то!! Чего там думать!! Отец хороший, дядя Децим плохой. Но только речь заходит про себя самого, нужен более детальный анализ, нужна математическая точность, ведь не приведи бог, забудешь какую-нибудь свою заслугу или наоборот припишешь чего лишнего. Хотя, конечно, приписать то можно, почему бы и нет. Так, в раздумьях ехал он какое-то время, весело теребя при этом то молодой ус, только-только начавший расти, то бородку, гусиным пухом пробивающуюся на свет. Однако путного ничего в голову не пришло.

– Твой вопрос озадачил меня, – с веселой игривостью проговорил он, – и я не могу дать тебе точный ответ. Однако, могу дать обещание, даже скорее поручительство. И заключается оно вот в чем: в нашей семье всем воздается по заслугам. Если ты добр и честен, то и в ответ получишь тоже самое. Если наоборот – не жди снисхождения. В доме есть свод правил и законов, при соблюдении которых можно хорошо жить. Эти правила одинаковы для всех, и действуют в любом месте имения. Ни домашний надсмотрщик, ни бригадир в полях, не позволят себе лишнего, если ты не провинился. Если же ты работаешь хорошо, об этом узнает отец и наградит тебя.

– Этот ответ придает величия вашей семье, – с каким-то чувством восторга проговорила мать, – ведь только там, где чтят законы, могут жить и живут люди. Но скажи мне, юный патриций, насколько они суровы?

– Отец всегда говорит, что законам нужен не страх наказания, а прозрачность понимания. А, впрочем, сами всё увидите!! – он кивнул головой вперед.

Из холма показался белый краешек виллы. Время для разговора в дороге закончилось, и поэтому, отделившись от телеги, юноша поскакал вперед, чтобы первым похвалится перед семьей удачным приобретением.

Вбежав в атриум Луций никого не обнаружил. Натертый до блеска пол и прохладные стены, не успевшие еще собрать в себя полуденную жару, дарили свежесть для отдыха. Находится здесь и сейчас, особенно появившись с раскаленной улицы, было воистину наслаждением. Но где же остальные?? Может быть, что-то случилось в их отсутствие?? Однако нет, вдоль стены прошли двое рабов, неся в руках большую жаровню, наполненную доверху раскаленными углями. Не обращая внимания на молодого господина, они юркнули в комнату матери, предупредительно не закрыв за собой занавеску. Прямо за ними, в тоже мгновение и в туже комнату, пробежала рабыня египтянка, небольшого росточка, сморщенная, тощая, но постоянно улыбающаяся и со щипцами в руках. Эта была Асо, женщина которую привезли из Карфагена в числе прочих незаменимых рабов. Она, без сомнения, являлась любимицей матери, потому что как никто другой, умела следить за ее кожей, наносить макияж, а главное делать совершенно неповторимые прически. Не единожды матушка брала ее с собой на знатные пиры и светские рауты, объясняя это желание тем, что никто о ней лучше не позаботится, чем ее Асо. На самом же деле это являлось не совсем правдой. Асо действительно хорошо прислуживала во время торжеств, действительно могла поддержать практически любую беседу, могла казаться незаметной, если того требовала ситуация. Однако, Гермес наградил египтянку еще одним незаурядным качеством, восхитительной памятью. Увидев новую прическу, у какой-нибудь из приглашенных матрон она запоминала ее в точности и впоследствии могла воспроизвести в мельчайших подробностях. Причем для этого ей не требовалось понимания технологии укладки или стрижки, она делала это как бы по наитию. Конечно, подопытным кроликом вначале выступала какая-нибудь из рабынь, а при неудачном стечении обстоятельств и несколько девушек. Госпожа всегда получала готовый продукт, иногда даже немного усовершенствованный и додуманный. Вот и сейчас Асо готовилась обрадовать матрону чем-то новеньким, ведь не зря же ее отправляли еще в Карфагене, на ученье к самой Лицинии Магне, слывшей тогда первой модницей Африки. Луций направился к матери следом за Асо, ему хотелось похвастаться, как удачно они с отцом посетили рынок. Войдя в кубикулум, он застал Эмилию, сидящую на стуле, разглядывающей себя в большое ручное зеркало, выполненное из серебра, с большим рубином посередине. Мама находилась в прекрасном расположении духа. Этот вывод напрашивался глядя на её сегодняшнее одеяние. Превосходно сложенное тело укутывала туника небесно-голубого цвета, которую матрона очень любила и носила только по каким-то особенным случаям. Сзади матушки, практически растворившись в распущенных волосах своей госпожи, копошилась Асо. Взгляд ее сосредоточенный, устремлялся куда-то в затылок, а быстрые руки стремительно выполняли задуманную прическу. Рядом находился стол, на котором в рабочем беспорядке валялись гребни, шпильки, стояло несколько шкатулок с чем-то непонятным и разноцветным. Больше же всего стол пестрел пузырьками с жидкостями, назначение которых никогда не откроется мужчине.

– Луций!!, – воскликнула мать, увидев появившегося на пороге сына. – Долго же вы с отцом сегодня гуляли. Расскажи мне скорее, как у вас всё прошло?

– Клянусь Фортуной, сегодняшний день я запомню навсегда!! – Луций снова разгорелся душой, мысли лились таким мощным напором, будто река выходит из берегов в половодье, и путались в голове. Он начал запинаться и повел рассказ бессвязно, но с таким ярким и живым чувством, что даже если кто-нибудь не понимал бы языка Луция, то смог бы догадаться, насколько счастлив молодой рассказчик. Когда он кончил, единственное что смогла понять Эмилия, так это то, что они купили двух рабынь, что рабыни эти красивы, и самое главное, они достались семье абсолютно бесплатно. Хотя по своей природе Эмилия и не считалась прижимистой или жадной, чрезмерные траты на покупку рабынь считала глупостью и пустым занятиям. Нет, о ревности мыслей никогда не шло. Она воспитывалась в лучших тонах Римской Империи, и обращать внимание на маленькие радости мужа, совершенно не собиралась. Более того, матрона одобряла вкус супруга, и радовалась его мужскому здоровью. Однако, вкус вкусом, а деньги деньгами. Позволить переплачивать за рабов, пускай даже и красавиц, она не могла. Ей, как и любой другой даме высшего общества была известна история о Квинте Латуции Катуле, купившего себе раба Данфиса, за цену сопоставимую с покупкой добротной виллы вблизи Карфагена. Но с суждением о том, что такое приобретение подчеркивает утонченность его вкуса, показывает стать положения, и как бы теперь говорит за него самого, она не соглашалась. Эмилия считала с точностью до наоборот. Подобные траты она относила исключительно к расточительству и отсутствию практичности. По ее скромному мнению, для того что бы видеть прекрасное в мире и людях, необязательно разбрасываться деньгами. Это чувство воспитывается внутри себя самого и никак иначе. Она считала, что даже в самом уродливом человеке, при желании, можно найти прекрасные стороны, надо только поискать. Однако, сегодняшний случай выглядел совершенно другим, и она, как и положено хорошей матери и рачительной хозяйке, успела заинтриговаться до предела.

– Так веди скорее их сюда, мне любопытно посмотреть, на ту, которая так растревожила моего сына, – заканчивая фразу, она ласково улыбнулась ему. Конечно же, от материнских глаз не ускользнуло возбуждение ребенка. Будучи, достаточно опытной в делах амурных, она слишком хорошо знала, как ведет себя мужчина, сильно кого-то желая.

Луций как сумасшедший рванул с места и скрылся в дверном проеме, не заметив умиления матери. Вылетев во двор, юноша вдруг опомнился, сообразив, что ведет себя как мальчишка и это совсем ему не к лицу. Однако, сердце так бешено колотилось, что казалось, отбивает военный марш внутри, и для того чтобы успокоиться потребовалось изрядно времени. Сделав несколько глубоких вдохов и поправив волосы, которые разметало по всей голове после бега, он огляделся. Повозка с новоиспеченными рабынями как раз подъезжала. Он кликнул Паллу.

– Принимай пополнение! – в этот раз его голос звенел холодом, размеренностью и презрением. В душе он уже осуждал себя и за мальчишеское поведение в комнате матери, за поведение возле повозки, когда его застенчивость смогла преобладать над гордостью римского гражданина. «Тьфу» оплевывал он внутри самого себя, «тоже мне, придумал, нежные вздохи, томление!! Тряпка а не всадник» продолжал он изводить себя. Молодым людям в его возрасте вообще свойственно преувеличивать размер проблемы и то, что было в действительности приятным и немного наивным поведением, виделось ему теперь проявлением слабости.

Повозка остановилась, раздув вокруг себя клубы пыли. Новые рабыни сразу же заметили перемену настроения молодого патриция, и теперь со страхом смотрели вниз на милого, всего мгновение назад, нового хозяина. Если по дороге на виллу Луций казался им добрым человеком, то теперь его было не узнать. Лицо не выражало ничего. Глаза вместо ветреной жизни наполнились льдом и снегом, под толщею которого, не было видно и краешка того озорного мальчишки, что скакал рядом с ними всего час назад. Он холодно посмотрел на них, потом обратился к Палле:

– Мать хочет посмотреть на них. Веди дев сразу в кубикулум.

– Хочет ли молодой господин, что бы мы привели их в порядок, после долгой дороги? – спросил Палла. А ведь действительно, после транзита из Остии, рабыням, которых взяли за красоту тела, а не для работ, не мешало бы и принять подобающий вид.

– Нет, веди сразу. Она не любит ждать – отрезал металлическим голосом Луций.

Палла помог женщинам слезть с коляски, правда помощь эта считалась весьма условной. Подойдя, он протянул руку той, что помладше, и когда она плавно протянула свою в ответ, рванул её так, что практически скинул девочку с повозки. Надо отдать должное юной рабыне, после этакого броска, она будто кошка, смогла приземлиться на ноги. Мать, быстро сообразив, что следующий черед за ней и не дожидаясь помощи «галантного кавалера» спрыгнула на дорогу. Еле заметная улыбка скользнула по лицу Луция. Он сам не знал от чего улыбается, но прыть новой рабыни развеселила его. Поглядев немного на новый товар и убедившись в том, что они действительно красавицы, юноша направился обратно в покои матери. Невольницы поспешили за ним, ведь по оказанному приему, несложно было догадаться, что ждать здесь совсем не любят. Добравшись до кубикулума, они застали Эмилию, все так же сидевшей на своем красивом стуле, опять же с зеркалом в руке, но теперь, светящееся лицо ее выражало неподдельное счастье – она была довольна работой Асо.

– А, вот и вы, – протяжно пропела она, переводя взгляд с зеркала на Луция, а после на новых рабынь. – Представитесь-ка.

– Меня зовут Ревекка, – с глубоким, низким поклоном начала более старшая раба. – Это моя дочь Авелия. Мы родом из царства Иудейского, города Махерон, павшего под мужественной рукой, непобедимого Римского воинства. – Говоря про бывший город, еле заметная тень прошлого, сладкого и теперь такого далекого, пробежала по ее лицу.

– Происхождения мы … , – попыталась она продолжить, на Эмилия резко оборвала ее.

– Все что было и какого вы рода, более не имеет никакого значения. Меня интересовали лишь ваши имена. А теперь я хочу увидеть ваши тела, чтобы понять как вы доплыли. Я хочу быть уверена, что вы не привезли болезней в мой дом, после путешествия на корабле. Раздевайтесь! – уже более повелительно сказала она.

Младшая, та что была дочерью, отвела взор куда-то в сторону. От любого, даже от самого последнего раба не могло ускользнуть насколько противна и мерзка ей эта просьба. Точнее приказание. Просьбы для нее уже давно растворились в небытии и перестали существовать как таковые. Авелия перевела взгляд на мать, как бы ожидая от нее команды. Взгляд девочки наполнился решимостью и ненавистью, краска стыда прильнула к юному лицу. За то время, что прошло с момента их порабощения, они насмотрелись многого. Обе готовились к самой суровой участи, однако Флавиан, так весело угощавший толпу вином после покупки, и Луций, такой нерешительный и робкий, показались им людьми совершенно другого покроя. Двигаясь на повозке по булыжной мостовой, искоса поглядывая на молодого патриция, Авелия с внутренней радостью отмечала, что этот юноша даже симпатичен ей. Он виделся не черствым избалованным мальчишкой, а юношей вынашивающим в себе зачатки хорошего, высокого, того настоящего, свойственного истинному римлянину. Однако, тот холодный прием, оказанный по приезду, расставил всё на свои места. Вот он стоит около стены, и кривя губы в отвратительной ухмылке, смотрит, похотливыми глазами, на ее позор. Она перевела взгляд на Паллу, который в свою очередь тихонько кивнул головой на рукоятку бича, и стиснул его с такой силой, что податливая рукоятка заскрипела под нажимом сильных пальцев. О боже!! Как же тяжело терять надежду, даже не успев насладится её иллюзией. А может быть оно и к лучшему, ведь к хорошему быстро привыкаешь. Что тут выдумывать, в этой богом забытой стране, чего-то хорошего не может быть, по умолчанию. Всё вздор, выдумка, иллюия. Мать быстрее опомнилась, и не дожидаясь уговоров вилика, сделала несколько шагов вперед, определяя тем самый центр комнаты. Светло-розовая туника, застревая на теле вспотевшими пятнами, легко снялась через голову. Тело осталось прикрыто лишь повязкой, закрывающей интимную его часть. По всей длине ног, кожа отливала бурыми и красными синяками. Такие же, но менее выделяющиеся гематомы имелись на спине, и одна на животе. Но даже при этих увечьях, тело Ревекки смотрелось великолепно. Плечи смотрелись широкими, но при этом достаточно утонченными, грудь можно бы смело назвать небольшой, однако, своей упругостью и приподнятостью, она приковывала к себе внимание. Линия бедер, более узкая относительно остальных женщин, однако ей наоборот добавляла пикантности и вносила какую-то изюминку. Но самым удивительным украшением несомненно являлась кожа Ревекки, точнее её участки, не задетые побоями. Такой безупречной кожи Эмилия не видела никогда. Признаться честно, никто не видел подобного. Ее естественный блеск мигом притянул восторженные взгляды присутствующих, ее упругость, ее гладкость, ее нежность, возбудило желание прикоснуться к ней, почувствовать ее. Эмилия, не выдержав поднялась со стула, подошла к Ревекке, и ласково провела рукой по телу, начиная от шеи и заканчивая животом. Взгляд не обманул. На ощупь кожа была бархатно-шелковистая, без имеющая морщинок и складочек. Ощущения и вид вблизи потрясли еще больше прежнего.

– Скажи мне, Венера с рождения одарила тебя таким подарком? –обратилась она к Ревекке.

– Нет, госпожа, – ответила рабыня потупляясь. – Это долгая и кропотливая работа. Чтобы кожа имела здоровый блеск и природную мягкость, необходимы скрабы привезенные с озера Сирбонида, крема с добавлением масла розы, необходим массаж, и конечно же мази из Египта, сделанные из ила, с самых заповедных участков реки Нил. Я знаю все, про то как ухаживать за кожей, волосами, ногтями, и с удовольствием расскажу об этом новой госпоже, если она того пожелает – закончив, Ревекка согнулась в низком поклоне, и замерла так, ожидая разрешенья выпрямится.

– О, я очень этого хочу – захлопала в ладоши Эмилия, при этом пританцовывая ногами. Матрона уже представляла, какой фурор она вызовет своим появлением, на каком-нибудь светском рауте. Она видела как сотни раздосадованных взглядов завистливых подруг устремятся на неё. Как они будут перемывать ей кости, конечно же, за ее спиной, как будут язвительно шутить и подсмеиваться, но каждая, оставшись один на один с собой, непременно будет завидовать. Потому что не завидовать такой восхитительной коже, просто невозможно. Еще добавлял радости возраст Ревекки. Ведь при первом же взгляде на нее Эмилия увидела одногодку. Плюс минус немножко, но это не считается.

Ревекка поднялась. Матрона сияла словно изумруд и не скрывала этого. Она прям-таки светилась от счастья. Ведь помимо игрушки для ночных утех мужа, в семью попал еще и очень, очень искусный косметолог. Однако не все разделяли радость происходящего. Чуть поодаль стола, c разбросанными принадлежностями для укладки стояла Асо, которую буквально трясло от злости. Она силилась сдерживать себя, пытаясь натянуть улыбку на искаженное злобой лицо, но получалось не очень хорошо, и Эмилия тоже это заметила.

– Асо, – окликнула она ее, – я вверяю этих рабынь тебе. Смотри за ними так же внимательно, как смотришь на пирах за новыми прическами. Доверяю тебе их. Гляди, чтобы ни один волос не упал с их голов, а о любом, кто причинит им обиду, или только задумает причинить, рассказывай лично мне. Теперь же ступай, проводи их в термы. Они должны привести себя в порядок. Позови массажисток, пускай помогут убрать синяки с этих прекрасных тел, и одень девушек как подобает. Сегодня будет ужин, и как я понимаю, отец семейства непременно захочет их увидеть – закончила Эмилия уже с каким-то холодком. Причем этот холодок никаким образом не относился к ревности. Совсем нет. Видимо Эмилия вспомнила какое-то неотложное дело и уже полностью переключилась на него. Однако, от этого переключения важность выполнить приказание госпожи никуда не девалась, и раздосадованная Асо жестом пригласила новых рабынь следовать за ней.

Во время происходящего все как-то позабыли про Авелию, стоявшую прислонившись спиной к стене, пытающуюся с ней слиться, и сделаться как минимум незаметной. Она тихонько крутила головой в разные стороны силясь догадаться, вспомнят про неё или нет. В девичьей, еще не испорченной пороком головке, крутилась всего лишь одна мысль: придется ли ей пройти тропою позора сегодня или получится избежать этого пути, ну или хотя бы отложить на попозже. Однако, действительно, в данный момент она никого не интересовала. Взоры, все как один, фокусировались на Ревекке с Эмилией. Хотя один взгляд девушка все-таки на себе поймала. Её разглядывал Луций. Молодого юношу совершенно не интересовал разговор, занимающий остальных. Как коршун высматривает мышь, он хищно разглядывал Авелию. На секунду, когда госпожа уже отправляла их в баню ей показалось, что Луций окликнет ее, что заставит раздеться перед всеми. Однако этого не произошло. Он отвернулся, и немного постояв вышел вон.

Добравшись до бань Луция Пизона Асо поручила новых рабынь местному смотрителю, отвечающему за пар и холод в термах. Никон, так звали смотрителя, считался тем типом людей, которые не задают лишних вопросов, не спорят, а лишь выполняют поставленную им задачу. Прожив всю свою сознательную жизнь человеком порядочным и честным, в принципе, ничем особенным среди других не выделялся. Хотя, когда-то задолго до того, как стать рабом, говорили будто бы Никон слыл замечательным оратором. Однако в дальнейшем жизнь, со всеми ее острыми углами, повернула судьбу так, что уставший искать правду в судах, доказывать в купленных прениях свою правоту, он промотал накопленное небольшое состояние, и закабалился к Луцию Пизону в рабы-смотрители. С тех пор прекратились ссоры, и вообще разговоры с кем бы то ни было. Смотритель закрылся от всего мира. Он перестал искать человеческого общества или общения, отвечая на приказы и распоряжения неглубоким поклоном, да взглядом усталым, но теперь почему-то счастливым. В новой большой семье его приняли радушно, любили и по-своему уважали. Причем ту любовь и уважение ему дарили не только рабы, нынешние сослуживцы, но господа хозяева. В свои пятьдесят с небольшим годов, выглядел Никон, весьма неплохо. На нем всегда красовалась постиранная, свежая, белоснежная туника, под стать его бороде и вьющимся как у бычка волосам. Ростом он сильно не выделялся, а с течением времени начал еще и уменьшаться. Годы, с усердием забирали свое, сгибая позвоночник в дугу от лука, и прижимая голову старца ближе и ближе к земле. Однако, приобретенная кривота не могла скрыть силу тела готового еще потрудится на славу, и рабы, нарушавшие гегемонию его жизни невыполнением приказа или просто плохим поведением, ощущали на себе мощь его рук, а также злость и неистовство еще не старого смотрителя. Вот и сейчас, получив распоряжение от Асо он лишь расспросил пленниц, знают ли они как надо мыться в термах, и получив утвердительный ответ, провел их в раздевалку.

По истечении получаса новоиспеченные рабыни уже находились в тепидарии. В прямоугольной комнате с не высокими потолками, вокруг круглого бассейна с фонтанчиком, грузно стояли лавочки из белоснежного мрамора. Пол и стены тепидария, выполненные из отшлифованной и подогнанной одна к одной мозаике, согревали взоры кремовым цветом. Находясь здесь появлялось чувство, будто пол наползает на стены, как бы является их продолжением, а не чем-то отдельным. Солнечный свет лениво спускался сюда сквозь небольшие окошки, сделанные в самой верхней части потолка. Молочные скульптуры атлетов и мифических красавиц, как будто бы прячась выглядывали из-за закругленных углов, разглядывая отдыхающих. Причудливые барельефы купальщиков и купальщиц, бегущих друг другу на встречу, занимали пузатым узором всю правую стену строения. Такого тепидария, или подобного такому по убранству и роскоши, Авелия с Ревеккой никогда не видали. Однако, назначение его было знакомо дамам, ведь не один и не два раза ходили они в подобные заведения для отдыха. Сегодня, сейчас, в эту минуту, они находились тут одни, и только треск ламп, развешанных на стенах и горевших через одну, нарушал святую тишину сердца римских терм. Усевшись на лавку дамы осмотрелись. Им хотелось убедиться, что они тут действительно одни. Просидев немного и получив тому подтверждение, без всякого сговора между собой, на глазах обеих, крупными каплями, заблестели слезы. В одну и туже секунду в женских головках, будто бы зигзагом молнии, пролетели воспоминания минувших дней. Не говоря друг другу не слова, даже не переговариваясь между собой, обе подумали об одном и том же. Им вспомнились те бани, что величаво возвышались над Махероном. Им вспомнился запах горящих дров, манивший теплотой и будущими блаженствами. Им вспомнилась прошлая жизнь. Однако далее, воспоминания матери и дочки разбежались в разные стороны. Юной Авелие колыхнули память подруги детства, с которыми весело крича, бегали они по закрытым дворам, не замечая никого и ничего. Вспомнилась причудливая игра в обруч, с которым она никак не могла совладать и постоянно проигрывала. У Ревекки же всплыли в памяти руки рабыни Данили. То были волшебные руки способные разогнать кровь по жилам и так размять кости, что по окончании массажа казалось, будто бы заново родился. Вспомнила она и холодные воды фригидария, за омовение в которых жутко ругался ее муж Иким. И всё потому что считалось, что женщинам там делать нечего. Но отказаться от той свежести она попросту не могла, и тайком, так чтоб супруг не догадался, все-таки ходила в них. Мать и дочь сидели на лавочке, погруженные совсем в недалекое прошлое, пытаясь хотя бы не телом, но душой подольше остаться там, где они жили так хорошо, там где остались их родственники и друзья. Они просидели бы так, быть может, еще долго, однако шум приближающихся шагов за стеной, заставил их встрепенуться. В проеме показалась фигура женщины, которая проследовала мимо, даже не посмотрев в их сторону. Полет в приятное прошлое закончился. Они снова очутились близ Остии, будучи рабынями, готовясь развлекать вечером новых господ. Ревекка повернула голову в сторону дочери. Она смотрела на нее. Смотрела на ее плечи, на тонкую спину с нежными розовыми лопатками, на волосы спадающие курчавыми черными локонами почти на поясницу, вдыхала аромат ее кожи. Нет!! Не для этого проклятого города берегла она ее, не здесь должен распуститься этот прекрасный цветок. Матери стало очень тесно внутри себя, захотелось выпрыгнуть из кожи, начать драться, кусаться, рвать что-нибудь на части, лишь бы не допустить скоротечного будущего.

– О боже, только бы избежать, – шептала Ревекка, еле поднимая губы. – За что?? – вопрошала она себя и немую пустоту вокруг. – Почему это произошло именно с нами?? Где же ты Иким, обещавший защитить нас?? – Голова ее кружилась, пол раскрашенный кремовой мозаикой закрутился с неведомой скоростью, потолок как будто опустился сверху вниз. Мать почувствовала, что ей нечем дышать. Картинка поплыла перед глазами, ее пошатнуло и она уже полетела вниз, но уцепилась за край лавки сумев удержаться.

– Мама что с тобой? – вскрикнула испуганная Авелия, хватая ее под локоть.

– Все хорошо милая, – поспешила успокоить ее Ревекка. Она действительно пришла в себя. Как бы ей того не хотелось, и как бы не мечталось о замечательном прошлом, они с дочерью находились сейчас именно здесь. А это значит, что надо жить по правилам установленным в Риме. Если такое происходит, то значит так и должно быть. На все воля господа нашего. Заслужили пройти этот путь, значит надо идти. А роптать?? Роптать смысла нет, только себе и дочери хуже сделаешь. Надо дальше жить. Ведь зачем-то же они живы. Ведь есть же какая-то высшая цель у всего этого!! Ревекка знала, что делится с дочерью тем, что лежит у нее на сердце нельзя ни в коем случае. Пред ней надо выглядеть сильной, ну или, по крайней мере, делать вид что ты таковая. Своим примером надо разжигать ее к жизни, надо толкать ее в будущее. Надо каждый раз доказывать, что все хорошо, пускай и не сейчас, но в дальнейшем обязательно будет. И как бы ей того не хотелось, приходилось исполнять роль беспечной матери, делая вид, что роль раба не так страшна как ее малюют. На самом же деле, в том что этот путь правильный, что дальше будет хорошо, Ревекка не была уверена, а если на этот вопрос ответить совсем честно, то она была уверена абсолютно в обратном. Единственное, что ее заставляло на то надеяться, так это память. Память о том сгорбленном старичке, который, казалось был вхож во все дома Карфагена, учивший народ, что именно вера поможет любому человеку пройти уготовленный путь. Еще тогда, в осажденном Махероне, она не верила ему но вопрошала:

– Скажи мне отче, как же можно надеяться, да и на что? Ведь вот они захватчики, стоят кругом нашего города, и самые опытные их полководцы предрекают нам скорую кончину. Во что же верить?? Как не дрогнуть??

– В бога единого верь и уповай на него – тихеньким голоском отвечал старичок, теребя сморщенными пальцами щуплую бородку.

– Верю отче, но боюсь. Ведь что станет с нами? с нею? – она кивком головы показала на спящую неподалеку Авелию, накрытую простынкой и улыбающуюся от чего-то хорошего во сне.

– Вижу, что и с ней, и с тобой, всё хорошо будет. Бережет бог вас. Только и вы его не предавайте.

Ревекка пыталась возразить, но старичок ушел от неё, сев рядом с еще одной новоиспеченной вдовой, заливающейся слезами. Обняв несчастную женщину, он все шептал ей в ухо какие-то слова, после которых лицо вдовы так и осталось мученическим, но слезы утихли, а в глазах появилось спокойствие. Лишь тогда Ревекка увидела и смогла осознать размах всеобщего горя. Ей, почему-то стало стыдно за попытку удержать старичка на дольше, ведь в его словах нуждались не только женщины, но и мужчины, сидевшие на улицах с таким отрешенным и растерянным видом, что желание помочь им, заглушало собственное горе. «Как же это бог сможет помочь? Ведь вот же оно горе, уже стоит за нашими дверьми. Ведь знаю же, что не будет чуда. Что не ударит молния и не превратит ненавистных римлян в соляные столбы. Как же тут верить??» но осеклась. В эту же секунду она поняла, что кроме веры у нее нет ничего больше, что жизнь сейчас должна или закончиться или начаться по-новому, что так как было больше никогда не будет. Она уставилась на спящую дочь, потом перевела взгляд на кинжал лежавший на столе подле нее, потом на ту вдову, к которой всего минуту назад подходил старичок. Женщина смотрела в ответ каким-то ледяным перепуганным взглядом, понимающая немой вопрос не произнесенный Ревеккой вслух, но как будто бы заданный. Вдова медленно покачала головой в разные стороны выражая протест, но движения эти выглядели настолько трясущимися и не уверенными, что за ответ их принять было невозможно. Дальше вдова демонстративно спрятала лицо в складках туники, как бы говоря этим – решай сама. Ревекка понимала, что драгоценные секунды, словно песчинки в часах, тают. Что если сейчас она не решиться, то потом, скорее всего пожалеет о том, но больше решиться никогда не сможет. И так!! Или сейчас или никогда. Снова взгляд матери остановился на дочери. Милая мордашка с торчащим из-под простынки носиком слегка поморщилась. Улыбка счастья с милой физиономии и не думала никуда деваться, напротив, она залила лицо целиком, превратив девочку в маленького светлого ангела. Нет!! Не могу!! Не хочу!! Нельзя!! Решение принято. Теперь она знала, зачем бог оставил ее жить. Теперь она поняла свое предназначение на оставшиеся года. Она осознала конечную цель. Дочь должна вырасти, дочь должна стать счастливой. Правда как она сможет защитить свою девочку, ей пока не было известно, но какое-то внутреннее чувство уверенности предавало ей сил. «Поплыву как щепка по реке жизни. Вверяюсь в твои руки господи. Направляй и веди меня».

Тишина бани с нотками пихты, тянущимися с курильни, помогли ей опомниться. Она снова находилась здесь, рядом со своей девочкой, боязливо вглядывающейся в лицо матери, пытающейся угадать самочувствие той.

– Авелия, – начала она тихим протяжным голосом, оглядываясь по сторонам. – Доченька, я хочу с тобой серьезно поговорить, пока у нас есть время побыть вдвоем.

– Слушаю тебя, мама, – сказала она тоненьким голосом, повернувшись в пол оборота.

– Наше положение с тобой не завидное. Но жить дальше надо, ибо, как говорил проповедник Февда, не мы определяем день своего рождения и день своего ухода.

– Но мама, – прервала ее с всхлипом Авелия, которая ждала этого разговора, но всякий раз боялась завести его первой – то, что нас ждет дальше это не жизнь. Кем мы будем? Наложницами хозяина? Одного?? Или потом нас гостям предложат? И это в лучшем случае!! – Авелия покачала головой. – Только скажи мама, дай лишь намек, что ты понимаешь меня, и прямо сейчас давай разобьем головы, да хоть об эти лавки, и покончим…

– Даже слушать этого не хочу, – холодно, но с внутренним спокойствием оборвала ее Ревекка – ведь помнишь ты об одном из самых тягчайших грехов на земле? А помнишь ли о спасительном промысле Божием? Вспомни всё, чему тебя учили. Или забыла ты что, прервав жизнь мирскую, муки земные закончатся, но там за чертою смерти, начнутся муки более сильные, вечные, адовы.

Дочь смотрела на мать глазами полными отчаяния. Сколько раз плывя в трюме корабля, набитого рабами будто селедкой, ей приходила в голову эта мысль. Сколько раз она видела как жирные потные руки матросов, выдергивали из перевозимого стада рабынь покрасивее, и не стесняясь никого, громко, с ядовитым лающим смехом, обсуждали во весь голос, планы своих развлечений. Не раз и не два в их числе была мама. А один раз и ее достали на свет божий, но греха не успело произойти. Капитан забрал ее у перепившихся матросни и отправил обратно в трюм. Сначала, в юной детской душе затеплилась надежда, что не все в этом мире потеряно безвозвратно, что есть еще добрые люди способные отличать добро от зла, однако, скоро ей открылась циничная правда. Не тронутые девочки, стоят гораздо дороже на невольничьих рынках. Зачем дальше жить?? – спрашивала она себя, и не находя ответа, задавала тот же вопрос матери, только что пригнанной с пирушки на палубе корабля. Ревекка молчала в ответ. Ничего не отвечая, поправляя волосы собранные в пучок, мать притягивала дочь к себе, обнимала, и молча сидела глядя куда-то вдаль, сквозь маленькую щелку борта корабля. Авелия видела, чувствовала, понимала, как ей сейчас плохо, ощущала как та терпит будто бы терпела сама, и одновременно ненавидела и жалела ее за это малодушие. В такие минуты, ей становилось совестно за мать. Ведь куда же ниже? Неужели жизнь так ценна, да и жизнь ли это вообще? А после, когда негодующее дыхание выравнивалось, а злость сменялась пониманием, ей становилось стыдно за себя. Ведь, это не ее только что втолкнули в трюм после унизительной гулянки. Авелия сидела как птенчик под крылом матери, чувствовала, как пахло от нее потом мужчин, перемешанным с запахом вина и чеснока. Чувствовала всю грязь, лежащую на слабых материнских плечах, слышала ее дыхание, и на какое-то время понимала не только головой, но и сердцем, кому сейчас действительно тяжело. Чтобы хоть как-то поддержать маму, она еще плотнее прижималась к ней, обнимала ее за талию, сжимала сильно-сильно в своих объятиях, и замирала в молчании зная, что сейчас надо просто быть рядом.

Вот и теперь, смотря на Ревекку, ей было горестно, тяжело, и стыдно за ее безволие. За то, что она убоялась дальнейшего пути, пускай и страшного, за то, что страх перед своим крестом так согнул ее, что казалось, мать никогда не разогнется. Авелия верила в бога, семя посаженное в Махероне произросло в дерево с толстым стволом, однако, зубы червя подтачивали корни и выпивали из него веру. В презрении к матери она чувствовала свое малодушие. В который раз посмотрев на неё без сердца, одними лишь глазами, Авелия уверялась, что такая судьба постигла не только ее, а еще многих и многих. Так и что же?? А то, что не ропщет, не злится, не клянёт судьбу злодейку. Теперь она гордилась Ревеккой!! А после принимала свою жизнь такой какая она есть, внутренне повторяя слова матери, что на все воля Божия, и надо лишь верить и уповать. И вот снова решимость, готовность снести всё, что будет впереди воскресали в ней.

Ужин в доме Флавиана, был затеян, как и положено, на вторую половину дня. Вечер плавно угасал, сдавая полномочия ночи и первые звезды, пока еще тусклыми точками, появились на небе. В воздухе чувствовалась живительная прохлада, наполняющая долгожданной свежестью, растения, животных и людей. В саду трещал сверчок. Причем делал он это так задорно и неистово, что казалось, будто бы хочет заглушить, пытаясь перекричать, музыканта, сидевшего перед триклинием и играющего на кифаре. Музыка лилась медленная и грустная, но так прекрасно сочетающаяся с закатом, что казалось, является его естественным атрибутом, а не прекрасным человеческим дополнением. На пути к столам, сквозь галерею перестиля, коридор подсвечивался лампами самых причудливых форм. Какие-то из них установленные на полу, другие на потолке, а остальные приделаны к стенам. Следуя меж них вперед, как по указателям, создавалось впечатление, что идешь по дороге вымощенной светом, куда-то в приятное теплое будущее, а не к накрытым, ломящимся от еды, столам. Хотя кто скажет, что будущее в виде накрытых столов, не светлое или приятное? В бассейне, слева от дороги, плавали маленькие лодочки везущие горящие свечки. Однако не просто по воде они плыли. Их морской путь лежал сквозь цветочно-лепестковое море. В воздухе витал аромат амбры, мускуса и ладана. Ими благоухало буквально всё вокруг.

Луций, уставший от приятных покупок, от очарования Остии, и вообще от тягот насыщенного дня, пошел отдыхать. Лишь тронув головой подушку, он заснул как убитый, а пробудившись вечером, сильно отругал Акима, не растолкавшего его к ужину. Напрасно тот оправдывался и уверял, что действовал по распоряжению Эмилии, и что именно она строго настрого запретила ему будить сына. Луций был непреклонен и непоколебим. Распорядившись одеть себя в любимую тунику, с вышитыми алмазными нитями узорами, он приказал рабу идти к Палле, чтобы получить десять ударов плетью. Услышав последнее Аким повалился в ноги к хозяину умоляя пощадить, внутренне зная, что молодой патриций не передумает, однако, прекрасно понимая и то, что если он так не сделает, то количество ударов в следующий раз может возрасти. Как и ожидалось, на все мольбы раба, Луций лишь посмотрел презрительным взглядом, перешагнул валяющееся тело, и вышел вон. Он действительно опечалился тем, что не присутствовал на пиру с самого начала. Юноше очень хотелось не пропустить ни слова из беседы гостей, попробовать поддержать диалог какой-нибудь удачной фразой, и при счастливом раскладе, возможно, получить похвалу отца, и одобрительное снисхождение остальных.

Войдя в летний триклиний, он увидел около шести пар, возлегающих подле стола. В глаза, переливающиеся сверкающим блеском бросились шикарные женские наряды. Искрящиеся жемчужные ожерелья надетые на золотые нити, изящные драгоценные браслеты, причудливые прически с массивными дорогостоящими гребнями, обрамленные тяжелыми серьгами. Истинными украшениями этого ужина, несомненно являлись дамы. Так было положено считать по этикету, и у молодого юноши получалось соответствовать этому требованию. Рядом с ними, как и положено законам того времени, возлегали мужья. Убранство благоверных заметно уступало женской половине, но этот вопрос их особо и не интересовал. В ту пору мужчины мерялись красотою дам и конечно же уровнем благосостояния. То были мужи с веселыми выражениями на лицах, уже несколько раскрасневшиеся от вина, и казалось, чем-то сильно довольные. Все как один переливались статью, и все-таки отдавая должное моде, как и положено занимаемому положению в обществе, облаченные в разноцветные туники, пошитые на последний манер. Еще одной общей чертой мужского электората, являлась тучность и грузность фигур, и лишь Флавиан держался от них особняком. Закаленный походами и лишениями, он, скорее всего, уже не мог достичь этаких «высот» в объемах тела. Недаром Аристотель, когда-то сказывал: привычка – вторая натура. И действительно, старый воин настолько привык питаться на бегу и понемногу, что на длительных пирах испытывал некоторую ущербность от своей неполноценности. Столько есть в течение вечера и ночи, он не мог физически. Хотя, надо отметить, пытался идти в ногу со временем, и соответствовать нынешней моде на обжорство. Его старый друг, Порций Фест, даже взялся помочь в его горе и обучить Флавиана, так сказать, «правильно» питаться. Однако из обучения ничего не вышло, как тот не старался. Не помогали и хитрости из арсенала увесистого толстяка, такие как немножко покушать перед трапезой или техника постепенного увеличения порций. Даже «коронный номер» заключавшийся в том, чтобы незаметно извергнуть проглоченную пищу наружу не возымел нужного эффекта, наградив Флавиана, вечным презрением к данному фокусу и к фокусникам, проделывающим его.

При появлении Луция в зале повисла секундная тишина, которую прервал Флавиан, представив сына гостям. Юноша протянул правую руку вперед, тем самым салютовав присутствующим. После обошел кругом стол и возлег на отведенное ему место, рядом с отцом. Глядя на торжество становилось очевидно, что к ужину готовились и уделили достаточно внимания с принимающей стороны. Ложа на которых возлегали гости и хозяева, красовались празднично-пурпурными тканями, которые отец хранил для особых случаев. Столы, пилястры на стенах, мозаика на полу, лампы – всё блистало чистотой, вычищенной с тройным усердием, сверкая и переливаясь в свете отбрасываемых лампами. Сервировка стола тоже не отставала в подготовке, и так же была на самом высочайшем уровне. Кубки и чаши, инкрустированные драгоценными камнями на толстых ножках, причудливых форм посуда, изображающая, то обезьяну, растопырившую лапы в разные стороны, в каждой из которых находились корзины с фруктами; то серебряный ослик, навьюченный тюками, свисающими по бокам, из которых торчали маслины или оливки. Однако это считалось закусками и прелюдиями. Главным же угощением в эту минуту были жареные сони. Изящно разложенные на двух серебряных блюдах, они манили видом и запахом гостей. Мельком посмотрев под стул, Луций увидел среди огрызков яблок и прочих остатков усевающих пол, клешню омара, застрявшую, под одним из лож. Значит, блюда меняли уже несколько раз, и обед находится на своем экваторе. Юноша давно придумал эту хитрость, точнее, подслушал ее у кухонных рабов. Хитрость заключалась в том, как по количеству объедков, которые кидали под стол, можно определять сколько времени идет пир и когда он закончится. Беседа меж гостями набирала все более громкий оборот. Тему он пока уловить не мог и лишь озирался по сторонам, хватая то там, то здесь обрывки фраз. Крутя головой в разные стороны, будто бы только что проснувшаяся сова, Луций поймал на себе взгляд, находящейся прямо напротив него, матроны. Она хихикала вместе со своей подругой, и кивком головы, указывала в его сторону. Юноше стало не по себе. Быть объектом насмешек и шуток, как и любому другому человеку, ему не хотелось. Однако, выяснить причину их веселья он так и не смог. Гул голосов и звучание музыки, не давали сконцентрироваться на их общении, а читать по губам он до сих пор не научился. Хотя, спустя мгновение, смысл беседы ведущейся рядом с ним, стал проявляться, а смех матрон напротив забываться. Его отец шумно спорил с возлегающим справа от него, толстым патрицием. При этом оба активно жестикулировали, и порой так увлекались, что со стола на пол летала посуда.

– Напротив, Флавиан!! Не стоит думать о них, как о бездушных животных, – кричал упитанный гость, показывая пальцем, на котором блестело огромного размера кольцо в форме черепахи, на рабов, вносивших в триклиний новый стол, с красовавшимся посередине блюдом.

– Так как же ты прикажешь о них думать?? Может нам еще совета у них спрашивать?? – Флавиан выждал паузу и продолжал – Как только мы приехали сюда, я велел выстроить рабов работающих в полях, для смотра. И клянусь златокудрым Аполлоном, что даже он, являясь богом-врачевателем, рассмеялся бы, увидев тот сброд, который предстал пред мною. Были косые, худые, или вообще еле живые. Так вот мне интересно, если бы я спросил бы их: Что же мне с вами сделать? Ответили бы они мне по совести, мол, да!! давно нам пора на остров Эскулапа, пожили и хватит!!!! – при этом он так расхохотался, что мраморные диски, натянутые между колон, задрожали. Остальные гости, вместе с толстым патрицием, тоже поддержали шутку и рассмеялись, искоса поглядывая на рабов и подмигивая им.

– Однако, – продолжал Флавиан, уже с серьезным видом, подняв указательный палец вверх, – однако, ценить хорошего раба я умею, потому что знаю сколько сил надо потратить на обучение и воспитание, действительного хорошего раба. И сейчас, я вам это докажу!

Щелчком пальца он призвал к себе официанта, что-то шепнул тому на ухо, и официант пулей вылетел из триклиния. Публика замерла, ожидая чего-то действительно необычного. Между тем рабы сменили стол, содержание которого, приковало внимание гостей и заставило на несколько минут забыть про поспешно выбежавшего раба. Посередине стола, на огромном золотом блюде, лежало что-то не понятное. Основу его составляла мелко нарубленный зелёный салат, разложенный по всему блюду, похожий на траву. Далее, по всей площади, с небольшим отступом от краев блюда, возвышался подиум со ступеньками с каждой из сторон. Состав этого подиума, по внешнему виду, было не угадать. Он представлял собой остывшее желе прозрачно – телесного цвета, перемешанное в себе, но ровное и гладкое по краям. На этом подиуме, красовался раскрытый лепестками наружу, во всем своем цветущем великолепии, цветок. Середина его состояла из маслин, перемешанных между собой с черной икрой, а лепестки сделаны из желто-красных перцев, и политы сверху сладким соусом. Ропот восхищения послышался среди гостей. Улыбки умиления озарили не только богатые лица, но и лица прислужников. Этакого блюда, до сегодняшнего дня, не видал никто.

– Уважаемые гости, прошу пробовать. Это кушанье не любит теплых температур, и долгих размышлений.

Уже через секунду, раб в белом сюртуке, ловким движением разрезал блюдо на несколько частей и разложил гостям по тарелкам. Вкус оказался весьма необычным. Он походил на мясной суп, но при этом супом не являлся. Внешняя оболочка отдавала холодом, тогда как внутреннее содержание – теплым. Угадать основной ингредиент ни у кого не получалось, хотя попыток для этого предпринималось немало. Пирующие настолько сильно заинтриговались этим, что не скрывали друг от друга удивленных улыбок одобрения. Даже рабы, находившиеся чуть поодаль стола, тоже светились радостными физиономиями, игриво наблюдая за веселыми угадываниями патрициев, и не могущих даже примерно сообразить, что же в итоге им подали.

– Ну не мучь нас Флавиан, – сказала тоненьким тягучим голосом одна из матрон, возлежащих с правого угла стола. При этом она расправила складки туники, немного взмокнувшей от жары и такого количества съестного.

– Мы перебрали уже все возможное, и невозможное тоже – закончила его подруга, кокетливо при этом прихихикнув.

Флавиан победно осмотрел присутствующих, выискивая глазами того, кто хотел бы еще раз попробовать угадать блюдо. И убедившись, что таковых нет, несколько раз громко хлопнул в ладоши. В проеме двери появился засаленный раб, облаченный в тунику, со следами свежих капель жира на ней. Выглядел он толстым, что совершенно не подходило к понятию раб, как к токовому. Лысая массивная голова, с глубоко посажёными на ней глазами, с искренним переживанием и даже с какой-то опаской смотрела вперед, на гостей. Руки, наскоро помытые перед появлением, нервически теребили подол фартука, наброшенного на него поверх туники. Войдя, нетвердою походкой в триклиний, он стал опасливо озираться по сторонам, как зверь, которого приготовили к травле. Раб заглядывал в лица гостей, хозяина, молодого господина, в лица своих товарищей рабов, пытаясь угадать, что являлось поводом его вызова на ужин. Ведь раньше он не помнил такого, чтобы его вот так брали, вытаскивали с кухни и заставляли бегом нестись к пирующим хозяевам. Мысли самые ужасные лезли в лысую голову. Уж не подгорело ли какое-нибудь блюдо?? Уж не пересолил ли он соней?? Или самое страшное, не подавился ли кто из гостей, по его милости. Однако, увидев, что публика в триклинии находились в самом замечательном настроении, немного приободрился.

– Подойди!! – повелительным тоном приказал ему Флавиан.

Раб замер в нерешимости, потому что голос хозяина показался ему страшным. Но собравшись с силами и сделав глубокий вдох, подошел, остановившись на некотором почтительном расстоянии. Что делать дальше он не знал, поэтому замер в оцепенении, ожидая своей участи.

– Что за блюдо ты нам приготовил? – уже более мягким голосом продолжал Флавиан, видимо заметив, что повар, сейчас от страха может сознание потерять.

– Запеченный в яме, хобот африканского слона, приготовленный под соусом из розы и черного перца, – дрожащим голосом проговорил он, не смея поднять глаз. Повисла немая пауза. Повар зажмурил глаза, ожидая самого страшного приговора в своей жизни.

– Великолепно!!! Уверен, что божественная Геба, подносившая на Олимпе богам нектары и амброзию, ничуть не постеснялась бы подать им и такое блюдо – послышался голос старого патриция, развалившегося на ложе, и ковыряющегося палочкой в зубах.

– Ничего вкуснее и я не едала, – поддержала матрона, находящаяся в правом углу стола, поигрывая при этом ожерельем с крупными жемчужинами, и разглядывая повара в свои прищурившиеся глаза.

Восхищение, будто звуковая волна, начало двигаться с одной стороны, на другую, ударяясь и отражаясь обратно во фразах довольных гостей. Лишь Флавиан возлегал неподвижно, молча слушая то одного, то второго хвалящего. Когда же все умолкли, он взял со стола большой серебряный кубок, на поверхности которого барельефом красовался Посейдон, вырывающийся из моря, в пене и брызгах, инкрустированных изумрудами.

– Прими же от меня этот кубок, в знак моего довольства тобою, – обратился он к рабу-повару.

Гробовая тишина заволокла триклиний. Раб стоял опешивший и не знал, что ему отвечать. Точнее, он не мог разобрать шутка ли это какая-то, или может быть сон. Никогда в жизни, он не получал от хозяина ничего кроме брани, тумаков и пинков. А сейчас!! Он стоит перед патрициями, матронами, пред остальными рабами в лучах славы. Повару вдруг показалось, что птицы запели в саду, им вторили фонтаны, своим нежным журчанием, и все этого происходило для него одного. Он принял из рук хозяина кубок, но ответить ничего не мог. В горле стоял огромный комок, мешающий говорить. К глазам прилили слезы, а сердце забилось так сильно, что казалось его звук, заглушает все вокруг. Приняв кубок, он повалился к хозяину в ноги, стал целовать сандалии, гладить лодыжки, и всхлипывать так протяжно, что даже самые сухие сердца, растаяли в эту минуту. Флавиан жестом приказал рабам забрать растроганного повара, потому что тот, в нежном порыве, ничего вокруг себя не видел и не слышал, в том числе и приказания хозяина отцепиться от его ног.

– Вот и конец нашего спора, мой друг, достопочтенный Кандид. Хороший раб и живет по-хорошему, коли может доказать, свою состоятельность и нужность господину. А плохой, – он задумался, ковыряя зубочисткой во рту, – плохой, значит не смог за свою жизнь научится ничему путному, был скотом, обязан скотом и подохнуть. Что тут еще надо говорить? – и после не долгой паузы, добавил, – Хотя я считаю Сенеку, наидостойнейшим оратором, и величайшим философом Рима, все же не согласен с ним в некоторых деталях. Раб должен знать свое место, и обращаться с ним, как будто бы с равным. …… Никак не возьму в толк, что же он этим хотел сказать??

– А как быть с больными и старыми, с теми, кто когда-то, может быть и давно, но все-таки доказал свою пригодность? Хотя бы и твой повар !! Ведь может же он состарится или заболеть? – не сдавался Кандид, при этом игриво прищуриваясь.

– Может состариться, может и заболеть!! Это верно. Однако, что мы делаем, когда находим в садах загнивающее дерево? Что делает пастух с коровой, не дающей молока?? А-А-А ты задумался!!! Верно!!! Если ты считаешь свои капиталы, если хочешь, чтобы дела твои шли в гору, то приходится избавляться от балласта!!! Что толку если дерево плодоносило? Что толку если корова давала молоко?? Сейчас этого нет!! Раньше корова ест – молоко дает, теперь просто ест!!! Однако, если ты толковый хозяин, то с легкостью сможешь сообразить, что старое дерево согреет рабов в морозы, а старая корова накормит их мясом. Всё должно употребляться в дело, на то мы и являемся людьми разумными, в отличии и от скотины, и от рабов.

– Мою точку зрения, я тебе уже явил, и менять ее не собираюсь – отвечал ему Кандид, поигрывая перышком меж своих толстых пальцев, – однако, мы с тобой никогда не придем к единому мнению. Поэтому, предлагаю выбрать арбитра!! Кого-нибудь из наших гостей, того кто смог бы рассудить наш спор. Согласен?

– Прекрасная идея. И я так понимаю, что ты уже выбрал, кого-то? – проговорил заигрывающим голосом Флавиан, рассматривая пирующих.

Гостям идея нравилась. За столом поднялся шум. Одни вставали на сторону Кандида, поддерживая его в и доказывая, что рабы тоже люди и заслуживают снисхождения. Другие напротив, соглашались с Флавианом, видя в рабах лишь орудия труда, или какую-нибудь другую полезную вещь. Чувствовалось, что спор будет долгим и интересным, да и признаться честно, темы подобной, давно не поднималось. И это втройне удивляло, так как предмет спора имелся у каждого, да еще не в единичном экземпляре. Гости кричали, стараясь переорать соседа, считая личный опыт самым разумным и правильным. Публика разгорячилась, лица и без того красные, налились румянцем еще сильнее, и неизвестно чтобы из этого вышло, если бы не Кандид, поднявшийся с ложа и жестом показавший окружающим, что он будет говорить.

– Думаю, выбрал!! – с улыбкой проговорил он. – Поскольку наши старые знакомые, уже заняли свои позиции относительного этого вопроса, и не собираются отказываться от них, я хочу, чтобы твой сын решил исход спора. Он юн, он не испорчен базиликами, его уши еще не успели привыкнуть к сладким речам адвокатов и к грозным тирадам обвинителей. Скажи нам Луций, как ты думаешь, что же такое есть раб?? И как следует относиться к нему??

Луций, совершенно не ожидал такого поворота событий. То есть ему, конечно, хотелось отличиться, но как-то по-другому он себе это представлял. Придя на ужин хотелось попробовать, на что-то остроумно ответить, колко и чуть язвительно что-нибудь заметить во время разговора, но никак не выступать претором, в споре гостей и родителя. Внутри что-то смялось. Бодрость и находчивость мгновенно его покинули, оставив на смену лишь глупую улыбку, да глаза, огромные, будто коровьи, которыми он медленно обводил присутствующих, как бы ища в них ответа. Алый румянец пробился сквозь естественную белизну щек, и какая-то неведомая сила обвила шею, сжимая ее, и не давая дышать спокойно. Первой мыслью пришедшей на ум, стал не ответ на поставленный вопрос, а идея как бы на него не отвечать. Она заключалась в некой хитрости, если точнее, то в глупом притворстве. Дать понять всем, что самочувствие сейчас не неважное, и сославшись на него, увильнуть от ответа. Однако, эта задумка сразу отлетела, сама собой. Уж больно по-детски это выглядело, да и может ли вообще патриций ссылаться на такие глупости как здоровье, выступая пред слушателями.

– Мне трудно будет рассудить вас по нескольким, весьма       объективным, причинам. Первая и скорее всего самая основательная причина, это то, что я молод и не опытен. Где мне судить вас, прославленных представителей сословия всадников, умудренных годами, убеленных победами, окруженных всеобщим почетом. Второй же причиной является то, что разговор, который вы вели, не был полностью услышан мной, а значит, какие-то вещи мне придется додумывать. И тем не менее, я попытаюсь – Луций и сам не знал, откуда в нем проснулся дар красноречия. Слова шли сами собой изнутри, как вода течет по руслу реки, не докладывая никому от куда взялась, просто бурлит себе и всё. Луцию нравилось это новое чувство спокойствия и рассудительности, нравилось то, как значимо он сейчас выглядит. По крайней мере, юноше так казалось. Он распрямился во весь рост, заложил для важности руки за спину, и стал продолжать холодным, чеканным и тихим голосом. Взоры заинтересованных гостей устремились к нему, но больше всех буравил взглядом своего ребенка, Флавиан. Он, казалось, еще больше Луция изумился, доселе неизвестной никому, речистости сына.

– Начну с Сенеки, которого вспомнил в разговоре отец. Всем известно, его видение мира, известны его труды, известно его отношение к рабам. Однако, так же известна и одна из его любимых поговорок, которая гласит, что нет в мире ничего безобразнее, чем старик, что из доказательств своей пользы прожитой жизни, не имеет других, кроме своего возраста. Если мудрейший философ представляет раба, пускай таким же человеком, что и он сам, то и человека такого он презирает. Ведь сказано же, что седина не является заслугой. Это всего лишь стечение времени. Так ответьте же мне достопочтимые гости, чем эта поговорка, отличается от суждений моего отца. Всякий кто хочет развиваться, будет услышан и отмечен в соответствии со своим положением. От этого складывается и отношение к нему. Ведь будь раб человеком или вещью, его ценность будет напрямую зависеть от умений и приобретенного опыта, а не от названия. Всякому надо купить себе старость деяниями, какими-нибудь заслугами, своим отношением к делу, которое назначила его жизнь. У людей это дело одно, а у рабов другое. Однако, это не отменяет того, что всякому необходимо прикладывать усилия для обеспечения беспечной старости.

– Абсолютно верно!!! Правильно сказано!!! – подхватил Кандид. – Ты говоришь, что старость надо купить, и я думаю так же. Вот старается раб, пытается угодить во всём, усердствует не жалея себя. Видно его трудолюбие, причем не только хозяину, но и рабам вокруг. Как вдруг, хворь напала, ну или годами стал стар, так что ж его, по-твоему, на помойку? К примеру, твой благочестивый родитель, считает именно так!!!

– Нет!! Не на помойку!!! – рассудительным голосом ответил юноша.

– Ага!! – практически закричал Кандид, и даже подпрыгнул от удовольствия, – что же ты прикажешь с ним делать?

– Если верно служил, то я желаю ему лучшей участи.

– Что делать с ним скажи? А то все мы здесь люди добрые, и только добра вокруг желаем.

– Да, хоть бы и отпустить на волю – продолжал Луций таким же спокойный тоном.

Кандид торжествовал. Он медленно повернул голову в сторону Флавиана и впился в него продолжительным, победоносным взглядом. Лицо его не просто излучало радость, оно сияло триумфальным ликованием с тонкой ноткой завоевания. Ведь сын поддержал его, а не отца. Флавиан еще не успел этого сообразить и лишь смотрел на сына глазами счастливого отца, наблюдая в своем ребенке зачатки рассудительного философа. Однако, маленькая подозрительная тень сомнений все-таки закралась в его душу. Неужели!! – подумал он, Луций считает, что я поступил не верно, отправив тех доходяг в расход. И будучи больше человеком действия, чем философом, будучи прямым и бесхитростным, а не искусным политиком, он решил разобраться в этом моменте прямо сейчас.

– Я не понял тебя Луций!! Ты считаешь, я поступил ошибочно и несправедливо, с теми рабами??

– Нет, отец. Я так не считаю – с ледяным спокойствием продолжал Луций, заметивший торжество Кандида и негодование отца.

– Как это понимать?? – взревел Кандид. – Ты же только что говорил о том, что хорошего раба по прошествии лет, можно на волю отпускать??!! Что теперь изменилось?

– Ничего. Я так и думаю, и от слов своих не отказываюсь. Просто вы с отцом, не много о разных вещах говорите.

– Э во оно как!!! – толстый патриций, даже захлопал в ладоши и подмигнул сидевшему рядом, тоже удивленному Флавиану. – Ну, тогда просвети нас!!

– Вы говорите о разном, и я попробую объяснить, то как вижу и то, как понимаю этот вопрос. К примеру, вы достопочтенный Кандид, имеете ввиду рабов домашних, тех с кем вы жили не один десяток лет и чью работу видели и смогли бы оценить. Отец же отправил на остров Эскулапа тех рабов, которых видел первый раз. Будучи распорядителем и поверенным Луция Пизона, он поступил правильно, убрав доходяг непригодных к труду. Ведь не просил же Луций Пизон позаботиться о ком-то отдельно?? Да и могло ли быть по-другому, раз на место Мария, того кто привел дела любимого нами проконсула в упадок, назначают моего отца. Теперь порядок в делах будет обеспечен. И, по-моему, правильно начать именно с чистки нахлебников, лоботрясов и бездельников.

Гробовая тишина повисла в триклинии. Даже сверчок, соревновавшийся с музыкантом, замолчал. Взоры сконцентрировались на юном ораторе. Рабы, подслушивавшие за углом, и у входа в триклиний, тоже застыли в неподвижности, боясь шорохом выдать себя и пропустить столь важную для себя дальнейшую информацию.

– По-твоему те, которых отправили на остров, не заслуживали шанса?? – первым прервал тишину, в какой-то задумчивости Кандид.

Луций задумался, ведь именно поэтому поводу он недавно спорил с отцом. Однако, держать в споре сторону Флавиана казалось для него теперь важнее, чем собственные убеждения. Авторитет отца в ту минуту, был не то чтобы непоколебим, он был неприкасаем.

– Я думаю, когда наши легионы захватывают города и страны, их население возможно заслуживает шанса – неожиданно вмешался в разговор, тоже толстый патриций, весь вечер до этого молчавший, но как оказалось, внимательно слушавший. – Однако, нельзя обратиться к Фортуне, только тогда, когда тебе это необходимо. Эту капризную богиню надо задабривать на протяжении многих лет, строить в ее честь храмы, устраивать празднества. И тогда, быть может в ту самую минуту, когда это так необходимо, она снизойдёт до тебя и пошлет шанс, про который мы с вами так долго рассуждаем. На все воля богов!!! – громко закончил он и пролил из кубка несколько больших капель на пол, отдавая дань Фортуне. Остальные последовали его примеру, так же сплеснув из кубков на мозаику.

– С этим спорить бессмысленно, – поддержал его Кандид, по виду которого можно было догадаться, что разговор его сильно занимал. Его сущность светилась изнутри, он радовался за Луция, был доволен тем, что юноша не растерялся, а напротив, размышляет. И как размышляет!

– Однако, без сомнения, все вы слышали историю несчастного Педания Секунда, убиенного своим же рабом, из-за того, что передумал даровать ему свободу – продолжал он.

– Слышали – спокойным голосом отвечал Луций, которому очень понравился ответ толстого патриция.

– А слышали про погромы близ его дома?? Слышали про хаос, что произошел практически следом, когда рабов, составляющих его же законную собственность, повели на казнь, согласно древнему закону.

– Тоже слышали – в один голос ответили толстый патриций и Флавиан.

– Выходит дело, раз поднялся такой шум, неправильно с рабами поступили? Получается и у них есть права, а мы ими пренебрегли. Ведь, если бы все произошло по совести, то не было бы никаких столкновений, в которых, стоит признаться, участвовали не только рабы, но и прочие свободные граждане Рима, просто соболезнующие бедолагам.

– Закон, есть закон, – важно проговорил Флавиан, поднимая при этом указательный палец вверх, как бы демонстрируя этим, что это основа основ.

– Как ты считаешь Луций, правилен ли этот закон? Не устарел ли он?? Не делает ли он из нас животных?? – при этом Кандид сделал упор именно на имя юноши, чтобы каждый понял, что вопрос адресован именно ему.

– Да, я слышал про беспорядки, которые устроил народ. Слышал их доводы в защиту рабов. Все они указывали на то, что из-за одного провинившегося раба, казнить остальных нельзя. Слышал, как они демонстрировали младенцев-рабов и вопрошали в толпу, в чем же они повинны? Слышал, как выводили стариков, отдавших жизнь на служение господину, и задавали тот же самый вопрос. И да, я знаю, что им ответил на это сенат, знаю, как не хотели они соблюдать закон, и как Гай Кассии, взял на себя последнее слово, которое и стало в итоге окончательным. И если вам интересно мое мнение, то я согласен с тем, что закон должен исполняться, даже если, с первого взгляда он противоречит нормам морали.

– Ага!! Все-таки противоречит. То есть ты считаешь, что сенат поступил не по чести, соблюдая закон? То есть и ты видишь в нем мерзость, которая ложится красными пятнами на честь достойного римлянина.

При этих словах, произносимых Кандидом, Флавиана передернуло и покоробило. Разговор стал заходить в то русло, из которого можно и не выбраться чистым. Кандид открыто протестовал против случившегося, но сейчас, он еще и компрометировал сына, навязывая тому свою точку зрения, искусно маскируя её под личиной благородия. Более того, Флавиан прекрасно знал честолюбие своего сына, знал какие мысли он носит в голове, а также слышал, через слуг конечно, как сын бранил сегодняшнюю власть. Сейчас, он видел как загорелись глаза Луция, стоило тому услышать, вот так запросто, в своем доме, такие опасные, но вместе с тем близкие ему слова. Однако, ответ сына заставил его пересмотреть взгляд на характер своего ребенка.

– Нет. Я считаю, что этот закон никоим образом не пятнает чести римлянина. И справедливость своей мысли я вижу в том, что убийство римлянина, префекта города, в своем собственном доме, не может быть действием спонтанным, а есть акция продуманная, хладнокровно решенная позорным рабом. Я уверен, что кто-нибудь из рабов обязательно знал или догадывался о злых мыслях убийцы, и не сделал ничего, позволив, свершится задуманному.

– То есть, из одного негодяя, должны погибнуть несколько сот человек? – уже каким-то загадочным и расстроенным голосом проговорил Кандид, заглядывая в глаза юноши, как-то искоса.

– Я считаю, что торжество закона должно превозмогать над чувствами. Я считаю, что если бы сенат отреагировал по-другому, то очень нехорошие мысли поселились бы в головах рабов по всему миру. И напоследок, я считаю, что каждый волен распоряжаться своими рабами, как ему будет угодно. Поэтому, придя в собственный дом после прений в суде, он смог бы явить рабам свою волю, сказав им о том, что их хозяин, является обладателем прогрессивных взглядов, и если бы случись в его доме что-то подобное, наказан будет только виновный.

Пирующие и обслуживающие пир рабы, уставились на Луция. Он стоял раскрасневшийся от эмоционального возбуждения, глаза юноши светились дьявольским пламенем. В нем читалась такая уверенность и решимость, что спорить с ним сейчас, было бы делом неблагодарным, даже, если бы, он оказался тысячу раз неправ. Свою тираду он выпалил с такой уверенной твердостью, что казалось, по-другому просто не может быть. Видимо не зря Луций занимался с греком-преподавателем искусством ораторского мастерства, ибо на лицах, слушающих его, не то чтобы сомнения в правоте слов юноши не было, отсутствовал даже намек на них. Однако, к такому еще не успели привыкнуть родители Луция. Они возлегали, разинув рты и не сводя глаз со своего ребенка. До этой минуты родители не замечали в своем мальчике яростного и непреклонного Демосфена. Хотя речь его и не особо понравилась Флавиану, потому что в ней виднелись нотки нападок на Кандида, как бы вызов ему, однако, в любом случае, она была пламенна, обдуманна и патриотична. Отцу особенно доставило удовольствие, что произнес речь именно его сын. Между тем Кандид ни капли не расстроился, и не принял на свой счет никаких обидняков. Напротив, ему импонировали люди, умеющие думать и идти за своими мыслями, даже если они пересекались с мнениями остальных, пускай и более авторитетных людей. Его подкупала открытость Луция, нравилось его неподдельное стремление отстаивать свою точку зрения. Да и просто, всем своим видом и напористостью он понравился Кандиду. Поэтому расплывшись в неподдельной улыбке, он ответил:

– Я такого, своим рабам никогда не скажу!! Что же я, сумасшедший что ли? – при этом он прыснул со смеху и так звонко расхохотался, что смог заразить смехом и остальных. Кто-то смеялся от его шутки, но большинство гоготали глядя на Кандида, как тот захлебывался, охал и трясся, держа себя то за живот, то за лицо, видимо, чтобы треснуть. Несколько минут ушло на то, чтоб успокоиться. Хохот то утихал, то снова взрывался от чьей-нибудь веселой шутки, доводя до трясучки всех гостей.

– Давайте передохнем от наших споров, – сквозь гогот, могучим голосом, прокричал Флавиан, при этом сделав знак рабу-распорядителя ужина, кивнув тому головой. В мгновение ока несколько ламп потушили, что создало эффект полумрака в триклинии. К гостям ближе подвинули курильни с благовониями, в которые предварительно добавили побольше ладана, дабы перебить запах еды, державшийся в воздухе после последних горячих блюд. Позади гостей, еле слышно, так чтобы их никто не заметил, выстроились музыканты, ожидающие команды играть. И началось. Сверху, казалось прямо с потолка, начали падать сначала одинокие, потом парные и тройные лепестки роз. Они казались такими воздушными, и падали так медленно раскачиваясь в воздухе, что казалось, будто это не лепестки вовсе, а лодочки, красных и белых цветов, плывут по воздуху. Музыканты, при каждом опускании лепестка на мозаику триклиния, повторяли звук похожий на каплю, разбивающуюся об пол. Дождь из роз усиливался, устилая своими корабликами все вокруг. Сзади слышались звуки ветра и дождя. Дождь пошел еще сильнее, потом еще сильнее. Барабанная дробь из падающих корабликов перемешалась между собой и стала чем-то единым. Вокруг не стало видно, ровным счетом, ничего. Лишь красно-белая стена, да грохот ударных. Казалось, что триклиний сейчас разлетится на куски, неспособный вмещать эту вакханалию. Как вдруг, в одно мгновенье, все прекратилось, и посредине триклиния оказалась девушка. Никто не видел, как и откуда она появилась. Казалось, что она родилась из тех лепестков, что падали сверху. Девушка стояла одна, среди разверзнутого цветочного моря, но рассмотреть ее не представлялось возможности. На ней, поверх головы, красовался полупрозрачный платок, покрывающий девушку до пояса, в тон цветам, разбросанным на полу. Ее тонкие ноги, прятались в юбку из такого же материала что и платок, однако цвет юбки смотрелся более бледным и хуже просвечивающим. Щиколотки, виднеющиеся из-под юбки, остались босыми, лишь чуть поверх них, виднелись несколько переплетенных между собой золотых цепочек. Запястья тоже украшались золотом, только в отличие от ног, эти украшения были браслетами, свободно гуляющими, по тоненьким вытянутым в разные стороны рукам. Гости застыли в ожидании чего-то нового и доселе невиданного. Триклиний наполнился такой тишиной, что слышалось, как масло горит в лампах, или как птицы горделиво выхаживают по саду. Однако, тишине не суждено править в сей обители. Заиграла музыка. Неспешно, местами тихо, она лилась мягко и спокойно, будто ручей воды. Непонятно почему, но присутствующие точно знали, что это ручей перерастет в реку, бурную, с порогами и крутыми поворотами. Но это должно случится впереди, этого надо ждать, заставляя гостей теперь лишь предчувствовать это. Сейчас же музыка играла спокойно, басами отбивая ритм сердца гостей. Вот девушка из роз встрепенулась раз, за ним второй, и плавно, могло даже показаться, немножко лениво, начала свой танец. Ее руки мерно рассекали воздух, как будто бы она обнимала кого-то невидимого, как будто гладила его ладонью, скользила пальцами по его невидимой коже. Танцовщица, как кошка, терлась и трепетала от этих невидимых прикосновений. Зрители не видели рядом с ней никого, но она видела!! Ее хрупкий стан вторил музыке, раскачиваясь и неспешно прогибаясь под ее влиянием. Спустя немного времени, ее партнер, так для всех кроме неё и невидимый, как будто бы растаял, и ее плавные нежные поглаживания, перешли на себя. Кончиками пальцев правой руки, она ввела по внутренней части левого плеча, неторопливо скользя вниз. Она повторяла это движение несколько раз, но с каждым следующим повтором, нажим её пальцев становился сильнее, и платок, накинутый сверху, мешал этому скольжению. Танцовщица специально чуть-чуть приблизилась к гостям, мягкой и медленной, в такт музыке, походкой. Ей хотелось чтобы гости ближе рассмотрели ее кожу, чтобы прочувствовали ее желание танцевать для них, ее желание отдаться этому танцу. Но не только это она хотела показать. Еще она демонстрировала как этот платок мешает ей наслаждаться собственным телом, чтобы гости, так же сильно как и она, захотели бы избавиться от него. Луций смотрел на девушку, и никак не мог насмотреться. У него совершенно не получалось разобрать, кто же та, что танцует танец. Он вглядывался в лицо, скрытое за прозрачным материалом, но разглядеть его черты не получалось. Под покрывалом виднелись лишь глаза, кошачьи, хитрые и самодовольные устремленные в него, как ему казалось в этот момент. И каждый из присутствующих мужчин, думал точно так же. Каждому из них думалось, что страсть и голод в тех глазах прикрытых платком, адресованы именно ему. Плавная музыка начала ускоряться, ударник прибавил быстроты на своем тимпане, и когда скорость касаний стала невероятной, громким железным лязгом грянули кимвалы, и девушка из роз сдернула платок с головы, кинув его на пол. Музыка вернулась к первоначальному и степенному ритму. А танцовщица, вопреки ожиданиям присутствующих, оказалась еще в одном платке, но уже более прозрачным и более коротком, нежели предыдущий. Луций начал вглядываться еще пристальнее. Ему казалось, что он уже видел эту девушку, что это кто-то знакомая, а не нанятая отцом танцовщица. Там, за платком, начинали проясняться черты лица, но все равно слишком слабо, чтобы разобрать их. Ломая глаза в бесполезных попытках, Луцию лишь казалась, что танцовщица слегка закусила свою нижнюю губку, наслаждаясь плавными движениями пляски. Интрига захлестывала больше и больше. Он понимал, что хочет ее даже не зная, кто она и откуда, не зная, как выглядит ее лицо и сколько ей лет. Платок, оставшийся на ней, не закрывал оголенные предплечья, украшенные золотыми браслетами. В тусклом освещении, эти руки двигались, словно грациозные змеи заколдованные дудкой факира, заставляя смотреть только на них и не думая больше не о чем. Их белизна, их молодость притягивали взор, казалось, что они пахнут не тронутой юностью и наивностью. Девушка продолжала танцевать, только теперь ее кисти скользили не по плечам. Теперь они двигались от шеи, стекающими скользящими движениями вниз, проходили вокруг небольшой груди, описывая полукруг около каждой, достигали упругого, немножко выпуклого живота, и поднимались обратно, захватывая те же области. Снова застучали ударники, разгоняя темп музыки, снова последовал бой кимвал и девушка, быстрым движением рванула пояс, обвязанный вокруг талии. Но не сняла его, а лишь показала белоснежный живот, с родинкой над пупком, и ловким движением замоталась обратно. Музыка вновь вернулась к привычному темпу. Флавиан, возлегающий дальше всех от мнимой сцены, почувствовал нетерпение. Он быстрее других очаровался танцем, и жаждал чтобы танцовщица скорее сняла и второй платок, и когда этого не случилось, дыхание сперло от досады, а где-то внутри еле заметно, проступил гнев. Собственно говоря, про который он тут же забыл, потому что танцовщица так плавно и так изящно двигала бедрами, скользила руками по небольшим холмам груди, ласкала свою шею и руки, что гнев быстро ретировался, уступив свое место возбуждению. Она продолжала танцевать, то приближаясь то отдаляясь от гостей. В один момент она приблизилась к Луцию, и нежно коснулась его щеки кончиками пальцев. Юноша, совершенно не осознавая что происходит, протянул к ней руку, пытаясь схватить танцовщицу и привлечь к себе ближе, но она словно облако, выскользнула она из его объятий, оставляя в мальчишеской руке лишь тот платок, который укутывал талию. Этот трюк смотрелся так гармонично, будто был отрепетирован до этого, хотя конечно, это не являлась правдой. Луций притянул к себе платок и жадно вдохнул запах тела, которой еще оставался на нем. Ноздри его расширились. В этом вдохе сосредоточилась жадность и похоть одновременно. Флавиан заметил это и еле заметно улыбнулся, однако не успел скрыть свою улыбку от Кандида, тоже наблюдавшего за ним. Танцовщица продолжала двигаться, заставляя своими стройными ногами и руками, биться мужские сердца в учащенном ритме. Повернувшись спиною к гостям, она обхватила края верхнего платка пальцами и тихонько потащила его вперед. Он, повинуясь ее желанию начал спадать с головы, но делал это очень медленно, завораживая и притягивая взгляды. Сначала из-под него появились волосы, разбросанные по плечам и спине в беспорядке, вьющиеся, и черные как смоль. Даже в этих волосах чувствовалась энергия танца. На каждый ее изгиб в такт музыки, они отвечали ей мерным покачиванием, спаданием с плеч на спину, трением между собой, открыванием кусочков спины, видневшихся под ними. Когда платок все-таки покинул затылок она повернулась, придерживая его прямо над носом, открывая на обозрение свои черные алмазные глаза. Сколько же в них читалось кокетства, озорства, жизни и хитрости. Маленькими шашками она снова приблизилась к Луцию, и снова отошла от него, лишь только тот протянул руки на встречу. В этот раз ему не разрешалось стянуть его. В этот раз платок сам по себе полетел вниз, делая танцовщицу узнаваемой для всех. Это была Авелия. Насколько же красивой она смотрелась в этой воздушной юбке, под которой слегка просвечивала тоненькая, почти невидимая, набедренная повязка. Как же грациозно двигалась она в полоске из кожи, поддерживающей грудь, прилегающей неплотно, так что при определенных движениях ее нижняя часть открывалась взору гостей. Авелия являлась богиней сегодняшнего вечера, амазонка с растрепанными и живыми волосами, всевластная и всемогущая. Ритм музыки то разгонялся, то останавливался, и невозможно было предугадать, что произойдет в следующую минуту. Танцовщица продолжала танцевать, величественно извиваясь перед публикой. Руки скользили по открытому телу, задевая грудную повязку, заставляя ее сдвигаться с места, открывая на секунду молодую грудь, и закрывая ее обратно, не дав зрителям и нескольких секунд насладится зрелищем. Ловким движением, она сгребла волосы в копну и перебросила их через плечи, так чтобы они не закрывали ее тело от зрителей, и продолжала танцевать. Луций чувствовал, что теперь он находится не в своей власти а только в ее, и если бы сейчас его госпожа сказала бы разбить голову о стены, то он бы выполнил это с великой радостью. Кровь бурлила в жилах, будто лава в вулкане, на глаза нашла пелена застилающая все вокруг кроме нее, уши отказывались слышать, точно в них положили вату. Он чувствовал ломоту в костях, от безумного сумасшедшего желания, с которым не мог справиться, да и по правде говоря, не хотел справляться. Ее тело звало к себе, манило. Он уже чувствовал, что сейчас сорвется с места и унесет ее подальше от всех, однако, остатки здравых чувств смогли превозобладать и успокоить разгорячённое естество. В душе юноша уже молился своим богам, чтобы танец поскорее закончился, потому что справляться с собой сил, оставалось меньше и меньше. А она продолжала заигрывать с ним, и со всеми остальными одновременно. Бедра еще несколько раз качнулись, скрываемые под юбкой, но и этому суждено было прекратиться. Её тоненькие пальцы потащили юбку вниз, освобождая из плена красоту собственного тела. На свет явились трусики, тонкими линиями закрывающие прелести танцовщицы. Она продолжала извиваться. Чувствовалось, что в этот момент она сама себя любит, сама себя хочет. С каждым новым наклоном или поворотом, воспаленному вниманию Луция, открывались новые, неприкрытые части ее тела. Пухлые белые ягодицы, двумя свежими булочками, вырастали из-под повязки, заставляя сердце Луция колотиться с бешеной силой, особенно тогда, когда она находилась к нему полубоком, и плавными облегающими движениями вела руками по своему бедру снизу вверх. Еще чуть-чуть и контроль будет потерян безвозвратно. Он решил попробовать переключить внимание, чтобы хоть как-то успокоится. Глаза занимались поиском того, чем бы отвлечься, но тщетно. Словно завороженный, краем взгляда, он все равно ее видел. Рядом, на столе стоял бокал вина, который он осушил залпом. Ничего не могло его отвлечь. Как околдованный, он смотрел только в ее сторону, будто кролик повинующийся удаву, не в силах отказаться от нее и отвести взора. Авелия же ловким движением сдернула с груди повязку, прикрывшись лишь волосами, спадавшими с плечей. Голова молодого человека чуть не взорвалась от напряжённости. Луций слышал ее дыхание когда она гладила себя по груди, видел ее томный заигрывающий взгляд, когда мраморные пальцы прикоснулись к набедренной повязке, показав на мгновение, молодую поросль под ней. Все вокруг него закрутилось кувырком, голова сделалась тяжелой, мысли, переплетаясь в один огненный клубок, не давали сосредоточиться на чем-то одном. Только об ней он думал, только ее одну ему было надо. Юноше казалось, что даже дышат они в такт, то глубоко, то с замиранием, то громко выдыхая из живота огромную порцию воздуха. Вот набедренная повязка, задевая аккуратные колени, поползла вниз, оставляя ее как Афродиту, вышедшую из пены, нагую, сильную и прекрасную. Одной рукой она прикрывала грудь, вздымающуюся от усталости танца, другой прикрывала низ, оставаясь при этом самим совершенством. Музыка утихла, оставляя в воздухе лишь ее сбившееся дыхание, которое не могло быстро восстановиться после танца. Утих и триклиний. Каждый, кто стал свидетелем этого танца, переваривал сие событие. Оно было божественным, грациозным, одним единственным в своем роде, и самое главное, увиденным впервые. Авелия, уставшая и немного вспотевшая, буравила черными быстрыми глазами зрителей. И это возымело действие. Кандид приподнялся на своем ложе, вытянул голову вперед и стал медленно, но громко и выразительно, хлопать в ладоши. Звук этих хлопков, одинокий и сильный, метался по триклинию отражаясь от стен, пола и потолка, и растворяясь в ночи сада. Вслед за Кандидом аплодисменты поддержал Флавиан, за ним Луций, который уже не мог усидеть на месте, вытянувшийся во весь рост и хлопавший в ладоши так не истово, что казалось не танец он только что видел, а сам Аполлон с золотой кифарой в руках, выступал пред ними. Гости присоединились громкой овацией. Хлопали и рабы, никогда не видевшие ничего подобного. Но радостнее всех била в ладоши Эмилия. Ведь данный танец был отличным поводом похвалиться перед старыми подругами в Карфагене. А Авелия так и стояла недвижимая, перед ложами пирующих, как прекрасная обнаженная нимфа с распущенными волосами, желанная и недосягаемая как звезда. Флавиан жестом разрешил ей уйти, и она в тот же миг, подняв свои игривые глаза на Луция, почему-то сконфузилась. После, подняв платок лежащий рядом, быстро обвязалась им, и с румянцем на молодых розовых щеках, загадочно улыбаясь выбежала из триклиния.

– Каково тебе?? – спросил Флавиан Кандида, занова уволившегося на кушетку.

– Да!! Признаться, слыхал я про этот иудейский танец, но не думал, что он настолько прекрасен, и так будоражит естество внутри. Кровь во мне старая, а забурлила так, что в пору и молодым фору давать, – при этом он рассмеялся, косясь одним глазом на Луция. Юноша уже успокоился окончательно, и ответил ему улыбкой.

– Мы с Луцием купили их случайно, чтобы как-то сгладить тоску по Карфагену и развлечь себя. И признаться до сих пор не знали, что нам так с ними повезло. Теперь же она дожидается его в кубикуле. Да и где ей еще быть?! Ты видел сына? Я думал, он заживо сгорит от её танца, – Флавиан весело дружески засмеялся и потрепал Луция за голову.

– Надеюсь, он не посрамит славный род Флавиана, и покажет этой наложнице, что после этаких танцев, римлянина не так-то просто усладить и успокоить!!! – при этом он заржал как сивый мерин, хлопая себя по ляжкам, и подмигивая Луцию, который немного засмущался, и отвечал присутствующим лишь глупой улыбкой, гуляющей на лице.

Ужин подходил к концу. Пришло время десерта. Рабы уставляли стол амфорами, только что отмытыми от грязи и плесени, несущими с собой запах сырости винного погреба. Но боках сосудов, в нижней их части, плохо виднелись надписи, и только приглядевшись можно было что-то разобрать: Фалернское вино, и цифры пятьдесят шесть. Дамы зажмурились в предвкушении, это вино считалось самым удачным урожаем за последние несколько лет. Сосуды распечатали, и зал наполнился фруктово-кислым ароматом. В триклиний внесли большой ушастый кратер, с широким горлышком, для смешивания вина. На его дне уже томился разлитый жидкий мед. Амфоры перевернули в него, и темно-красное вино, словно кровь из артерии, брызнув потекло внутрь. Откуда-то из темноты появился раб, несущий перед собой огромные золотые кубки. Позади его семенила рабыня, тащащая на плече сосуд с водой. Вмешав содержимое, и раздав полные до краев кубки гостям, Флавиан предложить выпить за здоровье и долголетие их общего друга Луция Пизона, и так же чтобы всё что он пожелал, сбылось. А чтобы пилось веселее, предложил отхлебывать по пол кубка залпом, за каждую букву его имени. Задорную затею поддержали все кроме Луция, который, отнесся к пожеланию отца сначала с готовностью, но в последствии недопивал вина. Тому была причина. Причина основательная и серьезная, дожидающаяся его в кубикулуме. Все его мысли занимала Авелия, то как она ждет его на кровати, то как он насладится ее телом, упьется вкусом ее губ, пропитается ароматом ее волос. Он не слышал веселых шуток гремящих за столом, больше не мог понимать предмета разговора. Точнее пытался его уловить, однако спустя несколько минут терял нить беседы, утопая в фантазиях грядущей ночи. Никогда в жизни он не желал девушку так сильно, как сегодня. Это было даже не желание, а какое-то помешательство. Оно столь сильно занимало его, что временами юноше казалось, будто бы плевать ему на все законы этикета, на гостей, даже на родителей, да и вообще на всё, лишь бы только покинуть эту злосчастную пирушку. Чем больше тянулось времени без неё, тем больше он начинал раздражаться. Толстый патриций и Кандид начинали откровенно злить, своими, казалось бы, безобидными шутками. Отец замучил намеками и подмигиваниями. Юноше начало казаться, что рабы смеются над ними, или, по крайней мере, снисходительно улыбаются, видя в нем маленького неопытного щенка, у которого сегодня будет дебют на арене. Но Луций терпел. Терпел потому что знал, что такое честь. Знал, как тяжело ее заслужить и как легко потерять. Знал самое главное правило, которое талдычил ему отец, наверное, каждый день – всему свое время! Не торопись! И Луций не торопился. Он ждал, гримасничал и скрывал от всех свое настоящее настроение, потому что сейчас, так было необходимо.

Однако у всего есть предел. Уже через несколько часов, пир наконец-то закончился. Гостей, хвативших через чур лишнего, разносили по лектикам, складывая ласково и осторожно, так чтобы они не проснулись. Каждый раб прекрасно понимал груз ответственности. Он знал, что если хозяин неожиданно пробудится, то это может очень дурно закончиться, просто потому что он сейчас пьяный. А получить кучу плетей просто так, разумеется, никто не хотел.

Луций чуть ли не бегом, помчался в свой кубикул, предвкушая чудесную ночь, а точнее, глядя на пропадающие звезды с неба, предвкушая чудесное утро. Ворвавшись в дверь, как разъяренный муж и пылкий любовник в одном флаконе, он приблизился к кровати, полный неутолимого желания и предвкушения. Глаза в секунду привыкли к полумраку, и выхватили из темноты ее, лежавшую на ложе, полубоком, спиною к нему. Какого же было удивление молодого человека, когда ответом на его появление, стало лишь мерное посапывание. Он так бежал, так трепетал, так желал ее, что увиденное его несколько надломило. Авелия, в ожидании своего принца, заснула. И что же делать??!! Вот ведь странный вопрос??!! Луций улыбнулся, однако ничего не предпринимал. Точнее, не то чтобы совсем ничего не предпринимал, что-то он все-таки делал. Он любовался ею, ведь девушка во сне была еще прекраснее. Её тоненькая рука тянулась белоснежной изогнутой линией по бедру, вторую она подложила под голову, спрятав кисть в копне черных растрепанных волос. Спина безмятежно двигалась, повторяя такт дыхания, то чуть поднимаясь, то немного опускаясь. Ножки она прятала в его одеяло, под которым слегка подогнула их, как делают дети, желающие поскорее согреться. Неожиданно он почувствовал новый запах, который стоял в комнате, и доселе, которого тут не бывало. Луций сразу разобрал – так пахли лилии. Они лежали рядом с ней на кровати. Цветы, сложенные в несколько букетов почивали вместе с ней, а остальные остались просто разбросанными по полу. Как же прекрасна смотрелась она в это мгновенье. Будто бы Селена спустилась к нему, в прозрачных воздушных одеяниях. Но Авелия не была такой холодной как богиня Луны, напротив, она согрелась на шерстяном матрасе, и теперь дарила тепло комнате, да что там комнате, всему дому. Луций немного приблизил лицо к ее шее и увидел маленькую испаринку под волосами. Запах чего-то молочного, молодого и теплого ударил в нос. Какое-то новое чувство гуляло в нем, словно ветер по полю. Юноша действительно не понимал, что он сейчас чувствует. Он не понимал хорошо ему или плохо, тяжело или легко, он вообще не мог решить, как ему сейчас. Глядя то на нее, то в пустоту комнаты, Луций не мог унять переживаний, одновременно потряхивающих и будоражащих растравленную душу. Белизна ее кожи манила и останавливала одновременно. Луций смотрел на Авелию и никак не мог насмотреться. Он буквально поедал ее глазами, и при этом боялся сделать первый шаг. Более того, он совершенно заблудился в себе. От своего бездействия юноша присел на кровать. Авелия заново приковывала его внимание. Юноша чувствовал, как либидо нарастает в нем, что от желания начинает кружиться голова и стучать виски, но он не хотел ее побеспокоить. Нет, не побеспокоить, скорее вспугнуть. Поднеся руку ближе, он нежно дотронулся кончиками пальцев до ее руки. Кожа был мягкая, упругая и бархатистая. Авелия ответила на касание, но не просыпанием, а каким-то бурчанием, и громко причмокнув, продолжила свой сон. Луций лег рядом с нею на соседнюю подушку, закинул руки под голову и стал смотреть в потолок, туда, где темнота покрывала всё полностью, а барельефы в углах казались неразличимыми. Подумать о чем-то одном не получалось, мысли путались, наверное, усталость вечера начала забирать своё. Глупая улыбка появилась на юном лице, просто так, без причины. Он лежал и радовался, не понимая чему или кому, просто радовался проведенному дню, ужину, да и всему остальному вокруг. Ему было хорошо. Такое хорошо бывает у всех, правда не часто, но все же бывает. Беспричинное, стихийное, заставляющее любить и умиляться всему в округ. Хорошо, заставляющее не замечать плохого, а если все-таки замечать, то перешагивать через него, сразу же забывая. И всё-таки!!! Мужское естество никто не отменял. Голод, так неистово пробуждённый танцовщицей, никуда не девался!!! Юноша повернулся лицом к своей богине. Однако та и не думала просыпаться. Луций специально кашлянул, дабы звуком этим пробудить прекрасную Венеру, однако сей маневр, эффекта не возымел. Более того, Авелия отвернулась от него в другую сторону, свернулась калачиком, заставляя простыню покрытую сверху, принять соблазнительные формы её тела. Зевс Всемогущий!! Обтянутые шелком, спортивные, сильные, немного приподнятые кверху ягодицы, заблестели тканым лоском в ночной темноте. Глядя на них, словно вылепленных из глины величайшим скульптором, или нет, сотканных богом, у Луция закружилась голова. Не взять теперь Авелию стало бы преступлением. Томление, зажжённое еще на пиру, больше не могло раздуваться!! Оно взорвалось!! Юноша, не ведая ничего кроме неё, сгреб Авелию в охапку. Поцелуи, словно тысячи стрел Аполлона, обрушились на еще спящую девушку. Горячее дыхание, словно раскаленная домна, наполняли комнату жаром. Сильные руки похотливо шарили по девушке. Авелия, первый раз за долгое время, заснувшая на кровати, не сразу сообразила, что происходит. Уж больно сладко и вольготно лежалось на пуховых подушках. Однако, следуя в кубикулум Луция, подгоняемая пошлым охранником, девушка понимала, зачем ее туда ведут. Она не сопротивлялась. Смысл что-то доказывать рабу. Тоже мне всезнайка!! Пускай болтает. Авелия, почему-то считала, что Луций не позволит себе ничего такого. Что с ним можно договориться, так ей казалось. Откуда она это взяла, не известно, но как говорится, женщина сердцем чует. Вот девушке и казалось, что Луция она чувствует именно сердцем. И какого же было ее удивление, когда проснулась она не от сердца стучавшего с ней в унисон, а от грязных объятий и поцелуев, обволакивающих ее, словно бешеный ливень. Вместе с приходом сознания, проснулась ненависть, злоба и вражда. Авелия, буквально кипела от смущения и негодования. Не отдавая себе отчет!! Не ведая и не задумываясь о том, что будет дальше, девушка принялась обороняться. Хотя, такая оборона называется атакой. Она не стала увиливать от него. Напротив!! Словно обезумевшая пантера защищающая свой выводок, бросилась она слона, в образе Луция. И как бросилась!! Девушка не пыталась царапаться или кусаться!! Нет!! Маленькие, грациозные пальцы сомкнулись в кулаки, оголяя белеющие костяшки. Отец когда-то учил ее бить человека. Учил просто так, на потеху, а вот пригодилось!!! Град, не чувствительных, но всё-таки ударов обрушился на юношу. Луций не сразу понял, что это вообще такое. На какое-то мгновенье ему показалась, что это Авелия так распалилась, и не сдерживая больше чувств пытается воспламенить и его. Однако, это иллюзия начала сходить на нет, когда карфагенянка подключила к обороне колени. Скок – скок, застучали они по телу Луция. Окончательно же он разуверился в своих доводах, когда остановившись в непонимании, смел уставится на предмет своих вожделений. И секунды не пришло, как выверенный хук справа, словно острая зубочистка, вонзился в левую щеку. Луций совсем остолбенел. Придя сюда, в свою комнату, он ожидал чего угодно, но точно не того, что избранница начнет его колотить. Фаза осмысления несколько затянулась. Он, будто бы окаменел, нависая над ней и ничего не предпринимая. Больше не дралась и она. Кроме того, Авелия даже испугалась, ибо удар, тот что заставил Луция остановиться, показался ей слишком сильным. Девушка испугалась за него, при этом ненавидя и злясь. Луция же на самом деле, не столько тронул удар, сколько факт этого удара. Чтобы его кто-то ударил?? Да такое невозможно. Первое, что защищало от покушений подобного рода – это авторитет отца. Второе, больше для сверстников конечно, но Луций действительно был силен, и любой задумавший драку прежде чем полезть, очень крепко подумал бы. А тут!!! На тебе!! И прям в морду!! Прямо со всего размаха!!! Очень обидно и странно!! Луций отполз на другую сторону кровати и замер. Юноша действительно не понимал, как на это реагировать??! От кого он получил эту оплеуху ?? От рабыни?? От девушки?? Что-то непонятное происходило в его душе. Смятение, пожар!! Не зная что делать и как на это реагировать, Луций уставился на неё. Эта хрупкая девушка, прячущая срам под одеялом на другой стороне кровати, смотрела в ответ. Однако ее взгляд не выглядел растерянным. Наоборот. Собранная воедино, готовая броситься в любой момент, и не делающая этого только лишь потому что ждала какого-то действия от Луция. Авелия готовила противодействие, и сама на рожон не собиралась. Повисла пауза. Оба молчали. Оба думали. Первый, не выдержал Луций. Протрезвевшим языком и со злобной обидой он начал: – Что это было??

Авелия не отвечала. Она смотрела на соперника еще глубже куталась в одеяла, как будто то были не шелковые ткани, а железная броня. Девушка не успела успокоиться, и потому оказалась не готова к разговору.

– Ты глухая?! – продолжал Луций уже раздраженно.

– Нет – прошипела та, как будто бы из засады.

– Тогда повторяю вопрос. Что это было?

Мысли Авелии остановились и потихоньку стали приходить в порядок.

– А на что похоже? – прошипела она. Мыслей о том, что она поступила неправильно, даже намека на это, в голове не присутствовало. Луций получил по делу и точка.

– За что ты меня ударила? – как-то потерянно продолжил Луций. Тон которым Авелия прошипела ему ответ, перестроил его на ее позицию. Слишком уж уверено девушка говорила. Так может отвечать только тот человек, который абсолютно уверен в правильности своего ответа. Однако это забытьё, эта еле чувствительная слабина, моментально начала сходить на нет. Луций вспомнил кто он, кто она, и где они находятся. Прерывая самого себя, он продолжил:

– Как смела ты, поднять руку на меня?

Теперь пришло время смущаться Авелии. Вглядываясь в темноту, она уже не видела страстного Луция. Того пылкого любовника, что требовал от неё страсти больше не существовало. Теперь, из сумрака кубикулума с ней беседовал хозяин. Властный, высокомерный, непреклонный и всемогущий. Страх, умело вбитый в сознание еще на корабле, побежал по жилам вместо злости и ненависти. Авелия почувствовала, что былая уверенность тает с каждым мгновеньем. Она размякла, она раскисла, а от прошлой решимости не осталось и следа.

– Я защищалась!! – пропищала она сквозь подступающие слезы. Комок в горле, раздувался сильнее и сильнее, мешая ей говорить дальше.

– От кого ты защищалась? – спокойным железным голосом вопросил Луций.

– От тебя!! – уже сквозя всхлипы, простонала Авелия.

Как же жалко она смотрелась в этот момент. Характер Луция не успел пока сформироваться полностью. Ему стало жалко плачущую девчонку. Надменный вид пропадал, превращая надменного хозяина обратно в доброго юношу.

– Что же это я такой страшный что ли?? – проговорил он улыбаясь.

– Не страшный, – отозвалась из противоположного угла девушка, чувствующая собеседника, – а только так не по-людски!!

Луций обалдел от такого ответа. Чего угодно ожидал он услышать от неё, но только не такую реплику. Живой, мальчишеский интерес заиграл внутри новым волшебным блеском. Кроме того, и сам того до конца того не осознавая, он тоже ощущал некую неправильность ситуации. И неправильность эта исходила именно с его стороны.

– А как по-людски?? – он фальшиво хихикнул, напуская на себя беспечности.

Авелия немного успокоилась. Глядя на Луция она твёрдо понимала, что, по крайней мере сейчас, он не бросится на неё. Хватка, с которой она прижимала одеяло к себе, ослабла. Девушка задумалась. А действительно, какого сценария она ожидала?? Что он сделал такого, что перечило бы правилам или попрекало какие-нибудь законы. Ничего!! Это при том, что ее статус рабыня, а его хозяин. Авелия уставилась на него в поисках какого-нибудь ответа. Луций в свою очередь ее, этим ответом удостаивать не собирался. Поэтому девушка сидела на кровати и внешним видом походила на рыбу, только что вытащенную из воды. То есть, абсолютно ничего не понимая. Умного, в голову ничего не лезло, а между тем, ответить, хотя бы что-нибудь, надо. Зато лезло глупое!! Хотя почему глупое? Это можно назвать и неподтвержденным, или может быть, желаемым!!! Авелия знала, прекрасно знала, какой смысл вкладывался в фразу «не по-людски». Что тут греха таить? Луций ей успел понравиться. Быть может даже больше чем понравился. И, наверное, это и являлось основным припоном. Если бы на неё накинулся Флавиан, или её б отдали в наложницы Кандиду, тут всё понятно. Но Луций!! Луций совершенно другое дело!! Глядя на него, и пускай для Авелии он небожитель, что-то недосягаемое, что-то невозможное. Но сердце!! Женское сердце уже выстукивало па в его сторону. Фантазии, самими дикими грезами рисовали юношу совершенно другим: нежным, заботливым, сильным. Она придумала его для себя. Поверила, в то что придумала. А тут!! Э-эээ-х!! А тут реальность!! Девушка еще раз окинула взглядом хозяина. Теперь и навсегда, именно хозяина, а не веселого юношу. Луция, парня из своих фантазий больше не существовало. Он умер так и не успев родиться. Только что, и теперь навсегда.

– Простите, – пробормотала Авелия, таким языком, которым говорят последнее слово, проговорённые на эшафоте. – Я!! Я как-то непроизвольно, – Авелия начала заикаться, – Я просто не такая!! – слезы хлынули из глаз, но она держалась. Ни одного всхлипа!! Девушка аккуратно отложила от себя покрывало, оставшись пред ним в одной сорочке на тоненьких бретельках. Глядя мокрыми глазами вперед, куда-то сквозь Луция, карфагенянка начала снимать и ее. Правда не через лямки, а почему-то через голову.

– Стой, – прервал её Луций.

Что было это «стой» в ночной тишине??? Это жизнь забрезжила слабым, бессильным лучом. Это сердце, нетронутое девичье сердце, заново застучало. Это смысл, только что успевший разбиться начал склеиваться воедино. Это душа, выпотрошенная и мертвая, подала жалобный писк надежды.

Авелия отправила рубашку обратно и как-то непроизвольно притянула одеяло к себе. Слезы остановились. Она смотрела на него взглядом молящим о продолжении, она безмолвно умаляла продолжить Луция, воскрешать в ней надежду и жизнь. Она просила, как можно дольше сохранить в ней жизнь человеческую, а не скотскую рабскую.

– Ты не ответила на мой вопрос. Как по-людски?? – каким-то мнущимся, стесняющимся голосом продолжил он. Однако, после сказанного, вновь продемонстрировал некоторое пренебрежение к ситуации, разулыбавшись.

Авелия собралась с духом. Чему быть, тому не миновать!!! Как говорится, перед смертью не надышишься!! Боже, но как же не хочется сознаваться пред ним сейчас. Подумать только, ведь еще мгновение назад молила Бога о надежде, а теперь получив её, хочу просить об отсрочке этого разговора. Нет!! Это нечестно. Больше не посмею ни о чем умолять. Она еще раз бросила взгляд на Луция. Тот, можно даже сказать, с каким-то нетерпением ждал её исповеди, или если точнее, ответа на свой вопрос. Глубоко вздохнув, Авелия начала:

– Мой ответ зависит, – она задумалась, но продолжила практически сразу, – он зависит от того, кем ты меня видишь, господин.

– А кем же мне тебя видеть? – практически прервал ее Луций.

Авелии терять было нечего. Уже с уверенностью она начала:

– Кого ты во мне видишь? Рабу? Твою личную игрушку? Или, – уверенность пропала, а тон стал в несколько раз тише, – или девушку?

Луций, выпотрошенный сегодняшним днем, казалось бы, наизнанку, оказывается еще мог удивляться. Иудейка ловко передала права ведущего ему. Теперь ему необходимо отвечать, вместо того, чтобы послушать Авелию. Хотя, если быть совсем честным, эти права и так были у него в руках. Ведь от его слова, или от его желания зависла дальнейшая судьба Авелии. Да и не только Авелии, а любого раба, принадлежавшего их семье. И тут вопрос иудейки приобретал вполне себе, логичный смысл. Кого он видит в ней? Юноша уперся в девушку глазами и растерянно рассматривал. Причины тому были самые, что ни на есть, весомые. Правда, если откровенничать до конца, то его весомые причины, были точно такими же, как и у нее. Авелия интересовала юношу. Но как?? Он пока не задавался этим вопросом!! Причем совсем не задавался!! Девочка казалась ему хорошенькой, симпатичненькой, интересненькой. Следуя этой логической цепочке, получается и проблемы, вроде, нет!! Ан нет!! Все-таки есть!! И еще какая!! Так в чем же дело??? А в том, что раньше девушек, подобных Авелии, не красотой, хотя и красотой тоже, он не встречал. Рим диктовал свои законы!! Следую сводам негласных правил великого города, любая, действительно любая девица, взирая на чины и происхождения, с огромным удовольствием составила бы ему партию. Но речь не про девицу. Речь про рабыню, про наложницу, купленную для утех и так себя ведущую. Сегодня, мало того что он получил по башке, так Авелия еще и первый раз в жизни его отвергла. Так сказать, за всех остальных, испорченных и обманутых. Луций почесал щеку. Сейчас он знал точно, что карфагенянка ему не безразлична, но как правильно толковать свои чувства? Как, самому в них разобраться? Одно становилось ясно совершенно точно. Авелия не та, которую можно взять силой. Точнее, взять то можно, но не можно. Как это понять хотя бы самому, потому что объяснить это кому-то другому, действительно не хватил сил и красноречия. Да так и понять!!! Обладать ее безумно хочется, но не варварски. Авелия, словно что-то драгоценное, являлась чем-то новым, тем, с чем обращаются хрупко и трепетно. Она была каким-то жизненным вызовом, который необходимо принять. Вот только не понятно, что в дальнейшем считать победой в этом вызове. Каким-то неведомым чутьем Луций знал, что эта девушка может быть его, должна быть его, и обязательно будет. Но также юноша понимал, что она совершенно другая, и обладать ею, не значит взять силой, это означает получить ее добровольно!! Сделать так, чтобы она сама захотела отдаться в его руки, чтобы вся и без остатка. С пониманием этого, приходили и дальнейшие отгадки на появившиеся вопросы. Юноша понял, что ее любовь, это и есть та высшая награда. Что только тогда он и будет счастлив, когда Авелия станет его, но по собственной воле. Но он никогда не ухаживал не за кем!! Просто не нужно было. Любая млела от одного только его взгляда, подгоняемая отцом, которому подобные отношения сильно бы позолотили ручку. Но у Авелии отца нет. Ей никто не подскажет. Как правильно показать ей свое внимание, ведь неправильно я уже показал и получил по голове. Да, вот тут начинались проблемы и неуверенность. А как только мужчину посещают чувства подобные, он превращается в идиота. Но с ней нельзя быть идиотом. Такие девушки не растрачиваются на идиотов!! Луций запутался. Он бросил в неё молящий о помощи взгляд, но Авелия не разобрала его.

– Я не знаю!! – соврал он в ответ, – Я еще не решил… Он пристыженно опустил голову.

Однако, такой ответ для Авелии оказался дороже жизни. Как уже говорилось, она и сама боялась этих светлых чувств и не особо верила, что здесь, в рассаднике зла и разврата, она может влюбиться. Еще больше девушка не верила в то, что чувства эти могут оказаться взаимными. И, признаться не верила совсем, ну может быть самую чуточку, что избранником может стать молодой наследник. Черные глаза во мраке комнаты уставились на избранника. В уголках как-то сами собой собрались бассейны слез. Он ничего не сказал, но тем не менее, сказал всё. От переживаний у девушки закружилась голова. Воздух в комнате стал заканчиваться, вместе с силами. Авелия поняла, что не может больше разговаривать, отстаивая свою точку зрения. Она не может больше ничего. Голова упала на пуховую подушку. Силы покидали ее столь стремительно, сколько быстро вода может уходить из разбитого сосуда.

– Простите, – бросила она, теряя сознание.

Луций не испугался этого приступа девушки. Причиной тому оказалось полное непонимание, того что происходит с ним. Юноша вообще запутался в новой действительности. Ему не было понятно, кто такая Авелия, как она на него действует. Хотя внутри, что-то тихое и новое, всё-таки нашёптывало про любовь, но поверить, что она постучалась в его сердце, он пока не мог. Это новое, казалось очень противоречивым. С одной стороны, ему не нравилось, что девушка может влиять на него. Это влияние казалось какой-то слабостью, но с другой, оно нравилось. Больше того, он вообще с удовольствием в лепешку бы для неё расшибся, так ему сейчас казалось. Эти стороны настроения, как полосы на зебре, не понятно где начинались и чем заканчивались. Луций подложил руки под голову и лег на соседнюю подушку. Запах Авелии наполнял комнату чем-то теплым и новым. Время, проведенное на пиру, дало о себе знать. Через несколько минут веки налились тяжестью, и спустя мгновение он уснул.

Авелию разбудил сильный и очень неприятный толчок в бок, прямо под самые ребра. Открыв глаза, она с минуту не могла сообразить где находится, ибо мягкая кровать, запах лилий, так любимых ею с детства, казались почти что забытыми, и теперь неистово будоражили память. Уже долгое время, вместо кровати, она спала то просто на полу, а то на полу, подкладывая под голову руку матери, вместо подушки. Сегодня же эта темнота, запах, мягкость матраса перенесли её в детство, в ту комнату, которая когда-то была её. Однако, столь приятное воспоминание закончилось, не успев начаться. Рядом с собой, она разобрала мерное посапывание и дыхание какого-то человека. Помнится, давным-давно, в Карфагене, с ней в комнате никогда никто не спал!!?? Что же сейчас?? Суровая реальность оглушительно тяжелым бременем вернула ее в настоящее. В долю секунды память напомнила ей кто она, и почему находится здесь. Медленно повернув лицо на бок, так чтобы не разбудить спящего, она уставилась на соседа. Однако темень кубикулума мешала рассмотреть его, скрывая черты лица юноши, словно накрывая того темным одеялом. Авелии захотелось разглядеть его поподробнее, но сделать того, оказалось решительно невозможно и виною тому, несомненно, была темнота. Кромешная темнота. Тем не менее, общий план все-таки выделялся. Вытянутое чуть-чуть вниз лицо, гордый профиль с немного увеличенным носом, сочно прорисованные брови и растрепанные, густые волосы. Если бы он не принадлежал бы римскому сословию, то Авелия могла бы утверждать, что рядом с ней лежал красивый юноша. Особенно же поразило иудейку, выражение лица спящего молодого человека. Оно не выражало злобы, как у всех тех, кого она встречала и кому подчинялась в последнее время. Напротив, его лик излучал доброту, спокойствие, и даже может быть понимание. Авелия уперлась в него взглядом, пытаясь угадать так ли это на самом деле. Но зачерствевшее девичье сердце, наполненное в последнее время лишь невзгодами и не питаемое ничем более, не поверило глазам. Взглядом затравленного волчонка смотрела она на окружающий мир. И не осталось в нем никого, кто не представлял бы для них с мамой опасности. Именно поэтому на лице девушки появилась кривая перекошенная усмешка, даже может быть оскал, наполненный не просто презрением, но даже какой-то гадливостью. И как я могла подумать, что он не такой?? Вздор!! Бред!!! Существо принадлежащее Риму не может быть человеком. Оно может быть псом, может быть подлой гиеной, пускай и в обличии молодого прекрасного юноши, кем угодно, но не человеком. О-о-о я знаю их. Я помню как мои знакомые, как все кто мне дорог, угонялись словно скот в неволю, а те что пытались перечить, навсегда остались в незабвенной памяти своих родных. Оторвавшись, наконец-таки, от созерцания юноши, она еще раз оглядела комнату. Комната оказалось самой, что ни на есть заурядной, однако не убранство, в данный момент, интересовало Авелию. Та злость что текла по венам девушки, разгорячила кровь. Просто презрения ей теперь казалось недостаточно. Сколько же можно осуждать их лишь в душе??? – думала она, – вот он спит, и даже носом не ведет от моего, да что от моего, от всеобщего горя. А что будет, когда он проснётся?? Наглой рожей своей он осмотрит меня, и будет решать, как же ему поступить!! Позабавиться сейчас или оставить эту затею на вечер. Он же римлянин, ему всегда все можно. Мама говорит нельзя убить себя, – карфагенянка криво усмехнулась, – зато, про эту мразь, она ничего не говорила. А уж там, на суде божьем, я найду чего ответить. Найду, чем объяснить свой поступок. Да с меня за него и не спросят, – Авелия злобно прихихикнула, – точно не спросят!! а быть может еще и похвалят, ведь сколько жизней, может вот такой гад унести в будущем. Он только в начале своего пути, и всего зла что ему написано на роду, еще не успел сделать. И не успеет. Я не позволю!!! – Решимость и смелость утвердили ее дух. Она так уверовала в свою правоту, что никто на свете, не смог бы ее переубедить в эту минуту. Продолжая шарить глазами по комнате, ее взгляд остановился на глиняной вазе, стоящей в самом углу комнаты, наполненной свежими колосьями, недавно принесенными с поля. Вот то, что мне нужно. Удара такой вазы, хватит не то, что ему. Ею быка можно убить с первого раза. В одно мгновенье колосья были выброшены на пол, опустошая орудие убийства. Но с первого раза вазу поднять не удалось. Весом она соответствовала своим размерам, но и Авелия была крепким орешком. Раз, два, поднатужившись посильнее, хрупкая наложница все-таки сумела возвысить ее над головой. Шаг, еще шаг и вот девушка, с запрокинутой вазой, стояла прямо против головы Луция. Юноша сладко спал повернутый лицом к ней. Даже в темноте кубикулума можно было разобрать, что ему снится что-то хорошее, ибо лицо Луция, казалось, сияло чем-то светлым в сумраке комнаты. Губы, совсем еще мальчишеские губы, что-то неслышное бормотали во сне, только шевелясь и при этом, не произнося ни звука. Нос морщился, придавая лицу очень милый, и глупенький вид. Что-то щелкнуло и с хрустом надломилось в душе Авелии. Та уверенность, что была в ней еще несколько секунд назад, начала испаряться. Руки девушки затряслись, будто бы вазу наполнили до краев водой, сделав неподъемной. Кое-как, чтобы ни разбить ее, она поставила вазу на пол, прямо подле кровати. Какое-то отчаянное бессилие наполнило измотанную душу. Злость, уже больше на себя, за проявленную слабость, нервными конвульсиями пронизывала тело. Слезы, тяжелыми каплями, потекли по раскрасневшимся щекам. Она стояла, как завороженная, пред одним из самых страшных врагов своих и всего человечества, и не могла ничего сделать. – Я не могу!!! – говорило ее естество. – Но ты должна!! – отвечал естеству, внутренний голос. – Иначе, это никогда не закончится. Ведь не сама ли ты считала, всего мгновение назад, сколько невинных душ он еще погубит?? Авелия снова перевела обессиленный взгляд на вазу, уставившись на нее, будто бы увидела ее впервые. Однако теперь, сегодня, начиная прямо с этого момента, иудейка знала наверняка, что сделать ничего подобного не может. Теперь ей открылись, в полном их понимании, слова её матери: «Мы женщины!! Что мы можем??». А ведь совсем недавно, она злилась на нее за эти слова, считала ее слабой, считала, что мама говорит так, потому что ей так удобнее. И вот сейчас, находясь прямо против него, когда всё находится в её руках, но она бездействует. Как так?? Чем, хотя бы себе, возможно объяснить такое поведение?? Казалось бы, чего там?? Скорее бей!! Но руки отказываются выполнять команду, голова не хочет признавать себя орудием убийства. И каковы причины? Страх наказания? Нет!!! Только не он. Авелия всегда была готова к мучениям, вдоволь насмотревшись их на своем веку. А если признаться честно, то в глубине души, даже желала тех мучений, лишь бы поскорее закончить жизненные терзания и свой земной путь. Однако, что же являлось причиной тому бездействию и тому параличу, который охватил её сейчас. Может быть воспитание, полученное еще в младенческие годы. Те заповеди, что повторяла она перед сном и после обеда, не могли просто так исчезнуть, не оставив и следа в ее памяти. Она не могла убить!!! Даже если ненавидела кого-то всеми фибрами души и тела. Она не могла убить, потому что понимала и принимала, где-то там внутри, что убийство, даже такой сволочи как римлянин, делает ее ниже и грязнее чем он. И что же делать?? Смириться?? Руки заламывались в немом отчаянии от своей слабости. – Я не хочу мириться!!! Я не могу этого больше терпеть!! Ведь скоро он проснется, и ничего не останется от этого милого лица. Напротив, стоит Морфею освободить его от своих оков, как в следующую минуту, римлянин уставится в неё своими похотливыми глазами и сделает всё что пожелает, а после, если ему то покажется весело, то провернет тоже самое и с Ревеккой, и будет прав. Будет тысячу раз прав. Потому что ему можно. Потому что ему так хочется. Авелия снова уставилась на вазу. Где-то в глубине души, она понимала, что больше такого шанса может и не быть. Что, возможно, после сегодняшнего утра, если она не понравится, ее отдадут куда-нибудь на кухню, или хуже того в поля. Что там она зачахнет и закончится в очень непродолжительный срок. Однако нет!! Ставится подобной римлянам, Авелия точно не будет. Пускай вся грязь, всё горе, которое несут они в мир, останется на их совести. Пускай сами отвечают!!

– А ты не можешь!! – сказал её внутренний голос. – Ты можешь только смотреть и тихо ненавидеть, кряхтя в подушку. Хотя в какую подушку?? Сегодня ты спала на ней случайно. Твой удел твердый пол!!!

Девушка снова уставилась на вазу, и заново посмотрела на Луция.

– А ведь он не взял меня ночью, когда пришел после пьянки сюда!! – как-то совсем неожиданно подметила она. – Он не сделал ничего плохого. Он не сделал вообще ничего, за что я могла бы его судить.

Авелия почувствовала, что снова закружилась голова, и что снова она вот-вот упадет в обморок. Ее противоречие завертелось в сумасшедшем вихре непонимания себя. Кое-как, опираясь руками на стену, будто бы раненая, девушка поплелась к выходу, чтобы продышаться. И надо отметить поступила правильно. Свежий воздух, словно прохладный бальзам, обнял ее тело и поглотил иудейку в себя. Громкая ночная жизнь, трещащими насекомыми и изредка галдящими птицами, наполнила душу чем-то благодатным и живым. Сердце, стучавшее так отчаянно всего несколько минут назад, начало замедляться, переходя на привычный и ровный такт. Несколько глубоких вдохов, и слезы, уже выступившие на щеках, обветрились, придавая лицу, озорной румянец, еле-еле различимый в ночном полумраке. Злость, бурлившая в венах словно гейзер, стала уходить, а мысли, потихонечку, приходить в порядок и еле заметная улыбка, плавной волнистой линией, заиграла на губах. Где-то там внутри, она радовалась, что справилась с собой, и не натворила дел. Теперь Авелия считала, что поступила правильно. И сколько бы ей не хотелось бунтовать и противиться, с этого момента она понимала, всем своим телом, каждым его сантиметром, что сделать рокового смертельного поступка, она решительно не сможет, никогда!! Признаться, эта мысль, которую она раньше считала своей слабостью, теперь начала нравиться ей, но разобрать, что послужило тому причиной, девушка не могла. Быть может, бремя ответственности, которое она сама на себя возложила, наконец-то упало с хрупких девичьих плеч, освободив тем самым молодое сердце и разум. Да!! Скорее всего, это и есть причина. Впервые за долгое время, девушка не винила себя в бездействии, в равнодушном наблюдении течения своей жизни, и жизни ее соплеменников. Она наконец-то приняла то, что не является воином, не является духовных вожаком своего народа. И не потому что не хочет, напротив, очень хочет, а потому что не может. Авелия, наконец-то смогла осознать и принять себя. Она смогла почувствовать в себе слабую девочку, быть может, еще больше остальных нуждающуюся в защите и помощи. Неужели, именно это и имела ввиду мама, рассуждая про женщин – думала она. – Так каков же наш удел?? Какое же наше предназначение в этом мире?? Я не могу воевать, сокрушать, я не могу в пылу огня доказывать свою правоту, но это никаким образом не отменяет моих мыслей. Если я не могу на что-то решиться, это не означает, что мой взгляд на этот предмет пересмотрен. Точно так же, как и несколько минут назад, я считаю римлян, и этого молодого Луция, чумой человеческой, наказанием всего белого света. Я понимаю аксиому: небудь этих убийц и захватчиков, мир процветал бы и благоухал плодами радости. Но я не могу противостоять им мечом, однако, быть может, могу делать это как-нибудь по-другому?

Одному, одному богу известно куда завели бы эти мысли, тонкую, еще не окрепшую душу Авелии, если бы неожиданно ее кто-то не окрикнул. Голос зовущего доносился откуда-то из-за угла атриума, так сильно усланного темнотой, что разобрать, кто зовет, было решительно невозможно. Этот тоненький фальцет, с примесью всхлипывающего кашля, показался ей знаком, и в тоже время незнаком. Он вперлась глазами в ночь, пытаясь различить хоть что-нибудь, но все казалось тщетным. Однако, уже через секунду, из мрака, начал появляться силуэт женщины, практически бегущей к ней на встречу. И только приблизившись, практически вплотную, Авелия смогла разобрать, что этим кем-то, была ее мама.

– Мама!! Мамочка!! – чуть ли не взвизгивая прощебетала Авелия и бросилась Ревекке на шею. Эти объятия, эти теплые любящие объятия, были сейчас так кстати, и так необходимы. Укутавшись в волосы матери, вдохнув ее запах, она почувствовала себя не такой одинокой и нужной, пускай только одному человеку, но всё-таки нужной. Слезы, словно вода давно готовая прорвать плотину, полились теплыми струями по щекам. Авелия не понимала, почему она плачет, она просто ревела, как ревет маленький ребенок, спонтанно и никому не давая в том отчет. Скорее всего, виной тому можно считать усталость, но лучше все-таки не гадать. Женские слезы не всегда нужно понимать, их надо просто принимать. А Ревекка, еще сильнее притянув ее к себе, гладила дочь по черным волосам, целуя то в одну щеку, то в другую. Какое-то время, женщины, будто бы две голубки после долгой разлуки, ворковали в объятиях друг друга. Как вдруг дочь отстранилась, и с каким-то испугом и одновременно недоверием, уставилась на мать.

– Мама, что ты здесь делаешь?? – как-то сконфузившись, спросила Авелия. – Ведь ты же должна спасть!? Время сейчас позднее.

– А я, вот нет .. – как-то путаясь в словах, с натянутой на физиономию фальшивой улыбкой, ответила Ревекка.

Авелия пристально разглядывала мать, пытаясь найти объяснение, ее внезапному появлению. Рабское дело никогда не считался легким, и в окончании рабочего дня, трудяги падали словно подкошенные от усталости. Хотя Ревекке, еще толком не досталось испытать рабской доли в доме Флавиана, однако, привычку спать в любое удобное и не удобное время, она уже успела завести. А тут ночь, а она не спит. Есть причина!! Но почему же мама ее не озвучит. Взглядом, Авелия пыталась встретиться с глазами матери, чтобы попытаться в них увидеть ответы на свои вопросы, однако Ревекка упорно избегала этой встречи, смотря куда угодно, но только не на нее.

– Мама!! М-а-м-а!! – по буквам внятно повторила Авелия. – Я жду объяснений.

Ревекка, не отпуская с лица идиотической улыбки, лишь обняла ее вместо ответа, и крепко прижала к себе. Беззвучное рыдание сотрясло теперь и её, и словно молнией передалось Авелие. Она отстранила от себя Ревекку, вытирая слезы руками и убирая волосы с ее лица.

– Мама, да что же случилось то?? – уже с какой-то нетерпимостью, пыталась узнать дочь. А Ревекка в ответ лишь всхлипывала, улыбалась, и попеременно то притягивала к себе дочь, стискивая её в объятиях, то отстраняла.

– Я, я очень переживала за тебя. Я боялась, – начала Ревекка нервически, -ведь это твой первый мужчина. А я, я же тебе ничего не говорила про это. В этом сумасшедшем вихре событий, разговор про близость с мужчиной, куда-то пропал и позабылся. А там на корабле, ну там, вообщем, не лучшее место разговаривать про это … – Ревекка прерывалась и краснела, этот разговор и сегодня оказался не готовым, – и ты, миленькая моя, осталась с ним один на один. А я ведь и ничего тебе не рассказала. И я, я боялась, – продолжала она, всхлипывая, – я боялась, что что-то может пойти не так. А ведь знаю тебя – Ревекка неожиданно засмеялась, – у тебя, что угодно может пойти не так. Но теперь смотрю и вижу, что все как будто бы хорошо??! – она заискивающе посмотрела дочери в лицо, требуя подтверждения сказанному. Её взгляд смотрелся таким молящим, что даже если бы всё было плохо, у Авелии бы язык не повернулся сознаться в этом. Она лишь утвердительно кивнула в ответ. Глядя на Ревекку, после кивка дочери, могло показаться, что мать только что поставила на пол тяжеленую гирю, которую несла несколько часов подряд. Вдох облегчения вырвался из скомканой груди.

– Прости меня, моя девочка, прости – снова начала она. Однако Авелия тут же ее перебила.

– Прекрати извиняться. Там за дверьми ничего не было.

Глаза Ревекки высохли в ту же секунду. Из подраненной горлицы она превратилась в орла. Ее лицо приняло сосредоточенный и внимательный вид. Они как будто поменялись местами с дочерью, и теперь она вглядывалась в Авелию, ища ответы.

– Как понять ничего не было?? – уже спокойным, но удивленным тоном начала допрос Ревекка. – Когда ты танцевала, я думала, он с ума сойдет от желания. Как не было?? Ты что убила его ночью?? Ведь только смерть могла бы остановить, столь раздразнённого мужа.

– Нет, не убила – с веселым смешком ответила дочь. – Если честно, то и сама не знаю причины, а только дожидаясь его на ложе, я уснула, а проснувшись, нашла его рядом лежащим, и при этом мирно посапывающим. Может быть, он вчера напился до пьяна?? – Авелия подумала, что рассказывать вчерашний разговор с Луцием матери, наверное, не стоит.

– Нет, я весь вечер смотрела за ним. И надо отметить, он как порядочный юноша, не позволял лишнего кубка и вел себя вполне благопристойно. Более того, не только от моего взгляда, но и от взоров окружающих не ускользнуло, что мысли его занимаешь только ты одна. Единственно тобой он грезил, и именно поэтому мне и стало так страшно. Я была уверена, что он надругается над тобой. Поэтому и сидела тут, рядом. Хотела утешить, – заканчивая фразу, Ревекка как-то виновато перевела взгляд в пол.

Авелия всегда знала, что сильнее мамы ее не любит никто. Но в этот момент, она почувствовала эту любовь, особенно остро. Почему-то сейчас ее стало понятно, что она является смыслом существования матери. Той тростиночкой, за которую держится утопающий в жизненном водовороте, и нибудь её, смысла держаться за тростиночку не будет. Глядя на как будто, виноватую маму, ей стало её так жалко, что не в силах что-нибудь вымолвить, она просто притянула ее к себе и крепко сжала в своих объятиях.

– Мама, я не знаю, почему так вышло. Но произошло именно так, как я рассказала. Но твои переживания ненапрасны. До сих пор не пойму, от куда силы взялись, и как я смогла себя сдержать, чтобы не разбить об эту проклятую римскую голову, вазу, что стояла неподалеку – и хотя Авелия говорила шёпотом, последние слова получились какими-то громкими и особенно выразительными.

– Тише говори, прошу тебя, – предупредительно пожурила Ревекка. – У стен тоже есть уши. Никогда не забывай это.

– Посмотри на меня, мам. Разве похоже на то, что я боюсь этих ушей?? Меня купили для развлечения их сынка!! По мнению этой семьи, я больше не на что негодна!! Девочка на одну, может быть две ночи, вот кто я в их понимании!! А когда он наиграется со мной, что дальше? Я знаю, что будет дальше!!! Они отдадут меня на поругание, наверное, сначала отцу семейства, а закончат премированием какого-нибудь раба, особо отличившегося службой перед хозяевами….

У Авелии начиналась истерика. В пылу обиды и ненависти, в девичьей памяти, молниеносно всплыл факт того, что передачу рабыни от начальника к мелким людям она не выдумала. Это являлось чистейшей правдой. Да и как ее выдумать, если всего каких-то несколько месяцев назад, она видела подобное своими глазами, а той рабыней, которую, словно тряпку, передавали, была именно её мать. Это колкое замечание не ускользнуло от внимания Ревекки. Быстрая короткая пощечина, глухим шлепком, опустилась на лицо юной девушки. Глаза матери, сверкнули злобной яростью, но в ту же секунду потухли. Ничего не говоря, и лишь прислоняя руку к сердцу, мать пошла от дочери в противоположном направлении. Авелия застыла остолбеневшая, не знающая, что ей делать дальше. Толи злиться на мать, толи жалеть. Однако, сердце в туже секунду возобладало над головой, и юная девушка уже висела на шее у матери, ревущая, извиняющаяся, но до сих пор не понимающая, за что ее ударили. Ревекка, хотя и любила дочь больше всего на свете, но и на себя полностью наплевать не успела. Обидные слова дочери прошли острым лезвием по сердцу, и слишком больно ранили, чтобы простить ее в то же мгновение.

– Со мной они обошлись намного хуже, чем с тобой. Там на корабле то .. Или ты думаешь мне легко? Мне хорошо? Мне нравится, как мы тут устроились??, – шипела разгневанная мать.

– Мама, мамочка, – пыталась успокоить ее дочь, одновременно осознавая, что за гадость она сказала, и как обидны произнесенные слова.

– Ты думаешь, я железная??, – продолжала Ревекка, которую понесло, – но это не так. Мне тоже очень тяжело. Я, также как и ты грущу по нашим близким, вспоминая прошлую жизнь. Но она закончилась!! Понимаешь, ее больше нет!! – Ревекка в каком-то исступлении принялась трясти перепуганную дочь. Причем она так сильно её колыхала и так громко разговаривала, что этим точно можно было кого-нибудь разбудить.

– Теперь надо жить по-новому, надо мыслить по-новому, а если все время оборачиваться на прошлое, то можно и шею свернуть. Ты злишься на меня, за мое бездействие?!! Ты не понимаешь, как так!! Ведь вот они, римляне, пришли и забрали у нас всё!! Сделали рабами, их же надо ненавидеть, а они мне, как будто, очень милы!!! Так тебе кажется??! Да, они мне милы!! Но я заставила себя полюбить их, а не они такие замечательные. Я, своим умом, нахожу в них хорошее и восхищаюсь этим, а не шарю глазами по поверхности, замечая лишь изъяны. И вот, что я тебе скажу, моя дорогая!! Это труд, это тяжелейший труд. Да они и им подобные пришли на наши земли, да они забрали у нас то, чем мы дорожили, но пренебрежением своим и гордостью, чего ты добьешься? Сама погибнешь и присоединишься к праху наших близких? – Ревекка снизила голос и начала немного задыхаться.

– А они? – пальцем она показывала в сторону комнаты Луция. – Что они поймут, глядя на тебя? Поймут ли они твою жертву? – силы покидали женщину. Глядя на дочь, она понимала, что вбить ей в голову истину новой жизни, по крайней мере сегодня, просто-таки не возможно. Что ей надо самой до всего дойти. Самой всё понять. На своём жизненном опыте почувствовать. Ведь дочь начинает понимать доконца маму, только когда становиться мамой сама.

– Ничего ты так не добьешься. Я знаю что ты еще молода, но ведь пришло время взрослеть. Посмотри вокруг. Пора понимать, что ты можешь, а не то, что ты хочешь, ибо, зачастую, это две разные вещи, – как-то на выдохе закончила Ревекка.

Авелия, пораженная тирадой матери, стояла молча. Такой она Ревекку никогда не видела, и теперь не знала чего ожидать от неё в дальнейшем. Сказанное она выслушала внимательно, как бы с упоением, однако какого-то облегчения, или действительно понимания, не почувствовала. Мать снова рассуждала о мире, в том время, когда ей хотелось войны. Хотя??!! Войны тоже теперь не хотелось. Это отголоски молодой и кусачей, всего несколько часов назад, Авелии не давали покоя новой, переродившейся. Она внимательно смотрела на маму. Спорить с ней она не собиралась, хотя бы потому что уже наломала дров, напомнив ей про её корабельное путешествие. Но и согласиться с ней, тоже пока не могла. По крайней мере целиком. Юная бунтарская натура пылала огнем противоречия, затмевая кроткую и поумневшую девушку. На всё надо время!!

– Полюбить римлян??? Найти в них хорошее??? Нет, к этому я точно не готова, по крайней мере сейчас. Да и вряд ли когда-нибудь подготовлюсь. Я всегда буду любить тебя мам, но принять эту точку зрения не могу. Хотя, наверное, правильнее сказать, не хочу.

– И как же ты будешь жить дальше?? Со всей этой злобою в душе?? – спросила Ревекка, окончательно забыв про обиду и уже говоря спокойно.

– Так и буду. Как сейчас живу, так и потом буду. А в этих животных, человеческого, как не было так и не будет. Изверги рода людского. Будь они прокляты. Купили меня для утех, а я в сынке хорошее искать буду?? Нет уж, увольте, – Авелия снова раздухарилась и обозлилась. – Все как один, скоты!!

– Если все как один, то почему же ночью он тебя не тронул?? – с каким-то волнением, и даже с трепетом перебила её Ревекка. – Ведь любой бы тронул. А он нет!!

– Не знаю почему!! Да и не особенно хочется разбираться. Может быть просто повезло. В одном уверенна наверняка, что это ненадолго. А ты себе смотрю, уже что-то придумала??

– Да, – мечтательно ответила мама. – И даже уверена, что произошедшее ночью не случайность.

– Мама, прекрати нести всякую ерунду, – с мягкой снисходительной улыбкой, отвечала изрядно поостывшая Авелия. – Мы с волками живем. И как говорится в одной пословице: с волками жить, по-волчьи выть.

– Этого я и боюсь. Ты не знаешь причину, почему он так поступил. Ночью, Луций к тебе не прикоснулся и тем самым поступил по чести. Ты же не даешь ему и пол шанса, остаться в твоих глазах человеком, сравнивая его с врагами всего людского. Ровно так же, как и римляне нас. Всех под одну гребенку, ничего не в ком не разбирая. И сейчас, смотря на тебя, я не могу понять, кто же из вас больше римлянин: ты или он? Кто из вас больше презирает людей: ты или он?

Авелию аж пошатнуло от такого сравнения. До этой минуты она видела жизнь совершенно по-другому. Ей сейчас же захотелось поспорить, захотелось возразить, доказать, что Ревекка мыслит неправильно. Но мама, скорее всего, оказывалась правой, с ужасом признавала девушка. Луций не сделал мне ничего плохого, а я его за это чуть вазой не убила. Ведь он мне слова обидного не сказал. В кого же я превратилась? Она уставилась на маму, как будто только что ее увидела.

– Что же мне делать мама??

– Бог создал тебя женщиной, вот и будь ею.

– А как это, быть женщиной? – как-то озадаченно проговорила девочка.

– Что же тут непонятного?? Ведь ничего проще нет. Смой с себя всё в чем неповинна, открой сердце для того, для чего оно создано, то есть для любви. Пойми и прими, что женщина в этой жизни, может добиться чего-то только любовью. Хотя и добиваться в этом мире стоит только любви. Перестань спорить и бунтовать с создателем, поверь ему, иди по указанной им дороге, и ты увидишь, что такое счастье. Полюби сама, разреши полюбить себя, и веришь ли, люди вокруг тебя начнут спрашивать твоего совета, потому что им будет казаться, будто бы ты знаешь какой-то рецепт счастья. Прими что ты слабее мужчины, но именно в этой слабости, и скрывается настоящая сила. Я много могу говорить, только надо ли??? Просто открой свое сердце, поверь в людей и в мир, и счастье само найдет тебя, может быть даже и с этим римским юношей.

Ревекка говорила так уверенно, так твердо и открыто, что у Авелии и тени сомнений не могло появиться. Наоборот, речь ее воодушевила. Более того, уставшая от самоистязаний и угрызений совести, ей хотелось верить в слова матери, ведь они были действительно ей по душе. Сейчас она не знала как будет дальше, знала лишь то, что как было раньше, больше продолжаться не может. Знала и признавала, что больше не выдержит сегодняшней жизни, что не хочет её. Женщина, говорит мама. Что ж, стану женщиной. Научусь ей быть, чего бы то не стоило.

Что-то лязгнуло в атриуме, и с протяжным звоном упало на пол. Послышались шепот и возня возле двери, видимо что-то уронили случайно, и теперь тихонько это поднимали. Луций открыл глаза. На дворе уже стоял день. Слышался далекий щебет птиц снаружи, а из-под двери тянуло жарой разогретого полудня. Посмотрев по сторонам, он не обнаружил Авелии, лишь лилии, аккуратно собранные в букет, красовались в высокой вазе, и напоминали о ней. Потерев глаза, и громко зевнув, он позвал Акима.

– Доброго дня, – как всегда учтиво, но с какой-то спешкой на лице поздоровался слуга.

– Скажи-ка мне, кто это там гремит в атриуме, да еще и против моей двери? – сонным голосом спросил господин. Аким слушая вопрос, как-то непонятно дергался и озирался, как будто куда-то опаздывал.

– Мой господин, это два виночерпия. Они несли чан на кухню, и из-за спешки уронили его, и вот дела, случилось это прямо возле вашего кубикула.

– Ничего! Я знаю, как вернуть гибкость и хватку их членам. Прикажи Палле, дать каждому по десять плетей. Может быть, это заставит их с большим уважением относиться ко сну хозяина.

– Вы правы, как всегда правы, господин, – при этом Аким замешкался и всё также продолжал озираться по сторонам, прибывая в нетерпении. – Но быть может, вы простите их, если узнаете причину спешки виночерпиев.

– Говори, не томи, – отвечал проснувшийся Луций, уже заинтересованный переминанием с ноги на ногу своего слуги.

– Только что причалил корабль, везущий животных и Карфагена. Так вот на нем привезли Лоста. По слухам, он еще прибавил в весе и выглядит так свирепо, что если ему пришлось бы сражаться с химерой, то от неё не осталось бы и следа.

Аким не успел закончить объяснение, как Луция и след простыл. На бегу одевая тунику, он несся в одном сандалии, не замечая на пути никого и ничего. Обогнув атриум, ему повстречалась Авелия, мило беседующая о чем-то с матерью, но сейчас абсолютно его не занимавшая, ведь приехал сам Лост. А она, завидев юношу, немножко покраснела, и улыбаясь, обнажая часть маленьких коралловых зубов, потупила взгляд, а когда томно подняла свои густые ресницы, его уже и след простыл. Луций, словно ошпаренный, бежал смотреть и приветствовать своего самого любимого зверя. Он прекрасно помнил его и конечно же успел соскучиться. На бегу в памяти промелькнули его выступления на арене, как он с игривостью котенка, расправился с двумя слонами, как он сразился с лучшим венатором Карфагена. О-о-о, что это был за бой!!! Сколько его ждали и сколько говорили о нем, до его начала!!! Сколько ставок сделали в его преддверии. В ту пору он поспорил с отцом, и выиграл приличную сумму денег. Луций улыбнулся, воскрешая в памяти картинку прошлых лет. Вот они с отцом уже заняли свои зрительские места. Как и всегда, их расположение чудесное, сверху они закрыты от солнца тентом велариумом, а между рядов снуют быстрые и незаметные рабы-водоносы, подносящие болельщикам холодные напитки. По песку арены нервно ходит венатор Бадвин, видно что он переживает. И признаться честно, есть от чего переживать, ведь сегодня ему предстоит сразиться, возможно, с самым сильным соперником, что когда-либо встречались на его жизненном пути. Но переживает не только он. В нервической трясучке находятся все зрители на трибунах. И дело даже не в ставках, сколько бы велики они не были. Дело именно в поединке, ведь сегодня померяются силой лучший венатор всех времен и народов, и самый страшный зверь современности, лев по имени Лост. У каждого за плечами богатая кровавая слава, сотни поединков, и все время один, победный исход. Но именно сегодня это правило изменится, ход истории пойдет вспять, а имя победителя увековечат. Про этот бой, со временем, будут слагать легенды, по крайней мере, так говорит отец, и молодой Луций с ним согласен. Но сейчас, все взгляды на арену, на бело-золотой песок, девственно чистый, не впитавший в себя пока что бурых пятен крови, на железную сетку, натянутую вокруг чтобы Лост не напал на зрителей. И конечно же, как не любоваться отвагой храброго венатора, делающего разминочные упражнения перед боем. Он один не побоялся страшного льва, и сам, по своей воле, захотел сойтись с ним в честном поединке. Облаченный в два кожаных ремня перехлестывающихся на груди и закрепленных большой железной бляхой, в массивное оплечье с изображением льва и натертое до блеска, в сублигакулум повязанный ремнем и пару сапог, он видится воплощением отваги. Из оружия венатор взял с собой лишь меч-гладий. Всё!!! Он вышел биться против Лоста с одним мечом. Бадвин воистину смел и самоуверен. Наверняка, этот величайший из венаторов, имеет план на сегодняшний поединок, ведь без него никак нельзя выходить на арену, это чистейшее самоубийство.

Незадолго до того как занять свои места, идя по длинному коридору ведущему на трибуну, Луций с отцом свернули в маленький проход, охраняемый двумя преторианцами. Завидев Флавиана, те пропустили их. Пройдя сквозь темный тоннель, подсвеченный лишь парою ламп, сын с отцом оказались в зале под трибуной, почти на арене, отделяемой от нее, лишь толстую железною решеткой. В ней готовился к поединку Бадвин. Внешне он выглядел очень спокойным, будто бы это не ему было уготовлено выходить на бой с самым огромным львом в мире. Венатор сидел на небольшой лавочке и мечом ковырялся в земле. Приход незваных гостей встрепенул его.

– Привет тебе Флавиан, – громко и звонко поздоровался тот. – Пусть боги даруют тебе долгих лет за совершенные подвиги, и пускай твой сын, совершит их еще больше, чем, покроет свое имя бесконечною славой, как и его отец.

– Приветствую тебя, наидостойнеший из всех в мире, венаторов. Я пришел с сыном чтобы он познакомиться с тобой, потому что более преданного поклонника чем он, тебе не сыскать во всей Африке.

Бадвин протянул руку молодому патрицию, и сжал ее так крепко, что у Луция слезы выступили на глазах от боли.

– А ты и в правду не боишься Лоста?? – спросил Луций, тогда еще детским голоском, и заискивающе посмотрел в глаза венатора снизу-вверх.

– Запомни малыш, со страхом в сердце, ты можешь выйти на бой лишь один раз в жизни. И это будет последний бой, потому что соперник всегда почувствует страх, струящийся по твоим жилам – он положил свою огромную руку на голову мальчика и потрепал его по волосам.

– А сейчас прошу простить меня, мне надо готовиться к бою, – он снова сел на лавочку и о чем-то задумался.

– Пусть Фортуна благоволит тебе, – в один голос ответили отец с сыном, и вышли.

Луций никак не мог понять спокойствие Бадвина. Безусловно, он был выдающимся венатором и тысячи раз покрыл свое имя славой, но ведь и Лост не являлся обыкновенным львом. Вообще, в мире не существовало никого похожего на Лоста. Прежде всего это, конечно, габариты хищника. Внешне он походил на льва, только был в два раза больше. В отличие от своих родственников у него отсутствовала косматая скомканная грива, которая после расправы на арене, превращалась бы в кровавую тряпку. Не было и идеальной желтизны тела, напротив, шкура Лоста пестрела пятнами, как у леопарда. Такая же пара пятен украшала и массивную морду, разрастаясь словно корни, из середины головы. Поведение и взгляд, находились постоянно в состоянии спокойствия и размеренности, но лишь до тех пор, пока на арену не выводили жертву. Тогда еще шло то время, когда Лосту нравились казни и он с удовольствием пожирал преступников, на забаву толпе. Но вскоре, зверю это надоело!! И в очередные игрища, когда к нему втолкнули бедолаг-смертников, он даже внимания на них не обратил, а лишь улегся на песок, прямо по центру цирка, ленивым взглядом поводя вокруг. Публика начала свистеть и ругаться, бранить эдитора и дрессировщиков, проклинать и злословить, но эффекта никакого не достигла. На арену полетели остатки еды. Но и это не помогло. Лев так и лежал посредине, совершенно не обращая внимания, на негодование зрителей. Делать было нечего. Лоста загнали в клетку, приговоренных скормили тиграм. Следующие выступления он тоже провалил, упорно отказываясь поедать людей на арене, и Флавиану, а он уже в то время был владельцем Лоста, ничего не оставалась как заработать на нем последнюю выгоду, и отдать его на бой с венаторами. Вот тут и открылась главная тайна Лоста. Он не хотел убивать слабую жертву, природа звала его на охоту, инстинкты брали в нем вверх, заставляя бунтовать против того, чтобы его кормили как шакала, всякой падалью. Первый венатор по прозвищу Бес, которому доверили сразиться со зверем, очень обрадовался, такого удачному шансу. Бес следил за Лостом в последнее время, видел его лежащего посредине арены, и ни капли не сомневался в том, что животное заболело и именно потому, так себя и ведет. А убить этакого гиганта, да еще на глазах восторженной публики, это очень хороший пунктик к его текущему рейтингу. Он вышел на бой с двумя дротиками, и в одной набедренной повязке. Уверенный в себе, уже блистающий в лучах будущей славы, поддерживаемый публикой успевшей возненавидеть льва за леность, он подошел пружинистой походкой к развалившемуся на песке зверю. Остановившись буквально в паре метров от него, венатор достал маленький нож, и прочертил им волнистую линию у себя на груди. Алая кровь, тонкими струями побежала вниз. Подставив ладонь и набрав в неё несколько капель, венатор брызнул их прямо в морду животному, окропив тем самым тому нос, маленькие усы и глаза, и этим самым приведя публику в неистовый восторг. Подобным жестом он еще больше хорохорился перед зрителями, выставляя себя отчаянным храбрецом, который хочет, чтобы публика получила истинное удовольствие от боя, а не от какого-нибудь показного убийства. Кровь по его замыслу, должна была спровоцировать зверя. Точнее сказать, создать видимость провокации, чтобы в дальнейшем, в любых приватных разговорах, рассказывать: « я вызывал его на бой, но ничего не помогло!!». Между тем, Лост продолжал лежать не подвижно, лишь поводя огромными желтыми глазами, наблюдая за самонадеянным безумцем. А Бес, вдоволь насытившись радостью публики, взял первый дротик, и под веселое улюлюканье толпы, метнул его во льва. Но к своему удивлению, хищник, будто бы превратившись в ящерицу, увернулся от него, залегая рядом, и принимая позу охотника. Передние лапы вытянулись вдоль тела, задние подмялись под живот, уши прижались к голове. Лост не слышал и не видел ничего, кроме озадаченного таким поведением Беса, с оставшимся с одним дротиком в руках. Его взгляд словно приковался к телу венатора какими-то невидимыми нитками, куда шел он, туда поворачивались и они. Публика затихла. Опытные зрители заметили, что животное заинтересовано в убийстве. Лев начал в нетерпении, топтаться задними лапами на месте, легко повертывая задом из стороны в сторону, и маленькими полушажечками, как бы, подползать к венатору. Со трибуны это зрелище смотрелось, будто бы лев находился в засаде, и аккуратно подбирается к жертве. Хотя, как можно спрятать такого «слона» в засаде?? Но это природа!! Её не обманешь, и животное вело себя так, как в него было заложено. Бес неожиданно для себя открыл, что лев в полном боевом порядке, и то, что он находится лицом к лицу с самым крупным представителем семейства кошачьих, который, как это виделось не только ему но и окружающим, избрал в нем добычу, и его атака это всего лишь вопрос времени. Страх, будто бы дождь, забарабанил по его телу. Сначала застучали мелкие капли, но чуть позже, огромной волной, уже не страх а ужас, влился внутрь венатора, и распространился по всем жилам, сковывая члены. Мысль о битве с Лостом он отбросил сразу, потому что даже в лежащей позе, морда льва, по своей высоте, доходила ему практически до уровня груди. Бес начал крутить головой, пытаясь найти выход в этой непростой ситуации. Публика, почувствовав трусость венатора, потихонечку стала менять фаворита в данном противостоянии и склоняться на сторону животного, поливая несчастного труса оскорблениями и проклятьями, но его сейчас это мало волновало. Жажда жить, теперь являлась его единственной целью. Перед глазами пробежало все хорошее что встречалось в жизни Беса, разгоняя безумное желание жить сильнее и сильнее, практически до безумного. Честь, которую он терял своим поведением, тоже перестала его волновать. Хотя где-то глубоко внутри, какой-то еле слышный голос корил и подгонял его: « Иди, сражайся трус», но и он тут же пропал, как только Бес еще раз взглянул на подбирающегося к нему зверя. В течение мгновения из охотника он превратился в добычу. Лев, видимо уставший наблюдать за жертвой, рванулся вперед в бешеном броске. Что-то промелькнуло в глазах венатора, и он ополоумевший от страха, вместо того чтобы бежать, сделал несколько выпадов дротиком навстречу льву. Наверное, это и спасло ему жизнь. По крайней мере в это мгновение. Лост отпрыгнул назад и застыл в недоумении. Он совсем забыл про то, что кто-то может противиться его воле и не идти добровольно на убой, при этом, еще и пытаясь отвечать на его атаки. Однако, это открытие придало ему азарта и добавило страсти. Мышцы львиного тела напряглись и прорисовались, выделяясь из-под светло-пятнистой шкуры, массивными мясистыми буграми. Он трепетал и вибрировал перед поединком, в каком-то неистовом нетерпении. Зрители ревели от удовольствия. Бес выставил копье на вытянутую руку, тем самым отделяя себя ото льва, и поводя им, не давая подойти к себе с боку. Минуту Лост ходил взад и вперед, как бы в непонимании, что же ему делать дальше. Он делал незначительные выпады, получая в ответ тычки дротиком, не причиняющие ему увечий, но раздражающие уязвленное самолюбие до безумия. Шерсть стояла дыбом, глаза горели адским желтым огнем, и в эти минуты он являлся воплощением всех известным чудовищ, в себе самом. Прошла еще минута, Бес продолжал обороняться, прислонившись спиной к стене, и отгоняя льва от себя дротиком. Лост не оставлял попыток подобраться, но всякий раз встречая колкое сопротивление, отходил. Кто-то крикнул с трибуны: «Атакуй Бес», венатор на секунду перевел глаза наверх, в поисках кричавшего, и эта секунда стоила ему жизни. Зверь, быстрым движением, сумел выбить дротик из рук обороняющегося, тем самым, отняв у венатора последнюю надежду. Арена замолкла в секундной паузе, чтобы уже через мгновенье, взорваться бурею оваций и аплодисментов. Бес лишь выдохнул, и исступлённо посмотрел на льва. В тот же момент, на его тело обрушился удар могучий лапы. Сила оказалась настолько чудовищной, что хруст переломанных позвонков разлетелся глухим эхо, по овальной арене цирка. Когти прорезали плоть, распоров ее, будто платяной мешок. Кровь бурным, шипящим потоком, вперемешку с разорванными кишками, высыпалась на песок. Еле заметный вздох, и стеклянные глаза венатора застыли навсегда, в прощальной ужасном взгляде.

После Беса находились и еще претенденты, но участь была одинаковой для всех. Лост постоянно выходил победителем, предварительно вдоволь наигравшись, с жертвой на арене. К тому времени хищник научился убивать красиво, привнося в свои поединки, какую-то надуманную интригу, давая венатору шанс, а вместе с ним и надежду на победу. Однако, та надежда являлась мнимой и надуманной, в общем-то как и шанс. Во время поединка наступал момент, когда Лосту надоедал соперник, когда он уже вдоволь с ним наигрался, причем момент этот совпадал с верой бедолаги в свои силы и в свою победу, так вот тогда лев впадал в неистовую ярость, отбирая у венатора последний шанс и разрывая жертву в клочья. Сказать, что публика полюбила зверя, это не сказать ничего. Пред травлями с его участием, афиши города пестрили плакатами с изображениями разъяренного льва, а каких эпитетов он был удостоен?! О-о-о «безмолвный убийца, каратель самонадеянных, адовый лев, неуязвимый» и так далее, и тому подобное. На аренах продавались фигурки изображающие Лоста, ну а особо предприимчивые, тихонечко подторговывали, то зубом зверя, то его когтем, делая на этом хорошие барыши. Популярность хищника достигла масштабов столь небывалых, что его несколько раз возили в Рим для выступлений в тамошних цирках, и стоит отметить, местная публика предпочитала именно его, именитым гладиаторам, гремевшим в то время на аренах. Апогеем же славы должен был стать бой с лучшим венатором в мире, звание которого, и надо отдать должное – справедливо, носил Бадвин. Именно поэтому, в преддверии поединка поднялась такая шумиха. Публика ждала этого боя с нетерпением. Ставки доходили до сумасшедших размеров, давая приблизительно одинаковые шансы на победу обоим. И вот, наконец-таки, пришел тот день и та минута, которая должна разрешить столь принципиальный спор, и ответить на вопрос, кто сильнее лев или человек. Эдил, под умопомрачительное рукоплескание, огласил титулы и заслуги бойцов, приветственные овации выданы в троекратном размере, и схватка наконец–то началась. Оказавшись на арене против Лоста, Бадвин ни капли не смутился и не испугался, хотя некоторые это прогнозировали, ведь увидеть льва с трибуны и встретиться с ним лицом к лицу, есть вещи разные. Венатор занял оборону прямо в центре арены, выманивая Лоста на себя. Лев, толи благодаря антуражу, толи еще по каким-то причинам, сообразил, что сейчас ему противостоит опытный соперник, и поэтому не торопился кидаться на него, а ходил вокруг, с опущенной головой, искоса наблюдая за Бадвином. Это переглядывание затянулось, и менее терпеливые зрители, засвистели с трибун, призывая поединьщиков к активным действиям. Публика же более искушенная, наоборот, смотрела за этим танцем смерти затаив дыхание, понимая, что соперники оценивают друг друга, подбирая более подходящую тактику и время для атаки. Сильнейшее напряжение чувствовалось в воздухе над ристалищем, ибо всё должно вот-вот решиться. Первым с жаждою боя не совладал Лост, в длинном прыжке бросившись на венатора, пытаясь сбить того с ног, однако, Бадвин двумя точными шагами, ушел вправо от броска, и еле заметным движением руки, задел мечом плечо Лоста. Дикий, разъяренный рык наполнил яростью и гневом арену. Тонкая струйка крови, путаясь в шерсти, покатилась на песок. Зверь продолжал кружить по арене в нетерпении, но теперь его грацию нарушала слабая хромата, ибо он начал припадать на покалеченную лапу. За всю историю побед Лоста, ранение он получил впервые. Одобряющий вопль пронесся по трибунам, на которых уже никто не сидел, и причиной тому являлся, разумеется, накал поединка. Люди повскакивали с мест, чтобы лучше разглядеть происходящее. Второй выпад Лоста не заставил себя ждать. Подраненный лев, предпринял вторую попытку. Надо отметить, она отличалась от первой. В этот раз не было длинного прыжка, напротив, он подобрался на близкое расстояние, и стал раскачивать венатора маленьким выпадами то влево, то вправо. Это действо, не принесло никаких плодов и раздосадованный зверь, с грустью и злостью снова зарычал, призывая охотника не только обороняться, но и нападать. Удивительно смотрелся тот факт, что оба, как будто бы понимали язык друг друга, и этих обоих, как будто бы понимала публика. После громкого рыка, зрители принялись поддерживать Бадвина, разгорячая его и требуя атаковать. Они так неистово гнали его вперед, так стыдили и в то же время ласкали слух добрыми словами, что венатор действительно проникся этими противоречивыми чувствами и попробовал напасть. Однако, вовремя спохватился, так как эта попытка чуть не стоила ему жизни. Сделав несколько шагов вперед, он поскользнулся. Нога чуть-чуть поехала, и хотя он устоял на месте, равновесие на долю секунды все-таки потерялось. Лост реагировал молниеносно. Он бросился наперерез охотнику, и совсем уже было схватил его, но промахнулся на самую малость, задев Бадвина вскользь. След когтей, забрезжил на ноге венатора, двумя кровавыми полосами. Теперь они оказались в равных положениях. Исход битвы снова становился не ясным. Но продолжаться вечно, ему было не суждено. Хитрый лев придумал, как добраться до жертвы. Заметив в глазах противника страх от предыдущей атаки, он уверовал в себя всесильно, и не разбирая больше ничего, бросился на своего оппонента напролом. Бадвин махнул мечом, но взмах оказался запоздалым и удар пришелся не лезвием, а плашмя, так что не смог причинить огромному зверю, никого вреда. Четыре огромных клыка впились в тело, на груди и под лопаткой, закрывая, таким образом, почти весь стан венатора. Меч выпал из мертвой руки, а Лост продолжал мотать головою с Бадвином в зубах, разрывая того на куски. Всё вокруг залилось кровью. Зрители в экстазе хлопали в ладоши. Выигравшие пари поздравляли друг друга, славя Лоста, но и не принижая мастерства соперника. Ведь он был поистине великим венатором. Луций дружески подмигнул отцу, и важно перевел взгляд на арену. Ему стало очень приятно, от осознания своей маленькой победы над отцом. Остаток дня они провели весело и в прекрасном настроении. Флавиан хвалил его за правильный выбор, а выигрыш, который он заставил принять сына, хотя тот отказывался наотрез, отец с сыном вместе проиграли, не угадав победителя в схватке между мирмиллоном и ретиарием, вступающих следующими. С тех пор у Луция и завелась эта неподдельная любовь и трепетание пред хищниками, особенно предо львами. И именно поэтому приезд Лоста в зверинец, в мгновение ока всколыхнул те прекрасные минувшие воспоминания, и думать о чем-то другом Луций просто не мог.

Уже через несколько минут он бежал по направлению к зверинцу. Юноше, непременно, хотелось первым поглядеть и как бы поприветствовать льва, однако он чувствовал, что опаздывает и все время прибавлял ходу. С чем связывалось это желание, он не знал, наверное, что-то детское никак не могло в нем уснуть. Вопреки подозрительным ожиданиям зверинец оказался почти что пустым, а если точнее, то все желающие уже успели поглазеть на красоту и стать Лоста, и расходились, обсуждая в восхищении, размеры и силу животного. Навстречу взмыленному Луцию проходили рабы, здороваясь с ним и улыбаясь. Некоторые, те, что видели льва впервые, не скрывали своего истинного удивления, ахая и охая на весь зверинец. Те же, кто видел его не впервой, тоже находились в прекрасном расположении духа, еще раз убедившись, что больше Лоста, быть в природе, никого не может. Им еще раз выпало счастье лицезреть безмолвного убийцу собственными глазами.

– Я слышал, что его выпустят лишь на игры, посвящённые триумфу Тита. А их ждать еще целый месяц. Вот обидно, – говорил один служитель зверинца другому, проходя на встречу Луцию и кивком приветсвуя того.

– Куда поместили Лоста? – раздосадовано поинтересовался у них молодой человек.

– В северном крыле, находится самый большой вольер этого зверинца, господин. Там и расположили страшного льва. Вам надо идти по этой дороге, и вы выйдете прямо к нему. Если Луцию угодно, то мы готовы проводить его.

Луций ничего не ответил, а угрюмый, поплелся вперед. Грусть разочарования, крупными каплями обиды потекли по телу. И всё от того, что он не успел увидеть, ту самую главную реакцию зевак, пускай даже и рабов, от первого знакомства со львом. Как же хотелось еще раз увидеть, когда на растерянных лицах, появлялись неподдельный восторг, ликование, и нетерпеливое ожидание будущих боев. Нравилось видеть, как эти зеваки смотрели вокруг, как бы ища подтверждения того, что им это не кажется, что этот лев существует на самом деле. Но самым очаровательным, несомненно, являлся тот момент, когда их взгляды устремлялись к нему, как к профессионалу и знатоку. Как описать то чувство, когда у тебя ищут подтверждения правды? Когда все вокруг понимают, что только ты обладаешь этой правдой!!! Это фантастическое чувство окрыляет, оно поднимает тебя выше остальных, оно заставляет гордиться собой и приносит настоящее удовольствие. Но сегодня момент оказался потерянным. Луций все равно плелся к вольеру, ведь не поприветствовать своего любимца, он попросту не мог. По пути к клетке, он встретил праздно шатающегося Митраса. Как и в день их первой встречи, он казался каким-то отрешенным, непонимающим где находится и что происходит вокруг него. В разодранных и запыленных лохмотьях, он шел покачивающейся походкой, от одной клетки к другой. Увидев Луция, Митрас застыл. Его лицо, обычно хмурое и потерянное, просветлело, будто вместо Луция он увидел чудо диковинное. Приблизившись, он повалился в ноги юноше, принимаясь целовать кончики его тоги и краешки сандалий, небрежно застегнутых на щиколотках. Луций отдернул ногу и отошел, но не известно почему, почувствовал себя бодрее и лучше. Как будто камень свалился с плеч, позволяя дышать свободнее с новой, доселе неизведанной силой. Видимо Митрас оказывал удивительное воздействие не только на животных, но и на людей. Юноша уже собирался пойти дальше, но от назойливого оборванца отстать оказалась, не так-то легко. Стоило Луцию отойти в сторону, Митрас, не поднимаясь на ноги пополз за ним, мурлыкая при этом, словно кошка, и пачкаясь в пыли. Как только чудаковатый старик дополз до цели, он заново ухватился за края одежды, и принялся лобызать их. Луций еще раз отпрянул, и еще раз Митрас настиг его. В конце концов, это превратилось в некое подобие игры, где один убегал, звонко хохоча, а второй догонял. Надо отметить скорость, с какой Митрас передвигался на коленях, это по истине было нечто!!! А когда Луций пускался вспять бегом, то старик вставал на четыре конечности, и бросался вдогонку будто бы он, как минимум быстрый гепард. В итоге «назойливый кот» одержал верх, загнав юного хозяина в угол. Вдоволь нагладившись и налабызавшись, он наконец-таки поднялся на ноги. От игры не осталось и следа, а в глазах старика почему-то застыли слезы. Разхдухаренный Луций не сразу понял, почему так получилось. Только немного отдышавшись и скинув с себя маску озорника, он смог сообразить, что заставило старика так себя вести. Он вспомнил, момент их знакомства. Точнее сказать, за несколько минут до знакомства, когда охрана выстроила ряды обреченных, среди которых находился и Митрас, Луций вспомнил как запретил им уводить старика на смерть. Только теперь он понял, что таким образом, старик выражал свою благодарность, и ему захотелось принять ее. Он ласково посмотрел в ответ, и предложил Митрасу сопровождать себя до клетки с Лостом, чем выказал свое расположение и очень уважил старика. Однако разговора с ним не получилось, по известной причине отсутсвия языка у последнего. Они шли в молчании, меж клеток и заборов, за которыми рычали и скулили самые разнообразные звери. Справа, по большей части, содержались хищники. Слева, находились все остальные, начиная от слонов и заканчивая клетками с попугаями. Вонь стояла ужасная, так что Луций натянул край тоги себе на нос. Спустя какое-то время, они добрались до вольера Лоста. Клетка дейсвительно поражала размерами, и конструировалась таким образом, что за животным можно было наблюдать не только через решетку, но и со специального помоста, возвышающегося над одной из сторон клетки. На него-то они и поднялись, чтобы полюбоваться в полном объеме, видом свирепого хищника. Однако, увиденная картина разочаровала их. Огромный лев лежал посредине клетки и жалобно скулил, крутя косматой головой из стороны в сторону, как будто бы пытаясь стряхнуть с нее чего-то. Это чего-то никак не стряхивалось, и он скулил еще жалобнее. После, лев начал умывать свою огромную морду. Начиная от ушей, зверь вел он огромными лапами по редкой гриве, и доходя практически до носа, резко, с жутким рычанием, стряхивал что-то на землю. Однако оно не стряхивалось, и зверь, не добившись нужного результата, повторял это действие еще и еще раз. Завидев двоих на вышке, лев сначала яростно зарычал, пытаясь выместить на них свою злобу и досаду, но уже через минуту, стал смотреть, глазами грустными, в которых застыли боль и мучение. Подойдя к ним, практически под помост, он передней лапой попытался дотянуться до него. Разумеется, ничего не получилось. Тогда лев свернулся клубком, прямо под гостями и начал яростно рвать шерсть на голове задними лапами, все так же будто бы пытаясь сбросить, что-то с себя. Снова ярость перешла в скулеж. Становилось очевидно, что с животным что-то происходит, и это происходящие, его жутко беспокоит.

– Быстро беги за врачом! – наказал Луций Митрасу. Тот, кивнув в ответ, помчался по дороге на поиски звериного доктора. Не прошло и получаса, как вокруг клетки собрался целый консилиум, во главе с Буру. Неподалеку толпились венаторы и бестиарии, рабы в набедренных повязках, мясники, рабыни чистящие клетки, ровным счетом все, кто работал в зверинце. Льву тем временем становилось хуже и хуже. Припадки ярости сменялись скулением. Было непонятно, что происходит с Лостом. До этого момента, ни один, даже самый опытный работник, не видел подобного поведения у животных. С разных сторон посыпались версии того, что могло произойти. Один раб, нашептывал в полголоса другому, мол, Зевс прогневался на льва за то, что тот погубил людей больше, чем Киферонский лев, и теперь подвиг Геракла выглядит не подвигом вовсе, а так себе. Потому что люди больше говорят о Лосте, чем о Киферонском льве, а это никуда не годится. Третий рассказывал четвертому про ужасную морскую болезнь, которую выдержит не каждое животное. Мясник утверждал, что льва мучит расстройство желудка. В общем, вокруг стоял самый настоящий гвалт, собранный из разнообразных версий. Спорили и утверждали все кому не лень, кроме настоящих лекарей, вставших небольшим полукругом возле клетки, и тихонько перешептывающихся между собой, пытаясь разобраться, что же за напасть поразила животное. Никто, до этого момента, подобного поведения среди зверей не видел. Причем не только у львов!! Вообще не у кого. Чтобы зверь драл сам себя когтями, скулил и кидался на клетку одновременно, было внове для них. Первый врач, самый старый и опытный, имени которого уже никто не помнил, думал, что у льва нервное расстройство, и предлагал дать ему отвар из шишек хмеля, а после, когда животное отдохнёт, снова посмотреть на его поведение. Поскольку идей и сколько-нибудь толковых версий больше не нашлось, решили согласиться с этой. Вот только как заставить льва выпить отвар, никто не подумал. Вначале решили действовать старым проверенным способом, опутать льва, и насильно влить лекарство ему в пасть. Однако, не тут-то было. Лост разорвал накинутые на него путы как нитки, и еще успел убить одного из рабов, участвующего в данной затее. Пытались взять животное хитростью, искупав мясо в отваре, но спустя немного времени сообразили всю глупость этой идеи, ибо отвара требовалось намного больше, да и зверь оказался не голодным. Решение пришло оттуда, откуда не ждали. Сообразив, что происходит, и то что зверю хотят помочь, Митрас вызвался зайти к нему в клетку, и попробовать напоить его. Пришлось снова стать свидетелями чуда. Старик зашел к разъяренному льву, и уже через минуту сидел подле него, гладя того по массивной холке, почесывая за ухом, и при этом подливая отвара в глиняную миску. Это зрелище казалось еще более удивительным, чем с гиенами. Со стороны смотрелось, будто Митрас что-то шепчет царю зверей в ухо, и тот, с пониманием соглашается, и даже благодарит, потому что выпив отвар до конца, он принялся лобызать, своим огромным розовым языком, руки старика. Когда же Митрас вышел лев окончательно успокоился, и лежа, лишь глазами, наблюдал за окружившими клетку людьми. Прошло еще несколько минут, тяжелая рыжая голова, упала на мощные лапы; глаза медленно наливаясь усталостью, помутнели и закрылись, раздался громкий зевок и лев заснул. Публика, тихо, чтобы ни разбудить животное начала разбредаться кто куда. Луций сильно переживавший за состояние Лоста, уходил практически последним. Он все смотрел как хищник ровно дышит, как его большие лёгкие раздуваются и сдуваются обратно, как уши подергиваются во сне, отгоняя приставучих насекомых. Казалось, что все хорошо, но внутреннего спокойствия почему-то не было. Какое-то чувство тревоги, сидевшее внутри, не давало покоя и не приносило облегчения. Оглядевшись, он увидел одинокого Митраса, прильнувшего лицом к клетке, и тоже наблюдающим за львом. Глядя на его беспокойный вид, переживания Луция, заиграли внутри новыми силами. Подойдя к старику, он взял его за руку и вопросительно посмотрел в уставшие печальные глаза, задавая немой вопрос, который вслух произносить не имело смысла. В ответ Митрас лишь помотал головой, давая понять, что сон не является спасением, что он лишь кратковременная передышка, и вторая фаза болезни еще впереди. Стоять и разлядывать отдыхающего Лоста, не было никакого смысла. Теперь старик взял юношу под локоть, и в молчании повел по дороге, оставляя Лоста в покое, хотя бы на какое-то время. Ведь как известно, самым первым лекарством от любого недуга, является отдых.

Расставшись с Митрасом, и оставшись один на один с собою, мысли о Лосте никак не покидали Луция. Вечером этого дня он больше не ходил к клетке, однако сильно переживал, и несколько раз посылал рабов спроситься о его здоровье. Впрочем, новостей от клетки не приходило, все это время лев крепко спал. Видимо его, действительно, сильно утомила дорога, или отвар хмеля, влитый в него Митрасом, оказался слишком крутым. Зверь спал, а юный Луций места себе не находил. Переживания не давали ему покоя, все происходящее вокруг, как будто, заволокло пеленой и не сильно интересовало юношу. Жизнь шла где-то рядом, как-бы огибая и минуя молодого человека. Хотя, надо отметить, Луций оказался не одиноким в своих переживаниях. Весь дом, вместе с ним волновался и испытывал тревогу. Больше же остальных переживал Флавиан, ведь у него имелись огромные планы на Лоста. Он уже успел рассказать о силе и размерах животного всей близ живущей знати, и пообещать им самые кровавые игры, с его участием. А если переживал хозяин дома, то и весь двор находился в тревоге, стараясь, лишний раз не попадаться на глаза, расстроенному господину. Ближе к вечеру, новостей не прибавилось. Вокруг клетки дежурили рабы, готовые докладывать, о любых изменениях в состоянии животного. Но караул их оказался тщетным, потому что лев и не думал просыпаться.

После ужина, скупого на общение, хозяева и прислуга разошлись по кроватям. Видимо, вымотанный нервным днем Луций, сразу же уснул, как только его голова коснулась подушки, но проспал совсем не долго. В самый разгар ночи, кто-то тихонько тронул его за ногу. Очнувшись, он увидел перед собой Акима, запыхавшегося и взволнованного.

– Там ..там … Лев .. Хуже !!!, – задыхаясь проговорил он, показывая указательным пальцем на выход.

Спустя несколько минут, они бежали по широким дорогам зверинца, к клетке Лоста. Их марафон не занял много времени. Добравшись до пункта назначения, они даже сами себя не смогли бы услышать или разобрать. Вокруг стоял такой шум, что казалось началась война. Звери, будто сбесившись разом, рычали, блеяли, фыркали и скулили, поддерживая своего царя в его горе. Приблизясь к клетке, Луций с Акимом увидели, что она как бы светилась. Это сотни зажжённых факелов вокруг, создавали такое впечатление. Вокруг то в зад то вперед, сновали рабы. Среди них, в самой гуще событий, стоял отец, внимательно выслушивая донесения прислуги. Луций молча подошел и встал рядом, не влезая в разговор, но внимательно вслушиваясь.

– Еще раз повтори, что произошло?? – требовал Флавиан, у трясущегося от страха раба.

– Лев проснулся через три часа после заката – заикаясь и почти теряя сознания чеканил раб, – он сразу пробудился не в духе, о чем мы сообщили главному лекарю. Тот сказал покормить его, но лев не принимал еды, мечась по клетке как безумный. Сначала он бегал по вольеру в припадке ярости, а немного погодя, упал ничком на землю и стал драть себя когтями. Мы сразу же послали за вами господин, и за доктором тоже.

– Что ты намерен делать? – спросил уже нервическим, раздражительным голосом Флавиан, у лекаря, стоящего неподалеку.

Старик лишь потупил взгляд и что-то несвязно бормоча, отвечал, что не видывал доселе такого, и ему бы желательно посоветоваться с коллегой, живущим неподалеку.

– Так почему же ты не сделал этого, еще днем!!!! – вскричал Флавиан, самообладание которого оставило в конец. – Или ты надеялся, что все обойдется???

– Я..Я .. Мы.. думали … отвар.. – что-то невнятное пытался ответить перепуганный врач.

– Если со львом случится что-нибудь непоправимое, – при этом он оглядел всех присутствующих, – клянусь Дианой, я скормлю вас всех, в первое же утро, первого же дня игр, которые начнутся накануне. А сейчас, что хотите делайте, но Лост должен поправиться. Слышите!!!! Всех до единого!!! И детей ваших и жен!!! Все пойдете на арену!!!

Второй раз повторять не пришлось. Рабы с огромной скоростью бросились кто куда, пытаясь как-нибудь помочь происходящему горю, только уже не львиному, а больше своему. В том что Флавиан сдержит слово, сомнений не возникало, поэтому, что есть мочи, перепуганные рабы силились сделать хоть что-то полезное, заглядывая в глаза находившимся рядом лекарям. Впрочем, помочь они ничем не могли. Поэтому получилась безмозглая сутолока, снование взад и вперед, и кое-где, из-за густого скопления бестолковых, организовалась давка. Происходящее разозлило Флавиана еще сильнее. Он видел общее непонимание вокруг себя, видел безмозглых ничего не делающих и главное не могущих спасти льва, мерзавцев, чувствовал, что ситуация неуправляема, и лишь течет по течению куда-то вперед. Неожиданно заревел лев, прервав его гневные думы. Но заревел он не как царь природы, а как побитое животное, мучающееся, и молящее чтобы кто-нибудь прекратил его муки. Стон получился таким грустным и протяжным, и столько в нем было боли и страдания, что даже сердца самых суровых рабов сжались от жалости, не говоря уже о Флавиане. Все вокруг замолкло и остановилось. Эта двухсекундная тишина, наэлектризованная до предела, должна была вот-вот взорваться и взгляды рабов, невольно устремились на своего бешеного господина. Тот стоял как в исступлении, часто дыша и краснея, словно помидор. Глаза его вылезли из орбит, руки сжались в кулаки и как будто бы затряслись в нервическом припадке. Старые рабы, хорошо знавшие грозный нрав своего хозяина, мигом стали за спины тех, кто знал его плохо, предчувствуя бурю, которая должна вот-вот разразиться. И надо отметить – ни капельки не ошиблись. Взбешенный бездействием и тупостью, находившихся вокруг, Флавиан, достал из-за пояса кинжал, и дал им наотмашь стоящему рядом врачу. Тот еще не успел упасть на землю, а взбешенный хозяин уже наносил следующий удар, проходившему мимо рабу, несущему зерно для кур. Третий удар, уже не кинжалом, но камнем валяющимся рядом, обрушился на водоноса, решившего поглазеть по своей глупости, на происходящее. Земля, перемешанная с песком под ногами, начала покрываться кровавым покрывалом. Стоны льва заглушились криками ужаса, и хрипом умирающих. Флавиан стоял в центре этой бойни, а рабы окружавшие его, создавали вокруг как бы арену, с бортами, сотканными из людей. Головы всех одинаково смотрели вниз, но в то же время, глаза каждого, с утроенным вниманием следили за любым движением хозяина. Ведь его движение сейчас означало жизнь или смерть. Убежать из этой стены было не возможно, однако с каждым поворотом головы Флавиана, ряд на который он посмотрел, делал машинальный, еле заметный, шажок назад. Оставалось только наедятся на милость своего господина, на то, что он снова вернется в рассудок, и сможет простить им это наглое бездействие и тупоумие. И действительно, понемногу приходящий в себя Флавиан остановился, обвел ненавидящим взглядом окружающих, и бросив на землю кинжал, не говоря больше не слова, пошел в сторону виллы. Не успел он скрыться из видимости рабов, как среди них, наверное во все глотки сразу, прозвучал выдох облегчения и дружеское подмигивание друг другу, мол, нам-то с тобой сегодня повезло!!

Прошло еще немного времени и мало-помалу, публика начала разбредаться от клетки, в самых разных направлениях. Раненого раба и врача, на руках понесли лечить, а раба несшего зерно, и которому повезло меньше остальных, он угасал практически на глазах, решили скормить медведю, который, как раз, весь день вел себя довольно-таки скверно. У клетки остались лишь двое. Ими оказались старик Митрас, да Луций, переживающий за льва, как за родного брата. Он стоял, упершись головой в железные прутья клетки, и не сводил взгляда с мучающегося животного. Чувство раздраженной досады, словно червь, пожирало его душу. Тяжело представить более мучительное состояние, чем смотреть на дорогое тебе существо, дёргающееся в неистовых конвульсиях боли, и осознавать, что ты ничем не можешь помочь. Понимать эту боль, хотеть пропустить ее через себя, лишь бы отнять, хоть бы малую часть этих мучений от него. Огромный хищник, царь природы и арен, угасал на глазах от непонятного заболевания. Разве такая смерть достойна его?? Разве не заслужил он другой, более славной кончины?? Ведь корчится в муках, не как великий лев, а как какая-то жалкая кошка. Скулит, плачет!! Неожиданно вся жалость к нему превратилась в неистовую злобу. Вместо сожаления, лишь презрение, наполнило его душу и тело. Лост стал омерзителен юноше. Крупные капли слез, начавшие свои разбег по щекам, остановились. Раздражение уже перерастало в ярость, он чувствовал, что хочет чем-нибудь запустить в льва, и сделать тому еще больнее. Недостойный слабак!!! Вшивая кошка!! Голова начала кружиться, юноша стал задыхаться от злобы, как вдруг. Он ближе прислонил голову к решетке, взялся за ее пруты руками и начал вглядываться пристальнее и острее, в такого ненавидимого ему льва. Зверь находился под помостом, и как бы прятался от света факелов под навесом строения. Темнота мешала рассмотреть крутящееся на земле животное, но именно она, в свете луны бьющей словно прожектор откуда-то сбоку, и дала возможность увидеть, что что-то блестит в его пасти. Луций зашел с другого края, пытаясь точнее рассмотреть, блеск в области зубов во рту у льва. Сначала он подумал, что ему показалось, и это лишь один из клыков Лоста, сыграл отблеском от ночного светила. Тем не менее, вглядываясь сильнее и пристальнее, меняя позицию, вокруг клетки, он отчетливо заметил, что в пасти льва точно что-то застряло. Зверь же, будто бы специально позировал, перекатываясь сбоку на бок, то застывая на спине, с разинутым настежь зевом. Вскоре Луций уже отчетливо видел это нечто, торчащее между двумя рядами зубов в верхней челюсти. Юноша аж вскрикнул от радости, ведь вот же она причина мучений. Он уже хотел помчаться за отцом, но что-то его остановило. Какое-то новое внутреннее чувство наполнило его до краев. Безудержная радость начала затихать, и ей на смену, крадучись, явилась гордость. Бесспорно, картины веселого ликования, прославление его наблюдательности, всё это будет, но это ли он хочет получить на самом деле. В конце концов, любой бы мог заметить причину, а ему просто посчастливилось сделать это первым. Луций понимал, что он итак уже является спасителем льва, однако сейчас, ему этого показалось мало. Он смотрел на мучения зверя, вспоминал ярость отца, и с гордостью осозновал насколько его виктория будет значительной. Оглядевшись, юноша увидев не впитавшуюся до конца кровь в песок, и подумал про рабов, прибывающих сейчас в страшнейшем ужасе. И что-то внутри его зашевелилось. Он понял, что прийти с предполагаемым решением задачи это полдела, а прийти с уже решенной проблемой – это действительно триумф. Но как это сделать? Решение пришло само собой, лишь стоило немного повернуть голову вправо. Там, разочарованный и разбитый звериным горем, сидел Митрас, подняв очи вверх, что-то нашептывая как будто бы в бреду. Луций хотел побежать к нему, но приостановился, и дальнейший путь продолжил чинно, как и подобает патрицию, умнейшему человеку решающему любые сложности. Подойдя практически в упор, он многозначительно посмотрел на старика, перевел взгляд на клетку, и медленно, тягуче заговорил:

– Хотел спросить тебя Митрас, как ты считаешь, что происходит со с львом? С чем связаны его мучения?? Ах да!! Ты же не умеешь говорить!! Тогда хоть знаки покажи мне, есть ли у тебя соображения на этот счет.

Митрас тихонько покачал головой, глаза его обреченно смотрели вниз. Он сильно переживал из-за животного, и в эту минуту Луций окончательно понял, почему его называли другом зверей. Старик грустил настолько искренне, что вряд ли кто-нибудь бы усомнился в подлинности его чувств. Сейчас он выглядел таким жалким и сокрушенным, будто бы хворь произошла не со львом, а с ним самим, или с его родными. Казалось, он и не слышал, что спрашивал Луций. Его сознание погрузилось внутрь себя самого, тщетно силясь отыскать ответ на вопрос, как можно помочь животному. Растормошив Митраса за шиворот, юноша заставил того обратить на себя внимание, и жестами начал показывать, что происходит со львом. Помутневшие глаза Митраса, потихонечку стали разветриваться, как небо затянутое тучами, под напором ветра, обнажает свои голубые своды. Вскоре горе отраженное в них, пропало вовсе, а на смену ему, заблистала искра надежды, с каждым новым словом Луция, разгорающаяся и превращающаяся в костер. Старик в полной мере понял, что ему объяснял молодой господин, и сосредоточил взгляд на льве. При этом он крутил головой и так и этак, чтобы хоть одним глазком заметить тот подлый предмет в челюсти животного, так сильно его мучавший. И вот, одна из попыток увенчалась успехом. Он просветлел в буквальном смысле этого слова. Старческое лицо вновь порозовело, движения приобрели быстроту, что свойственна только человеку здоровому. Он схватил Луция за руку и стал чувственно трясти, после заключать в объятия, лобызать, совершенно забывая о социальной пропасти между ними. Но все это было благодарностью за помощь, и Луций лучше остальных понимал это. Тем не менее, вовсе не мысли о классовом превосходстве, занимали сейчас голову старика. Внезапно, в порыве этой нескончаемой радости, он потянул Луция за собой, двигаясь по направлению к входу в клетку. Юноша, поддавшийся нахлынувшему ликованию и одновременно обуреваемый гордостью пошел за ним, но на полпути, сообразив куда тащит его Митрас, остановился. Проходя мимо прутьев клетки, и увидав за ними разъярённого зверя, еще не знающего про свое недалёкое избавление, Луций передумал. Остановившись как вкопанный, он выдернул руку из объятий старика, и кивком головы показал на льва. Его намек был более чем понятен. Лост бесновавшийся за оградой, находился в очередном припадке ярости. Он то валяясь на спине, рвал кожу морды задними лапами, то переворачиваясь на живот, пытаясь передними, будто бы, стряхнуть чего-то с головы. Как не переверни, а лев за оградой смотрелся агрессивно и недружелюбно. Страх охватывал Луция уже при мысли, что Митрас зайдет к нему в клетку, и разумеется его сознание, даже не допускало идеи, что он зайдет в клетку вместе с ним. Однако Митрас не унимался. Он взял за руку Луция, и кивком показал на зверя. В увлажненных глазах старика, застыл немой посыл «смотри, как ему плохо!! Ведь мы же оба любим этого зверя». После, еще мягче и с таким страданием посмотрел юноше в лицо, что новое, малопонятное чувство слепого доверия, словно пожар, расползлось по телу молодого патриция. Непонятно откуда но появилась слепая вера и уверенность, а вид беснующегося животного, вместо страха, вызвал участие и сострадание. Желание уцелеть при встрече с хищником испарилось, никакого страха больше не существовало. Все вокруг будто бы заволокло пеленой. Есть только лев и его страдания. Есть лишь цель – помочь льву, облегчить его терзания, освободить его от мучений. Что такого сделал с ним Митрас, юноша не понимал. Однако, действительно, страха больше не существовало. Луций еще раз посмотрел на льва. Жалость!! Именно жалость обуревала и точила сердце при взгляде на животное. Непонятно откуда силы взялись в молодом организме, но Луций чувствовал, что они его переполняют. Ему даже казалось, что он находится на каком-то поводке, у которого стоит лишь ослабить карабин, и он помчится врачевать льва. Юноше казалось, что его как будто кто-то не пускает ко Лосту, и желание помочь от этого возрастало троекратно. Что будет дальше – вообще неинтересно. Дальше быть не может, пока зверь находится в беде. В таком невменяемом состоянии, не ведая себя и наблюдая за происходящим как бы со стороны, словно заворожённый, он вошел в клетку вслед за Митрасом. Его ноги не тряслись, они наоборот ускорялись при подходе к животному. Луций торопился спасать льва. И впоследствии, вспоминая этот момент, юноша диву давался своей смелости и безрассудству, одновременно. Великая цель застилала глаза. Впереди виделся лишь несчастный лев, которому надо было, во чтобы то не стало, помочь. Лост сначала заинтересовался гостями, так бесцеремонно ворвавшимися на его территорию, и даже приподнялся им навстречу, но уже через несколько секунд снова поддался мучениям, изнуряющим его тело. Митрас и Луций проследовали в молчании весь путь, от калитки и до несчастного льва. Ни капли сомнений или переживаний не омрачали их душ. Молча, не говоря друг другу не слова, даже не перемигиваясь между собой, они принялись за дело. Со стороны, если бы кто-нибудь их увидел, то непременно подумал бы, что это слаженная команда работает над львом, а ни как не двое, чуть-чуть знакомых друг другу людей. Митрас взял голову льва на руки, и плавно приоткрыл ему пасть. Лост, видимо чувствуя, что люди хотят ему помочь, повиновался, исполняя бессловесные требования старика. В раскрытой пасти, в верхней ее челюсти, отчетливо виднелась косточка, застрявшая между двумя рядами зубов. Нёбо было разодрано, а края, в которые она упиралась с обеих сторон, напоминали кровавую кашу. Смрад шел ужасный, смахивающий на гниющую компостную кучу. Видимо данная проблема мучала льва не первый день, и лишь море, по которому зверя доставляли в Остию, отвлекало царя природы от мучающих болей. От запаха гнилости Луций протрезвился. Он неожиданно осознал себя в клетке со львом, как будто бы проснувшись в незнакомом месте. Лост тихонько скулил, предвкушая болезненную операцию по извлечению косточки. Митрас, вынырнув лицом откуда-то из под гривы зверя, и глазами показал Луцию, что тот должен доставать кость, а он подержит голову в недвижимости. Получалось, что муравей должен подержать слона. Это выглядело бы очень весело, если бы юноша не находился с ними в одной клетке. А поскольку все было наоборот, страшнейшая паника охватила молодое тело и почти вырвавшуюся наружу от ужаса, душу. То смятение, которое наполняло Луция, невозможно передать словами. Он обнаружил себя в клетке со львом, с разинутой огромной пастью, за которой практически весь скрывался Митрас, и ему предстояло залезть в неё рукой, дабы вытащить кость. Нервная тряска передалась в члены юноши, ноги начали подкашиваться, а руки заходили ходуном. Холодная испарина тонкой струйкой покатилась по спине. В Луцие происходила внутренняя борьба. С одной стороны здравый смысл и логика, говорили: «обернись!! посмотри по сторонам!! ты сейчас стоишь рядом с самым страшным хищником современности, и собираешься залезть рукой к нему в пасть??!! Ты в своем уме?». С другой стороны любовь к животному, и непонятно откуда появившееся честолюбие шептало совершенно противоположное: «ничего не бойся. Если бы лев хотел, то ты бы давно валялся б мертвым. Уже через несколько минут ты выйдешь из клетки победителем, и все будут восхищаться тобой!! Только представь!! Оно того стоит!». Юноша стоял, с тупым выражением лица и ничего не делал. Лев, лежащий на руках у Митраса, тяжело вздыхал и сипел, выплевывая изо рта, будто кит, окровавленные слюни. Старик что-то шептал ему на ухо, гладя тощей рукой совсем не косматую гриву. Он пытался успокаивать его, или возможно даже баюкал. Вид этого несчастного страдающего льва, царя природы раздавленного обстоятельствами, смог победить сомнения, борющиеся в юноше. Он, так до конца и не ведая что делает, закрывая глаза на то что может произойти, боязливо и нерешительно, полез в разинутый зев. Ухватившись за косточку, он тихонько потянул, но она не поддавалась. Он потянул сильнее, кость оставалась в том же месте, даже не шелохнувшись с места. Лев при этом издал какой-то непонятный и протяжный звук, который нельзя было отнести не к реву, не к скулежу, что-то между ними! Его дыхание участилось, но он продолжал терпеть, лежа, своей огромной головой на руках Митраса. Лишь капельки слез, выступившие на глазах, говорили о том, насколько мучительно животному сейчас. Собрав всю отвагу, которая еще в нём осталась, Луций одной рукой ухватился за челюсть, а второй стал тихонько расшатывать косточку из стороны в сторону, пытаясь раскачать ее. Мало по малу, под хриплое сипение льва, кость начала поддаваться, и уже через мгновенье, оказалась вырванной из плена, зажатой в крепкой руке Луция, оставляя за собой кровавый след из красных брызг в воздухе. Лост взревел как ошпаренный, и в туже секунду, вскочил на четыре лапы, уставившись косматой мордой, практически в грудь юноши. Их разделяло между собой не более нескольких сантиметров. Луций чувствовал на себе его частое, горячее дыхание. Тело льва натянулось как тетива, готовая вот-вот пустить стрелу. Казалось, он ждет лишь повода, неловкого движения, чтобы растерзать своего обидчика и спасителя одновременно. Юноша застыл, боясь пошевелиться. Луций, будто бы находясь в лихорадке вибрировал и трясся мелкой дрожью от безвыходности своего положения. Он даже не смел посмотреть навстречу льву, осторожно вдыхая и выдыхая воздух. В порыве этого ужаса, слышалось лишь хриплое дыхание зверя, стоявшего неподвижно против него. И не ясно, чем бы то закончилось, если бы где-то с боку протяжно не застонал Митрас. Невольно, будто сговорившись, лев и юноша повернули головы в сторону. В его сторону. Их взору предстала печальная картина. Митрас лежал в луже собственной крови, которая угасающим фонтаном, била из живота наружу. Видимо когда Лост вскочил, он нечаянно зацепил старика лапой, и распорол тому тело и нутро. Старик корчился в агонии на песке. Одной рукой он тщетно пытался закрыть рану, а второй приподняться, чтобы сесть. Лост отвернулся от юноши и с каким-то удивлением уставился на Митраса. Луций уже почти собрался броситься к нему на помощь, но в ту же секунду сообразил, что сейчас, пожалуй, единственный и самый удачный шанс покинуть клетку. Именно сейчас, пока лев занят стариком. Поэтому, маленькими аккуратными шажками, стараясь двигаться как можно бесшумнее, словно рак, юноша попятился к выходу. Лев тем временем продолжал разглядывать старика. Сначала он покружил вокруг него, а затем сел, прямо в засохшую лужу крови, рядом с Митрасом, и повернул косматую морду на Луция, вернее в ту сторону, где он совсем не давно был. Но того и след простыл. Он уже стоял за границей клетки, уперев руки в колени, тяжело дыша от нервного напряжения и от скоростного рывка, который предпринял, ради своего же спасения. Немного передохнувши и придя в себя Луций увидел, что старик больше не хрипит и не дергается. Лост лежал рядом с ним, поводя огромной мордой из стороны в сторону. Казалось, будто бы он охраняет своего хозяина, заснувшего мирным сном неподалеку. Вопреки ожидания Луция, лев не притронулся к телу, и дело было не в голоде, хотя Лост, из-за этой злосчастной косточки, давненько не кушал. Всем своим видом, находясь рядом со спасителем, он пытался выказать свою благодарность, хотел показать, что он оценил заботу Митраса о нем. Еще раз посмотрев на льва, горделиво возлегающего возле тела, Луций тихонько поплелся вдоль решетки, с каждым шагом все больше и больше осознавая свой безумный поступок. Теперь, по прошествии времени, всё казалось не таким однозначным. Лев вновь стал таким же ужасным и кошмарным, как и до этого. Все стало на свои места, ничего не поменялось, но в тоже время юноша увидел и узнал Лоста с другой стороны. С той, с которой никто его больше не знает, и самое интересное, не захочет узнать из-за страха вселяемого при виде зверя. Сегодня он видел в нем не просто хищника, выгоняемого на сцену для развлечения толпы, но живое существо, со своими чувствами и желаниями, а главное, от льва повеяло какой-то странной теплотой. Все эти мысли крутились в голове, одновременно удивляя и восторгая его. Так же он никак не мог сообразить, откуда у него духа хватило, войти в клетку. В памяти крутились снова и снова история с косточкой, страдания льва, его избавление. Казалось, что он до сих пор ощущает теплоту и жесткость шерсти на морде, в тот момент, когда вытаскивал кость. Все настолько быстро кружилось в голове, что Луций и не знал, радоваться надо этому исходу, или печалится потери Митраса, ведь за эти несколько минут, что они провели вместе, старик стал практически родственником. Духовным, так точно уж родственником. Мир стал каким-то неоднозначным, ярким, и воздушным, переплетаясь при этом в одну неясную картину, смысл которой понять не получалось. Шатающейся походкой, юноша направился в свои покои. Сегодня он слишком сильно устал, для того, чтобы думать и адекватно воспринимать происходящее. Тяжелым взглядом, он нащупал, что то у себя в руке. То была та самая косточка, застрявшая в пасти льва.

Луций проснулся ближе к обеду. Тело чувствовало себя прекрасно, но внутреннее ощущение пережитого вчера, вместе с открытием глаз, обрушилось на него сильной головной болью. Свежесть тела сменилась кислостью физиономии, а все вокруг начало раздражать и гневить. Теперь солнце светило слишком ярко, рабы за стенами разговаривали слишком громко и так далее в этом роде.

– Аким!! – прокричал он, каким-то визгливым, дрожащим голосом.

Через полминуты в комнату влетел Аким. Раб вбежал настолько стремительно, что казалось это ветер, в своем могучем порыве, распахнул двери, и ворвался внутрь. Живой, взволнованный, запыхавшийся и нетерпеливый, видимо давно ждущий пробуждения хозяина, предстал он пред своим господином.

– Лост в прекрасном самочувствии!!! , – вместо приветствия выпалил он с порога. – Правда, жалко старика Митраса. Его нашли со вспоротым брюхом, в клетке, рядом со львом. Видимо пытался лечить зверя, и получается, вылечил!! Но лев, есть лев. Скорее всего, за что-нибудь разозлился на старика, да и пришиб его в туже секунду. И лежит он теперь, посредине клетки с кишками наружу, – при этом он развел руками в разные стороны.

Воспоминания прошлой ночи с новой силой захлестнули Луция. Снова перед глазами очутился ревущий лев, умирающий Митрас, косточка, очумелое чувство страха, и чувство долга перед животным. Голова закружилась, в ушах застучали барабаны, как будто их поднесли на расстояние вытянутой руки. Между тем, ничего не заметивший Аким бросился поднимать и одевать своего господина, не разглядев вовремя, эту набирающую разбег, слабость. Памятуя, как вылетел хозяин из комнаты, лишь узнав о приезде льва, он справедливо полагал, что сейчас тому захочется увидеть зверя своими глазами и при том, как можно быстрее. Усадив хозяина на кровать, попутно болтая о хорошем самочувствии Флавиана и прекрасной погоде за порогом, раб не поднимая глаз, начал одевать хозяина, причем начал эту процедуру почему-то с ног. Первая застежка сандалии застегнулась, и раб уже потянулся за второй, как вдруг, внезапно ощутил у себя на спине, тело господина, повисшее и обмякшее, будто бы мертвое. Быстро переложив вес со спины на руку, он не сразу смог узнать Луция. Вместо жизнерадостного озорного мальчугана, на него смотрел, практически, покойник. Губы побледнели как и остальное лицо, глаза полузакрылись, дыхание стало хриплым и редким. Молодой патриций, натуральным образом, умирал. Перепуганный Аким растерялся всего на одну секунду, но уже в следующую знал, что надо делать, ибо до этого уже встречался с обмороками в Карфагене. Положив Луция на кровать он мигом вылетел в атриум за водой, а когда вернулся, увидел, что Луций приоткрыл глаза, но оставался, еще по-прежнему бледен.

– Не поднимайтесь, хозяин – тихим голосом проговорил он. – Вам сейчас нужен покой. Отдыхайте, а я сбегаю за врачом, чтобы тот смог осмотреть вас. – И не дождавшись ответа, выбежал вон.

Луций снова почувствовал головокружение и слабость. Силы покидали его. Юноша опустился на подушку, набитую гусиным пухом, и закрыл глаза. Каких-то конкретных мыслей в голове не было, скорее там вспыхивали отрезки того или этого дня. Вот он видит себя в Карфагене, играющим на песке, а то, вдруг привиделось, как папа бранил за что-то маму. Калейдоскоп событий продалжал крутиться дальше. Теперь он перенесся в памяти на игры в честь Авла Вителлия, на которые отец привел его впервые. Воспоминания кружились как ураган, но не одно из них невозможно было досмотреть до конца, так как они отчаянно сменялись между собой, причиняя этим мучительную головную боль. Все продолжало вертеться быстрее и быстрее, и что-нибудь разобрать, казалось, решительно, невозможным. Луцию мерещилось, что он находится в середине водоворота, и что его болтает по стенкам этого водоворота, то поднимет, то опустит, но при этом никак не даст приземлиться, чтобы хотя бы на чуть-чуть нащупать точку опоры. Внезапно он ощутил как на его лицо, маленькими каплями, упала вода. Открыв глаза, юноша увидел перед собой сосредоточенного Энея. Это был их семейный врач, который пользовался непреклонным авторитетом не только в кругу фамилии, но и за ее пределами. Сейчас он брызгал ему в лицо водой, как всегда, с совершенно невозмутимым видом. Окончив поливание и увидев, что Луций пришел в себя, Эней принялся его осматривать. Посчитав пульс и покрутив голову юноши в разные стороны, он уколол иголкой палец, чтобы посмотреть цвет крови, и видимо не найдя в ней ничего страшного, объявил диагноз. Перенапряжение !!! Или говоря по-простому, у юноши сильнейший упадок сил, связанный с каким-то нервным потрясением, скорее всего с переездом. Затем подозвал к себе Акима, и стал диктовать тому список трав и снадобий, которые необходимо купить у торговца Галена.

– Не переживай, – сказал Эней Флавиану, тоже находившемуся в кубикуле. – Луций становится мужчиной. Юный организм не всегда поспевает за высокими темпами роста, а тут еще и переезд, который любого в конец измотает.

– Что надо сделать, что б он скорее поправился?? – сухо спросил Флавиан. Только слепец бы не заметил, что отец не на шутку испуган и сильно переживает за здоровье сына.

– Ничего. Время и покой сейчас лучшее лечение. Поменьше переживаний, побольше радостных новостей, немного отваров, и уже через несколько дней, молодой патриций будет весел и здоров.

Через минуту Эней раскланялся и вышел, но сразу же вернулся обратно вместе с Авелией, напуганной и не понимающей что происходит.

– Вот!! – проговорил Эней, пропихивая вперед себя Авелию. – Пусть она ходит за молодым господином, тогда от недуга не останется и следа. Ну лично у меня точно все бы прошло, ежели б такая Венера мне прислуживала, – при этом он весело хихикнул, подмигивая отцу и сыну одновременно. Снова раскланялся, и на этот раз окончательно покинул кубикулум. Луций чувствовал себя слабо, и поэтому никак не отреагировал на веселую шутку. Юноша уволился на подушку, прикрыл глаза и попытался заснуть. Флавиан потрепал его по голове, и направился в сторону выхода. Проходя мимо Авелии, он остановился, грубым движением притянул ее за локоть к себе, и еле слышно проговорил:

– Следи за ним, пристальнее чем за собой, – при этом его голос и взгляд выражали такую суровость и волю, что даже мысли ослушаться, возникнуть не могло. В ответ она молча поклонилась, прошла вперед и села рядом с Луцием на скамеечку, предназначенную для обувки господина, приняв при этом самый сосредоточенный вид.

Время медленно тянулось, и Авелия не нашла себе другого развлечения, как доскональное рассматривание больного. Луций лежал пред ней неподвижно, будто бы вылепленный из воска. Цвет лица молодого патриция виделся бледноватым, но украшенный живым румянцем на щеках, выдавал скорейшее выздоровление. Остальные детали тела, вместе с руками и ногами, скрывало одеяло. Луций дышал спокойно, ровно, и с каким-то присвистом. Разглядывая его, Авелия невольно, но при этом в очередной раз для себя отметила, что юноша очень красивый. И если бы она обучалась творчеству скульптора, то непременно захотела бы использовать такое лицо для своих работ. Однако, не только красоту лица, она теперь хотела заметить. Пользуясь случаем девушка рассуждала о закрытым одеялом, молодом человеке. Какой он внутри?? Добрый или злой, ласковый или грубый. Прежде всего её настораживала какая-то непостоянность молодого господина, его ветреность. Хотя, если задуматься, Авелию тоже особенно серьезной, никто никогда не считал. А если бы их сравнили, то еще неизвестно кто бы победил. Какая же она серьёзная, если в течение одной ночи, успела поменять мнение, причем несколько раз. Ведь сперва же занесла над ним вазу, а после передумала. Хотя нет, не просто передумала, а еще и успела увлечься Луцием. Конечно никому, точнее сказать маме, потому что больше просто некому, она ничего не рассказала и даже намека на это не дала. Однако, это не умоляло того факта, что некое новое чувство, причем не отвращения презрения или чего-то подобного, поселилось в груди девушки. Что-то теплое и светлое застучало в израненном сердечке Авелии. Это что-то, наполняло ее нежностью радостью, пробудило в ней давно забытое, но такое знакомое беспокойное состояние, как бы, предвкушения. Но предвкушения чего?? Хотя чего греха таить?? Она знала чего. Вот только гнала эти мысли от себя подальше. И делать это, надо отметить, было очень и очень нелегко. Главной причиной, расстраивающей ее планы по вышибанию глупой любви из головы, являлась мама. Мама, которая, наоборот, вопреки здравому смыслу, убеждала дочь верить в чудо, верить в Луция и вообще верить в людей, даже если они римляне. Приводила примеры, рассказывала какие-то истории со сказочным концом, пыталась увязать всё это в один клубок, и даже каким-то образом увязывала. Однако, Авелия старалась быть непреклонной. Но старалась, не значит получилось. Пламя, нечаянно зажжённое в груди, словно трут в который попала молния, разгоралось с необычайной быстротой. Более того, слова матери не проходили бесследно. Словно дождь наполняющий кадку по капельке, и её душа начала наливаться верою в любовь. Ревекке удалось, возможно, совсем ненадолго, но переубедить своё дитя. Авелия и сама не поняла, как это произошло, однако, произошло совершенно точно. И только стоило тому случится, только стоило девушке уверовать, что любовь действительно может быть, она почувствовала лёгкость, причем такую, что казалось, сможет взлететь. Жизнь заставила ее видеть то, чего она раньше не замечала. Сверчки, среди ночи, запели для нее под музыку ветра. Небо раскрашенное звездами, уронило одну из них куда-то за горизонт не просто так, а специально для нее. Мир, до этого смотревший в другую сторону повернулся к Авелии лицом. Захотелось жить!! Впервые, после длительного промежутка, снова хотелось жить. Авелия чувствовала, что сегодня она улыбается для себя, не потому что надо, не еще почему-то, а для себя, от того что ей хорошо. И это казалось удивительным. Здесь, в доме врагов своих и вообще всего человечества, ей вдруг стало хорошо. Она открылась течению жизни, как и предлагала ей мать, она впустила в сердце всё то, чем должна жить нормальная женщина,. Но недолго музыка играла!! Она то почувствовала, а он?? Ну а что он?? Как учит мама, за счастье надо и побороться. Само оно редко в руки прыгает. Тщательно подготовившись к утренней встрече с избранником, намазав своё личико косметикой и сделавшись до неприличия красивой, Авелия ждала пробуждения суженного. И в тот момент, когда его должна сразить стрела Аполлона, он опрометью промчался, практически по ней, и даже не заметил охотящуюся на него девушку. Как это понимать? Что надо думать? В поисках ответа Авелия уставилась на маму, которая буквально минуту назад, рассказывала про кущи небесные, и как здорово на земле живется. Ревекка молчала. Да и что она могла сказать?? Всем своим видом, хотя и невольно, она показала дочери, что такого сама не ожидала. Тишина повисла в воздухе. Обе понимали, что надо что-то сказать, но обе боялись начинать. Ведь еще мгновение назад, они верили в совершенно другое. Каждая понимала, что только начнется разговор, их выдуманный мирок с треском развалится на части. Каждая понимала, что после, останется лишь то, что они уже хлебнули с излишком, что все вернется на свои места. Ах, как сложно, когда грезы разбиваются, словно посуда об пол. Иногда лучше ничего не иметь, чтобы ничего не терять.

– Авелия, – попыталась начать Ревекка. Но где там?? Слезы хлынули из ее глаз, а слезы дочери стали ответом. Говорить, в общем-то стало не о чем. Они пошли работать, ведь труд для рабынь никто не отменял. Прошло всего несколько дней, и вот она снова рядом с ним. Что за наваждение?? Ведь пока его не было, Авелия заново смогла превозобладать над собой, смогла вытолкать эти глупые чувства из головы подальше, а теперь снова здесь, и снова вместе с ним. Сколько слез выплакано, сколько слов себе сказано, сколько зароков выдано, чтобы никогда больше не попасться на удочку любви. И вот она снова здесь!!! И всё сказанное вчера, почему-то не актуально сегодня. Он красивый, он самый красивый на свете!! Да что за дурость то??? Что со мной?? Ведь завтра же, пинком под зад, как собаку!! Хватит строить воздушные замки!! Нет их в мире!! Ну нету!!! Снова взгляд застыл на нем. И снова все сломалось.

Однако, долго наблюдать за Луцием ей не пришилось. На пороге появился Аким. Он видимо получил похожие указания от Флавиана, и пришел справиться о том, как чувствует себя молодой господин. Их глаза встретились. Он, кивком головы в сторону Луция, задал немой вопрос «как чувствует себя хозяин?», на что в ответ Авелия лишь пожала плечами, и сложила руки ладонями друг к другу, тем самым показывая, что господин изволит почивать. Подойдя ближе Аким заглянул в лицо юноши и убедившись, что тот спит, молча, даже не глядя в сторону Авелии, протянул ей лоскут ткани, и жестом показал на ведро.

– Принеси воды, – тихим шепотом, стараясь не разбудить Луция, сказал он.

Авелия вопросительно уставилась в ответ. На задумчивом женском лице появился легкий румянец, стремительно раскаляющийся докрасна, как будто бы кузнец положил кусок железа в печь. Она уже начала привыкать к своей незавидной доле, начинала признавать, что теперь не человек, а вещь, что у нее есть хозяин, но признать власть такого же раба как и она, девушка не собиралась. Что-то взорвалось в Авелии. На секунду она снова стала дочерью знатного рода, почитаемого вокруг. На секунду она вспомнила, что ей по крови присуще командовать, а не подчиняться. Возражать Акиму?? Какая глупость!!! Она решила, что спорить с этим рабом, ниже ее достоинства. Поэтому, не отвечая ни слова на распоряжение Акима, Авелия чуть-чуть приподняла голову, и направилась к выходу. Кто он такой, чтобы что-то требовать от нее подчинения. Такая же собачонка. Пускай за собой следит!! Но далеко уйти, ей было не суждено. Уже в дверях, девушка почувствовала, как что-то мягкое, но запущенное с огромной силой, шлепнуло ей в спину. Повернувшись, перед ней, на полу лежала та самая тряпка, которую протягивал ей Аким. Пренебрежительно посмотрев на этот лоскут, Авелия решила не размениваться на разговоры с рабом. Ничего не отвечая, иудейка шагнула в дверь, ведущую в атриум. Как же свободно и хорошо здесь дышалось. На улице, за стеною комнаты, пели птицы, грузно жужжа, пролетел деловой жук, вода в имплювии переливалась искрами на солнце, разбрасывая по стенам и полу солнечные блики. Свежесть дня наполнила ее легкостью и хорошим настроением. Правда, ненадолго. Спустя минуту, из кубикулума Луция вышел Аким, держащий в руке ведро, и быстрой походкой направился к ней навстречу. Его вид не выдавал ничего враждебного, однако и дружественным, его нельзя было назвать. Он виделся абсолютно спокойным, даже можно сказать, равнодушным. Внутренне Авелия приготовилась отстаивать свою позицию, в голове уже созрели ответы, на вопросы и претензии, которые должен предъявить презренный раб. Гордая девушка предчувствовала спор, да что спор – спорище, что завяжется промеж них. Иудейка чувствовала как посыплются убедительные доводы и возражения с обеих сторон. А что же будет дальше?? О-о, ей это было хорошо известно. Ведь, будучи еще совсем девочкой, она не раз присутствовала на прениях, где слышала речи, возможно, самых талантливых ораторов современности. Авелия помнила как восторгался ими отец, как он приговаривал: « казалось бы, дело проигранное, а он во как извернулся!!». А самое главное, ей нравилось разбираться в таких делах, и как потом отмечали ближайшие родственники, некоторый талант, на этот счет, у нее присутствовал. Именно поэтому, девушка не на секунду не сомневалась, что уж доказать глупому рабу свою правоту, у нее получится без проблем. Она даже начинала представлять свой триумф, и побитое состояние соперника, во взгляде которого, прочтется её правота. Предвкушение этого нелегкого противостояния, которое вот-вот должно начаться, придавало ей сил. Она распрямилась. Дерзкая ухмылка появилась на милом, самоуверенном лице. Как вдруг, стремительно приближающийся Аким, без всяких словесных баталий, отвесил ей такую оплеуху, что искры посыпались из глаз. Она упала на пол. Однако в себя прийти времени не оказалось. Не успев перевести дыхания девушка почувствовала сильнейший удар по ребрам, затем еще один. Тупая ноющая боль, в мгновении ока, разлилась от ребер и до головы. Авелия, скрючившись словно креветка, лежала ничком страшась поднять голову, чтобы тем самым не разозлить своего обидчика, и не получить еще порцию тумаков. Аким видимо закончил. Раб, с тем же бесцеремонным видом, поставил рядом с ней ведро, на дне которого лежал все тот же лоскут ткани. Приподняв за волосы ее голову, так что б их глаза встретились, он повторил приказ, который отдал в кубикулуме : «принеси воды», и с видом, будто ничего не произошло, побрел обратно, к господину в покои.

Не сразу, но с третьей попытки у Авелии получилось подняться. Крупные слезинки, одна за другой, покатились по растрепанному лицу. Нет, не физическая боль заставляла ее плакать. К телесной боли она успела привыкнуть, но то положение, в которое загнала ее жизнь, причиняло нестерпимые мученья. Это лились слезы обиды и досады от всего вокруг. Вспомнился недавний разговор с мамой, как она рассказывала про терпение и женскую долю. Но это же совсем другое. То трепетать от римлян, покорителей человечества, а это кто? Паршивый раб!!! И что же?? И ему надо угождать? О господи, куда же ты нас загнал!! Валяющееся рядом ведро казалось ей некой чертой, преступив которую, вернуться к образу человека невозможно. Эта зияла та фатальная грань, за которой не может быть души, за которой останется лишь оболочка, способная приносить пользу и удовлетворенность, нынешним хозяевам. Хотя почему только хозяевам?? В мире с названием «кто сильнее,тот и прав» пользу придется приносить и рабам. Согласится сегодня с Акимом, значит умереть. Авелия представила себя в будущем. Ей стало непереносимо мерзко от этой картины. Когда казалось, что хуже некуда, открывались очень поганые перспективы. Кем же она станет? Не вопрос пугал ее, а ответ, вырисовывающейся вполне конкретным определением. Нет, не права оказалась мама, говорившая про жизнь дальше, что это не конец а начало новой истории. Такая история мне не нужна. Что в ней будет? Я ведь знаю, что в ней будет, думала Авелия про себя. Челюсть сжалась в решительном порыве. Будущее ей известно!!! Тут надо дураком быть, чтобы его не догадаться. Решительность наполнила девушку до краев. Она не боится видеть завтрашний день таким, каким он будет на самом деле, а надеяться на волшебные воздушные замки?? Вздор!! Это она уже переросла. У Авелии хватит смелости и честности, приоткрыть завесу грядущего и увидеть то уныние, ожидающее её впереди. Жить и терпеть? А зачем? Кому и что доказывать? Сейчас, от той Авелии жившей в Махероне когда-то, уцелело только чувство собственного достоинства, и поскольку это последнее, что осталось от человека, такого продолжения я себе не желаю. Полная мужества она встала во весь рост. Чувствуя непомерное желание действовать именно так как она решила, девушка пнула ногой ведро, которое со звучным бряцанием полетело в угол атриума. «Лучше умереть, чем так жить» свербело у нее в голове. «Не хочу, не буду, не такая!!» мысли продолжали втыкаться в ее голову, словно иглы скорняка в ткань. «Всякий человек смертен, так зачем же унижаться, если конец все равно определен. Лучше сейчас уйти человеком, чем потом непонятно кем. Хотя почему непонятно?? Очень даже понятно. Но сейчас хотя бы будет не стыдно, пред самой собой!!! Или после той жизни, что мама малюет радужными цветами, мне в рай дорога уготовлена!? Развратнице и падшей женщине!!! Я почему-то сомневаюсь!!» Она осмотрелась вокруг себя, как будто бы первый раз здесь очутилась. Только теперь Авелия смотрела по-иному. Целью девушка определила себе то, с чьей помощью можно совершить самоубийство. Первое, что пришло в голову, это утопиться в имплювии, но идея сразу не понравилась, так как он был слишком мелким. Тогда размозжить себе голову о стену, однако, здесь необходима уверенность, что силы удара хватит, и она именно погибнет, а не потеряет сознание или еще хуже, изувечит себя. Зарезаться!!! Вот это хорошая и верная идея, здесь промашки быть не может. Нож можно взять на кухне, она как раз находится здесь не далеко, под лестницей по коридору. Однако, чем ближе подвигалась реализация ее плана, тем менее уверенной она себя ощущала. Одновременно радость и какое-то сожаление заговорили в ней. Тонкой пеленой, сомнения, стали прокрадываться в голову и обживаться там. Решительность, которая еще несколько секунд назад, так неистово буйствовала в девушке, стала растворяться в этой самой пелене, словно туман на болоте. Глядя в плитку пола, Авелия поняла, что либо сейчас она решится на грех, либо никогда. Собрав в себе остатки уверенности, иудейка быстрыми шагами проследовала на кухню, но именно там ее ждало окончательное фиаско. Вломившись туда чуть ли не с разбегу, первым кого она встретила, оказалась мать, что-то готовившая на жаровне. По решительному, побитому и растрёпанному виду дочери, Ревекка быстро сообразила, что ее ребенок решился на что-то ужасное. Ни говоря ни слова, она сделала несколько шагов навстречу дочери, как бы преграждая ей проход, а после, прижала Авелию к себе, стиснув так мягко и крепко, что вырваться из ее объятий оказалось невозможным. Девочка в ответ обхватила мать руками, и стиснула как можно сильнее. Внутреннее состояние вырвалось наружу истеричным плачем, оглушив на миг кухню. Теплые соленые слезы, будто потоки горной реки, хлынули на тунику матери. Авелия рыдала так неистово, как ни плакала никогда. Все, что она держала в себе вырывалось наружу. В перерыве между всхлипами, она бранилась на всех вокруг, да такими словами, каких и Ревекка до этого не слыхивала. В порыве этого плача, разобрать, что именно она говорит, не представлялось возможным. То била ключом настоящая истерика. Мать это понимала и молча слушала, сильнее прижимая свою девочку к себе. Однако происходящее, окрашенное в самые громкие звуковые тона, привлекло внимание Флавиана, который направлялся на встречу с Кандидом и услышав шум, будучи рачительным властелином имения, заинтересовался. Уже через минуту он появился в проеме кухни. Взору открылась картина бьющейся в припадочном плаче дочери и испугавшейся матери, которая, при появлении господина, перепугалась еще больше, ибо уже знала, что за расплата ожидает обеих за подобные сцены. Но к удивлению Ревекки Флавиан не нахмурил взгляд, не свел брови галкой вниз, а скорее выглядел заинтересованным и мягким. Он так и не входил на кухню, оставаясь в проеме, и молча наблюдая. Мать пыталась одернуть дочь, сначала тихонько, чтобы он не заметил, а потом уже чуть ли не трясла ее, лишь бы та успокоилась. Действие возымело успех. Авелия пришла в себя и на секунду перевела мокрый взгляд, куда-то в сторону Флавиана. Однако нервный срыв, который в это время бил фонтаном в ее жилах, не дал ей сил собраться. Слезы вновь хлынули по лицу, рыдания затрясли грудь, лицо исказилось. Девушка не могущая себя контролировать, рванула вон их кухни, при этом аккуратно обежав хозяина. Ревекка сначала бросилась в погоню, но уже на пороге поняла всю безнадежность этого занятия, так как Авелии и след простыл. Остановившись, она испуганно подняла глаза на Флавиана, ожидая приговора, или может быть, пощады. Но вердикта не следовало, более того, глава семьи, смотрел на нее в ответ, каким-то вопросительным заинтересованным взглядом. И надо отметить, что этого уже оказалось не мало. Обычно в подобных ситуациях, вердикт наступал в тот же момент. Но сейчас тишина. Ревекка бросилась перед ним на колени. Из ее уст, тонким, быстрым, дрожащим от страха голосом, послышались объяснения. Она бормотала о своем и дочерином прошлом в иудеи, рассказывала про семью, про смерть мужа и брата, про то как стала рабыней, про то, что дороже ее доченьки Авелии нет никого на белом свете, и умоляла не наказывать строго, за сегодняшнее представление. Закончив щебетание, рабыня подползла к хозяину и принялась лобызать ему руки, а тот стоял, как будто находясь в каком-то отрешении, и никак не реагировал на происходящие. Вдруг очнувшись, патриций уставился с удивленным взглядом на неё, на кухню, и вообще на всё окружающее. Видимо что-то вспомнив, он отдернув руку, и пошел прочь. Ревекка не соображая, как понимать такой ответ, тихо семеня на почтительном расстоянии, пошла за ним. Через несколько шагов тот обернулся, и увидав ее сказал:

– Твою дочь не накажут, но проследи чтобы истерик больше не было. – И уже твердой походкой направился к выходу, где его дожидались лектики.

Тронувшись в путь, он размышлял на тему детей и родителей. Ревекка до сих пор стояла перед глазами, и просила за дочь. Он слышал и чувствовал ее слова так остро, как будто бы говорил их сам. Правда в отличии от иудейки, он адресовал свой монолог, непонятно кому. Слова просильные, слова молящие о здравие детей. И если рабыня просила за свою дочь, то он просил за Луция. Но кого?? Скорее всего богиню Морс, чтобы та не отнимала жизни у Луция а наоборот даровала прекрасное самочувствие. Сильные переживания за здоровье родных, вообще были присущи Флавиану, и как только близкий человек начинал хворать, он становился мягким, нервным, ранимым и очень душевным человеком. Оказавшись в таком же положении что и Ревекка, ведь у обоих дети чувствовали себя плохо, ему показалось хорошей идеей проявить снисхождение к Авелие, чтобы это каким-то образом отразилось, безусловно в хорошую сторону, на самочувствии Луция. «О дети, дети!!! Мы на все готовы ради вашего блага. Так пускай же, вместе со слезами той девушки, уйдут и невзгоды моего сына. Пусть их обоих озарит луч Фортуны, а Аполлон дарует благоденствие.» От этих мыслей лицо старого война просветлело, и остаток пути он продолжил в состоянии покоя и хорошем настроении.

Тем временем, предоставленная сама себе Ревекка, не понимавшая, что стало причиной срыва у Авелии, пыталась в этом разобраться. Выяснить подробности оказалось не тяжело. Бродя по дому в поисках дочери, ей повстречался раздосадованный Аким. Молодой раб совершенно не планировал тратить время на поучения иудейки старшей. Однако и не надоумить мать обнаглевшей девочки, он тоже не мог.

– Где твоя дочь? – голосом полным презрения, вместо приветствия начал он. От внимания Ревекки не ускользнуло, то, что Аким раздражен.

– Я не могу ответить тебе, потому что сама её ищу, – с поклоном ответила она. Будучи женщиной опытной и искушенной в беседах с мужчинами, Ревекка кое-что знала наверняка. Лесть является лучшим способом, расположить собеседника к себе. Умное, еле заметное угодничество способно расположить мужчину в любую сторону. Ну а если дать ему почувствовать себя, хотя бы на чуточку выше, то можно приобрести, хорошего и верного друга. Именно для этого и нужен был тот поклон. Надо отметить, это возымело действие. Первичная спесь Акима потушилась, словно пожар водой. Из нервного и раздраженного, он превратился в чуть надменного, но довольного молодого человека.

– Когда найдешь передай ей, что я не всегда буду таким добрым как сегодня. И если она еще раз, позволит себе не выполнить моих поручений, то таких добрых поглаживаний, как сегодня, больше не будет. Расскажу об этом хозяину, и ее засекут на дворе, как безмозглую девку, – при этом Аким весело прихихикнул.

– Спасибо тебе добрый друг, – она снова поклонилась, – спасибо, что даешь нам время пообвыкнуться в новой семье. Не принимай близко к сердцу, строптивый характер Авелии. Она еще совсем девчонка и не успела отвыкнуть от прошлой жизни. А теперь скажи, пожалуйста, чем она тебе не угодила и могу ли я загладить вину дочери?

Аким, в красках, рассказал про ее наплевательское отношение к молодому господину. Как он попросил принести для него воды, и как она отказалась. Разумеется, его история несколько отличалась от оригинала. В ней он представлялся неутомимым и преданным другом Луция, искренне переживающим за его судьбу, а Авелия, мерзким демоном, сильно избалованной девчонкой, думающей только о себе. И, конечно же, сцену, когда он избил девчонку, Аким изобразил совсем по-иному, нежели было на самом деле. В ней он себя видел, как бы старшим братом или отцом-настоятелем, и преподносил побои, как науку на будущее. Хотя, наверное, часть правды в этом действительно присутствовала. Ведь если бы Авелия, взбрыкнула подобным образом, где-нибудь в другом месте, последствия могли бы быть, самыми печальными.

Ревекка еще раз извинилась за поведение дочери, поблагодарила за доброту и обещала провести с Авелией, самый, что ни на есть, серьезный разговор. Аким лишь сухо фыркнул в ее сторону, и удалился восвояси. На том конфликт оказался исчерпанным, по крайней мере, на какое-то время.

Вечер сменил полуденное солнце, а затем и ночь накрыла пригород Остии темным покрывалом, подарив обитателям покой и заслуженный отдых. Храп и мирное посапывание послышалось из всех уголков имения. Лишь Авелия не спала. После представления, так не удачно выкинутого днем, она убежала в самый дальний угол перестиля, где на протяжении оставшегося дня, пряталась и оставалась незаметной. То время, что у неё появилось, она смогла потратить с пользой, сумев навести в своей голове, какой не весть, а порядок. Горе со слезами вышло наружу, и поутихло. Будущая жизнь, хотя и не прояснилась лучами надежды на мрачном небосводе, однако, приобрела новые, до этого неизвестные краски. Смысл этих красок виделся в неком вызове, который она бросала сама себе и всем остальным, вместе взятым. Заключался же он в следующем: пускай судьба поступила так, пускай загнала ее в самый гадкий угол на свете, но это не повод сдаваться, угаснуть или сгинуть. Наоборот. Раз случилось так, что её уделом является прислужничество, то она проживет свой срок достойно, с высоко поднятой головой, чтобы там на небесах это каждый мог заметить. Авелия принимает такой путь, и послушно пойдет по нему, как бы ей того и не хотелось. Этот вызов сейчас был необходим девушке, как рыбе вода. В противном случае, смысл жить терялся. Она даже сравнивала себя с Христом, который тоже терпел от людей и за людей, а оказавшись на кресте, заставил полюбить себя и уверовать, еще большее количество народа. Что же я тогда ропщу? Ведь мой век только начался, а я уже… Неожиданно в голову пришла мысль. Та, что не давала покоя уже много дней. И хотя мысль оказалась вовсе не новой, Авелия смогла увидеть ее с другой стороны. Неожиданно она поняла, что не только мама придумывала воздушные замки о будущей жизни. Она и сама их насочиняла, только в отличие от маминых счастливых и благополучных, ее замки виделись печальными и трагичными. Но и у нее и у мамы, это были лишь воздушные замки, выдуманные замки, чтобы тешить фантазию, чтобы как-то представлять своё будущее. Но никто не знал наверняка, как будет дальше. А вот на что надеяться, каждый выбирает сам!!!! Эти мысли придали ей сил. Она даже попыталась искать счастья в новой жизни, но вот так сразу, ничего не получилось. И решив, что с новой мыслью надо двигаться поступательно, направилась обратно в жизнь реальную. Авелия осмотрелась. С игрою в прятки она явно переборщила, ибо засветло убежав и скрываясь тут целый день, позволила себе всё это время не работать. Будучи уже человеком сознательным и взрослым, девушка сообразила, какие последствия за такие проделки, могут её ожидать. Ведь неработающего раба приравнивают практически к мятежу. Ну да ладно, что сделано, то сделано. Теперь надо идти и принимать то, что будет.

Ночь встретила девушку прохладным дыханием, заставив съежится от холода. Вокруг стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь неугомонными сверчками, трещащими по кустам. В свете луны, полно и кругло зависшей над землей, виделось так же хорошо, как и днем. Однако, в отличие от солнца, согревающего своими лучами и тем самым оживляя всё вокруг, луна отливала мертвым светом. В ее бледных красках, окружающее, приобретало какой-то мистический оттенок, и немножечко пугало, своею серебристой белизной. Окончательно собравшись с мыслями, Авелия решила выбираться из засады. Первым делом она положила для себя, объясниться с матерью, так беспечно оставленной один на один с хозяином. А ведь бог знает, что там с ней могло произойти. Это открытие очень испугало девушку. Сейчас она в полной мере осознала, что было сделано и как, за такое проявление глупости, могут наказать. Совесть, в мгновение ока, заточило сердце в тиски и сдавило так сильно, что слезы брызнули из глаз. Она побежала на поиски матери. В этаком испуганном состоянии, пробегая мимо бассейна, девушка бросила в него неосторожный взгляд. Отражение ее поразило. От Авелии прошлой, не осталось и следа. Из глубины вод, в блеске луны, на нее смотрел совершенно другой человек. Ноги сами собой остановились. Она подошла ближе, стала на колени над водой, что б поточнее разглядеть себя. Изменения, произошедшие в ней, изумили Авелию. Нет, она не стала страшной или некрасивой. Напротив, ее детские черты лица окончательно преобразились, явив на свет прекрасную девушку, с очень милым лицом, красиво закругленными плечами и длинными, шелковистыми волосами, как бы обрамляющими ее. Непонятная теплота разлилась по телу и укутала, словно одеялом. От увиденного, ей стало так хорошо, что захотелось кричать в голос, и радоваться за себя. Не в силах сдерживать этот порыв, она решила поделиться им с матерью, и вспомнив про нее, заново остолбенела. Да что же это со мной??!!! Как я могла забыть?? Ведь её могли наказать?! И даже непременно наказали за поведение дочери, а я тут собой любуюсь. Испугавшись, ноги сами понесли ее на поиски, которые, впрочем, быстро увенчались успехом. Ревекка оказалась ровно там же, где и оставила ее дочь. Она сидела под лестницей ведущей на кухню, прислонившись головой к стене, и смотревшая, куда-то вперед. Мать была задумчива и столь поглощена раздумьями, что даже не сразу заметила дочь, бросившуюся к ней на шею. Ревекка встрепенулась лишь тогда, когда горячее дыхание Авелии, уткнувшейся в неё, пробудило сознание. Мама почувствовала, как влажные губы дитя целовали ее, как теплые слезы, большими каплями, одна за другой, разбивались о её загоревшую кожу. Дочь, обвив тонкими, длинными руками мать, шептала ей про новый взгляд на жизнь, извинялась, рассказывала про воздушные замки, которые успела выдумать, и много-много всего остального. Ревекка, не особенно разбирала, что там щебечет ее дочка. Глядя на неё она просто радовалась, что её чадо улыбается, что хочет жить и главное, обещает жить. Ведь будучи человеком, глубоко верующим, мать переживала за глупость, которую может сотворить Авелия. Сейчас эти мысли улетали прочь из ее головы. Она сидела тихонько и смиренно радуясь. В этот момент, ей казалось, что она счастлива так сильно, как не была никогда до этого. Дочка сидела рядом с ней, здоровая, красивая, пышущая будущими надеждами. Это, наверное, и есть настоящее счастье, а все остальное суета. Поймав себя на этой мысли, Ревекка почувствовала удовлетворение жизнью, ведь вера, подкрепленная личным примером и опытом, становится намного крепче и легче.

Ночь шла своим чередом. Тишина, нарушаемая разве что трескотней насекомых, безраздельно властвовала в эту пору. Мир вокруг остановился и замер, в ожидании нового дня, полного надежд и какого-то будущего счастья. Луций, долго ворочавшийся в кровати, проснулся окончательно, и уставившись глазами в потолок, пытался там что-нибудь разглядеть. Однако выполнить эту затею не представлялось возможности. В кубикулуме, как и положено ночному времени суток, ничего не было видно. Струйка света, нарисованная месяцем, выползала из-под двери, давая хоть какое-то освещение. Рядом, где-то внизу, мерно посапывал Аким, подложивший скамеечку для одевания обуви, под голову. Ночь, хоть и принесла прохладу после знойного дня, но все же оставалась теплой. Об этом Луций догадался, достав ногу из-под одеяла, и при этом ни капельки не замерзнув. Он несколько раз зевнул. Сон его покинул окончательно, да и сколько можно валяться в кровати?? Не придумав ничего интереснее, юноша решил выйти наружу и пройтись. Общество Акима ему не хотелось, поэтому он не стал будить раба, а перешагнув того, взял сандалии и тихо, почти крадучись, вышел из комнаты вон. Очутившись снаружи, Луций несколько раз вдохнул полной грудью. Как прекрасен и чист ночной воздух. Легкие, залеженные за несколько дней в кровати, с радостью раскрылись, впуская в себя струи прохладного и свежего кислорода. Хорошо!! Ему стало весело на душе. Подняв глаза вверх, через отверстие в потолке проделанное над имплювием, он увидел небо так густо усеянное звездами, что казалось, если захочется добавить туда еще одну, ее просто не куда будет повесить. Юноше захотелось выйти за ворота, чтобы не какой потолок не отделял его от ночи, чтобы слиться с ней во что-то единое, и стать с нею одним целым. Всё в нем пело и радовалось жизни. Слабость, мучавшая его во время болезни, исчезла, не оставив и следа. В два прыжка юноша оказался на улице. Зевс Всемогущий, как хорошо-то!! Глаза устремились высоко в небо радуясь его бесконечности. Теперь стало понятно, почему так хотелось выйти. Темно- синее покрывало, необъятной величины, мерцало и искрилось миллионами звезд. Некоторые горели так ярко, что казалось, смогли бы при желании заменить солнце. Остальные напротив, мерцали тусклыми огоньками, а между ними, между тусклыми и яркими ночными светилами, небо было вымазано звездной пылью, уносившейся куда-то далеко вдаль. Луций уже приготовился бежать, куда-то вперед, как невольно почувствовал, что за ним наблюдают. Покрутив головой по сторонам, он заметил Авелию, стоявшую в дверном проеме, и с интересом наблюдающую за ним. Однако, Луция это ни капли не смутило. Наоборот, ему думалось, что в такой миг у всех, непременно у всех, желание жить должно бить через край. Ведь не может же один человек чувствовать эту ночь так ярко, а другой не замечать вовсе. Поэтому, подбежав к девушке он схватил ее за руку, и подняв глаза к небу, спросил:

– Хорошо???

Авелия внимательно уставилась на него. Нет!! Она не считала, что Луций сошел с ума. Напротив!!! В его голосе она слышала то неподдельное счастье, ту радость жизни, то настроение, что успела потерять, но в данный момент не жалеющая об этом. Сладкая нега, теплыми волнами побежала по женскому телу. Силы, невесть откуда, прильнули в молодое гибкое тело. Девушке захотелось побежать куда-нибудь вместе с ним, сломя голову, так чтобы вечерним ветром обдало ее естество. Скованность от неподвижности, от этого глупого разговора, начала терзать юную деву. Иудейка снова перевела взор на него. Она смотрела своими огромными глазами, ставшими еще более черными в свете ночи, и отвечала машинально, не задумываясь, выпустив ответ из самых недр своей души:

– Да, хорошо, – и непонятно от чего, но ей стало действительно хорошо и так же весело.

– Я пойду проведать Лоста, а ты составишь мне компанию! – и не дожидаясь ответа, предварительно взяв ее за руку, Луций пошел к зверинцу.

Авелия внутренне согласилось с предложением, и зашагала рядом. Ночь дышала чем-то романтичным и игривым. Сейчас она пошла бы за ним куда угодно. Да, хоть к черту на рога!!! По пути, в голове промелькнула мысль, что не согласиться на прогулку она и не могла, положение нынче к этому не располагает. Но открытость, неподдельная искренность Луция, в этой внезапно нагрянувшей радости, придавали ей сил и хорошего настроения. Сейчас, рядом с ним, она снова как будто бы ожила в старом времени. Авелия чувствовала себя именно девушкой, а не рабой. Она именно гуляла с ним, а не тащилась по указке хозяина. Эту мысль и этот миг ей хотелось продолжать как можно дольше. Девушка шла от него по правую руку, разглядывая попеременно то небо, то дорогу, а то, краешком глаза и Луция, который этого не замечал, и казалось думал, о чем-то другом. Глядя на него она думала, что юноша вылеплен из пружинистого счастья, которое должно вот-вот разорвать его, и с бешеной скоростью, вырваться наружу. Авелии хотелось поговорить с ним, но она не знала с чего начать разговор. Вдруг она выберет тему, которая ему не понравится, и тогда он больше не захочет беседовать с ней. Или наоборот, выберет ту, которую, в дальнейшем не сможет поддержать, и тогда будет казаться, вовсе набитой дурой. Эти мысли поначалу не давали покоя, а потом, будто по мановению волшебной палочки, пропали. Наверное, виной тому был Луций, улыбающийся ночи так искренне, что тишину в которой они тихо брели, стало жалко будоражить разговорами. Теплый ветер легонько шевелил листву на деревьях, заставляя ее подпевать, своему тихому посвисту. Звездное небо, возглавляемое полукруглым месяцем, освещало вокруг себя причудливым сказочным светом. Вокруг чувствовалась безмятежность во всем: в тишине, в их дремлющей походке, в ясности теплого воздуха, думалось, что весь мир сейчас принадлежал только им одним. Так, в баюкающем молчании, они подошли к воротам зверинца. Эти ворота нарушали изящество ночи, своей неправильной громоздкостью и совершенно не вписывающимся в общую картину красоты, видом. Простояв пред ними с минуту и убедившись, что их никто не видит, и соответственно никто не откроет, Луций громко постучал в створ. За забором послышались шаги, и огонек, отбрасывающий тень из-под ворот, начал приближаться. Идущий двигался медленно и вальяжно, не довольно кряхтя и чего-то бормоча при этом. Лязгнул засов у ворот. Навстречу молодым людям, высунулась крупная голова, протягивающая вперед себя факел, дабы рассмотреть незваных гостей. Луций, быстрым движением, попытался выбить факел из рук светившего, но попытка оказалась неудачной. Охранник ловко увернулся, вернув факел в прежнее положение, и лишь внимательно рассмотрев гостей, убрал огонь от их лиц.

– Молодой господин?! – сдерживая зевоту, и подавляя некоторое удивление, проговорил охранник. – Чем могу служить? – уже более угодливо проговорил он.

– Открой ворота, и проводи нас к Лосту, – шипящим голосом проговорил Луций. Его сильно задело подобное отношение к себе. Юношу взбесило, что он не попал по руке с факелом, и то, что ему в лицо светили, как какому-то бездомному. От жизнерадостности, присущей ему всего минуту назад, не осталось и следа. Он втянул голову в плечи и сдерживая себя, чтобы не накинуться на охранника прямо сейчас, молча пошел за ним. Авелия, находившаяся рядом, заметила эти изменения в настроении спутника. Рука, за которую Луций держал ее, оказалась так сильно сжатой, что иудейка невольно взвизгнула. Более того, кисть задетого юноши, вибрировала от нервной тряски и эмоционального напряжения.

Дорога до клетки Лоста не заняла много времени. Испорченное настроение напугало Авелию, поэтому путь до льва они шли в молчании. Впереди, с факелом, освещая путь, шагал охранник. Чуть поодаль Луций, фактически тащивший за собой Авелию, быстро семенившую за ним. Дойдя, наконец-таки, до ограды со львом, Лост сбил текущее напряжение, сильно удивив пришедших к нему гостей. Вопреки своей лености и надменности, зверь поднялся и пошел к ним навстречу. Данное одолжение делалось впервые!!! Причем не только пришедшим гостям, а вообще впервые!! Ко льву приходило много посетителей: врачи, чтобы справиться о здоровье; зеваки, дабы поглазеть; уборщики клетки. Никого, ровным счетом никого, лев вниманием не баловал, лежа на траве, лишь изредка поглядывая из-под желтых век, на окружающих. Но в этот раз, стоило Луцию подойти к ограде, хищник поднялся ему навстречу, и пройдя почти всю клетку от противоположного угла, сел на задние лапы против юноши, став того рассматривать, повертывая головой то влево, то вправо. Юноша замер, вперев ответный взгляд прямо во льва. Это смотрение протекало не быстро. Оба с интересом, будто видя друг друга первый раз в жизни, переглядывались. Что царило в голове животного непонятно, а вот молодой юноша, польщенный этаким вниманием, с интересом ждал развития событий. Лев никуда не торопился. Он сидел на месте и крутил крупной головой из стороны в сторону, не сводя с юноши, своих больших мутно-желтых глаз. Разные мысли, в это время, крутились в голове Луция. Особняком же стояла одна, которая, по его мнению, являлась логичной и вполне себе правильной. Да и нравилась она ему больше остальных. Луцию казалось, что Лост, таким образом, выражает благодарность за извлечение косточки. И теперь, когда мысль сформировалась, ему хотелось проверить свою догадку. Но как?? Снова зайти в клетку и посмотреть, что будет??? Нет!! На это больше не хватало духу. Признаться, юноша до сих пор не понимал, как до этого решился на подобный поступок. Теперь глядя на царя зверей, видя его перед собой во всей красе, никакого глупого желания войти в клетку, почему-то не приходило. С каким-то наваждением и восхищением смотрел он на хищника сейчас. Прямо напротив, не более чем в полуметр от него, сидел его кумир и самый главный страх, одновременно. Огромный, невозмутимый, мускулистый, украшенный боевыми шрамами и вечною славой, лев по имени Лост. Хотя невозмутимый, можно, наверное, и убрать, потому что лев искренне интересовался своим визави. Не отрывая взгляда, он следил за Луцием, за каждым его движением, за каждым его вдохом. Но следил не как обычно взглядом охотника, а наблюдал как-то по-другому. В его, обычно стеклянных мутно-желтых глазах, не прорисовывалась смерть или желание растерзать соперника, так же не читалось там и безразличия, которого во льве было еще больше, чем желания убивать. Да что там говорить!!! Про то, что царь зверей имеет в арсенале, что-то кроме этих двух чувств, стало известно только сегодня. Так как же описать взгляд хищника?? На самом деле очень просто. Лост смотрел на Луция как на львенка. Вроде и интересно, а вроде и не очень. Однако, в любом случае, интерес присутствовал и самое главное, был беззлобным. Но если Лост разглядывал Луция с каким-то спокойствием, то юноша с точностью до наоборот. Он сгорал от нетерпения и желания утвердится в своей дружеской гипотезе. Правда страх, бегущий по жилам при мысли о возращении в клетку, всякий раз трезвил его, заставляя придумывать что-то другое. Больше того, уже в данный момент Луций твердо решил, что собственной персоной он точно не будет рисковать, для доказательств своей правоты. Неожиданно, словно вспышка молнии на черном цвете небосклона, в память вернулась обида нанесенная охранником, светящим факелом ему прямо в лицо. Кровь заново вскипела, окрасив молодое лицо в бледный багрянец. Губы сжались в узкую полоску, глаза заискрились неутолимым чувством мести и справедливости.

– Лост выглядит выздоровевшим, и как мне кажется готовым к играм, – практически цедил слова юноша, сквозь стиснутые зубы.

– И мне так кажется, – радостно ответил охранник, – после того как он задрал Митраса, лев чувствует себя хорошо, и кушает с аппетитом.

– Вот и отлично! –приглушающимся ядовитым голосом проговорил Луций. – А теперь иди к нему в клетку, и так же, как и несколько минут назад, помаши зажженным факелом перед его мордой, как перед моим лицом. Посмотрим, как он отреагирует – окончание он уже говорил твердо, отчетливо чеканя каждое слово.

Охранник, закопченный от работы под солнцем, начал бледнеть так сильно, что его белизна стала заметна в ночи. Глаза замигали как у только что разбуженной совы, при этом взгляд не был сфокусирован на чем-то одном. Он будто бы искал помощи вокруг, но не мог ее найти. Рот, как у рыбы, выброшенной на сушу, жадно ловил воздух. Подобного итога прогулки он никак не ожидал.

– Но господин??!! – жалобно пролепетал он. Охранник начал опускаться на колени, то ли от слабости, то ли для того чтобы Луций над ним сжалился.

– Господин, – продолжал он тихо шептать еле-еле слышным голосом, ибо губы охранника стали огромными, а язык за ними приобрел неподъемный вес. И тут никакого преувеличения. Ужас, который вселял Лост в людей, был непомерно велик. Горло охранника пересохло. Половина слов, которые он пытался сказать, так и не поднятые воздухом из легких, проваливались обратно, будто бы в бездонный колодец.

– Господин, пожалейте меня, – хныкал этот огромный человек, как маленький ребенок. – У меня есть маленький сын, и хозяин разрешает мне заниматься его воспитанием. Есть женщина, с которой мне можно жить. Прошу вас господин, сжальтесь надо мной. Не лишайте их. Вокруг каждый замечает мой труд, а новый господин, ваш отец, даже хвалил меня несколько раз …

– Если ты сейчас же не отправишься в клетку, то завтра твое место в ней, займет сын. Его ведь никто пока не хвалил, – жестко перебил охранника Луций, с некоторым ехидством.

Голос юноши из просто едкого, переходил на нервический полукрик. Жила на его шее вздулась, как после бега, дыхание становилось тяжелым и быстрым. Глаза горели так не истово ярко, что от одного только взгляда кровь в жилах охранника забурлила. Он смотрел снизу, с колен, вверх на разъяренного мальчика, обладающего сейчас столь безграничной властью, и действительно не знал, что ему предпринять. Если промедлить, то завтра его место займет сын, в этом сомнений быть не может. Если пойти сейчас, это верная гибель, ибо от Лоста ни один человек живым не возвращался. Что же делать? Жажда жить не разрешала вот так взять и согласиться. Голова кружилась, дыхание в груди сперло от жалости к себе и к своей семье. Режущее чувство несправедливости клокотало внутри. Что же делать, ведь я хочу жить!! – эта мысль отстукивала в висках охранника.

– Ты, вижу, собрался завтра вместе с сыном навестить Лоста? Я тебе это устрою, – грубо процедил Луций, взбешенный неповиновением раба. Он уже собрался уходить, когда пронзительный возглас раба, и руки, цепляющиеся за сандалии, остановили его.

– Хозяин, не губите дитё!!! – при этом охранник возвел длани к нему и к небу одновременно.

Луций молча смотрел на него, ничего не отвечая. Он ждал. Тем временем охранник поднялся, бросил еще один взгляд, полный надежд на мальчишку, и увидев в ответ лишь стужу, обреченно, качающейся походкой, поплелся к воротам, ведущим в клетку. Он шел медленно, изо всех сил пытаясь продлить этим секунды своей жизни. Пальцы машинально цеплялись за каждый прут клетки, как будто бы он шел не сам, а его тащили на казнь. Слезы, хотя он был человеком крепким, потекли тоненькими, еле заметными струйками. Луций молча смотрел, как выполняется его распоряжение. Однако, уже сейчас юноша не получал утешения от справедливой кары. Или получал?? В нём, как в коктейльном бокале, смешивались сразу несколько чувств. С одной стороны, он негодовал от оскорбления, нанесенного ему этим дерзким рабом. С другой, ему попросту стало жалко бедолагу. И это другое, с каждым шагом приговоренного, росло в душе юноши. Глядя на него, он знал уже наверняка, что не получит удовлетворения от увиденного, однако, теперь это являлось необходимостью. Ведь нельзя казнить и миловать в туже секунду. Если сказал, надо выполнять. В противном случае рабы никогда не смогут видеть в нем твёрдого хозяина. Мягкость, проявленная сейчас, в дальнейшем сослужит печальную службу. И все-таки, может быть, не заслуживает бедолага подобного?? Картина будущей расправы вызывала в нем отвращение. Однако, не один Луций питал подобные чувства. Авелия, признаться, вообще не сразу сообразила, что происходит. То есть она видела, что охранник оскорбил молодого господина, видела, что того это задело. Но чтобы развязка могла оказаться настолько жёсткой!! Нет!! Этого она и представить не могла. Признаться честно, не только страх за бедолагу наполнил ее душу. Вместе со страхом, туда влились отвращение и брезгливость, по отношению к Луцию. Ведь всего несколько минут назад, она, практически, завидовала его счастью и жизнелюбию. Она хотела разделить эти чувства с ним. А тут!! Вместе с презрением к нему, она чувствовала и презрение к себе. Сколько можно быть такой наивной дурой??!! Сколько можно верить в то, чему не суждено сбыться?? Из самообмана нельзя слепить ничего хорошего. Ведь у всего есть предел. Он такой, какой есть. А я устала!! Её взор устремился к охраннику, ступающему свои последние шаги. К человеку, допустившему оплошность спросонок, и теперь теряющему всё!! Жизнь, любовь!! Но это же нечестно!! Так не должно быть!! Как же его сын?? Как же женщина, которая его любит??! Ведь они сейчас, наверное, спят и не догадываются о нависшей страшнейшей беде. Я не могу позволить этому случится. Что-то непонятное придало ей сил. Авелия не знала, что она будет делать конкретно, но то, что она будет делать что-то, решилось однозначно. Тем временем, лев сообразил куда идет охранник. Он отвернул свою огромную голову от Луция, зевнул, при этом громко щелкнув зубами, поднялся, и потягивающейся походкой, не спеша, отправился навстречу к жертве. Как же массивно и грациозно смотрелся он в движении. Мощные плечи, тяжеленая огромная голова, массивный круп, воистину Лост был достоин изваяний из мрамора, прямо на форуме первого цирка в мире.

– Господин! – нежно, но в тоже время каким-то уверенным голосом прервала мысли Луция Авелия. – Ты тысячу раз прав, в своем решении, но не учел одного. Если бы ты шел к зверинцу один, то раб не посмел бы вести себя так дерзко и бездумно, но я, на его беду, шла рядом с тобой, и этим смутила глупого охранника.

Между тем, бедолага остановился, почувствовав в воздухе, запах надежды на жизнь. Охранник уставился своими огромными, от ужаса и ожидания чуда глазами, в сторону диалога.

– Ни о чем не прошу тебя господин, только о справедливости, в коей тебе отказать нельзя, – продолжала Авелия. – Так получилось, что я виновата не меньше чем он, и потому, так же заслуживаю наказания.

Не дожидаясь ответа, быстрым шагом она направилась ко входу в клетку. В ее походке виделось столько смелости и решимости, что не было никаких сомнений в честности ее слов. Поравнявшись с охранником, она нежно улыбнулась ему, успокаивающей улыбкой. В свете ее глаз не виделось упрека, а лишь смирение и намерение выполнить то, что задумано.

– Стой!! – громким голосом окрикнул ее Луций. Все вокруг замерло, даже лев, который маячил против входа остановился и уперся в юношу вопросительным взглядом.

– Стой, – еще раз повторил он. – Тебе я не приказывал этого делать.

– Я знаю господин, – уверенным и спокойным голосом ответила она, – но позволить тебе запятнать свое имя этим решением, я не могу. Никто не должен даже допустить мысли о том, что молодой патриций несправедлив.

Где-то в глубине души Луцию казалось, что Авелия играет с ним, пытаясь одурачить, но с другой стороны, она шла в клетку ко льву, а Лост точно шутить не умеет. Поступок его заинтриговал. Захотелось узнать, правда ли она так переживает за его имя. Ведь если да, то что это может значить? А только то, что его имя ей небезразлично, как остальным рабам. Что она не хочет, чтобы оно оказалось запачканным, потому что … Что сладкое взорвалось в молодом теле. Как же приятно, когда ты кому-то важен, а тем более ей. А может это уловка, чтобы спасти жизнь рабу?? Да и пускай. Внутренне Луций жалел раба, и решение уже сейчас казалось чрезмерно жестоким. Но как теперь донести это до них, чтобы после кто-нибудь не подумал, что она им манипулирует, ведь именно после поступка Авелии, решение поменялось. Пока Луций стоял в раздумьях, девушка уже почти открыла клетку, но тяжелая рука охранника помешала его завершить задуманное. Он схватил засов, и не давал ему двинуться в сторону.

– Не знаю, кто ты добрая девочка, но твою жертву я не приму, хотя и запомню на всю жизнь, – тихонько прошептал он, так, чтобы слышала только Авелия. Тем временем Луций направился к ним, широко улыбаясь и как-то по-особому подбоченясь.

– Ты готова сделать подоное, чтобы не запятнать мое имя? – произнося фразу он так осклабился, что казалось его лицо, может треснуть пополам.

– Да, господин – смиренно, с легким поклоном головой, ответила Авелия.

– Тогда я отменяю наказание, ибо уважаю преданность, честь и смелость. Но тебе, – он указал пальцем на охранника, и улыбка стерлась с его лица – завтра же, надо получить двадцать плетей, и прийти ко мне показать результат.

– Спасибо господин, – охранник рухнул в ноги к Луцию и принялся лобызать края его сандалий, – вы воистину самый справедливый из живущих на земле.

Авелия стояла рядом, в каком забытьи. Она глупо улыбалась происходящему, сама до конца не понимая, что произошло. Нет, конечно, в глубине души, она желала такого исхода, знала, что рискует, и даже готовилась пойти на свидание с Лостом. Но всё произошло так стремительно, что она даже испугаться, как следует, не успела. Только теперь, пред ней представала картина, в полной своей красе. Сейчас, впервые за очень долгий срок, получилось так, как она хотела. Внутри потеплело от спасенной жизни, но почему-то стало еще и тоскливо. Уверенность, с которой она хотела кинуться в лапы зверя прошла, и на смену ему пришло чувство страха. Она подняла глаза на льва. Там, за решёткой, он был ужасен, кошмарен и убийственно зол. В нем не читалось сострадания, печали, радости. В его глазах не читалось ничего. Равнодушие!! Пустота!! Если бы Авелии, все-таки довелось войти к нему в клетку, то, наверное, он бы ее даже не заметил. Лев прибил бы ее как муху, не разбираясь, что, зачем и почему. Но Авелия избежала этого. За одну минуту она приговорила себя к смерти, и этой смерти избежала. Так радоваться надо?? Или наоборот грустить?? Ведь сама же девушка решила поступить так, ведь никто же ее к тому не принуждал. Да сама!! Потому-что по-другому, она больше не может поступать. Вдоволь накупавшись в этом озере горя, в этих реках подавленности страха и упрека, она больше не может нести на себе их воды. Она поступила так, не столько для того бедолаги. Она сделала это больше для себя. Ибо не замечать, делать вид, что ничего не происходит, Авелия более не могла. Хорошо!! Это чувство, побежало по венам девушки. Хорошо от того, что она может так поступать, что она может решать, что она может остаться той, за которую перед собой не стыдно. Однако лев. Авелия снова устремила свой взор в сторону клетки. Лост не переживал по поводу отложенной кормежки. Он так и оставался спокойным и безмятежным, словно море. Девушка посмотрела на песок рядом с ним. Ведь если бы Луций не отменил решения, она бы, совершенно точно, уже лежала бы на том песке, мертвая. Картинка перед глазами поплыла из стороны в сторону, появился легкий гул в ушах, девушка сообразила, что может вот-вот потерять сознание, что сейчас ей нужна точка опоры. Слабость в ногах начала нарастать огромными темпами. Авелия почувствовала, что теряет равновесие. Секунда, и она начала падать вперед, как вдруг, чья-то рука подхватила ее, не дав опуститься на землю. Подняв глаза, она увидела себя в объятиях Луция, который вовремя успел подскочить и поймать ее. Девушка лежала на его руке, словно пушинка, а он смотрел на нее, своими огромными серыми глазами, в которых разборчиво читались переживание и забота. Подняв Авелию, он заглянул ей в лицо, и спросил:

– Что с тобой?

– Испугалась, – ответила она, – но сейчас уже хорошо.

Девичьи щеки снова порозовели, да так ало, что даже ночью стали заметны, округлые, румяные черты её лица. Аккуратно оттолкнувшись от поддерживающей руки Луция, она распрямилась и вдохнула воздух полной грудью. Приступ слабости полностью прошел. Авелия улыбнулась в знак благодарности, но вовремя сообразив, что этого, наверное, мало, и не зная, что же надо еще сделать, легонечко кивнула головой. Луций улыбнулся в ответ чистейшей юношеской улыбкой, заново обожающей всё вокруг. Он действительно радовался, что все так закончилось, но еще больший восторг вызывала Авелия. Стоя прямо против нее, он любовался ею, словно изваянием скульптора или картиной, написанной великим мастером. Глядя на иудейку, Луций понял, что никого красивее не видел. Он осознал, что никто и никогда для него подобного не делал, да и вряд ли сделает. Эта же богиня, не думая предложила свою жизнь, в обмен за его честь. Кто же она?? Девушка действительно являлась воплощением прекрасного, словно луна в эту ночь, и юноша восхищался ею. Сияющий месяц, посеребрил черные волосы Авелии, звездной пудрой. В его бледных лучах, эти волосы бликовали и переливались, словно бриллианты. Удивительно, но в лунном свете, всё вокруг казалось сонным и мертвым. Всё кроме неё. Иудейка, будто молодой утренний цветок, открывала свои объятия грядущему солнцу. Её глаза, казалось, горят во мгле, разрывая мрак на части, своим желанием жить. Сейчас она являлась воплощением Никты, вышедшей из самых недр Тартара, чистой, непорочной и безупречной. Луций буквально пожирал ее глазами. Но сегодня, в отличие от того вечера, когда она танцевала, он наслаждался ее смелостью, дерзостью и отвагой. Ведь не каждая решится на подобное. Да что там не каждая!! Ни одна!!! Между тем, девушке стало неудобного от томного и горячего взгляда юноши, однако, меньше всего на свете, она хотела бы, чтобы он прекратил на неё смотреть. Не зная куда деться, но при этом чувствуя себя самой счастливой девушкой на свете, Авелия потупила взор, и стала мысочком ноги, водить по земле, будто бы силясь что-то нарисовать. Вокруг стояла тишина, поэтому звук, создаваемый ее ножкой, был единственным, нарушающим это вселенское молчание. Вскоре и он затих, оставив молодых людей, наедине друг с другом. Оба молчали, боясь спугнуть этот прекрасный момент, однако, неловкая пауза затянулась слишком надолго.

– Пойдем спать, – сказал Луций, и не дожидаясь ответа, медленным шагом, так, чтобы она успела его догнать, поплелся к выходу из зверинца. Ему не хотелось заканчивать тот миг, однако и продолжать его он не мог. Затянувшееся молчание выставляло его нерешительным дураком, в глазах девушки. Он видел сам себя дурнем, не способным вымолвить даже пол слова. А подобного, особенно перед Авелией, Луций допустить решительно не мог. Причина же паузы, оказалась весьма банальной. Он просто на просто, еще не состоялся как мужчина. Луций пока не являлся тем римлянином, властителем мира, интересы которого превыше всего и всех. Сейчас, он был робким юношей, сраженным силой красоты и силой чести. Авелия догнала его, и пристроившись с правой стороны, тихонько, в половину своего нежного голоска, проговорила:

– Спасибо тебе.

Он вопросительно посмотрел в ее сторону.

– За то, что разрешил жить, – сказала она еще тише, и опустила глаза. Боже мой, что это были за глаза!! Она опустила их медленно, накрыв сверху, будто покрывалом, густыми черными ресницами. Что вкладывала она в это понятие жить, или в это спасибо?? Наверное, окончательного смысла девушка и сама до конца не понимала, лишь чувствовала, что надо поблагодарить. Однако, произнесенное шло изнутри, из самой что ни на есть, из души. Потому и звучало оно так тепло, бережно и открыто. Но осознавал ли Луций, за что его благодарят?? Скорее всего нет!! Или, может быть, наполовину, ведь жить-то, он действительно разрешил. Честно сказать, голову юноши сейчас занимал другой вопрос. Своим этим спасибо, Авелия заново выбила почву из-под ног юноши. Неспешно двигаясь по ночной дороге, Луций предался размышлениям. «В ту ночь, я не решился потревожить ее. Сегодня, словно тугодум, снова не смог вымолвить не слова. Так продолжаться не должно!!!» твердо подумал про себя юноша. В конечном итоге становилось стыдно перед самим собой. Ну, кто она в самом деле? Богиня?? Он украдкой посмотрел на Авелию. Опущенные ресницы, слегка наклоненная головка, робкие и от этого еще более прекрасные плечи. Да, богиня!!! Эта мысль еще больше развеселила его. Ну и пускай, богиня!!

– Я хочу тебе что-то рассказать, – как-то, словно сумасшедший выпалил он.

Авелия, в ответ полностью раскрыла глаза, еще раз доказав и без того утонувшему в них Луцию, что они огромны и прекрасны.

– Я слушаю, – нарушила она затянувшуюся тишину.

Однако Луций опять потерял дар речи. Юноша шел рядом, словно в бреду, и ровным счетом ничего не мог вымолвить. Было видно, что он хочет заговорить, что ему есть чего сказать, но он не может того сделать. Стоило ему, хоть б краешком глаза посмотреть на Авелию, как застенчивое смущение, присущее какому-нибудь пареньку, но никак не ему, патрицию великой столицы, овладевало Луцием. Виной тому являлась, несомненно, красота девушки, ее смелость, ее чистота. Тем не менее, оправдаться пред самим собой, таковой причиной он не мог. Юноша злился на себя, ненавидел себя, но робел перед ней, словно наивный детеныш. При каждом взгляде на неё, при каждом её вдохе, стоило только зазвучать её голосу, Луций становился сам не свой. Что с ним происходило?? Он не знал!! Это новое чувство злило его, однако, с другой стороны наполняло чем-то новым и поистине прекрасным. Неизвестно, сколько бы еще продолжалась борьба юноши со своим внутренним миром, если бы на помощь не подоспела Авелия. Мечтательно, закинув голову наверх, она посмотрела на звезды. После, словно дите, обвивающее в порыве бесконечной любви отцовскую руку, девушка прильнула к плечу Луция и заговорила:

– Ты так сильно переживаешь за льва, раз среди ночи решил узнать, как у него дела?? Признайся, ведь ты был с ним знаком до приезда сюда.

Авелия попала в точку. Отвлеченный разговор, да еще и на любимую тему юноши, вмиг вернули Луция из любовных грез, обратно на землю. Он стряхнул с себя оцепенение, заново порозовел, будто молодой поросенок, и весело заговорил:

– Конечно!! Я знаю Лоста очень давно!!! ЭЭйй, да я не пропустил ни одной его битвы, и помню этого страшного льва еще львенком. Ты б знала, что он умеет вытворять на арене, насколько он искусен, насколько опытен и опасен. Клянусь тебе, что подобного ты не только не видела, даже и не слышала. Как он убивает!! Закачаешься. Однако сразу оговорюсь. Этого зверя никогда не используют для казней, он предназначен исключительно для боев, или со зверями или с венаторами. А казни, ну только если кто-нибудь совсем уж провинится, – при этом весело засмеялся, но сразу осекся. Посмотрев на девушку, он заметил, что та начала радикально меняться. Веселость, доброта и жизнелюбие таяли на глазах. На щеках, вместо румянца, проступили бледные тени, глаза по-прежнему большие, сменили любовный пылкий взгляд на что-то другое, невыразительное и непонятное. А улыбка её, растворилась на лице совершенно, оставив себе на смену лишь узкую и тонкую полоску губ.

– С тобой всё в порядке?? – спросил ее Луций.

– Да, да, всё хорошо. Мне очень интересно, продолжай!! – слабым голосом ответила Авелия.

Наверное, что-нибудь вспомнила, подумал Луций.

– Так вот, – с прежней веселостью продолжал Луций, – помню я один его бой, в самом начале карьеры, когда Лост еще не был таким опытным и ловким. В тот день ему противостояли трое рабов, к тому времени уже закончивших утреннюю школу бестиариев, и имевших на своем счету по несколько, не самых громких, но все-таки викторий. Лев, повторюсь, не был тогда известен. Он считался просто большим, да и только. Однако тройка, выпавшая на его долю, оказалась вовсе не глупой. Они и не думали, что перед ними, кто-то слабенький. К их чести, скажу, что те рабы подготовились к бою, и подготовились основательно. Выходя сражаться, рабы разработали стратегию, заключавшуюся в том, что один из них раздразнит льва, заставит его броситься на себя, а двое остальных, вооруженные вилами и сетью, заарканят бедолагу и прикончат. Но не тут-то было. Зверь оказался хитрее. Лост сразу сообразил, что замыслила это компания, и попятился от них, не давая охотникам, выстроить свой хитроумный капкан. Как они не окружали его, всё бес толку. Лост никак не реагировал на своего раздражителя, пристально наблюдая и опасаясь двух оставшихся, вооруженных охотников. Эта игра продолжалась недолго. Венаторы тоже смекнули, что их план не работает. Они занервничали, ведь запасного то у них не было, и что делать теперь, они толком не представляли. Их волнение, стало столь очевидным, что его заметили на трибунах. Заметил это и Лост. А дикие звери, доложу я тебе, прекрасно чуют страх и неуверенность своих соперников. Эта тройка, в мгновение ока, из охотников превратилась в добычу!!! Лев контратаковал. Но, с первого раза промахнулся!! Своей атакой он лишь порезал плечо обладателю вил. Как же брызнула у него кровь, в эту минуту. Это надо было видеть. Как будто фонтан, вырвался из недр земли.

Луций поймал кураж, он видел ту картинку перед глазами, как будто заново присутствовал на этом поединке. Рассказ его превратился пересказ опытного чтеца, завораживающего слушателей не только содержанием, но и голосом, с правильным тембром и виртуозными пассажами. Он так увлекся, что казалось, слушатели вообще ему не нужны. Однако, взгляд снова пал на Авелию. Состояние её ухудшалось. Чем больше он рассказывал ей про бой, тем бледнее становилась девушка.

– Да, что с тобой?? Ты похожа на свою бледную тень!! – выпалил он, прервав своё повествование. Луций начал расстраиваться!! Ведь он старался, так сказать, во всех подробностях передать Авелии повествуемую историю.

– Всё хорошо, хорошо. Продолжай, пожалуйста, мне очень интересно. – задыхающимся голосом парировала она.

– Нет. Не буду.

Луций уставился на нее. Он разглядывал девушку силясь понять, что же с ней происходит, но никак не мог этого угадать. Становилось совершенно ясно, что что-то не так, и, скорее всего, причиной тому был рассказ.

– Авелия, – продолжил он деловито, – всего несколько минут назад, ты вела себя честно со мной и это меня подкупило. Я хочу и впредь, слышать от тебя лишь правду. Объясни, что с тобой?

Девушка замялась. Внутри нее боролось противоречие. Если сейчас сказать правду, если рассказать, что она ненавидит все эти травли, эти казни, вообще убийства на арене, то можно лишиться дружбы и внимания Луция. Однако и слушать подобное, тем более рассказанное в красках, у неё не было сил. Ответ пришел из неоткуда. Ей даже выдумывать ничего не пришлось. Мысль, как-то сама собой родилась в голове.

– Я очень боюсь Лоста!! – сказала она тоненьким, трясущимся голосом. – Особенно после того, как чуть не оказалась в его клетке.

Луций принял ответ с пониманием и даже с какой-то веселостью.

– Признаться, я и сам его боюсь. Да и можно ли не бояться Лоста??

– А мне показалось, что ты не боишься, – с какой-то долей заискивания пропищала Авелия. – И еще мне показалось, что между тобой и Лостом, есть какая-то дружба, ну или товарищество что ли.

– Ты наблюдательна, – с огромным уважением, ответил юноша, – но я сам не знаю, что у нас за отношения со львом. Вроде бы и дружба, а проверить страшно, – продолжал уже как-то задумчиво.

– Что ты имеешь ввиду?

– А то, что лев не сам по себе выздоровел. Ты же слышала эту историю с его хворью??

– Я слышала, что большой лев болел. Слышала, что хозяин, – она осеклась и посмотрела на юношу, ведь словом хозяин девушка называла его отца, и это как-то претило сегодняшнему общению. Однако Луций, на это внимания не обратил.

– Так вот, я слышала, что хозяин сильно переживал из-за этого. Врачи говорили, что на животное напала страшная зараза, которая науке, на сегодняшний день, не известна. А после. После в клетке нашли убитого Митраса, и льва, чувствующего себя прекрасно. Следовательно, старик вылечил его болезнь, поставил на ноги ценой собственной жизни.

Авелия прекратила рассказ. Видно было, что она что-то недоговаривает, что она хочет сказать, но боится это сделать. От Луция сей факт не ускользнул.

– Авелия?? Мы же только что договорились?? Никаких больше недомолвок. Ну-ка рассказывай до конца свои мысли.

Однако Авелия молчала.

– Авелия?? – уже с каким-то нетерпением повторил он.

– Ещё я слышала, – она подняла на него своё лицо, которое как-то странно светилось, – я слышала, что Митрас смог спасти льва благодаря тебе.

Луций аж остановился от неожиданности. Кто?? Как?? Откуда она могла знать?? Ведь не мог же старик написать предсмертную записку?? Да нет, что за ерунда!! Но она же знает!! Кто-то же ей рассказал!! Значит, знают и остальные!!

– Кто тебе рассказал про то?

Авелия снова сжалась, словно замерзший воробей. Рот сковали морозы, а язык обледенел и перестал разговаривать.

– Мы с тобой поругаемся, если я буду постоянно напоминать тебе про наш договор.

– Мне стыдно, – буркнула в ответ девушка и покраснела. Причем тот румянец, что залил ее лицо и шею, сильно отличался от обычного. Видно девушке действительно приходилось очень стыдно. Она практически горела в ночи, словно брусок раскаленного железа.

– Авелия?? – с веселым повышением голоса и некоторым нажимом прорычал Луций.

– Мне никто не говорил. Я подслушала. Случайно подслушала. Правда, случайно!! Я не хотела подслушивать, но сидя в кустах возле фонтана, услышала голос Флавиана, прогуливающимся с кем-то мне незнакомым, и обсуждавший с ним здоровье Лоста. Из разговора мне стало понятно, что хозяин сильно переживал за состояние льва, что он уже находился на грани отчаяния и не верит в его выздоровление. Он говорил про бестолковых врачей, неспособных поставить диагноз, про остальных, как он выразился, бессмысленно жующих его хлеб. Флавиан объяснял своему собеседнику, что даже думать не хотел, что будет, если зверь умрет. При этих словах я чувствовала напряжение в его голосе. Потом они помолчали, и хозяин с усмешкой добавил:

– Вот жизнь прожил, а всегда говорил, что яйца курицу не учат, – Флавиан засмеялся, – вот ведь вышло как.

– Как вышло? – спросил незнакомец.

– А так, что послал я на смерть несколько рабов. Ну, действительно совершенно никаких. Ну, дрянь, откровенно говоря. А сынок мой, уперся!! Видите ли, они люди, они заслуживают другого отношения и так далее и тому подобное. Даже поругались с ним из-за этого. А он всё на своем стоит!!

– Ну, так это порода!! – рассмеялся собеседник Флавиана.

– Я и говорю. В общем, всех конечно он не спас, но одного все-таки вытащил. Настырная рожа. И что ты думаешь. Никто не мог оживить Лоста. Умирал мой лев. Умирало дело всей моей жизни, моя гордость, ведь этот зверь – изюминка и украшение любого праздника. Врачи не знали, что делать, и он продолжал угасать. А потом бац. Нашли в клетке разорваного раба, именно того которого спас Луций и полностью окрепшего Лоста. Как это понимать?? Ведь если бы не этот… как его там … Митрас!! Если бы не Митрас, специально называю его по имени, ибо этот раб достоин носить имя, то помер бы мой лев, точно знаю, что помер бы.

– И что же ты из этого понял? – как-то загадочно, но без иронии, спросил незнакомец.

– Не знаю точно. Пока эта информация к размышлению. Ты же знаешь, я не люблю делать поспешных выводов. Одно точно сказать могу. Я безумно благодарен сыну и Митрасу.

– Вот так они говорили, – закончила повествование Авелия.

Что стало с Луцием, не передать словами. Сказать, что Авелия влила ему в душу божественный нектар, это не сказать ничего. Он словно светлячок испускал из себя свет. Нет!! Сильнее!! Он словно бенгальский огонь, искрился в ночи. Похвальба отца, что может быть лучше?? Однако кое-что может. Это единственное, но самое драгоценное. Признание отцом своей ошибки, и понимание правильности мышления сына!! Вот лучше этого, уже точно ничего быть не может.

Авелия, рассматривая Луция даже шажок назад сделала, ибо последнего так расперла гордость, что он мог взорваться и разлететься на куски.

– А ведь это не вся правда, – практически покричал он, при этом подхватил на руки Авелию и покрутил вокруг себя словно игрушку. – Это ведь не всё!!!

Иудейка, успевшая перепугаться такого выражения радости, молча смотрела на него, улыбаясь. Настроение Луция, словно летний теплый дождь, обрызгало и её. От этой ребячьей радости, невозможно было находится в стороне. Луций, словно генератор настроения или фонтан положительных эмоций, бил своим счастьем через край. Он действительно озарял тьму вокруг себя. Прям-таки светился изнутри.

– Хочешь знать, настоящую правду?

– Конечно, – с некоторым нетерпением проговорила она.

– Не Митрас вылечил льва!!! – при этом Луций в каком-то предвосхищении уставился на Авелию и замолчал, как бы давая ей шанс угадать ответ на произнесенную фразу. Однако девушка, тонкого намека не поняла и сразу же выпалила в ответ:

– Как не Митрас, а кто же тогда??

– Имеется ввиду, не один Митрас, – как-то немного скомкано проговорил Луций. Ему не хотелось делить славу со стариком, но врать он не собирался. Авелия молча смотрела на него.

– У него кость застряла в пасти, от того он и мучился. Мы с Митрасом вместе ее заметили, а после, вместе достали. То есть, он держал льва за голову, а я вытаскивал кость!! Скажу тебе, как на духу, не так легко это сделать, как кажется. Хотя и не сложно. Страшно!!!

Луций уже приготовился рассказать божественную историю, своего величайшего, героического спасения, как вдруг увидел направленный на себя, недоверчивый взгляд.

– Ты мне не веришь?? – спросил Луций с некоторым негодованием и даже чуть-чуть с бешенством.

Авелия почувствовала тон, так сказать, всеми фибрами души. Стало, как будто страшно, но как будто, и нет. Виной тому был именно голос Луция. Юноша делал его искусственно сердитым, и фальшивил, имитируя злобу. Произнося грозную тираду, краешками губ он улыбался. Тоже самое происходило и с глазами. Смотря на спутницу, они не выражали злобы. Они смеялись и озорничали. Ну не мог он сейчас напустить на себя важности!! Ну не мог и всё. Более того. То, что получалось, выглядело очень весело и смешно. Причем не смешно, как-нибудь обидно. А смешно по-доброму. Мило, наивно и от того втройне теплее. Однако, никто не отменял пропасти происхождения между молодыми людьми. Точнее сказать, пропасти нынешнего положения. Они находились на разных концах иерархической лестницы и не забывали о том. Она раба, он господский сын. Возможно ли такое, что подданная сомневалась в словах своего благодетеля. Да о током и подумать страшно. Субординация, непременно, должна присутствовать во всём. Поэтому Авелия собрала остатки серьезности, приняла покорный вид и надела на лицо маску понимания.

– Как можно сомневаться в том??– прощебетала она. Глаза девушки медленно опустились в низ. Она не могла сейчас смотреть на него. Улыбка, как она ее не прятала, словно шило в мешке, вылезала и заполняла физиономию девушки. Настроение никак не переключалось на серьезный лад, оно было именно таким, когда смеяться вроде бы не надо, а не смеяться невозможно. Глядя куда-то вниз она еле-еле сдерживала себя.

– Нет, я вижу, что ты все-таки мне не веришь, – сказал Луций, заглядывая ей в лицо. Теперь его тон, окончательно, стал беззлобным. Юноше, как и ей, тоже стало весело, хотя и непонятно от чего. Просто весело и хорошо.

– Верю, – из последних сил, простонала Авелия. Крепость её самоконтроля находилась на пределе. Сдерживать себя более, она просто не могла. Сначала одним, изо всех сил заглушенным смешком, а после, сообразив, что замолчать и уняться уже нет возможности, бурным веселым водопадом, рассмеялась она. Её смех звучал настолько беспечно и весело, настолько игриво и воздушно, что Луций, сам того не понимая и следуя какому-то стадному чувству, поддержал его. Он смялся от души, весело хлопая себя по животу и ляжкам. Слезы от натуги проступили на раскрасневшихся и задыхающихся лицах. Они смеялись как дети, хотя по сути, они ими и являлись, просто сегодня этот смех действительно звучал искренним. В нем отсутствовала фальшь, только задор, только желание жить и жизнью этой наслаждаться. Так весело, обоим, не было уже очень давно. Такие разные, но такие одинаковые. Одна облаченная в кандалы телесного рабства, не решающая своего следующего дня. Другой облаченный в такие же кандалы, только рабства духовного, заставляющего, чтить, соблюдать и выглядеть. Сегодня оба, смеясь словно в исступлении, не переживая о том, как это выглядит со стороны, и что после этого будет. Но ничто в жизни не вечно, вот и веселью постепенно приходил конец. Волны, бьющие молодых людей приступами хохота, ослабевали. Дыхание наконец-то восстановилось, а цвет лица выровнялся и стал равномерным. Они уставились друг на друга, не понимающие, как себя вести дальше. Каждый чувствовал, что дальше что-то должно быть непременно, но вот что, не понимали. Хотя вранье!! Понимали!! Просто обоим было страшно от этого, вдруг они придумали себе чувства, вдруг у второго их нет. Они стояли, друг против друга, слышали и ощущали свое и чужое дыхание, любовались красотой противоположных тел, но не решались идти дальше.

– Я правда верю тебе, – как-то оправдательно проговорила Авелия, – не знаю, что на меня нашло. Не понимаю, почему мы так развеселились.

Луций в ответ лишь махнул рукой.

– Я бы, может быть, тоже не поверил бы, если б мне рассказали подобное, – ответил Луций, чувствующий потребность что-то ответить. Он снова посмотрел на девушку. Он посмотрел, казалось бы сразу же, но сейчас, спустя всего лишь мгновенье, момент уже был упущен. Нет!! Он не расстроился. Он просто понял, что этого момента уже не воскресить, что сейчас ничего не надо делать, что надо ждать следующего мига, и что этот миг, непременно будет. А пока его нет, надо хорошенько всё обдумать, ибо такой всплеск эмоций, такую бурю чувств, девушка у него вызывает уже не в первый раз. Неужели влюбился??!! Он тихонько побрел вперед. Она пошла рядом. Говорить не хотелось и ей. Что скрывать-то?? Женское сердечко тоже наполнилось, чем-то новым и неизведанным, незнакомым.

Остальной путь они преодолели в молчании, каждый думая о своем. Авелия, в течение последнего времени, первый раз, почувствовала себя девушкой. Именно девушкой, не наложницей, которую готовят на продажу, и не пользуют лишь благодаря красоте, возрасту, и цене, которую составляет это богатство в нетронутом виде. Она снова почувствовала себя той Авелией, которой была когда-то давно. Сегодня, какие-то минуты назад, ей подарили взгляд, о котором мечтает любая девушка. И это очень дорогого стоит. Неужели мама все-таки права, думала про себя дочка. Неужели, жизнь еще может остаться жизнью не только с одной черной полосой, но и с проблесками белых. Как же хитро она устроена!! Вчера плохо, сегодня хорошо. Интересно, что будет завтра …

Луций тоже думал про Авелию, про ее красоту, про характер и принципы, оставшиеся в ней со времен свободной жизни. Ему понравился ее поступок, тот, когда она уже почти пошла в клетку. Ему нравился ее веселый смех, нравилась ее улыбка. Мозг закипал и начинал подтормаживать от мыслей об этой девушке. Авелия ему определенно нравилась, однако столько думать про одну девушку, было тяжело и непривычно. Как-то незаметно, как-то само собой, голова переключилась и его мысли занял лев. Заново захотелось понять, зачем он пришел к краю клетки и так пристально его рассматривал. Интересно, что же он хотел от меня – думал юноша. Мне все-таки кажется, хотел сказать спасибо.

Так, каждый погруженный в свои размышления, они миновали вход в имение, и дошли до двери кубикулума, в который Луций, не снижая скорости и вошел. Девушка не успела за ним. Она остановилась против входа в его комнату, не понимая, что, ей, собственно, дальше делать. Снова мир зашатало!! Всего мгновение назад, он дарил ей взаимность, что же теперь произошло?? Где эти стучащие в унисон сердца, где томные, испепеляющие взгляды?? Кто я для него?? И где теперь моё место?? Можно ли входить в его покои без стука, или они только его?? На эти вопросы не было ответов. Изнутри к горлу подползла желчь обиды и горечь разочарования. Неужели, я так ошиблась? – задавала она себе немой вопрос, и боялась не него ответить.

Постояв несколько минут против двери, и окончательно убедившись, что про нее забыли, девушка отправилась на поиски матери, с которой, совсем недавно, хотела поделиться совершенно другими новостями. Ревекка находилась там же, под лестницей. Она сидела, прислонившись головой к стене и спала. Дочь не стала будить ее, а лишь притулилась рядом, подложив ее вытянутую ногу себе под голову. Ей хотелось подвести итог ночной прогулки, но сделать этого не получалось. С одной стороны, с ней обошлись недостойно, захлопнув дверь перед самым её носом. С другой стороны, она точно была уверена, что нравится Луцию, но как понимать это нравится, она не знала. Кто она ему? Симпатичная рабыня или девушка, которая нравится? Размышляя над этим вопросом, Авелия невольно поводила плечами, как бы задавая самой себе вопрос, и сама на него отвечая. Неожиданно, прядь ее волос, что закрывала ухо, была убрана ласковым касанием.

– Рассказывай, куда это ты ходила среди ночи? – мягким и сонным голосом, вопросила Ревекка.

Авелия перевернулась на спину, так чтобы видеть над собой лицо матери. Погруженная в размышления и уже готовая выпалить всё то, что на сердце, она обратила внимание на глаза, что смотрели на нее сверху. Сколько же любви и переживаний отражалось в них? Сколько сочувствия и беспокойства, сосредотачивалось в этом орлином, проницательном и одновременно мягком, кошачьем взгляде. Глядя на маму, мысли выстроились как будто бы по порядку, и Авелия выдала то, чему впоследствии и сама удивилась.

– Мама, я дура??!! Мне кажется, я влюбилась в молодого господина!! – при этом она закрыла лицо руками, немного расставив указательные пальцы, так чтобы через них можно было подглядывать за реакции матери.

– Так что же в этом плохого?? – с нежной улыбкой на лице, спросила мама.

– А если я ему не нравлюсь? – Авелия тоже улыбалась. В такие минуты человек говорящий правду, делает вид что шутит. Как будто, если сказанное окажется дуростью, то выглядеть этот разговор будет, как веселая шутка или розыгрыш. Однако Ревекка, наверное, как и любая другая мать, слишком хорошо знала своё чадо. От нее просто не могло ускользнуть, насколько искренна в этот момент ее дочь.

– А почему же ты решила, что не нравишься? – продолжала она свой легкий допрос.

– Ну, вот решила и всё!! – пальцы на лице сомкнулись. Дочка спряталась за ладошками. Авелии чувствовала себя неловко и даже как-то немножечко стыдно. Ну как ей всё рассказать??? Ведь и сама толком ничего не понимаю. Да и к тому же, не похвалит она ее за попытку войти в клетку ко льву. К тому же Луций, в самую последнюю минуту расставания, больно ужалил ее, неожиданно захлопнув дверь перед носом. Об этом тоже не хотелось рассказывать.

Ревекка, будучи слишком умной, чтобы продолжать допрос, решила не допытываться.

– Пойми, глупенькая, чтобы что-то решить или утверждать, надо быть в этом абсолютно уверенным. Для уверенности нужны факты, на которые можно опираться. А без них всё лишь домыслы, которые каждый себе придумывает сам. Чаще всего, единственной причиной таких домыслов, является неуверенность, и с этим надо бороться. Я, глядя на тебя, могу сказать наверняка, что красивее девушки никогда не видывала. И говорю тебе это, не как твоя мама, а как женщина, разбирающаяся в красоте. Ну сама посуди, недаром же, еще в Махероне, к нам в дом приходили не только соседские мальчишки, но и ребята с самых дальних городских уголков. Все как один искали твоей дружбы и твоего снисхождения.

Авелия приоткрыла пальцы и слушала внимательно, как бы наматывая слова матери, на внутренние штифты памяти. А Ревекка продолжала.

– Ну, давай посмотрим глубже. Вспомни, как радовались друзья, когда ты выходила к ним гулять!! Вспомни, кто решал ваши распри внутри компании? К твоему мнению всегда прислушивались, а словом, тобой произнесенным, дорожили. И всё это потому, что ты всегда честна и открыта, что умеешь слушать, что помочь и поддержать. И именно это, составляет главное богатство женщины, ее силу и ее настоящую красоту. Если, молодой господин сегодня, смотрит на тебя лишь глазами, то это потому, что он с тобой плохо знаком. Но время, это действительно самое лучшее, что есть на свете. Воспользуйся им с умом, и тогда больше никогда в жизни, не задашь себе подобного вопроса. Планируй с умом, люби от души, чувствуй сердцем.

Авелия задумалась. Мама говорила правильно. То, что мы имеем сейчас, не обязательно будет окружать нас завтра. Все меняется в этой жизни, и люди, и постройки их окружающие. Мода приходит на смену моде, а мнение на смену мнению. Если вчера я жила дочерью знатного чиновника, а сегодня стала рабыней, то кто же мне мешает подумать о своём завтра?? Кто мешает хотеть, чтобы завтра было таким, каким мне захочется его видеть. Мысль понравилась девушке. Однако довести её до ума, так сказать додумать, сегодня оказалось делом не выполнимым. События прожитого дня, навалились на молоденькую голову усталостью. В юном сознании всё начало перемешиваться, стало невозможно разбирать кто, зачем и почему. Изнеможение, будто свинцовое одеяло навалилась сверху, и девушка уснула.

Авелия проснулась от мягкого поглаживания по голове. Приоткрыв один глаз, она чуть-чуть повернула голову и увидела ласковое лицо матери, умиленно разглядывающей ее. Глупец, тот, кто не ценит такого момента. Нет в мире другого такого человека, так всеобъемлюще тебя любящего и тобой дорожащего. Только ради этих глаз можно жить, и она будет жить. Она сделает всё, чтобы мама стала счастливой. Авелия обхватила ее руку и прижала к лицу ладошкой. Зажмурившись на мгновенье, отдернула, посмотрев на маму игривым, детским взглядом.

– Нас уже ждут, просыпайся, – мягким голосом проговорила Ревекка, – сегодня мы едем в баню с хозяевами. Там, после общего купания, нам позволят ухаживать за кожей наших благочестивых господ. Интересно, как это они пронюхали что мы с тобой искусные косметологи – при этом она игриво посмотрела на дочь.

Авелия ничего не поняла спросонок и лишь пожала плечами в ответ.

– Ты никому не говорила?? – никак не унималась игривая мать.

– Нет, – с какой-то сонной растерянностью проговорила девушка.

– Ну, значит, сами догадались!! Вот ведь хитрые римляне, – рассмеялась в ответ Ревекка и похлопала дочку по плечам.

Только сейчас до Авелии дошло, каким образом они оказались «приглашенными» в баню. Это Луций. Совершенно точно он попросил Эмилию взять их с собой. И наверняка, чтобы уж точно взяли, приврал про косметологию. Веселая улыбка, перемешанная со стеснением, но выдающая искреннее счастье, засветилась на устах девушки. Она нахмурила бровки на маму и заправила руки в боки.

– ААА, догадалась!! – рассмеялась мама.

Авелия ничего не отвечала, весело улыбаясь в ответ.

– Однако, нам из этого стоило бы извлечь пользу. Как Луций угадал, про нашу страсть к косметологии, навсегда останется загадкой, тем не менее, он действительно угадал. – Ревекка весело подмигнула Авелии. – Давай попробуем удивить Эмилию кремами, известными только нам с тобой.

– Да мам, – с улыбкой пропела дочь, – но для кремов нужны компоненты. Где же нам их взять? – уже проснувшись, и с некоторой тревогой спросила Авелия.

– Вот за что уж, а за это, не стоит беспокоиться. Вчера, после обеда, мне разрешили покинуть виллу и сходить на рынок. В обществе Буру, конечно, но какая, по сути, разница?? Там, на рынке очень хороший выбор трав и снадобий, доложу я тебе, а также очень много торговцев-жуликов, – при этом она рассмеялась. – Вообрази!! Мне там вчера предложили купить пузырек с брызгами, из которых вышла Афродита. И ведь кто-то это покупает, мажется. Интересно помогает им??? Другой прохиндей продавал снадобья от лечения всех болезней. Как он сказал, его экстракт содержит несколько волос с головы Асклепия, что само по себе может гарантировать выздоровление.

Обе рассмеялись, да так звонко, как не смеялись уже давно. Их маленький коридор, в котором женщины провели ночь, будто бы осветился ярко-белым светом, превращаясь из угнетающей рабской пещеры, в неплохо оформленную, изящно обставленную, отделанную комнату. Это изменение не ускользнуло от внимания дам, и от этого наблюдения, на душе стало еще теплее и радостнее. Вот ведь действительно, ничего так не добавляет антуража, как настроение. Они вместе, они здоровы, им хочется жить. Что может быть лучше?? Взявшись за руки, сияя как два солнышка, женщины направились готовить крема и снадобья. Специально отведенного места, для изготовления косметики на вилле не было, поэтому пришлось довольствоваться кухней, на которой уже трудились рабыни-поварихи. Войдя туда с веселыми лицами, они произвели неоднозначное впечатление на присутствующих там. Во-первых, рабы сами по себе мало улыбались, жизнь у них была не сахар. Во-вторых, сейчас было утро, только начало работ, и причин, которые смогли бы пробудить радость в угнетенной трудом душе, в доме просто не существовало. Поэтому, единственной, что объединяла лица рабынь-поваров между собой, являлась гримаса удивления. Однако, Ревекка с дочерью, никакого внимания на это не обратили. Более того, через минуту, повернувшись ко всем своими милыми мордашками, они пожелали поварихам доброго утра и хорошего дня, да так искренне и радостно, что даже на самых закостенелых лицах, появились отпечатки веселья. Всеобщее, непонятно откуда взявшееся ликование, пробудили в вечно усталых рабских глазах, искорки удовольствия. Обыденная утренняя усталость и отвращение к каждому новому дню, таяли словно дымка. На смену привычным темам о тяготах и лишениях, пришли веселые, и даже немного пошлые шуточки. Уже спустя пять минут кухня залилась, таким забытым и от этого втройне веселым, смехом.

– А ну как расскажи нам Ананда, что это ты сегодня еле живая?? – спрашивала огромная повариха Монифа, у стройной девушки, со смуглой кожей и очень миловидным лицом. Та сидела неподалеку, ковырялась в маленькой жаровне, и никак не могла с ней совладать.

– А я… я .. – отвечала она что-то нечленораздельное.

Смуглолицая Ананда изо всех сил пыталась принять строгий образ и придать физиономии осмысленный вид, однако, сообразив, что сегодня это тщетно и заразившись общим весельем, лишь расплылась перед «подругами» в томной улыбке.

Грохот всеобщего смеха стал ответом на ее выражение лица. А толстая повариха до того развеселилась, что стала задыхаться, а на глазах проступили слезы. Наконец отдышавшись, но при этом не унимаясь, она продолжала:

– А ответь-ка. Не я ли тебя предупреждала, чтобы ты не крутила хвостом перед новым водоносом!! Что у этого негра сил хватит не только на работу, но и на тебя, и на твою подругу Малу, а может быть еще и на меня !!! – при этом она так прыснула со смеху, что чуть не треснула пополам от хохота. Ананда лишь отмахнулась от нее, при этом весело смеясь.

– Но!!! – при этом повариха важно подняла указательный палец вверх, требуя к себе повышенного внимания, – уж после меня бы он живой точно не выполз. Уж я бы его так залюбила, что он ни на кого, год смотреть бы не смог, – и не много подумав, добавила, – А может быть и больше!!

Кухня вновь наполнилась смехом и подбадриваниями Монифы, а Ананда, окончательно развеселившись, обещала привести ей водоноса, так сказать, для тестирования. Единственная, кто остался не окутанным всеобщим счастьем, это Асо. Она находилась и вроде бы вместе со всеми, но в тоже время и как-то поодаль. При этом никто бы не сказал, что египтянка обладала вредным характером, или просто была бы замкнутым человеком. Нет, совсем нет. Более того, рабы знали ее как человека общительного и веселого, хотя лишний раз с ней никто и не шутил. Причиной тому, несомненно являлось, некое панибратство Асо с Эмилией, хозяйкой и супругой господина. То есть, если шутка нравилась Асо, то она мило хихикала, а если нет, то уже на следующий же день, можно было превратиться, из раба домашнего в раба полевого. Стоит ли говорить, насколько судьба полевых рабов отличалась от домашних??! Конечно же нет. Там, за периметром дома, редко жили более семи лет и попасть в ту несчастливую касту, считалось практически приговором. Поэтому, принимая в расчет сие обстоятельство, лишнего при Асо не говорили, однако и сторониться, тоже не сторонились. Это панибратство и было причиной скверного настроения Асо. Точнее не само панибратство, а появление в тандеме хозяйка-близкая рабыня, еще одного участника-конкурента. Если конкретнее, то Ревекки. Асо не понимала, как и откуда вообще возникла эта конкуренция. Ведь всю жизнь, при упоминании слово косметика или понятия косметология, глазами искали ее. Она являлась, как бы эталоном этого направления. Встречались моменты, когда госпожа начинала спорить с кем-нибудь из своих подруг, касательно вопросов красоты. Так вот Асо приглашали, так сказать, выступить арбитром, и до того ценили ее мнение, что иногда оно могло не совпадать с мнением Эмилии. И за это несовпадение, её не только наказывали, её даже хвалили. Больше того, Асо много раз замечала как хозяйка ею гордится, как радуется неподдельной зависти подруг, не обладающих рабами похожего уровня. И вот теперь, в эту прекрасную жизнь, в эту сахарную негу, в существование полное счастья, впускают кого-то третьего. Зачем?? Кто такая Ревекка?? Ведь и без нее хорошо было!!! Что она умеет?? И умеет ли вообще что-нибудь?? Такие вопросы крутились, словно мельница, в голове египтянки. Самым же интересным ее наблюдением явилось то, что конкуренции этой она очень боялась, попросту не понимая, чего ждать от соперницы. А можно ли не бояться ?? Вдруг она действительно сильна. Вдруг понимает в моде и красоте лучше неё?? А может быть и вовсе не понимает!! Может она обычная прохиндейка, не смылившая, ничего в этой изысканной области. Да уж, ожидание смерти, хуже самой смерти. Но скоро всё откроется. А пока!! Пока надо затаиться и ждать!! Но как это сделать? О боги, одарите меня терпением. Её пугал не столько страх поражения, сколько пугала неизвестность. Окончательно доводила до нервной тряски возможность соперничества. Чтобы она с кем-то боролась?? Да такого никогда не происходило. Асо являлась лучшей по умолчанию. Но теперь всё менялось. Почему?? Что произошло?? Почему она должна выигрывать и кому-то чего-то доказывать?? Помимо прочего, душу Асо теребила обычная, банальная ревность. Египтянке не нравилось, что кто-то кроме неё может дотронуться до ласковой кожи Эмилии, до ее чудесных волос. Эмилия, её хозяйка!! Только ее!! Мысль, что придется с кем-то делить любимого человека, приводило ее в бешенство. Возможно, что-то потаённое, скрытое в самых недрах женского сердца, предупреждающее об опасности, и ничего больше не говорящее, подсказывало и нашептывало ей про это риск. Наверное, именно это предчувствие и заставляло её так переживать. Ибо не любить и опасаться Ревекку, не узнав её профессиональных качеств, смысла не было, а опасения и переживания все-таки были. Не отдавая себе отчета в том, Асо, как-то подсознательно, уже при первом появлении Ревекки невзлюбила ее. В память впились восторженные похвальбы Эмилии её кожи, а также ответ самоуверенной иудейки. Глядя на будущую соперницу, она начала потихоньку обдумывать, как бы ее удалить подальше от семьи, а лучше, вообще б сгноить. И в тот момент, когда выяснилось, что эта особа едет в баню наравне с нею, в том же звании что и она, Асо убедилась в правильности своих переживаний. Но, что она могла сделать?? Хозяйка сама решает, а она только исполняет. Нет!! Услышав дурацкую новость, она, разумеется, попыталась уточнить у Эмилии, как же так вышло, почему ее позиции пошатнулись и пошатнулись ли они вообще. Однако, оправдываться перед рабой, пускай и перед главным косметологом, никто не собирался. И может быть зря. Ведь если б матрона сказала, что это не ее пожелание, что это просто прихоть сына, потерявшего голову от юной Авелии, что это он упросил взять их в баню. Если бы она рассказала, что на вопрос зачем их надо брать, он выпалил, будто они прекрасные косметологи и с радостью раскроют матери, свои секреты. Вот если бы всё это знала Асо, то не переживала бы так сильно. А вместо этого, возможно ради шутки, Эмилия придумала совершенно противоположное. Она напомнила египтянке, что Ревекка выглядит так хорошо неспроста. Видимо, – говорила она, – она знает чего-то, чего не знаю я. Этими словами, Эмилия заставила египтянку бояться и ревновать так сильно, как никогда до этого. Асо катастрофически не устраивал такой подход. Её трясло от злости, бросало в лихорадку, колотило в припадках, от одной только мысли, что кто-то осмелился делить с ней лавры главного косметолога, и что чье-то ещё мнение находит одобрение в глазах Эмилии. Именно поэтому, она стояла хмурая в углу небольшой кухни, наблюдая из-подо лба, за новыми рабынями. Мать и дочь, казалось, этого не замечали. Ну, или по крайней мере, делали вид, что не замечают. Они весело подбежали к столу, под которым, завернутые в тряпицу, хранились ингредиенты для приготовления крема. Поставив содержимое на его поверхность, Ревекка краем глаза посмотрела на Асо, которая, словно жираф, вытянула вперед шею. Египтянка силилась рассмотреть поближе и понять, из чего же такого волшебного, должен получиться чудодейственный крем, способный вернуть госпоже, кожу двадцатилетней девы. Чтобы ей было лучше видно, Ревекка неожиданно сказала дочери:

– Пойдем-ка милая, соберем утренею росу с кустарников -, и не дожидаясь ответа, схватила очумевшую от такого вопроса девочку, за руку, потащив прочь с кухни.

Оказавшись, за ее пределами, Ревекка улыбнулась дочери и подмигнув продолжила:

– С этого дня надо быть чуточку похитрее. Асо обладает огромным авторитетом перед госпожой, и к моему несчастью, мы с тобой, не пришлись ей по сердцу. Кухарка Рина мне аккуратно намекнула, что надо быть поаккуратнее с этой дамой, и чаще оглядывалась по сторонам. Выходит, милая моя Авелия, у нас сегодня единственный шанс произвести впечатление и как следует удивить нашу добрую Эмилию. Второго нам не предоставят.

– Но как мы это сделаем??? – спросила Авелия, раскрывая свои огромные удивленные глаза, – если из всего того, что ты выставила на стол, для крема, ровным счетом, не подходит ничего??

Мать в ответ ласково улыбнулась, и легонько потрепала дочь за плечо.

– Ты все правильно заметила! Моя ты девочка!! Из того, что стоит сейчас на столе, сделать что-нибудь толковое, невозможно. Но прошу тебя родная, будь чуточку сообразительнее. Подумай чуть-чуть. Тогда всё станет понятно и расставится на свои места.

Авелия перевела взгляд с матери в пол, по-детски поднесла палец к губам, и задумалась, пытаясь понять к чему клонит мама. Перекручивая в голове варианты, как из ничего сделать крем, она никак не могла найти правильного ответа, и уже через пару минут, смотрела на мать, испытывающим, не хотящим сдаваться, но побежденным взглядом.

– Я не знаю мам, – со вздохом, констатировала она свою капитуляцию. Невозможно сделать крем, из … Ничего невозможно сделать из того, что осталось на столе – при этом она развела руки в разные стороны, показывая, что это не она глупенькая, просто данная задача не имеет решения.

– Ах ты маленький мой цветочек, – немного засмеявшись, проговорила Ревекка, – давай-ка я помогу тебе. Пока мы с тобой разговариваем в коридоре, что происходит на кухне?

– Откуда я знаю, мы же здесь!!! – раздраженно буркнула Авелия в ответ. У девушки никак не получалось смириться с тем, что она не смогла угадать решение сама.

– А ты попробуй представить.

– Ну что, что!!? Повара готовят, уборщики убирают, Асо сейчас… – тут она встрепенулась и задумалась, потом резко повернула голову в сторону матери, но ничего не произнесла вслух.

– Ты все правильно поняла. Так, что сейчас делает Асо??

– Она, наверняка, подошла к столу, и разглядывает наши ингредиенты. Смотрит, из чего мы собираемся готовить.

– Правильно!! – растягивая это слово, проговорила Ревекка. – Но, что же она там увидит??

– Ничего!!?? – одновременно с удивлением и утверждением ответила Авелия.

– Снова правильно. После этого, счастливая египтянка, пойдет заниматься своими делами, не видя в нас более конкуренток. Потому что ничего путного, из того что лежит на столе, сделать, действительно, невозможно. Следующим шагом благородной Асо, будет донесение Эмилии, о том, что мы с тобой никуда не годные, кроме как для ублажения мужчин, или еще хуже, для работы в полях.

– А ведь действительно, как мы сможем порадовать госпожу, если у нас для этого нет ничего??

Ревекка подошла к дочери практически вплотную, и шепотом ответила:

– Дело в том, что готовый крем у меня уже давно есть!! Я купила его на рынке у одного из восточных торговцев. Сколько бы римляне не были богаты, грамотно распорядиться своими деньгами они не могут. У них прямо под носом продается изумительная косметика, а они, до сих, пор мочат белый хлеб в молоке ослиц, смешивают масла и делают вообще непонятно что, расхваливая это, и превознося до небес. Сегодня, после бани, я натру госпожу купленным кремом, а практически сразу ее кожа станет шелковой, как у ребенка. Сказать, что она будет в восторге, это ничего не сказать. А Асо, которая сейчас рассказывает ей про никчёмность новых рабынь, то есть про твою и мою, не посмеет и близко к нам подойти, и чего-нибудь плохого сделать. И кто знает, может быть с будущего дня я стану личным косметологом Эмилии.

– Почему ты в этом так уверена? – удивленно спросила Авелия.

– Потому что Асо глупа. Потому что сегодня она говорит, что у нас никчемный крем, а завтра, после того как увидит эффект от его использования, возьмёт те же самые ингредиенты, что сегодня видела на столе, и попробует приготовить подобный сама. И дай бог ей ума, не испытать то что получится, на Эмилии.

– Я не думала, что ты так умеешь мама?? – с неподдельным удивлением проговорила Авелия. Действительно, до этих пор, она была абсолютно уверена, что мама, как птичка божья, пьет россу с цветочков, заедая пыльцой. Авелия и представить себе не могла, что Ревекка способна что-то просчитывать, предугадывать, а главное выгадывать. Это совершенно не уживалось с образом матери. Стало даже как-то противно от этого. Хотя, с другой стороны. Где-то внутри она догадывалась, что фарт, тот что сопутствует матери по жизни, конечно исключая тот факт, что теперь они стали рабами, не до конца есть фарт. Глядя теперь на Ревекку всё вставало на свои места. До Авелии, стало потихоньку доходить, что стояло на самом деле, за везением и случайными совпадениями.

– А как ты думала, милая моя?? К тебе само всё в руки приплывет?? – с некоторым недопониманием, заглядывая в лицо дочери, проговорила мать.

– Ты просто никогда не говорила на эту тему, – как-то оправдываясь заговорила Авелия, – вот я и удивилась.

– Запомни!! Запомни навсегда. Всё, что я тебе говорила, чистейшая правда. Я ни о чем не умалчивала, и всегда старалась договаривать. Уже с кем, с кем, а с тобой я всегда предельно откровенна. Да ты, наверное, и сама замечаешь, что не только дочку я в тебе вижу, но и подругу.

– А как же тогда понимать твои мысли про Асо?

– Очень буквально понимать, чего тут непонятного?! Я никогда не давала себя в обиду. А если кто мне плохое замыслил, всегда могла за себя постоять, – Ревекка даже как-то запыхалась, от неудовольствия объяснять очевидные вещи.

– Пойми, – продолжала она, – красота для женщины, далеко не самое главное. Глазами ты видишь вокруг, но ими невозможно чувствовать. Действительно ценным для женщин является сердце. Мы им чувствуем и ему верим. Мужчина думает головой, мы же слышим сердцем, поэтому и тебе надо научиться его слушать и идти за ним, куда оно подскажет. А что до Асо?! Я не желаю ей зла, просто чувствую от нее опасность и хочу защититься, вот и всё. Предсказать, как ведет себя злой человек, не так уж сложно. У злодеев всегда одно лицо и одни повадки. Нового, к моей радости, никто пока не изобрел.

Закончив свою поучительную речь, она посмотрела через плечо дочери, туда, где находилась дверь в кухню, и утвердительно кивнув, попросила Авелию, подыграть ей в дальнейшем спектакле. После, достала из складок одежды пузырек, и пошла к имплювию, дабы зачерпнуть воды. Когда они вернулись в кухню, то местные обитатели встретили их насмешливыми взглядами, однако вслух ничего не говорили. Видимо Асо уже успела высмеять содержимое их стола перед поварихами.

– Ну вот, сейчас добавим капельки россы, дадим немножко настояться, и крем готов. – весело пробормотала Ревекка.

Авелия утвердительно кивнула, будто бы у нее чего-то спросили. Ревекка аккуратно вылила пузырек в кашу из ингредиентов, сильно перемешала и улыбнулась, разглядывая получившийся чудо-эликсир. За ее спиной, по направлению к двери, улыбаясь на ходу остальным рабыням, продефилировала Асо, с самой счастливой физиономией на свете. Вслед за ее уходом, кухня вновь наполнилась привычным гомоном голосов, лязгом ножей, шипением блюд на жаровнях. Более интересного и необычного там не состоялось.

Уже через каких-нибудь три часа, по улице вымощенным белым камнем, двигалась конная процессия, в направлении городских терм. Погода стояла прекрасная. На прозрачном голубом небосводе не виделось даже и намека на тучи. Солнце, хотя и обжигало кожу, все равно казалось приветливым и дружелюбным. Природа зеленела и переливаясь, можно сказать пестрела, в лучах дарованных Аполлоном. В кронах деревьев тягуче поскрипывал ветер, то и дело перебиваемый щебетанием птах. В разные стороны от дороги, убегали в направлении горизонта, бескрайние, разноцветные поля. Ревекка и Авелия сидели в последней по счету телеге, замыкая караван из нескольких повозок. Лица их светились радостью уже потому, что Флавиан раздобрился и принял решение, что все на чем-нибудь, да поедут и никто не пойдет пешком. Поэтому, свесив ноги вниз, они смотрели на убегающую под ними дорогу, слышали мерное поскрипывание телеги, и в очередной раз радовались пустяковым мелочам. Барышни весело болтали об увиденном, о том, что еще предстоит увидеть, как вдруг, в воздухе, до этого чистом и прозрачном, появились нотки дыма. Через минуту они стали более уловимыми, а потом, и вовсе не осталось сомнений, что впереди что-то горит. Авелия, быстрым движением перекинулась за край телеги, дабы убедится, что все в порядке. Ее взору предстали несколько огромных столбов дыма, поднимающихся от куда-то, из-за горизонта.

– Что там случилось? – спросила немножко обеспокоенным голосом мать. – Неужели пожар?

– Не похоже, мам – весело ответила Авелия. – Скорее всего, это топятся бани, ожидая нас. – При этом она весело подмигнула матери, как бы обещая той прекрасный день, полный жарких удовольствий.

И действительно. Стоило повозкам минуть пригорок, как пред ними открылись очертания города, с невысокими башнями, мрачными стенами, и клубами дыма, выползающего из труб, нескольких крупных построек. Приближаясь, постройки становились все более явными, и не такими унылыми, какими казались издали. Дым рассеивался, обнажая в прозрачном воздухе, причудливость и лоск этих строений. Пред ними, белея массивными стенами, сменяемыми рядами алебастровых колон, появлялись во всей своей красе, термы Остии. Словно старцы, сдвинув черепичные брови, и будто бы хмурясь, взирали они на приезжающих путников. Хочется отметить, что эти термы не были такими грандиозными и помпезными как Римские, но многие опытные банщики, отмечали именно их уют и теплоту, предпочитая столичным. Добрый запах горевшей древесины, настраивал тело на расслабление, покой и умиротворение. Около входа в термы толпились люди и рабы вперемешку. Кто-то ждал спутницу, в нетерпении крутя головой в разные стороны. Кто-то хозяина, уныло рассевшись на портике. Но весь люд, без исключения, находился в плену парильных ожиданий, в предвкушении славного релаксирующего дня. Разгрузившись с повозок, рабы встали в общую очередь, а Флавиан с семьей, пошли в обход, нырнув в коридор, предназначенный для знатных персон. Люд быстро подвигался вперед, и Авелия с матерью, почти что дошли до раба принимающего деньги за вход, как неожиданно, из неоткуда, появился Луций, и взяв под локоть обеих женщин, увлек их за собой. Справа от основного входа, находился еще один, более маленький, но лучше украшенный и отделанный. Туда-то они и пошли, а если точнее выразиться, побежали. Влетев, под своды этого коридора, словно на пожаре, их вниманию предстала спина, удаляющейся Асо. Египтянка точно знала куда идти, и нарочно не сказала куда двигаться новеньким, поставив тех в общие кассы. Они последовали вслед за ней. Переход не занял много времени и спустя мгновенье, дамы очутились в небольшом прямоугольном дворе, обнесенным по контуру портиками. Почти что всё место, в середине этого двора занимал бассейн, наполненный бирюзовой водой. В самом его центре, на постаменте, хозяином поглядывал на вошедших алебастровый Нептун, с бьющими фонтами из трезубца. Атмосфера вокруг раздавалась плеском воды, звенела веселым смехом детей, бегающих туда и обратно и обливающих на своем пути всех, кто им попадался. За пределами бассейна, практически впритык к стенам, белели мрамором вмонтированные кушетки, на которых сидели или лежали отдыхающие. Некоторые из них предпочитал находиться в одиночестве, а кто-то напротив, собрав вокруг себя шумную компанию, гоготал что было сил. Направо от основного входа, сквозь небольшую галерею, находился переход, в другой двор, еще более огромный, чем этот. Хотя скорее, тот двор, можно без преувеличения, назвать парком. Как и положено парку, в нем всё зеленело от кустов и деревьев. Дорожки блестели выложенные плиткой, по которым важно выхаживали не только посетители заплатившие за вход, но и пернатые безбилетники, всевозможных окрасов. Там и тут, для большего удобства отдыхающих, размещались скамеечки, или подвешивались гамаки. Клумбы, воздвигнутые на перекрестах, поражали воображение своим изяществом и оригинальностью. К примеру, некоторые из них были выполнены в форме амфор, заваленных на бок, из горлышка которых, выливалось их содержимое, цветами самых разных расцветок и сортов. Присутствовали и живые зеленые коридоры, чьи недра прятали от палящего солнца посетителей, закрывая небосвод так сильно, что там внутри становилось темно и прохладно. Одним словом, парк можно смело назвать безупречным, хотя один нюанс все-таки присутствовал. Хотя, может быть и нюанс вовсе, а лишь субъективная оценка одного человека. Во всём этом изобилии не чувствовалось покоя или умиротворения. Тут нельзя было отдыхать душой и телом, мерно развалившись на каком-нибудь ложе. Скорее наоборот. Воздух тут, казалось наполнен, будто бы, человеческим жужжанием. Из самых разных мест парка, слышался хохот людей, веселые подбадривания и раззадоривания. Атмосфера веселого пира, наполняла парк. Каждый тут, разве что на ушах не ходил. Ну да на все воля архитекторов и заказчиков. Так, значит так!!!

Авелия с Ревекой вышли из раздевалки последними. Асо со свитой пришли сюда раньше, и не захотели ждать отстающих рабынь. Очутившись в этом оазисе, мать с дочерью несколько потерялись, но решив идти на зов голосов, туда, где кричали громче остального, не прогадали. Уже через несколько минут они вышли на широкую площадку, не засеянную ничем вообще, и от этого казавшеюся уродливой, в этом зеленом, щебечущем раю. Но уродство это делалось специально. На площадке толпилась огромная куча народу, но не сплоченная вместе, а разбитая по группам. С одной стороны, носилась ватага детей за шустрым мальчишкой, которого никак не могли поймать. Чуть поодаль от них, общество из десяти девушек выполняло упражнения с грузами. Причем, делали это настолько интенсивно, что тонкие туники на них, стали прозрачными от пота. Девушки были хороши собой и фигуристы, именно поэтому многие мужчины с удовольствием разглядывали их, делясь между собой колкими наблюдениями. Но самое многочисленное скопище находилось в северной части этой площадки. За человеческими спинами, придавленными друг другу, невозможно было разобрать хоть что-нибудь, однако по громким крикам и воплям, вырывающихся из середины толпы, напрашивался вывод, что зрелище там действительно занимательное. Дочь и мать поспешили туда. Аккуратно протиснувшись меж спинами, дамскому взору предстал поединок. Два борца состязались друг с другом в искусстве борьбы. Оба, облаченные только в набедренную повязку, по пояс голые и влажные от пота. На этом их схожесть заканчивалась и начинались различия. Основным, несомненно, был возраст борцов. Первый являлся уже зрелым мужем, лет, наверное, около сорока пяти. Он не блистал ростом или мощью. Да, вообще он ничем не блистал. Больше того, его внешний вид, можно даже назвать запущенным. Ибо, хорошенько просаленное тело, с прослойками жира, колыхалось по бокам при столкновении с противником. Его соперник наоборот, дышал молодостью и красовался прекрасно сложенным станом. Сила, казалась, выпирала у него изнутри, и он старался сдерживать себя, чтобы не разорвать своего оппонента на куски. Его мышцы, будто высеченные из мрамора, играли могуществом и твердостью, тогда как у соперника на руках и ногах, они начинали провисать. Молодой, казалось, играет со старшим, и не одерживает победу, лишь потому, что уважает своего соперника, и не хочет выставлять того слабаком. Юный атлет с легкостью отбивал атаки возрастного соперника, будто отмахивался от назойливой мухи. Выглядело это настолько непринужденно, и вместе с тем небрежно, что в исходе противостояния, почти что никто не сомневался. Юноша, изо всех сил пытался скрыть удальство, но оно все ровно выпирало наружу. Оно прорисовывалось в улыбке, в жестах, в расслабленных и специально замедленных движениях. Разумеется, от искушенной публики, прекрасно разбирающейся в поединках, этого не скрылось, и она начала подтрунивать и над ним, и над его соперником.

– Хватит уже с ним возиться, он своё отвоевал !!! – орал во все горло один красномордый мужичок.

– Да!!! Не тот уже Публий!! С мальчишкой справиться не может, – пытался переорать его другой.

– Уступай место молодежи старик Публий, посмотри какая она у нас, – с веселым смехом кричал третий.

Во время поединка, молодой борец, все время оборачивался куда-то в толпу, высматривая там кого-то, а найдя, замирал на секунду, как бы обдумывая полученный сигнал. Невысокий мужчина, находящийся среди болельщиков, и являющийся, по всей видимости, отцом юного спортсмена, кротко кивнул ему, показывая, что пора заканчивать поединок. Этот жест и это подчинение, не осталось не замеченными остальными зрителями. Вой поднялся страшный. Толпа почувствовала скорую развязку поединка. Молодой борец бросился на соперника, чтобы одним движением смять и пригвоздить того к земле. Однако, старый Публий, помолодев в этот миг лет на двадцать пять, ловко извернулся, схватил молодого за руку, и швырнул через выставленную вперед ногу. Бросок получился таким эффектным и нежданным, что на площадке повисла тишина. Подобного финала никто не ожидал. Болельщики стояли разинув рты, не в силах осознать произошедшее. Но вот послушались редкие рукоплескания, набиравшие свою мощь, каждую секунду. Спустя полминуты аплодировали все, а Публий, немного раскрасневшийся от удовольствия, махал руками разгорячённой публике. Он подошел к поверженному сопернику, помог подняться, и дружески хлопая по плечу, направил к отцу. Вид проигравшего, в этот момент, казался очень жалким. Из тигра, его превратили в серую, потрёпанную мышь. Стоило соперникам покинуть мнимый ринг, как двое других вышли на него, помериться силами, а заодно и повеселить окружающих. Авелию то совсем не интересно. Она глазами пыталась отыскать в толпе Луция, и ей это удалось. Юноша, вместе с отцом, стоял совсем неподалеку. Вид у него был раскрасневшийся и взъерошенный. Скорее всего, увиденный бой увлек его, и сейчас он находился под его впечатлением. Что-то разгорячённо доказывая, он махал руками, чертил ими в воздухе какие-то знаки, крутился вокруг себя, словно волчок. Авелия тихонько приблизилась, и встала совсем рядом, пытаясь услышать, о чем они разговаривают. Предчувствие ее не обмануло. Луций действительно доказывал Флавиану, что поединок мог бы закончится и по-другому, будь молодой соперник повнимательнее. Признаться честно, мнение юноши, относительно единоборств, мало интересовало Авелию. Ей даже стало немного обидно, что он не замечает ее, болтая с родственником о всякой ерунде. Надо отметить, что причина для подобных переживаний у Авелии, действительно была. Ведь, в раздевалке, оставшись с мамой вдвоем, Ревекка помогла дочери прихорошиться, и теперь, по мнению Авелии, Луций должен уделять своё внимание только ей, а не этим дурацким поединкам. Девушка подошла еще ближе, став за спиной Флавиана и прямо перед молодым господином. Она нарочно приподняла повыше голову, и мягким, медленным движением, убрала непослушный локон волос со лба. Ей так хотелось, чтобы Луций обратил на нее внимания, что она попросту не заметила, как взгляды от поединка, один за другим стали переключаться в ее сторону. Она приковывала взоры, словно магнит притягивает железо. Эффект, которого она добивалась получался, правда не совсем там, где она хотела его получить. Луций, этот драчливый мальчишка, и глазом не повел в её сторону, продолжая что-то объяснять отцу. Он размахивал руками, что-то чертил в воздухе, всецело поглощённый поединком. Вот ведь гадина!! подумала Авелия. Стало обидно до жути. Злющие мысли, одна за одной, наполняли девушку. Ах ты дурила алебастровая!!! Ну да всё равно, повернешься!! Никуда не денешься!! Девушку так захватила обида на избранника, что она потеряла контроль над собой и смотрела на Луция, как питон на кролика. Неизвестно, сколько бы она так его гипнотизировала, если бы не всеобщее безмолвие, окутавшее мнимый ринг и его пределы. Тишина рвала уши своим молчанием. Девушка отвлеклась от кролика и огляделась. Со стороны смотрелось, будто ее только что разбудили. Авелия обнаружила, что глаза, буквально, всех зрителей прикованы к ней. Кто-то глядел косо, кто-то с ухмылкой что-то нашептывая на ухо соседу, но ровным счетом вся публика разглядывала ее, словно картинку. Авелия, так ждущая взгляда от одного, оказалась совершенно неготовой, к подобному пристальному вниманию со стороны остальных. Она невольно начала поправлять одежду и осматривать себя с ног до головы, как бы ища какой-нибудь изъян в свой внешности. Но он отсутствовал. Девушка не знала, как вести себя дальше. Она так и стояла в легкой светлой тунике, с распущенными волосами и озиралась вокруг, словно оказалась в незнакомом месте, в первый раз в жизни. Вглядываясь то в одно лицо, то в другое, ей казалось, что она угадывала причину этого интереса. Да и как её не угадать. Ею любовались. Легкий румянец заалел на молодых молочных щечках. Неужели не разглядывают, а любуются. Неужели?? Достойна ли я?? Однако это действительно было так. Да и можно ли ей не любоваться?? Конечно же нет!! Девушка расцвела, и благоухала красотой вокруг. Больше того, мог ли кто-нибудь не смотреть на эту аккуратно слепленную фигурку, на здоровые волосы, дававшие в любом положении красоту своей хозяйке, утонченные черты лица, живой игривый взгляд, и всё остальное, за что, девушек называют красавицами. Стоя посередине зрителей, как артист выступающий на сцене, она чувствовала себя неловко и одиноко. От столь многочисленного внимания, ей захотелось испарится, или чтобы вместо нее, был бы кто-нибудь другой. Крутя головой в разные стороны, словно совенок прячущейся от утреннего солнца, Авелия натолкнулась на уставившегося в ее сторону Луция. Он больше не жестикулировал и не спорил с отцом, а стоял спокойно, не способный оторвать взгляда от девушки. Желание уйти, молниеносно пропало. Приятная нега растеклась по телу, внутри порхнуло теплотой и немножечко сперло дыхание. Ради его взгляда, она готова терпеть и остальные, да что там говорить!!! Она готова на что угодно, лишь бы он не отводил глаз. Постояв еще чуть-чуть, девушка будто приведение, воздушной походкой проплыла между зевак, и встала за спиной Луция, демонстрируя всем, чья она. Одобрительный гул, тихой волной, пробежал по лицам зевак. Знатной публике доставляло удовольствие видеть, когда девушка, пускай и рабыня, знает свое место. Находившийся рядом парень, похлопал Луция по плечу, весело подмигнул, и не обращая никакого внимания на Авелию, быстро затараторил:

– Привет братишка, – он весело мигал глазами, – ты все еще хочешь получить того коня, что бежит быстрее ветра?

Луций повернулся к нему, прищурился, делая вид, что вспоминает.

– Ну того самого. Ну!! Неужели забыл? – продолжал парень, в нервной тряске, начиная изображать лошадь.

– Ах да, прекрасный конь. Помню его. Ты всё-таки решился его продать? А говорил, что ни за какие деньги не отдашь!!!

– Что ты!! Я и не собираюсь его продавать! – ерзал на месте парень, попеременно переводя взгляд с Луция на Авелию, и обратно.

– Так зачем же заговорил о нем?? – делая удивленный вид, спросил Луций. Однако, по взгляду парня, суть его предложения угадывалась очень легко. То, как он пожирал Авелию взглядом, как раздувал ноздри при одном взгляде на нее, говорило само за себя.

– Мне понравилась твоя рабыня, и я хочу ее. Однако вижу, что и тебе она нравится, – выпалил он и немного смущаясь. При этом надо отметить, что смущение демонстрировалось именно Луцию, и никоим образом не Авелии. Вообще, его замешательство имело совершенно другую причину. Он не стеснялся своего вожделения к девушке, и одному только богу известно, что за сцены с её участием, придумывал парень в своей голове. Его конфузило то, что он просит!!! Ведь никому не нравится быть просящим у равного себе. В такой момент, ты, как бы, становишься ниже. Ты, как бы, становишься должным и вверяешь принять решение своему оппоненту.

– Так что же ты предлагаешь? Меняться? – надменно спросил Луций. Ему сразу вспомнился конь и свое желание заполучить его. Вспомнился отказ хозяина, того самого, теперь предлагающего обмен. Нет, он не собирался меняться на Авелию, но и отказаться от возможности помучить наглого мальчишку, тоже не хотел.

Парень закивал головой в ответ.

Авелия стояла рядом, и не могла поверить, что о ней говорят вот так, в ее присутствии. Ей стало нестерпимо больно, остатки собственного достоинства взыграли в груди, и высыпали алыми пятнами на щеках. Сравнивать ее с лошадью!!?? Что за наглость, что за низость!! Красивые пальчики сложились в маленькие кулачки, губки сжались в плотную розовую линию. Она негодовала внутри себя. Хотелось ударить, и побольнее этого наглеца. Но она терпела, потому что верила, что Луций не променяет ее. Однако, переведя взгляд на него, остолбенела от ужаса. Юноша стоял, подперев подбородок рукой и думал, что-то прикидывая в голове. На лице Авелии появилась глупая улыбка, обреченного человека, не понимающего, что надо сделать и куда бежать в такой ситуации.

– Пожалуй, нет!! – громко ответил Луций, поморщив нос, – такой обмен меня не устраивает.

– Чего же ты хочешь??

– А ничего. Просто такой обмен меня не устраивает и всё. Он мне не выгоден. Посмотри на нее. Она стоит десять таких лошадей, а ты предлагаешь одну.

Авелия почувствовала себя одновременно плохо и хорошо. С одной стороны, Луций ее не отдавал, это хорошо. А с другой, все-таки сравнение с конем звучало отвратительно.

Парень, сначала разозлился и хотел уже уходить, но передумал. Он взял себя в руки, даже попытался улыбнуться, как будто всё в порядке, и с наигранным зевком продолжил:

– Ты сам знаешь, что десяти таких коней не существует. Сам Зевс Вседержитель подтвердит тебе это. Давай, к коню я прибавлю несколько тысяч сестерциев, и ударим по рукам, – и он протянул Луцию свою пятерню.

– Нет! – абсолютно спокойным голосом ответил Луций. – Десяти таких коней не существует, согласен. Но и Авелия, такая, одна и … – он выдержал некоторую паузу, – и она не продается!!

– Как не продается??? – уже раздраженным голосом проговорил парень, – ты не хочешь продавать ее, мне на зло, – при этом он подошел к Луцию практически вплотную, и выпятил вперед грудь, словно петух перед боем.

Луций же напротив, оставался спокойным, как гепард на охоте. Он казался абсолютно невозмутимым, и даже бровью не повел, когда его визави надулся и попытался нависнуть над ним. Более того, он как-то сжался, и сбоку напоминал пружину готовую распрямиться в любой момент.

– Э-ге- гей, – послушался чей-то голос сбоку. Протискиваясь сквозь толпу, к ним навстречу шли два человека. Первым топал Флавиан, а вторым Альва, отец соперника Луция.

– Что за проблема у двух молодых людей? – спросил подошедший Альва у забияк, уткнувшихся друг в друга лбами. Юноши, как два разнятых кота, которые не успели подраться, но очень того хотели, отпрянули друг от друга, фыркая.

– Я повторяю вопрос, – уже без улыбки, строго повторил Альва.

Молодые люди молчали. Высказываться первым ни одному не хотелось, потому что выглядело подобное, своего рода доносом, и не делало чести не одному из соперников. Немая пауза продолжала затягиваться. Зрители, смотревшие бой на арене, потихоньку стали переключаться, интересуясь друг у друга, что за кошка пробежала промеж двух молодых патрициев, знатного рода.

– Руфус??! – Альва вглядывался в своего сына в поисках правды. Тот в ответ потупив взор, разглядывая землю, понял, что отвечать всё-таки придется и тихо замямлил:

– Я попросил Луция продать мне рабыню, а он не хочет уступить её, – далее в нем с новой силой взыграла обида, и он продолжал уже более уверено и даже нагло. – Будучи у нас в гостях, мы не в чем ему не отказывали, а он мое предложение даже слушать не стал, обрубив на корню, как какого-то низко родного плебея.

Закончив, он вызывающе уставился на Луция, ожидая объяснений.

– Будучи твоим гостем, я и подумать не мог, что ты спросишь с меня за гостеприимство. Тем не менее, свое решение я не изменю, и Авелию тебе не продам и не поменяю, – при этом он сделал несколько шагов в сторону Авелии, так, что она оказалась у него за спиной.

Руфус начал краснеть от злости. Кровь бурлящим потоком прильнула к голове, да так сильно, что она стала похожа на спелый помидор. Его даже начало немного трясти, но он все-таки смог взять себя в руки.

– Вот об этом я и говорю, – с обидой в голосе добавил Руфус.

– И ты считаешь это правильным?? – спросил, повышая голос Альва. – Ты считаешь правильным злиться на римлянина, за нежелание продать тебе свое добро. Как вообще подобное может быть предметом обсуждения? Или ты возомнил себя выше него?

Руфус стоял разбитый, посредине толпы, и не смел поднять глаза на отца. Будучи ребенком сильно избалованным, он, честно говоря, так и считал. Еще минуту назад, ему и в голову не приходило, что надо учитывать еще чьё-то мнением, кроме своего. Хотя, если говорить откровенно, то и сейчас ничего не поменялось. Даже если его поступок был неправильным. Почему это ему, Руфусу, надо считаться с каким-то там Луцием, приехавшим издалека, и получившим свое состоянию, исключительно за заслуги отца. Ну и пусть что этот отец где-то там сражался. Власть и титулы бегут по венам, их нельзя приобрести. Грязь, всегда будет грязью, так же как алмаз алмазом. Нельзя превратить одно в другое. Свои регалии, и право называться римлянином, он получил не по крови, как положено любому дворянину. Это просто награжденный выскочка. Бедняк, с высоко задранным носом. Да, уж!! Этот момент раздражал еще сильнее. Он просто-таки выбешивал, и Руфус чувствовал, как от бессильной злобы сводило желваки.

– Приношу свои извинения, – сквозь зубы прошипел он. При этом глаза его горели как-то дьявольским огнем. Он подошел ближе, и в знак примирения протянул свою пятерню, для заключения мира. Луций не привык прятать обиды, где-то там в закромах своей души, и сразу же подал руку в ответ. Однако, Руфус привык. Рукопожатие затянулось. Руфус принялся сдавливать кисть Луция, что было сил, и уже раскраснелся от натуги ожидая эффекта, но его не следовало. Его визави напротив, стоял, словно высеченный из мрамора, спокойный и уверенный в себе. Лишь в глазах Луция виднелось, что что-то не в порядке. Но не страх или боль в них читались, напротив, ярость, злость, жажда возмездия сверкали огненными молниями в рассерженных глазах. Не увидеть напряжения между молодыми людьми было, решительно, невозможно. Воздух вокруг наэлектризовался и уже готовился взорваться.

– Какие горячие у нас дети, – с иронией и некоторой долей восхищения, проговорил, находящийся рядом Флавиан. – Настоящие римляне.

– Это точно, – поддержал Альва. – Раз вы оба такие не уступчивые, предлагаю решить спор, согласно нашей старинной традиции. Прямо здесь и сейчас, вот на этой площадке.

Это сообщение вызвало бурю одобрения вокруг. Старики благосклонно закивали седыми головами, они находили очень приятным, что традиции древних времен не забываются. С разных сторон на этот шум стали стягиваться, будто лавина, люди и рабы, желающие развлечь себя зрелищем. Ведь не каждый день увидишь, как юноши знатного имени выступают поединщиками. Альва продолжал командовать:

– Как я понял, предметом спора выступает девушка – рабыня. Это будет твоей ставкой Луций.

Луций утвердительно кивнул головой. Он уже ничего не соображал. На карте стояла честь не только его, но и честь семьи, по крайней мере, ему так казалось. Кроме того, ярость наполнила вены собою, полностью заменив в них кровь. Его немыслимо раздражал соперник. Бесила его надменность, самоуверенность, кичливость.

– Что же ты можешь поставить в замен? – обратился он к Руфусу.

– Пускай Луций сам выберет. Он приходил к нам в гости, и надеюсь, будет еще не один раз. – при этом Руфус скорчил такую безразличную мину, что казалось его вообще не интересует ответ соперника. Результат противостояния ему заранее известен!!

– Того коня! – сухо и твердо ответил Луций.

– Вот и решили. Соперникам можно начинать, – продолжал руководить Альва, – но прежде чем приступить к поединку, вы оба обязаны поклясться, что после его завершения, ни у одного из вас не останется в сердце злобы, а вопросы, которые есть сейчас, будут решены на этой площадке.

Оба утвердительно кивнули головами и начали расходиться в противоположные углы. Оказавшись в своем, Луция за плечо обнял Флавиан, и еле слышно прошептал:

– Не переживай, что он больше тебя, вспомни чему я учил тебя, и ..

– Не беспокойся пап. Ему беспокоиться надо, – перебил того Луций.

И действительно, вид сына казался настолько спокойным и самоуверенным, что никаких сомнений в будущей победе не возникало. Руфус же напротив, дергался и кривлялся, приглашая соперника на поединок. Он то махал людям из толпы руками, при этом пальцем показывал на Авелию, то посылал ей воздушные поцелуи, то просто делал какие-то необъяснимые жесты, смысл которых не был ясен, наверное, и ему самому. Одним словом бодрился, настраивался и может быть пытался сбить настрой соперника. Среди публики поднялся шум. Это болельщики, заинтересовавшись происходящим, спешили сделать ставки. Противники приготовились к схватке. В этом поединке нельзя было наносить ударов руками или ногами, разрешенной считалась только борьба. Руфус выглядел выше, мощнее и старше Луция, но при этом, перед поединком, именно в нем чувствовалась какая-то неуверенность и нервозность. Связано, скорее всего, это было с тем, что кроме внешних, габаритных данных, Руфус более ничем не обладал. Он оценивал свои шансы, опираясь исключительно на то, что Луций меньше. Руфусу и в голову не приходило, что сын известного война, вполне может оказаться наученным премудростям единоборств. Всех и всё он мерил по себе, и если видел, что соперник меньше его, то какие же тут могут быть сомнения? Кроме того, уверенности прибавлял случай, произошедший с ним накануне. Непослушный раб, огромных размеров, провинился, чем крепко расстроил Руфуса. Долго не думая, изболованный детина принял решение наказать балбеса, однако исполнения приговора решил произвести самоолично. Подойдя к нему он врезал рабу, да так сильно, что раб, от этого удара отлетел почти на два метра, и потерял сознание. Сила, что бежит в его жилах, показалась тогда Руфусу нечеловеческой. Он и подумать не мог что раб схитрил, имитируя и полет и потерю сознания, лишь бы не получить дополнительную порцию тумаков. Поэтому, отходя в свой угол, он заранее готовился к победе, к радости окружающих, и даже начал готовить победную речь, в которой, как и положено победителю, чуть-чуть журил Луция за глупость, но прощал от всего сердца. Однако, одно обстоятельство все-таки смущало Руфуса – соперник в противоположном углу не испытывал страха, не трепетал в ужасе, и вообще не переживал. Или он совсем дурак, не представляющий, что с ним будет, или …… нет все-таки дурак. Другой мысли Руфусу в голову не приходило, и от этого становилось веселее на душе. Что же касалось Луция, то под внешним спокойствием, скрывалась невыносимая жажда поединка, неистовое желание проучить наглеца. Находясь в своем углу, он ощущал себя диким зверем, давно не кормленным, хорошо растравленным, и готовым броситься на жертву. Однако, на самом деле, бросаться он ни на кого не собирался, подготавливая в уме план на бой. Будучи опытным поединьщиков, не раз попытавший силу в схватках с мальчишками из борцовской школы, к которой был приписан с самого измальства, юноша хорошо знал, что любого соперника надо прежде всего уважать. Более того, и отец всегда учил, что недооценка соперника, прямой путь к поражению. Луций внимательно следил за каждым движением Руфуса, как затаившийся гепард, наблюдает за антилопой, выбирая удобное время для нападения. Поединок почти что начался, и со своим последним напутствием поспешил Флавиан:

– Не переживай. Просто будь собой. Помни чему тебя учили, и не думай больше не о чем. Ну, или не о ком!! – при этом он хихикнул, и дружески хлопнул того по плечам.

Луций обернулся, взглядом ища Авелию, про которую говорил отец, но никак не мог отыскать ее среди зевак. Он шарил глазами по толпе, и третий раз ведя по первому ряду взглядом, кое-как нашел свою даму сердца. Она стояла, вжавшись сама в себя от страха. Ее кожа, так привлекавшая всех вокруг, казалось, побелела от испуга. Глаза, наполненные ужасом, словно у дикой лани, попавшей в лесной пожар и не знающей куда бежать, округлились, и немного вылезли из орбит. Сердце, видимо, билось так сильно и неистово, что казалось, вот – вот выпрыгнет из груди. Она ожидала своего приговора, внутренне болея за Луция. Однако, не страх расставания с ним тяготил девушку. Истина была в том, что уезжать от матери она не просто не хотела, а, наверное, не могла. Сейчас на кону стояла жизнь, и она смиренно ожидала приговора. Наконец лишние люди покинули площадку, оставив на ней только двух поединьщиков. Гул на секунду смолк, чтоб разразится с новой силой, после стартового хлопка, означавшего начало. Руфус, до этого момента, стоявший словно на углях, с такой быстротой рванулся в сторону соперника, что казалось, ждал этого момента, всю свою жизнь. Луций же напротив, не торопился навстречу, сделав лишь несколько коротких шагов вперед. Уже через секунду соперники встретились. План Руфуса не отличался особой сложностью, если его вообще можно назвать планом. Он хотел разбежавшись, сшибить Луция с ног, однако это действо не увенчалось успехом. Более того, сильно разогнавшись, так, чтобы вложить в толчок все силы, он чуть не упал. Причиной тому оказался приём соперника, который ловко увернувшись, успев поставить подножку, пролетающему, на всех парах, Руфусу. Однако здоровяк устоял. Должного внимания, этому досадному моменту, он не уделил, посчитав произошедшее случайностью и списав его на потрясающее везение юноши. Пришло время второй попытки, и Руфус вновь бросился на соперника, как разъяренный барс на добычу. Луций же напротив, успел учесть первую неудачную подножку, и поэтому, ко второй атаке, оказался готовым лучше. Стоило Руфусу достичь оптимального расстояния, и подать вперед свои огромные руки, чтобы сбить Луция с ног, тот, подседая под него, ухватил здоровяка за предплечье, и сворачиваясь в клубок, будто змея, бросил соперника через себя. Действо выполнилось так стремительно, что даже зрители замолчали на одну секунду. Бросок был настолько молниеносным и сильным, что от удара об землю Руфус на мгновенье потерял сознание, а когда пришел в себя, увидел испуганного Луция, склонившегося над ним, и хлопающего того по щекам.

– Слава Зевсу, – с глубоким выдохом произнес он. – С тобой все в порядке!

Луций протянул обе руки сопернику, предлагая помощь подняться. Руфус чувствовал себя слабо, поэтому с удовольствием воспользовался предложением. Вокруг стоял такой шум, как будто находились они не в бане на спортивной площадке, а в цирке. Зрители обсуждали поединок, жарко размахивая руками, споря о чем-то, и тыча пальцами в молодых людей. Голова Руфуса, словно уроненная тыква, раскалывалось не только от боли, но и от горечи поражения. Как же так произошло?? – спрашивал Руфус себя, – ведь я больше, сильнее …. и коня потерял, и девку не получил. Э-эх!!! Однако грустить он совсем не собирался. Как говорится в известной поговорке, после драки кулаками не машут. Собравшись с силами, глубоко вздохнув и выплюнув горькую пилюлю поражения, здоровяку полегчало. Он слыл вообще-то юношей не злым и отходчивым. Долго таить обиду Руфус просто не умел. Более того, детская склонность к артистизму развеселила его окончательно. Ему стало радостно от того, какое представление они тут закатили, и от того что он, наряду с Луцием конечно, исполнял главную роль в этом спектакле. Даже в том, что победил Луций он тоже сумел найти положительные моменты. Особенно жирным плюсом Руфус видел то, что проиграть другу не зазорно. Теперь его тешила мысль, которая, по его мнению, должна родится в голове любого зрителя сегодняшнего поединка. Парень считал, что они с Луцием показали всему миру, как должны выглядеть молодые римляне. Победу и поражение, он специально отводил на второй план. Поссорились, решили вопрос по-мужски, помирились. Теперь ему хотелось завершить как-то красиво эту историю. Подождав пока голоса поутихнут, он обнял Луция, расцеловал в обе щеки, и сказал, так, чтобы всем вокруг стало слышно:

– Завтра конь будет стоять возле дверей твоего имения. Спасибо за науку, брат, – причем на слове брат, он сделал акцент, пытаясь выделить своё отношение к Луцию.

Юноши обнялись, похлопали друг друга по плечам, и расстались, как и обещали – лучшими друзьями. Дальше обоих ждали бани, в которые они, вообщем-то, изначально и ехали. Луций шел в окружении семьи счастливый и гордый. Он чувствовал радость, которую доставил отцу, любовался благодарными глазами Авелии, видел немного печальную улыбку матери, которая одновременно гордилась им, и не хотела отпускать на будущую службу в легион. Так, в прекрасном настроении, они оказались в кальдарии. Теплый воздух, наполненный ароматами растений и прочих пропарок, ударил в нос. Ласковый жар принялся наряжать кожу в капельки пота, и окрашивать её в леопардово-красный цвет. Стены вокруг, пол и потолок, прятались в развешанной в воздухе дымке. Силуэты людей словно расплывались вдали, и заново собирались, стоило к ним приблизиться. Через огромные окна, расположенные наверху, с улицы пробивались широкие лучи света, расползаясь на полу, и превращаясь в солнечные лужи. Отовсюду доносились радостные, уставшие голоса измученных паром гостей. Луций сел на мраморную лавку, предварительно расстелив на ней огромное полотенце, чтобы ни обжечься. Еле заметным кивком головы, он пригласил Авелию сесть рядом. Девушка подчинилась и оказавшись рядом замерла на месте. Причиной этого остолбенения являлся пристальный взгляд молодого господина. Он разглядывал девушку, будто бы сегодня увидел ее впервые. Иудейке стало не по себе. Внутри бушевали чувства от недавнего поединка. Ведь уже сейчас она могла быть собственностью Руфуса, однако молодой господин отстоял ее. Сделал ли он это специально для нее?? Или сделал для себя, отстаивая свое мужское самолюбие. Она не могла ответить себе на эти вопросы, однако в глубине души, верила, что всё делалось именно ради неё, и как бы там ни было на самом деле, была благодарна Луцию. Раскрасневшись от жара, и пристального взгляда Луция, она сидела, потупив взор, не смея поднять глаза на него, хотя и очень этого желая.

– Спасибо, – еле слышно проговорила она.

Он продолжал разглядывать девушку, ничего не отвечая. Авелия чувствовала, что сейчас он улыбается. Любопытство взяло своё, она чуть-чуть повернула голову наискосок, чтобы краем глаза посмотреть на Луция; он сидел, прислонившись спиной к каменной стене, немного повернув голову, созерцая ее полузакрытыми, утомленными глазами. Сейчас он являлся воплощением прекрасного. Уставший победитель, изнуренно любующийся своим призом. В его взгляде гуляла неторопливая медлительность. В нём чувствовалась достоинство, чувствовалась сила физическая и духовная, а главное, твердая, по-хорошему наглая уверенность, что девушка больше никуда от него не денется. Она навсегда его. В любое время, когда он того пожелает. А что же Авелия? Тая, словно лед под лучами палящего солнца, она плавилась от его взгляда. Ей больше не хочется думать о том, как и почему. Ей хочется принадлежать ему, от самого этого момента и до конца своих дней. Авелия почувствовала, что сейчас она очень хочет поцеловать Луция. Причем не просто прикоснуться губами, а как вампир, присосаться к нему, и утопить в своих объятиях, а потом … Замешательство длилось всего несколько секунд. Почему и отчего она так решила, Авелия и сама не понимала. Однако жгучее желание, словно гроза, обрушилось на нее столь неистово, что в глубине груди дух перехватило, и в запаренном кальдарии стало нечем дышать. Голос матери, раздавшийся где-то неподалеку, заставил ее опомниться. Очнувшись, словно ото сна, она устыдилась этих дум. Краска пошлых мыслей, залила и без того красное распаренное лицо, еще более сочным оттенком. В первую секунду захотелось убежать, но она не могла сделать и шага, потому что, в эту же секунду, так же сильно, а может быть даже и сильнее, ей хотелось остаться. Да что со мной происходит?? – никак не могла она разобраться с новым непонятным, но настолько сладостным, влечением. Неизвестно, чем бы всё это закончилось, если бы не Ревекка, появившись из пара, будто Афродита из пены, и увлекающая дочку за собой, делать массаж госпоже.

Минув фригидарий, и даже успев немного замёрзнуть, они проследовали к массажным кабинетам. Эмилия хотя и любила уединённость, в этот раз расположилась в общем зале. Её массажный стол, выполненный, как и все остальные из белого мрамора, находился почти в центре помещения, на небольшом постаменте. В зале толпилась куча народа. Кто-то просто сидел, ожидая освободившегося стола, другие валялись на лавочках по периметру и о чем-то своем разговаривали. Вокруг столов крутились рабы. Одни делали массаж, другие натирали маслами распаренные тела господ, третьи читали вслух какие-то произведения со свитков, активно жестикулирую при этом руками. Подошедшие Ревекка с Авелией, застали хозяйку, распластанной на столе, лицом вниз. Огромный негр трудился над ней, мерно выкручивая и потягивая назад, то правую то левую руку. После, когда потягивания закончились, он гладящими движениями, принялся разгонять кровь, легонько поглаживая и постукивая госпожу по локтевым и плечевым суставам. Рядом стояла Асо, держа амфору с маслом, и мягко подливая его, когда того требовал массажист. Прочие слуги прибывали в молчании, слушая голос соседнего чтеца и мерное постукивание ладошек по спине и рукам.

– А, это вы!! – с усталой улыбкой, протяжно, проговорила Эмилия, приподнимая голову и глядя на мать с дочерью.

– Да, госпожа, – при этом обе склонили головы в значительном поклоне.

– Авелия, подойди-ка поближе. Мне хочется рассмотреть ту, из которой мой сын, как очумелый, бросился в драку, – при этом ее глаза на секунду сузились, а потом раскрылись, как у кошки.

Авелия подошла ближе, и встала впритык к столу. Голову она держала высоко, а глаза, будто бы в чем-то виновные, смотрели вниз. По щекам, сочным розовым румянцем, разливался багрянец смущения. На душе юной девы пели птицы, но сегодня она стеснялась этого пения. Конечно, тяготило стоять вот так, пред всеми, будто бы на суде, будто бы виноватая. Но с другой стороны. Если обвинением являлось то, что она мила Луцию, что он готов ради нее на драку или на какой другой подвиг, то распинайте меня сколько угодно, думала Авелия, лишь бы обвинение оказалось бы правдой. Девушка, подобно нежному утреннему цветку, полная смущения от неожиданной радости, стояла и тихонечко улыбалась. Гости неслышно перешептывались между собой, игриво улыбаясь и поглядывая в ее сторону.

– Я бы за такую, вообще прибил бы – почесывая разгорячённый затылок, говорил один банщик другому.

– Да уж. Хороша. Что тут скажешь. Теперь понятно, почему у Руфуса в голове помутилось, – с некоторой долей грусти в голосе отвечал ему второй.

От Эмилии не ускользнули взгляды окружающих, которые будто копья, смыкались острием на Авелии. Оглядев ее с ног до головы, она признала, что девушка действительно прекрасна словно утренняя зорька. Мужчины!!! А ведь и у меня такой же растет. Томная, невидимая улыбка пробежала по лицу матроны. Еще вчера хорошие друзья с Руфусом, а сегодня друг друга чуть не передушили. И вот она причина, стоит, потупила взор. Э-э-х, будущие правители!! Мальчишки!!! Эмилии стало весело на душе. Да и как не веселится юношескому задору, который разбудила в мальчишках эта рабыня?? Ей вспомнились молодые годы, когда поклонники колотили друг друга из-за неё. А ведь приятно и весело тогда было!!! Время, время, насколько же ты нетерпеливо и скоротечно. А Авелия? Что она? Прекрасная рабыня, с которой играется сын. Или может быть она с ним?? По сути, какая разница!!! На здоровье!!! Никто мешать не будет. Ведь любить женщину, мужчина должен научиться, а она…. Она подойдет на эту роль, и может быть лучше всех остальных. Развеселившись от этих мыслей окончательно, Эмилия обратилась к ней:

– Рассказывай чаровница, что ты сделала с моим сыном? Хотя, что здесь непонятного, – при этом она засмеялась, негромко и беззлобно, – Вообще-то нет. С ним-то как раз всё ясно, – продолжала матрона, сладко потягиваясь на массажном столе, – натурально кабель, такой же, как и его отец!! Своего не упустит. Но ты, ответь-ка мне на такой вопрос. По сердцу ли тебе Луций? – при этом в зале повисла такая тишина, как будто там вообще никого не было. Даже массажисты перестали хлопать и мять своих клиентов, уставившись в сторону Авелии. Народ ждал красивой концовки сегодняшней истории. Народ ждал, а Авелия, оказалось готовой к чему угодно, но только не к этому вопросу. Она и с мамой не обсуждала подобные вопросы, уж больно личными они считались, а тут надо дать ответ, да так, чтобы еще и остальные слышали. Провалится мне на этом месте, думала раскрасневшаяся девушка. Однако, не ответить нельзя. Наверное, это безвыходное положение, в конечном итоге, придало ей сил. Слова полились сами собой, без подготовки и обдумываний. Авелия сказала то, что действительно лежало на сердце.

– Я всего лишь ваша раба, госпожа, – при этом она склонилась в многозначительном поклоне. – Я не могу даже мечтать, о том, чтобы любить кого-то, без вашего на то позволения, – при этом девушка села на колени, возле лавки с распластанной сверху госпожей. Немного подождав, девушка взяла руку Эмилии, будто кошка, и несколько раз притерлась к ней щекой, как бы лоснясь. Эмилия не отнимала руки, хотя и не позволяла подобного рабам. Так выражать эмоции, не было принято в их доме, особенно в отношении господ. Сегодня же матрона смотрела на девушку ласковым и хитрым взглядом, и разрешала ей делать подобное.

– А все-таки?? Если представить что ты римлянка, чтобы ты мне ответила?

– Я была бы самой счастливой девушкой на свете, – еле слышно ответила Авелия. При этом сильно зажмурилась, и спряталась в открытую ладошку госпожи.

Луций, успевший прийти в массажный зал и находившийся неподалеку, разумеется, слышавший весь разговор, мгновенно получил дружеский, одобрительный подзатыльник от отца. Флавиан прибывал в великолепном настроении. Для него, как для бывшего война-победителя, виктория сына являлась не просто бальзамом сердца, а скорее божественной амброзией. Как и положено хорошему родителю, он видел в сыне кого-то лучше, сильнее и умнее себя. Ведь по-другому просто неправильно!! В делах амурных он особенного опыта не имел, предпочитая им дела армейские. Его совершенно не интересовало, какой красоты девушка, рабыня она или женщина, и вообще кто-там посмотрел на его сына. Однако, видя радость ребенка, видя радость его матери, а так же ликование остальных, старый патриций принимал народную точку зрения, совершенно не разбираясь, кто такая Авелия, и что же в ней такого хорошего.

– И ты бы смогла стать хорошей женой? Смогла бы сделать Луция счастливым?? – не унималась Эмилия, разумеется, видевшая нежные чувства девушки, бьющие ключом из самых недр ее души.

После такого вопроса, Авелия, которая казалось больше не сможет покраснеть чем теперь, побила и этот рекорд, превратившись в практически, в вареного рака. Съежившись возле лавки, она прятала свое милое личико за рукой Эмилии, и отвечала оттуда, как из засады.

– Смогла бы – каким-то писклявым голосом, пропищала она из-за руки.

Грохот смеха наполнил своды массажного зала, да такой мощный, что казалось на присутствующих, может обрушится потолок. Смеялись ровным счетом все, кроме двух молодых людей, как раз-таки виновных, в этом всплеске веселья. Лица Авелии, видно не было, она продолжала прятаться. Луций же напротив, стоял доступный для любого взгляда, так сказать находился в авангарде этого веселья. Что ему делать?? Этого Луций понять не мог. Молодая голова не придумала ничего умнее, как скопировать поведение с возлюбленной. Вслед за ней, юноша разлился алой краской по лицу и рукам. Разумеется, стоило тому произойти, как порции шуток и веселого смеха троекратно возросли.

– Идите домой, – ласковым голосом проговорила Эмилия.

Молодые люди покинули массажный зал, и долгожданная тишина вновь наполнила его своды. Эмилия, уже закончившая с процедурами массажа, позвала к себе Ревекку:

– Ну, рассказывай, милая моя, что за крем ты для меня приготовила? – при этом тон ее стал холодным.

– Это крем сделан по старинным рецептам моей страны, – затараторила Ревекка, – уже сегодня он вернет вашей коже молодость, шелковистость и блеск. Тот блеск, которым вы сияли еще в девичестве – продолжала она, сгибаясь в поклоне. При этом голос ее не дрожал. Напротив, в нём слышалось уверенность, если даже не сказать наглость.

– Вот как!! А мне рассказали, что крем сделан из помоев!! – глаза госпожи блеснули огнем, но сразу затухли. Эмилия не любила делать поспешных выводов, давая шанс оправдаться любому. И человеку и рабу.

– Вам неправду рассказали, госпожа. Или человек, который сообщил вам подобное, является дилетантом в косметологии. Я прекрасно знаю, какую ответственность несу за результат. Понимаю, если вас крем не устроит или просто не понравится, отвечать самым строгим образом, придется именно мне. Так же, хочу уверить вас, что сама себе зла не желаю, и отдаю отчет, что и зачем делаю!!! – при этом Ревекка мягко улыбнулась и Эмилии, и Асо, стоящей за её спиной, одновременно.

Матрона раздумывала. Она не спешила соглашаться или отказываться. Женское желание выглядеть моложе, боролось с недоверием к новой рабыне. В конце концов, она рассудила так: Ревекка не похожа на дуру, и сама себе неприятностей искать не станет, более того, кожа ее, действительно, в прекрасном состоянии. Возраст не молодой, а это значит, она действительно знает толк в уходе, и глядя на результат, знает его хорошо. Выглядеть красивее, хотелось уже сегодня!!! Но вдруг станет хуже?? Она перевела вопросительный взгляд на Ревекку. Та, мгновенно прочитала немой вопрос в глазах госпожи, и не дожидаясь его озвучки, ответила:

– Вы сомневаетесь?! Я вижу это!! И надо хочу сказать, что считаю ваши сомнения справедливыми и оправданными, хотя бы потому, что тоже сомневалась бы!! Внешность для женщины важна, а для госпожи, важна втройне. Только прикажите и мы можем попробовать крем на ком-нибудь другом, например, на мне?! – она говорила с таким жаром и уверенностью, что не поверить в искренность ее слов, казалось, просто невозможно. Более того, сегодня вечером у Эмилии планировалось торжество. Их с мужем пригласили на ужин, где ей хотелось блистать, так сказать, во всей красе.

– Хорошо, – голосом полным сомнений, протяжно, по буквам процедила она. – Но учти, если что-нибудь пойдет не так, ничего тебя не спасет, – она запнулась.

– Госпожа, – перебивая её в вежливом порыве, затараторила Ревекка, – вы так добры ко мне и к дочери. Только неблагодарный и глупый человек, может не видеть вашей благосклонности. Не сомневайтесь!! Сегодня на ужине, вы будете его главным украшением, и несомненно королевой.

Эмилия на секунду перенеслась в будущее, представила завистливые взгляды матрон, восхищенные взгляды мужей. Всё как обычно!! Женское желание выглядеть красивее остальных, как всегда взяло верх, над остальным. А будь что будет!! Утвердительно кивнув Ревекке, они отправились в отдельный зал, для умащения маслами и кремами, где она полностью предалась в ее заботливые, действительно знающие толк, руки. По пути, Асо аккуратно просила подумать госпожу еще раз, но получив решительный отказ, ушла не с чем. Поудобнее расположившись на кресле, матроне не хотелось молчать, наоборот, предвкушение сегодняшнего ужина, будоражило кровь. Закрыв глаза от нежных, растирающих движений рабыни, Эмилия еле слышно заговорила:

– Ревекка, да??? – ей почему-то захотелось обозначить свое превосходство, хотя имя рабыни она помнила прекрасно.

– Ты ведь у нас недавно. Скажи, нравится ли тебе в нашей семье? – с видом незаинтересованным начала Эмилия.

– Да. Конечно, да. Вы с семьёй очень добры к нам. Я уверенна, нам с дочерью очень повезло, что мы оказались именно у вас.

– Откуда ты можешь это знать? Ведь, насколько мне известно, мы у вас первые хозяева. Вы же, вроде бы, из Иудеи???

– Всё верно, госпожа. Вы действительно у нас первые. И, надеюсь последние – при этом она глубоко вздохнула и подняла глаза вверх, как бы показывая свою искренность и смирение одновременно.

– Но как ты можешь понимать повезло вам или нет? Ведь ты же нас едва знаешь??! – с некоторым заигрыванием промурлыкала Эмилия, получающая истинное наслаждение от работы Ревекки.

– Действительно госпожа, вопрос справедливый, но я попробую объяснить. Подлинно, откуда бы мне знать, если вы мне не знакомы, и я ничего о вас не знаю. Однако, мы с дочерью плыли сюда на корабле уже в статусе невольниц. Видели, как на этом корабле обращались рабами. Видели, как обращались с остальными. Хвала всевышнему, что капитан оказался добрым, и не позволял матросам нас обижать. Только благодаря ему мы смогли пережить тот ужас, который творился в трюме.

Эмилию заинтересовал разговор, она открыла глаза и уставилась на Ревекку. В глаза бросалось, что та борется с собой, внутри себя. Сделав два глубоких вдоха, Ревекка хотела продолжить, но комок, подступивший к горлу, мешал ей. Губы сжались в тонкую полоску, глаза увлажились, отражая память ужасных мук, пережитые Ревеккой. Она изо всех сил боролась с собой. Боролась, чтобы не разревется, боролась, чтобы скорее забыть тот ужас. Но это не так-то просто как кажется. Та боль, оставила ей на вечную память огромный и пока еще кровоточащий рубец.

– Я слышала про те корабли, – с долей сочувствия и вздохом проговорила Эмилия. – Рассказы про них ужасны.

– Вот я вам их не буду рассказывать, – с болезненной, натянутой улыбкой проговорила Ревекка.

Внутренне Эмилия этому очень обрадовалась. Будучи человеком, не злым, или даже сказать добрым, подобные истории тяготили ее. Слухи о том, в каких условиях путешествуют рабы, о их содержании, и обо остальном, причиняли женщине нестерпимую боль. Она предпочитала, как страус, спрятать голову в песок, и ничего не замечать. Вообще не думать об этом. Однако, новые рабы, как назло, прибывали к ним именно на таких кораблях. Оказавшись в новом доме и чуть-чуть пообжившись, рабы проникались добротой госпожи, и иногда, в приватном разговоре, изливали той душу, так сказать, во всех подробностях. От услышанного, волосы на голове становились дыбом, сон пропадал, а в груди защемляло так сильно, что продышаться порой, не было сил. Еще больше Эмилии не хотелось слушать такую историю сегодня, в предвкушении вечера, посвещенному только прекрасному и возвышенному. То есть ей.

– Мне кажется, – желая сменить тему на более веселую, продолжала Эмилия, – мой сын заинтересован твоей дочерью, и кажется, не на шутку заинтересован.

Ревекка сразу же преобразилась. Невооружённым взглядом становилось заметно, что счастье дочери является для неё, более важным, чем свое собственное. Горе, минуту назад так тяготившее ее, будто бы ветром сдуло, не оставив на уже повеселевшем лице, и следа.

– Действительно, Авелия хороша собой и, вдобавок, прекрасно сложена. Её трудно не заметить, особенно теперь, когда благодаря возрасту, она расцвела и распустилась. Но не это поражает меня госпожа. – Ревекка понизила голос, так чтобы её кто-нибудь не послушал. Придвинулась поближе она продолжила уже не говорить, но сплетничать:

– Свою девочку я знаю с самого рождения, видела, как она в первый раз открыла глаза, помню первый её шажок, её первый зуб. Помню всё, как будто это происходило вчера, – Ревекка вздохнула, но как-то весело, без ноток печали – В неё, как и положено дочери знатного сановника, вкладывались все силы и средства, лишь бы она стала достойна своего рода и положения. Мы пригласили лучших учителей, хореографов, тренеров, одним словом всех тех, кто мог дать ей, что-нибудь хорошее. Вы точно знаете чего это стоит и как это трудно, ведь у вас двое прекрасных детей!!! Сколько нервов и сил на это потрачено, – Ревекка вздохнула и подмигнула Эмилии.

– Однако, – продолжала она, – и в хорошем, ей не никто не отказывал. Ей разрешалось делать всё что она захочет, когда захочет, и с кем захочет. Ей позволяли дружить и гулять, веселится и шкодить, в рамках дозволенного, конечно. Есть ли где-нибудь в мире условия лучшие для дитя??? Не возьмусь утверждать!!! Тем не менее, каждый день видя свою девочку, мне казалось, что ей чего-то не хватает для полного счастья. Я искала это чего-то, но безрезультатно. Да и сама Авелия не знала, что с ней не так, наигранно уверяя, будто бы всё в порядке. А сегодня, я смотрю на дочь и вижу ее абсолютно счастливой. Любуюсь, как она краснеет и улыбается от ваших слов, и кажется, я нашла ту причину. В вашем крове, госпожа, я нашла причину, которую не могла найти дома. Ну а если точнее, то Авелия её нашла. Да, обстоятельства изменились, и мы больше не живем в Махероне. Да, поменялся статус, лишив нас свободы и сделав рабами, но моя дочь счастлива, а всю ее радость составляет улыбка вашего сына. И не подумайте!! То, что я говорю искренне, без приукраса или заигрываний, и не для красного словца. Эта чистая правда. Сейчас, ухаживая за вашей кожей, я думаю о том, как странно устроен мир. Живя в изобилии, не в чем себе не отказывая, она несчастна. А ставь бесправной рабыней, загнанная в нужду, девочка радуется каждому новому дню. Как так? Как такое может быть?? А ответ прост, так прост как просто всё остальное в этой жизни. Главное самим не усложнять. – Ревекка даже задыхалась от своей пламенной речи. Каждое слово вырываясь у нее изнутри, откалывалось от сердца, обматывалось частичками души.

– Все мы приходим в этот мир зачем-то, и у каждого есть своё предназначение, -рассуждала Ревекка вслух. – Насмешкою судьбы каждому кажется, что его предназначение какое-то особенное. Но это не так. Предназначение одинаковое, лишь объект его может меняться. И именно тут мы и можем выбирать свою судьбу, точнее этот объект. Именно его мы и называем в дальнейшем судьбой. Наверное, всё то чему её так старательно учили пригодиться Авелии в дальнейшем, но истинное предназначение женщины, разделить счастье с мужчиной, стать частью его благополучия, стать его продолжением. Я смотрю, как Авелия раскрывается по-женски, без помощи самых мудрых преподавателей и советчиков, лишь повинуясь зову сердца. И верьте мне, ни один советчик не смог бы объяснить, как это сделать лучше, нибудь рядом того мужчины, для которого она расцветает. Я очень рада, что сегодня Луций рядом, да вдобавок еще и благосклонен к ней. Верьте мне госпожа, пройдет совсем немного времени, и в его обществе Авелия превратится в самый дивный и изящный цветок на свете. Да и может ли быть по-другому в обществе Луция??? Хотя, что я вам рассказываю. Вы и сами всё видите. Не только моя дочь распускается возле него!! Те взгляды, что бросают в сторону вашего сына окружающие девицы, пронзают не только его одного, но и всех остальных в округе. Такой юноша, просто не может не понравится и не заставить любоваться собой. Бог соединил в нем одном, всё лучшее, что есть у людей, и дал частичку от себя. Такого искреннего и честного юноши я не видела никогда. Луций не боится нести ответственность за сказанное, и говорить правду, пускай она и не очень приятна на вкус. Таких людей всегда всего лишь единицы.

Эмилия не любила лесть, однако, стоило разговору тронуть ее детей, эта нелюбовь проходила. Как и любая нормальная мать, она могла часами слушать и наслаждаться похвальбой своих чад, при этом, не прерывая и аккуратно поправляя собеседника, если в том чувствовалась необходимость. Ревекка продолжала превозносить внешность, ум, силу и остальные достоинства Луция, однако, не переходила ту грань, за которой все ее слова превратились бы в угодливое лицемерие.

Вдоволь наслушавшись комплементов, матроне захотелось как-то отблагодарить рабу за её справедливое мнение и понимание людской натуры. Что говорить, не каждый способен заметить столько хорошего в одном человеке. Но наградить хотелось никак всех, переливающейся побрякушкой, а чем-нибудь необычным. Однако, ничего толкового, не приходило на ум.

– Ты хорошо жила там, в Иудеи?? – неожиданно спросила она. – Ты там была богата?

– Скажем так, я жила в достатке. Моя семья считалась известной и уважаемой, – Ревекка на секунду задумалась, мысленно блуждая в кулуарах прошлых лет. Эмилия перебила ее:

– Наверное, тяжело вот так всё потерять?! Не знаю, справилась бы я. Как ты справляешься??

– Можно я буду с вами до конца откровенной? – неожиданно спросила Ревекка.

– Конечно можно, даже нужно, – заинтересовалась и обрадовалась такому повороту Эмилия.

– Как бы удивительно то не звучало, но клянусь вам всем, что у меня есть, сегодня и сейчас я счастливее, чем когда-либо в Махероне.

Эмилия не ответила словами, однако выпученные глаза, которые от удивления, казалась, сейчас выкатятся из орбит, говорили за нее.

– Я не уверенна, что смогу это объяснить. – робко продолжала Ревекка.

– Ты уж потрудись.

– В Махероне мы жили в большом доме. Мы обладали несметным количеством рабов, следившие за его порядком. Тогда я не считала, сколько их у нас, – при этом она натужно улыбнулась.

– Была земля, приносившая доход, плодонося и выкармливая скот. Муж, считался не последним человеком в городе, – Ревекка погружалась в пучину воспоминаний.

– До него, до мужа, я росла девушкой в благополучной семье, и надо добавить, наше семейство считалась богатым. Наверное, оттуда всё и началось!! С самого детства, меня учили соответствовать статусу, вести себя согласно занимаемому положению. Меня заставляли посещать те места, что мне были не интересны а даже чаще противны, водить знакомство с людьми, с которыми просто находится рядом неприятно, не то чтобы общаться. Каждый день мне рассказывали, что надо делать. И как делать, то что они указали, мне тоже рассказывали. Чего хочу я, никто никогда не спрашивал. Верите?? Ни одного раза, никто не спросил!!! Правильно ли это?? Не знаю. Как я уже говорила, не всё в этой жизни определяем мы сами. Однако, я все-таки живой человек, и у меня тоже интересы и увлечения. И пускай они нравятся лишь мне одной. Но они мои, понимаете, только мои. Так вот, с самого малого возраста меня привлекала женская красота. Не моя красота конкретно, а красота вообще. Сколько себя помню, мне доставляло истинное наслаждение сделать кого-нибудь красивее, нежели ту наградила природа. Раскрыть их женское естество, скрыть недостатки и добавить чего-то своего. Вот для меня истинное наслаждение. Однако, вместо того, чтобы заниматься косметикой и косметологией, меня вынуждали читать труды философов, петь, танцевать, ходить на приемы в цирк. Далее, я полюбила мужчину, но как всегда, решение приняли без меня. А уже, через каких-то полгода, вашу покорную слугу выдали замуж за отца Авелии. Зная, что такова женская доля, я пыталась найти счастья в замужестве, но супруг, как и родители, не прислушивался к моему мнению, решая все вопросы самостоятельно и односторонне. И вот сегодня, я задаю себе вопрос, богатая я жила в Махероне или все-таки бедная.

Эмилия слушала внимательно и невнимательно, одновременно. Поэтому не до конца понимала речь Ревекки. Однако некоторые моменты из контекста ей удалось выдернуть.

– Как можно не понимать, богат ты или беден?? – спросила она.

– Ну посудите сами. В семье есть деньги, но вам нельзя их тратить. Точнее нельзя тратить на то, чего хочется вам. Безусловно, муж отпускал мне расходы на безделушки, но тот вид, с которым он это делал. Это казалось как-то унизительным, что ли. Всё время, чтобы я ни сказала, о чем бы не попросила, он мягко улыбался в ответ и делал, так как считает нужным. Как же еще объяснить, чтобы было попонятнее?! Вот, например, я хочу, чтобы дочь училась в Греции. Это дорого!! Но деньги на то есть. Однако муж принимает решение, что дочь будет учиться в Махероне. И всё точка!!! Без обсуждения и рассмотрения. Вот и получается, что я вроде бы богата, а вроде бы и нет.

Эмилия тихо почесывала подбородок, сопоставляя услышанное, со своей жизнью. И как неприятно было то признавать, похожие черты проскакивали не просто часто, а регулярно. Вообще казалось, что Ревекка рассказывает не о себе, а о ней. Эмилия тоже не всегда соглашалась с тратами мужа, однако, воспитанная в лучших традициях славного города, никогда не позволяла себе перечить, и отгоняла мысли о том, что муж может неправильно распоряжаться бюджетом. Однако, отогнать мысли можно один раз, второй, третий. Флавиан же действительно не умел управляться с финансами, и не замечать того, было, решительно невозможно. Муж постоянно влезал в какие-то финансовые авантюры, при этом оставаясь на плаву, только благодаря связям, приобретенным во время военной службы. Получался некий замкнутый круг, в котором главной обязанностью Эмилии становилось наблюдение и помалкивание, во время глупых растрат супруга. Главной же бедой, до этого разговора с Ревеккой, матрона считала присутствием подобных мыслей в своей голове. Согласно ее воспитанию, эти мысли не должны там появляться, а малейший намек на них, она воспринимала как бабью дурость. Так вот эта дурость, в последнее время так укоренилась в мозгу, что Эмилия окончательно запуталась и не знала, что с этим делать. Поговорить с кем-то на эту тему она не решалась, ибо склоки и сплетни всегда являлись визитной карточкой Рима. Расскажи об том одной, и завтра весь город будет знать твою маленькую тайну. И вот теперь, слушая рабыню, она убедилась, что не одинока в этом мире и в своем суждении. Ей стало понятно, что причина может быть не только в ее голове и недостатке воспитания, а банально, просто не зависеть от нее.

– Продолжай – повелительно кивнув, потребовала она.

– И так во всём. Я являлась свободно рожденной, родовитой девушкой. Но всё это лишь на словах. На самом же деле, мне постоянно говорили, что делать и куда идти. Мне говорили, как одеваться и что отвечать. Если честно, то я не помню ни одного решения, которое приняла бы сама. Абсурд. Но это так. И как я уже говорила, мужа мне тоже выбрали. Вот так и получается, что я вроде бы свободна, но на самом деле нет. Я как птица, запертая в дорогой клетке. Меня у меня нет. Я есть у кого-то другого. Вы знаете, однажды, мне в голову пришла интересная идея сравнить свою жизнь, с жизнью обычной простолюдинки, с той, которых пруд пруди на улицах городов. И знаете что? Мне показалось, что она у них ярче, и что они счастливее меня.

Эмилия улыбнулась. Она, конечно, во многом соглашалась с Ревеккой, подмечая поразительное сходство с жизнью своей, но последние слова явно отдавали перебором. Ей начало казаться, что рабыня не в себе.

– Ты хочешь сказать, что жить в достатке, хуже, чем жить в нужде? – спросила она, заглядывая прямо в лицо собеседнице.

– Нет. Я хочу сказать, что жить и в излишке и в нужде, хуже, чем жить в гармонии.

Эмилия вопросительно взирала на Ревекку.

– Попробую пояснить. Давайте еще раз, с самого начала. Я считаюсь свободным гражданином?! – рабыня уставилась на госпожу. Та в ответ вытаращила глаза, пыталась угадать, когда это она успела освободить Ревекку.

– То есть считалась!!! – поправилась рабыня, – тогда, когда жила в иудеи.

Эмилия кивнула в знак согласия.

– Так вот, та гражданская свобода, это всего лишь условность. Это звук, который приятно слышать, которым можно кичится, о котором можно говорить. Но всего лишь звук. После него ничего нет. Это наше желание говорить, что звук правдивый, что он чем-то подкреплён. Это наша фантазия, наше желание верить в этот звук. Давайте разберем на моём примере. Я была свободна!!! Но!!! За меня решали, мной руководили и меня направляли. Мою волю никто никогда не учитывал, но вслух о том не говорили. Всё обставляли так, что по-другому в этой жизни, просто нельзя, или по-другому не бывает. Какие-то невидимые стены, которых как бы нет, но они как бы есть!!! С самого рождения я жила в этих невидимых оковах, вынужденная соблюдать правила, которые не понимала, не признавала и отказывалась уважать. Однако, выполнять их, и следовать им было необходимо, по-другому просто нельзя. Сейчас я раба, мое тело принадлежит вам, но теперь мне не надо притворяться, теперь у меня нет этих невидимых стен. У меня есть, то как я вижу. У меня есть, то, как я слышу. Мне всё понятно, хотя оно и по-другому. Здесь, у вас, всё близко к тому, чего я того желала в глубине души. Посмотрите на меня!! Я занимаюсь косметологией, как и хотела с самого детства, а дочери не запрещают любить того, кто ей по сердцу. И если спросить, в какой период времени, я чувствовала себя счастливее, в золотой клетке дома, или железных оковах у вас, то как бы дико то не звучало – у вас !!!!

– В твоих словах есть доля правды, – с задумчивым лицом проговорила Эмилия, – вот только, не пойму, почему ты считаешь плату женщины несоразмерной ее жизни. У нас в Риме, женщина живет на таких же правах, как и у вас, и выполняет ту же роль, что и женщины Иудеи. По мне, так все лишения и правила компенсируются шикарной жизнью.

– Вы мудрее госпожа. Возможно, жизнь женщин Рима и Иудеи все-таки отличается друг от друга. Но более всего, я думаю, что вы опытнее и умнее меня. Ведь люди, могущие сочетать в себе желаемое и имеемое, являются по-настоящему счастливыми людьми. Я восхищаюсь теми, кто примирился с собой, рад своему предназначению, и живет от этого полной жизнью.

Эмилии слова не понравились, казалось, что Ревекка заискивает перед ней. Но обдумав смысл сказанного еще раз, она обнаружила, что лести нет, и всё, о чем говорила Ревекка, имеет место быть. Приятная теплота, от гордости за саму себя, разлилась по телу матроны. Признаться честно, она никогда не думала настолько глубоко о том, что можно жить по-другому, и новость, что она живет в гармонии, да так, как не каждая умеет, оказалась для нее действительно всласть.

Более ей не хотелось разговаривать. Она закрыла глаза и углубилась в любование самой себя. Витая в облаках превосходства, Эмилии хотелось молча упиваться радостью такой продуманной, как оказалось, жизни. Ревекке, тоже вдоволь наговорившейся, стало хорошо от настроения госпожи. Ее голову наполнили старые сомнения, что возможно с ней, что-то не так, ведь вот же перед ней находится, по сути такая же женщина, довольная собой, и всем вокруг.

Вырвавшись из объятий всеобщего одобрения, похлопываний и подбадривания, Луций с Авелией оказались в повозке, тихо катящейся в направлении к дому. Остальная семья, возглавляемая Флавианом, решила остаться в термах на подольше, чтобы после, нанести необходимые визиты, сделать надлежащие знаки внимания старинным друзьям и только что появившимся приятелям. Солнце не спеша катилось на убыль, разрешая остыть и продышаться раскаленной земле. Воздух заново получил ту прозрачную свежесть, которой лишался в полуденные часы. В шуме ветра, в поскрипывании телеги, в крике птиц, изредка пролетавших над ними, чувствовалось согласие, словно звучали они в унисон друг с другом. Им вторили, еле слышно и слабо таясь друг от друга, два молодых сердца. Так, плывя на своей телеге, словно на корабле любви, они ехали, посматривая друг на друга исподлобья, и ничего толком друг дружке, не говоря. Точнее сказать, попеременно, то Луций, то Авелия, пытались завести разговор, но как-то не клеилось. Толи темы подворачивались не удачные, толи время. Хотя, настоящей причиной несомненно являлись те самые минуты, которые любой человек ищет всю свою жизнь, а найдя, боится спугнуть. Те минуты, когда обоим без слов всё понятно. Когда тепло от теплоты, любимого человека рядом. Когда это тепло греет сильнее тысячи факелов, когда ничего больше не надо, лишь бы сейчас никогда не заканчивалось. Они ехали не проронив не звука, наслаждаясь каждой секундой проведенной вместе, и искренне веря, что впереди этих секунд, будет еще очень и очень много. Возможно, поездка до виллы так и закончилась бы в молчании, если бы не воробей, появившийся, неожиданно, из неоткуда. Птичка нагло взгромоздилась на край повозки, и принялась чирикать, будто бы у себя в гнезде. Воробей казался таким бойким и забавным, что улыбки умиления, сами собой, появились на физиономиях молодых людей. Птичка же, словно чувствуя свою актерскую востребованность, продолжала выступать. Надо отметить, что этот воробей вообще оказался не робкого десятка. Луций с Авелией подвинулись к нему ближе, а он и не думал удирать. Вдоволь начирикавшись, он маленькими прыжками приблизился сначала к Авелии, потом к Луцию, как будто бы силясь что-то узнать у них, и не добившись ничего путного, покрутив напоследок, маленькой коричневой головкой, улетел восвояси.

– Воробей!! – как-то радостно выкрикнул Луций. – Для римлянина это хороший знак, – вырвалось у него из самых недр груди.

– Что он означает? – робко спросила Авелия.

Луций смутился и даже немного покраснел. Воробей считался птицей богини Венеры, и когда он являлся молодой паре, это слыло ее благословением.

– Ну … просто хорошо и всё, – неожиданно резко обрезал он, раскрасневшись, словно помидор.

Юноше не хотелось сознаваться в своих чувствах. По крайней мере, сделать это планировалось как-нибудь не так и не сейчас. Вообще, эта набирающая разбег история, нравилась и не нравилась ему одновременно. С одной стороны, тут не присутствовало ничего плохого или предосудительного. Ну, понравилась девушка, ну чего тут такого?? Однако, как она ему понравилась??!. Наверное, это как, и являлось основным противоречием внутри себя. Он чувствовал, что слово понравилось совершенно тут не подходит. Луций несколько раз признавался себе, что перед Авелией становится робким, мягким и податливым. И это при том, что по одному только щелчку его пальцев, девушка будет ему доступной, без каких-либо помех или припонов. Так в чем же дело? Однозначного ответа не существовало. Точнее сказать ответ существовал, но юноше он не очень нравился. Луций считал его неким проявлением слабости. Ну негоже, вот так, со всего размаху, не разбирая ничего перед собой – влюбиться в рабыню, да еще так крепко, что не видеть и не слышать ничего вокруг. Только она. Только для неё. Тьфу !! Противно аж!! И вот надо же такому случиться!!! И ведь именно с ним!!! Луций, как и любой другой юноша этих лет, сильно зависел от общественного мнения. Его, как и всех остальных, сильно волновало, что скажут окружающие, что они подумают. Еще совсем недавно, стоя возле зеркала и заглядывая в отражение, ему виднелся красивый, уверенный в себе парень, воспитанный в лучших традициях Рима, у которого имелся опыт общения с женщинами, и надо отметить, опыт весьма обширный. Но только дело доходило до Авелии, бравада и уверенность куда-то уходили, превращая ловеласа в робкого, ласкового кота. И самым запутанным и непонятным Луций видел то, что ему нравилось превращаться в этого кота. Ему вообще хотелось отдаться Авелии всему без остатка, стать ее рабом, а не сделать ее своей наложницей. Почему так происходит, он не понимал. Единственное, что он отмечал для себя совершенно точно, так это то, что Авелия разительно отличалась от всех остальных, до этого ему известных, девушек. Какая-то неведомая чистота, непорочность не только тела, но и мыслей. Все это, так изящно объединённое в одном человеке, влекло его. Он желал ее так сильно, что виски стучали, но не так как остальных. Авелия светилась как богиня, которую надо заслужить, надо заработать. Нужны подвиги, нужны страдания, и только после этого можно наедятся на взаимность. Юноша раздражался и трепетал одновременно. Что это слабость?? Или так и должна выглядеть любовь?? И с чего я решил, что она такая?? Ведь знакомы мы всего ничего. Его мысли прервала Авелия.

– И у нас воробей, хорошая птица. Считается, что видеть его в чужой стороне, напоминание. Напоминание о том, что богом ты не забыт, что он видит тебя и присматривает за тобой. Но я и без птицы знаю, что бог меня любит, – при этом она мягко улыбнулась, спрятала глаза, и покраснела как черешня.

Луций не понял, как это она и без птицы, так лихо всё понимает. Погруженный в собственные размышления, он и не предал этому робкому признанию никакого значения. Он пытался разобраться в себе самом. Мысли роились в голове, будто пчелы. Временами он поднимал голову и кидал напряженные взгляды по сторонам. Один такой, сосредоточеннее чем обычно, угодил в Авелию. Самоанализ оказался заершенным. Больше смотреть он никуда не мог. Все остальное растворилось, расплылось и пропало. Какая-то белая пелена вокруг Авелии, а если точнее, то только она и больше ничего. Девушка сидящая на краю телеги, казалась еще краше, чем обычно. Черные волосы, будто бы купались в потоках встречного ветра. Они казались волнами, набегающими и откатывающимися, оставляя видимым на небольшое время, прекрасный лоб и румяные щечки. Однако, волосы являлись всего лишь прелюдией. Они не шли ни в какое в сравнение с глазами. Взгляд во истину был изюминкой этой богини. Из-под опущенных век, светящимися мягкими лучами вырывался самый чувственный и прекрасный взор, что доводилось видеть Луцию. Взгляд, наполненный сердечной добротой, трепетом, немножко строгостью. Одним словом, взгляд любимых глаз. Юноша чувствовал, что не может, не хочет жить, без хозяйки этого прекрасного взгляда. Сердце от ощущения Авелии рядом стучало с утроенной силой, разгоняя кровь по жилам сильнее и стремительнее. В голове помутилось. Всё, кроме нее потерялось и престало существовать. Не в силах более сдерживать свои чувства, он подсел ближе, и уже хотел притянуть ее к себе, но не успел. Авелия, обвив его шею руками, словно лозами дикого винограда, бросилась навстречу и перестав контролировать себя и вообще чего-либо вокруг, впилась в него губами, будто в спелый нектарин. Сколько длился поцелуй они не знали, но когда он закончился, оба дышали так тяжело, как будто разгрузили целый воз камней. Счастье, словно водопад, бурными потоками пота, лился наружу с изможденных голов. В этом молчании, в этой отдышке, все казалось понятным без слов. Наконец-то, все точки расставились по своим местам. Недосказанности закончились и надо отметить, закончились хорошо. Авелия сидела рядом с Луцием, у изголовья повозки, положив свою голову на его плечо, жмурясь от заходящего солнца, и до конца не веря в происходящее. Так, в безмятежном молчании, можно бы ехать целые дни напролет, но, как тучи среди ясного дня набегают на небо, так и душу Авелии заволокли сомнения. Она подняла свою маленькую головку с плеча, и устремила в Луция вопрошающий, испытывающий взгляд.

– Что об этом скажут твои родители? – печальным, немного потухающим голосом спросила она.

– А что они должны сказать?

– Я же рабыня, а ты ..

– Ничего не скажут. Почему они должны чего-то говорить? Ты моя, и на этом всё.

Авелия, при этих словах, внутренне насторожилась. Она не понимала, что Луций имеет ввиду. То есть, общий смысл казалось ясен, но как он видит дальнейшие отношения между ними, оставалась не совсем понятно. Конечно, девушке хотелось бы большой и чистой любви, той, о которой с томными улыбками воспоминаний рассказывали ее подруги, той, ради которой стоит жить, со слов ее матери. Но после этих, каких-то резких слов, ей показалось, что он видит их светлые чувства несколько по-иному. Возможно, Луций имеет в виду, что она ЕГО рабыня, и этого уже никто не отменит. По известным причинам, такого развития отношений ей не хотелось, и о подобном, конечно же, не мечталось. А может быть, я вообще зря поверила в любовь, ведь в плане социальном, между нами действительно пропасть – рассуждала она. Но, что тогда значит этот поцелуй? А может ничего и не значит!!! Может это те самые воздушные замки, которые я успела понастроить у себя в голове. Она искоса посмотрела избранника, не желая верить догадкам, пытаясь найти подтверждения своей первой мысли. И тут, её как током ударило. Луций сидел к ней полубоком, ища глазами что-то впереди и перебирая пальцами по краю телеги. Ей показалось, что он нервничает и вообще находиться в каком-то возбужденном состоянии. Это смотрелось настолько ему несвойственно, что Авелия отвернулась. Еще секунда, и она смогла угадать его переживания, точнее, причину их. В это же мгновение, всё стало на свои места. Почему-то всё стало понятно. И хотя ни одного слова не было произнесено, но и без этих слов, картина стала абсолютно понятной. Как и откуда материализовались эти мысли, Авелия не знала, но то, что эти мысли точны, была уверена абсолютно. Сомнения, даже толики их пропали. Уверенность, чем-то бескрайним, обрушилась на неё. Она больше не боялась и не сомневалась. Авелия чувствовала, что является объектом этих переживаний. Это льстило ей, но глядя на разобранное состояния Луция ей того не хотелось. Уже в следующее мгновение девушка поняла, что не хочет, чтобы Луций еще когда-нибудь в жизни волновался. Она почувствовала ответственность за него на себе. Иудейка чувствовала его беспокойство, и от того ей становилось тревожно. Авелия открыла для себя, что теперь ей будет хорошо, только тогда, когда ему станет хорошо. Без него хорошо невозможно. В этот момент, девушка отчетливо осознала, что влюбилась в этого человека, раз и навсегда. И раз это так, раз теперь этого невозможно обойти или изменить, то в голове не может быть места для плохих мыслей. Всё!!!! С этого мгновения её сердце не слушается её. Оно теперь его. Поэтому зачем сомнения? Любит он меня или нет? Кратковременны его чувства или нет?? На любовь Авелии к Луцию это повилять не может. Юная дева приняла это. Приняла всем своим естеством, душою, дыханием. Она впустила в себя то чего боялась. Но не страх или переживания наполнили её. Наоборот. На душе стало спокойнее, глупые переживания ушли из головы. Руки, сами собой, обвили шею Луция, и от его ответного тепла, по телу девушки растеклось умиротворение.

Начало смеркаться, когда молодая пара появилась на вилле. Их встретил несколько озадаченный Палла, и еще несколько рабов, готовых помочь разгрузиться. Озадаченность, а точнее сказать, удивление Паллы обуславливалась тем, что из терм приехало всего два человека, тогда как перед уездом, Флавиан распорядился накрыть столы к ужину на всю семью. А поскольку Палла слыл ответственным виликом, столы уже томились в ожидании, готовые к приему гостей.

– С приездом вас, молодой господин, – начал вилик, – как отдохнули?? При этом, в сторону Авелии он даже головы не повернул, дабы поприветствовать молодую красавицу. Девушка, уже успевшая привыкнуть к положению рабыни, внимания на это не обратила, однако Луция сие неуважение покоробило. Он справедливо считал, что раз он ее себе выбрал, отношение к ней должно быть подобающим.

– Скажи-ка мне Палла, ты не ослеп часом?? – раздражаясь, начал Луций. Палла молниеносно почувствовал недовольство в голосе господина, но причину своего проступка определить не мог, поэтому крутил головой влево и вправо силясь разыскать.

– Я не слышу ответа!! – плавно повышая голос, продолжал юный господин, краснея. Палла еще быстрее закрутил головой пытаясь определить свое прегрешение. Он шарил взглядам по повозке, может быть с ней что-то не в порядке, смотрел на рабов, может быть с ними что- то не так, и вскоре остановил взгляд на Авелии, точнее на том расстояние, которое отделяло её от Луция. Расстояния не было, она сидела совсем рядом, почти в обнимку с Луцием, а руки их оказались соединёнными вместе. Все прояснилось в туже секунду.

– Юный господин, – начал, сгибаясь Палла во внушительном поклоне обоим, – я не успел договорить, потому что не мог подобрать слова. И вы справедливо сердитесь на меня. Да чего уж там!! Я и сам злюсь на себя, за свое глупое молчание. Но ведь старого вилика можно понять. Я не сразу разобрал кто это с вами рядом. Сначала мне показалась, что эта Авелия, но приглядевшись получше, я понял, что нет!! Это Афродита, не иначе. А как может глупый раб приветствовать богиню??? – он уставился на Луция, потом перевел взгляд на Авелию, и в тоже мгновение пал ниц пред ней, громко бормоча:

– Ты, что вышла из пены морской, и почтила присутствием нас. Добро пожаловать в наш дом, царица цариц. Будь здесь хозяйкой, а мы будем твоими рабами … – он продолжал бы еще и еще, если бы его не прервала Авелия, спрыгнувшая с повозки, и поднявшая того на ноги.

– Прекрати немедленно, – сказала смущенная такими речами девушка вилику.

Луцию же напротив, понравилось это действо. Вмиг он забыл обиду на Паллу, и даже решил того наградить.

– Все ли готово к нашему приезду?

Палла окончательно сообразил, что Флавиан не едет следом, и значит, не будет ужинать дома. Следовательно, кормить надо только молодого господина, ну и «Афродиту».

– Конечно Луций. Все готово!! – ответил он решительно.

Проследовав за Палой в триклиний, их взору предстали пустой стол и застеленные покрывалами три ложа. На немой вопрос Луция, вилик ответил, не задумываясь:

– Все блюда готовы, и через мгновение предстанут перед вами, – теперь он уже крутил головой от Луция к Авелии и бил поклоны обоим, давая понять молодому господину то, что урок усвоен, и впредь ошибок допущено не будет.

Луций уволился на ложе, с ближней стороны от входа. Он занял самый ее центр, оставляя на кушетке места, справа и слева от себя. Авелия, шедшая следом, не поняла, куда ложится ей. Толи он хочет находиться один во время еды, толи напротив, хочет, чтобы она возлегала рядом. Девушка застыла в нерешительности, не зная, что делать и куда садится. Луций заметил эту смущенность:

– Ты можешь сама выбрать, куда хотелось бы лечь, – при этом весело ей улыбнулся.

Авелия пыталась вспомнить, что же в этом случае правильнее сделать. По законам этикета, тем, которым она обучалась в Карфагене, ее место находилось против него, но нынешнее положение, и веселое настроение Луция, говорили ей сделать по-другому. Хотелось к нему, хотелось быть рядом, но еще и хотелось чтить традиции и богов. Ведь если бы не бог, ей не быть бы с Луцием. В итоге она рассудила так: раз сказка в моей жизни еще может происходить, раз любовь существует и для меня тоже, пускай же она будет правильной любовью юноши и девушки, а не юноши и рабыни. И окончательно уверовав в правильность своего решения, она выбрала место напротив Луция.

– Пускай так и будет, по крайней мере, пока, – его глаза лукаво моргали, заигрывая и предупреждая о том, что там ее место не навсегда, и что всякому терпению есть предел.

Палла, одобрительно кивнув пошел на кухню распорядиться, чтобы кушанья начали подаваться. И только оказавшись там, одним кивком выстроил рабов – поваров вокруг себя и тихо объявил:

– Молодой господин, , влюбился. Тем, кому голова дорога, рекомендую прислуживать Авелии, так же, как и остальным хозяевам.

– Вот еще, – с неудовольствием фыркнула, в ответ, толстокожая повариха, работающая на кухне уже больше десяти лет.

– Кто сказал??? – Палла искал глазами, ту, которая осмелилась спорить. Все притихли, ожидая дальнейшей расправы. И она не заставила себя ждать. В миг определив виновную, вилик схватил ее за волосы, и потащил на задний двор. Повариха, знавшая Паллу не один год, не сопротивлялась, а покорно следовала за ним. Перед выходом они остановились, Палла стоявший уже почти в дверях проговорил:

– Начинайте накрывать стол, – и не дожидаясь никакого ответа, вышел с поварихой вон.

Трудяги знали, что с ней будет, и в глубине души признавали, что повариха сама виновата в гневе Паллы. Посему наказание, в виде ударов ногами, и таскание за волосы по улице, является справедливым. Тутошние рабы воситывались в суровой дисциплине, и второй раз приказ управляющего не надо было повторять. Вазы с салатами, тарелки с яйцами, рыбные нарезки, первыми отправились в триклиний. Следом за ними, внесли гретое вино, изрядно разбавленное водой и сдобренное пряностями так сильно, что казалось, в комнату внесли целый сад благоухающих цветов. Далее, на пороге появились музыканты, но Луций выгнал их прочь. Сегодня, ему хотелось быть только с Авелией вдвоём. Раб-виночерпий, разлил вино в кубок Луция, и хотел уже налить Авелии, но она отказалась. Иудейка не пила горячительных напитков. Никогда не пила. Ей подали гретый апельсиновый сок с гвоздикой и корицей. Закончив вносить первую часть трапезы, рабы удалились, оставляя молодых людей наедине с самими собой.

– За прекрасный день, что подарили нам боги!! Хвала Минерве, что наставила меня на путь правильный, и помогла выиграть в поединке. Слава Венере, сотворившей тебя, и отдавшей в мои руки, – закончив он, сбрызнул из кубка несколько капель на пол. А после, словно человек прошедший пустыню, осушив его залпом до конца.

Авелия ответила счастливой полуулыбкой, и отпила несколько глотков сока. Оба оказались голодными после бани и потому набросились на еду с утроенным аппетитом. Спустя мгновенье, комната наполнилась похрустыванием салата, стуком приборов по тарелкам, да счастливым дыханием двух голодных едоков. Вначале ужин проходил в молчании, и лишь веселые перемигивания во время трапезы, отвлекали молодых людей от еды. Наконец, утолив первую волну голода, им захотелось поговорить. Точнее сказать, Луцию захотелось поговорить. Авелия же теперь, поддерживала юношу во всём. Кушать – значит кушать, говорить – значит говорить. Он хлопнул три раза в ладоши, вызывая виночерпия и остальных рабов сменить им блюда.

– Скажи, ты чувствуешь себя так же как и раньше?? Там у себя дома, было так же?? – он откинулся на ложе и с довольной, несколько ненадменной улыбкой наблюдая за ней.

Авелия ничего не отвечала, продолжая таскать шпинат из салата.

– Что же ты молчишь? У вас в Иудеи, ты ужинала хуже или лучше этого? – продолжал он.

Авелия задумалась над ответом. Она всю жизнь училась говорить не первое, что придет в голову, а пыталась разобраться, сравнивая ужины. Эта черта «взвешивать» являлась ее украшением и проклятием одновременно. С одной стороны, она характеризовала Авелию как девушку умную, целеустремленную. Но с другой, из-за пауз, что иудейка брала на раздумье, людям казалось, что она глупенькая. Так произошло и сейчас. Луцию начало казаться, что его счастье не такое уж и безмятежное, как вдруг Авелия, вернувшаяся из кулуаров своего сознания, бодро ответила:

– Здесь лучше!!, – выпалила девушка. Лицо ее во время раздумья казалось серьезным, глаза сосредоточенными, но когда слова полились из уст красавицы, лицо обрело былую округлость, а взор, присущую ему мягкость.

– Ага!!! я так и знал, – Луций чуть ли не хлопал в ладоши от радости, – Правильно говорил отец, про Луция Пизона. Его окружают только самые лучшие повара.

– Еда здесь не причём, – тихо, но при этом уверенно проговорила Авелия, разглядывая мозаику на полу.

Луций не понял, о чем это она и с удивлением уставился в ее сторону.

– У римлян лучше вышколены рабы? Красивее триклиний? – он говорил то, что приходило ему в голову, пытаясь угадать, о чем думала девушка.

Вместо ответа она отрицательно покачала головой, продолжая разглядывать пол. Однако, по губам пробежала нежная снисходительная улыбка, в миг осветившая лицо, багряным заревом.

– Что же тогда? – спросил он больше себя, чем ее, при этом постепенно догадываясь, куда клонит Авелия. Когда же мысль окончательно сформировалась, и в смысл в намеках отпал окончательно, душа молодого человека запела и воспарила в небеса. В первый раз в жизни он почувствовал любовь!!! Причем не ту любовь, которую хочешь глазами, слышишь ушами, осязаешь прикосновениями!! Нет, совсем не ту!!! Он ощутил дыхание любви чем-то сокровенно внутренним, чем-то, что нельзя описать словами, но оно непременно есть. Луций чувствовал, как это что-то, словно раскаленная лава, поднятая из недр его души, ураганом плывет прямиком к ней. Как она должна поглотить, окутать, сжать, скомкать Авелию. Но еще больше он чувствовал другое. Это другое – та же самая лава, но пущенная в ответ прелестной иудейкой, обволакивающая и стесняющая теперь уже его. О как прекрасен плен этой лавы??!! Они обжигали друг друга, хотя правильнее сказать жгли!! Жгли без остатка, не боясь сжечь полностью. Более того, они жгли бы еще сильнее, просто сильнее было некуда!! Глядя на Авелию, он больше не видел рабыню. Он видел девушку мечтающую жить для него, быть для него, и даже броситься с самой высокой башни вниз головой, лишь бы навсегда остаться с ним. И не потому, что он сын Флавиана, не по крови. Луций чувствовал, что она отдается ему, потому что он Луций. Побочных причин не существовало. Она любила его и лишь его. От него она хотела, только его и больше ничего. Сейчас он понял, в полном значение слова понять, что это девушка, будет рада чему угодно, где угодно и когда угодно, лишь бы он был бы с ней, лишь бы он был рядом. Сердце застучало еще сильнее. Никогда в жизни, он не чувствовал так хорошо как сейчас. Всё внутри пело и клокотало от взаимного счастья, о котором, надо признаться, он никогда и не просил, а теперь, не за что не отдал бы. Хотелось кричать, хотелось прыгать и бесится как ребенок, которому хорошо, лишь от того, что солнце встало над его постелью.

Тем временем, Авелия поняла, что Луций угадал ее намек. Да и чтобы не понять его, надо быть особенно тупым. Словно дикий бык, возлегая напротив, он раздувал ноздри, бороздя ее облик голодный взглядом. Сейчас, казалось, он сделал бы всё, что она не прикажет. Но она не хотела приказывать.

– Ты догадался, Луций? – осведомилась она нарочито робко. Причем ответ она знала заранее, но отказать себе в наслаждении услышать его из уст любимого мужчины, не могла.

– Получается, что и у меня, это самый лучший ужин в жизни, – с нескрываемой радостью, практически прокричал Луций.

– И какова же причина? – ее лицо раскраснелось, но в этот раз, краска не связывалась со стыдом. В этот раз ее разжигал огонь любви. В этот раз Авелия завидовала своему счастью, не веря, что это происходит именно с ней.

Вместо ответа, Луций обошел стол, сел на кушетку рядом с ней, плавно обнял, и грубо притянул её к себе, не давая той даже вздохнуть.

– Ты будешь моя, только моя, – и после этих слов, в которых, казалось, не было ничего такого, но в тоже время было всё, юноша крепко поцеловал её.

Авелия не планировала вырываться, хотя ее девичья скромность кричала изо всех сил «уймись, пора немедленно остановится», но как можно прекратить, то о чем мечтала всю жизнь. Как можно погасить то, что так неожиданно свалилось на тебя, в самом проклятом месте земли. Она чувствовала как первородная страсть, так кружащая голову, начинает брать верх над рассудком. Да и наплевать!! Теперь на всё плевать, ведь впереди только он.

Утро застало Авелию в кубикулуме Луция. Его не было, по всей видимости, уже давно, ибо постель остыла, и не хранила остатков тепла возлюбленного. Она, еле слышно подобравшись к выходу, прислушалась нет ли кого за дверью, и убедившись в отсутствии таковых, быстроногой ланью, выпорхнула из комнаты. Минуя атриум, Авелия направилась на кухню, в надежде встретится с матерью, но там найти её не представилось возможности. Зато на кухне оказались поварихи, еще вчера подруги и товарищи по рабскому несчастью. Но не сегодня. Сегодня, при одном только её появлении кухарки побросали дела и замерли, приготовясь получать ценные распоряжения из управляющих уст. Эта остановка труда подействовала и на Авелию, ведь так прислуга ведет себя только когда в помещение входит хозяин. Подумав, что она, возможно, кого-то не заметила, Авелия вытянулась в струнку, так же как остальные, приготовляясь подчиняться. Время шло, а звук распоряжений ниоткуда не доносился. Девушка осторожно огляделась, выискивая причину, но обнаружить ее не смогла. На кухне находились только они. Переведя взгляд на рабов, Авелия совсем запуталась. Те стояли в том же положении, не смея дернуться или произнести хоть бы звук. Что же тут происходит? А-а-а, наверное, это дружеская шутка!!! В большой семье секретов не бывает и их отношения с Луцием стали известны. Веселая улыбка, словно лучик солнца, пробежала по ее лицу и осталась на нем. Однако нет!! Никакого веселья на чумазых, залитых потом лицах, не наблюдалось. Напротив, кухарки казались максимально сосредоточенными, готовыми уловить любое, даже еле слышимое слово и воплотить его в дело. Она разглядывала поваров и не понимала, что происходит. Это были, вроде бы они, и не они одновременно. Что же произошло? Авелия вглядывалась в знакомые физиономии, но не узнавала никого из них. Черты лица, одежда, всё казалось таким же, но взгляд и поведение кардинально поменялись. Ей чудилось, что она попала в общество, совершенно незнакомых ей людей. Поварихи, все как один, смотрели в пол, и лишь Рина смотрела на нее с искренней симпатией, радуясь за счастье молодой девушки.

– Доброе утро, – обратилась Авелия ко всем, немного боязливо переводя взгляд с одной кухарки на другую, – Рина ты не видела маму?

– Здесь ее нет, госпожа, – с радостной улыбкой, во все оставшиеся зубы, пропела Рина, – она, по-моему, в комнате Эмилии, готовит ее к пробуждению, и к сегодняшнему дню.

Авелия огляделась по сторонам. Только теперь ей стало понятно, что произошло и насколько изменилось отношение к ней. Эти вчерашние сестры отделили ее от себя, сделав непонятно кем, точнее тем, кого надо бояться и лишний раз не связываться. От этого нового чувства внутри покоробило. Обида, ядовитыми каплями, поставила ожог на прекрасном утреннем настроении. Авелия справедливо считала, что не заслуживает подобной участи. Не заслуживает хотя бы потому, что находясь когда-то давным-давно дома там в Иудеи, не ставила рабов в положение нелюдей. Напротив, сколько девушка себя помнила, она была дружна с рабами и оттого ими любима. Заслужить любовь людей, было для неё делом понятным и приятным. Получить же их «уважение» таким способом, оказалось противно. Что-то менять в Остии она не собиралась. Более того, давно ли она стала неровней им?? Да и вообще стала ли??

– С каких это пор, я стала тебе госпожой? – обратилась она к Рине. В голосе звучало негодование и раздраженность.

Рина, даже в лице не поменялась. Искренне радуясь за вчерашнюю подругу, она даже не заметила гневные нотки в голосе новой госпожи. Выросшая, с самого измальства в подчинении, и не пробуя на вкус свободу, она даже представить себе не могла, что в такое утро, что-то сможет обидеть Авелию. Сейчас, прямо на глазах Рины, происходило чудо!! Разыгрывалась сказка о бедной девочке, которую полюбил богатый принц, и по всем законам жанра, дальше будет только хорошо и навечно. Именно поэтому, утерев сальным рукавом блестящий пот со лба, она еще более радостно ответила:

– С сегодняшнего дня!!! Утром, молодой господин, собрал домашних рабов в атриуме, и тихо, чтобы ни нарушить ваш покой, объявил, что теперь вы госпожа, и отношение к вам, должно быть подобающим. Он очень заботится о вас госпожа.

Авелия, от последних слов расцвела, но сразу же завяла. С одной стороны то, что сделал Луций, казалось очень приятным, а с другой …?? С другой, эти перепуганные лица, которые она успела полюбить. И что же делать!!? На свою беду, а может быть на счастье, Авелия не умела отдаваться моменту жизни целиком, не умела забывать прошлое, и тех, кто был к ней добр. Да, сегодня ее заметила Фортуна, да, сегодня ей повезло. Но не может она одна нырнуть в этот океан счастья, не обрызгав капельками благодати остальных. Не хочет юная девушка радоваться в одиночку. Ну неправильно же, чтобы хорошо стало только ей, особенно на фоне тех, кого она считала почти что семьей. Ведь как же всё просто!! Не надо ничего выдумывать, всё и так понятно!! То счастье, которым накрыло юную иудейку, не только её. Оно всеобщее!! Как же этого можно не замечать?? Авелия жаждет общего веселья, вселенской радости, понимания. Ей нужно чтобы каждый, до последнего ноготка, пропитался и разделил ее восторг, заразился им, и вот только тогда, только после этого, Авелии станет по-настоящему хорошо. Она еще раз обвела кухню взглядом. Уставшие лица, глаза уставленные в пол, и руки вытянутые по швам. Печаль. Однако, я ничем такого не заслужила – подумала девушка. Как их переубедить? Сегодня никак!!! Да я и не буду этого делать словами, после, всё делом докажу. Хотите хмуриться, да на здоровье!!! Я все равно счастлива. А Рина? Пожалуй, только она и может быть искренней и радоваться счастью вместе с ней.

– Спасибо тебе, – звонко ответила Авелия, и выбежала прочь с кухни.

Оказавшись в атриуме, она уже хотела бежать за Ревеккой, в комнату Эмилии, но вдруг засомневалась. Попасть к матери своего любимого мужчины, без приглашения, оказалось как-то не с руки. Более того, она до конца не понимала своего текущего статуса в семье. Одно дело, Луций объяснил рабам, что она его женщина, другое остальной семье, и третье, пожалуй, самое важное – Флавиану. Так и чего делать? Куда податься?? На ее счастье, из-за угла послышались знакомые шаги, и вскоре оттуда же появился Луций, о чем-то мило беседующий с Акимом. Увидев Авелию, он расплылся в широкой улыбке и жестом пригласил ее к себе. Девушка, словно молодая лань, быстрой перебежкой, рванулась к Луцию и уже через мгновенье болталась на его шее.

Аким стоял рядом, с потухающим взглядом, буравя пол ногою. Он, с обостренным чувством страха ожидал возмездия, памятуя последнюю встречу с Авелией. От ужаса за свою шкуру волосы тихонько приподнимались на голове, а по спине пробежала холодная испарина. Память, в самых мелких подробностях напоминала ему ту бойню, что он учинил девушке. Каждый удар, каждый пинок, проносился перед глазами и ложился в корзинку вымышленного депозита. Теперь, со стуком в зубах ожидал он его возврата. Однако Авелия даже внимания на того не обратила, любуясь исключительно своим возлюбленным.

– Хочу, чтобы ты познакомилась с Акимом, – он жестом указал на него, – мой верный раб и друг, с самого детства. Если что-то будет необходимо, достаточно сказать всего лишь слово, и твое приказание будет исполнено в самом лучшем виде. Уж в ком, в ком, а в нем, я никогда не сомневался.

– Мы уже знакомы, – не выпуская из объятий шеи Луция, проговорила Авелия.

Аким побелел и затрясся в нервном тике, ожидая приговора. Вот сейчас-то она все и расскажет. Самые страшные картины выстроились одна за одной в его голове. Уж что-что, а последствия, ожидающие его за подобное рукоприкладство, он представлял прекрасно. Еще больше жути добавляло то обстоятельство, что Луций оказался влюблен, и влюблен не на шутку. Однако приговора не следовало. Приподняв вжатую в плечи голову, он увидел устремленный на себя взгляд черных глаз. Это Авелия, обвивая шею Луция руками, смотрела на него из-за спины возлюбленного. В ее взгляде отсутствовала месть или злость, однако читалось снисхождение и даже какое-то понимание. Казалось, она забыла о произошедшем. Впрочем, Аким не был дураком, и за свою недолгую жизнь успел вызубрить некоторые понятия. Одно из таких гласило, что женщины, гораздо мстительнее мужчин, и возможно это всего лишь затишье перед настоящей бурей. Что ж, лишнее время никогда не повредит, авось успею загладить вину. Он склонился в поклоне пред нею, повинуясь течению судьбы. «будь, что будет» думал он.

– Он любит тебя всей душой, – проговорила Авелия, обращаясь к Луцию, – я это точно знаю.

– Откуда такая уверенность? – с какой-то детской наивностью спросил он.

– Когда ты болел, мы вместе ухаживали за тобой, и я видела, как он переживал о твоём здоровье, – Авелия снова повернула голову в сторону Акима, давая понять, что не держит зла в сердце, но хорошо помнит прошлое.

В ответ Аким согнулся в еще более глубоком поклоне. Сейчас он думал лишь о том, как избежать участи наказания, и видя, что всё складывается хорошо, бескрайне тому радовался.

– Ну и хорошо, – равнодушно ответил Луций. После, обхватил Авелию за талию, привлек поближе к себе, и ласково поцеловав девушку в висок, продолжая:

– А теперь действительно важные новости. Достопочтенный Кандид, будет эдилом, устраивающим игры в Риме, в честь триумфального возращения Тита. Нашей семье выпала честь выставлять на этих играх зверей, поэтому мы должны хорошо подготовиться. Надо убедиться, что с животными все в порядке, что они здоровы, и готовы порадовать публику своим выступлением. А чтобы всё было, действительно, на самом высоком уровне, нам предстоит сделать несколько контрольных прогонов. Так сказать, игры в миниатюре, дабы растормошить зверей, оживить их ото сна, и придать им былую неистовость, – говоря это Луций прямо-таки разгорался, как уголь, на который дует ветер. Ему хотелось шокировать Авелию и одновременно погордится своей семьёй. Ведь не каждому дарована такая возможность, стать частью грандиозного спектакля. Однако вместо восторженного удовольствия, ее лицо исказил испуг, как будто он сказал ей что-то страшное.

– Что с тобой? – с заботой спросил он, притягивая ее ближе к себе.

Авелия не знала, что и ответить. Она видела, как Луций любит игры, и понимала насколько они важны для него. Более того, игры получались чем-то вроде семейного дела, где именно фамилии Флавиана оказывалась высокая честь, поставлять зверей для травли. И действительно, авторитет семьи в этой области, считался настолько высоким, что конкуренты считали дело заведомо проигрышным, и в соперничество попросту не влезали. Подобное отношение не могло не льстить. Луций кичился этой честью, выставляя её напоказ. А Авелия, что она могла ответить? Сказать вот так прямо, что подобные игры есть мерзкая забава озверевших от крови людей. Подобный ответ считался бы практически оскорблением возлюбленного, поэтому она соврала:

– Я с детства боюсь цирков, – неуверенный тоном ответила Авелия, и спрятала свою маленькую голову у него на груди.

– Вот еще новости! – с неудовольствием, но с пониманием проговорил Луций.

– Тебе надо ближе познакомиться с цирками, и тогда, клянусь Зевсом, ты полюбишь их, так же как я. Тут даже и думать нечего, – продолжал он распаляясь, – ты поедешь со мной, и сможешь посмотреть на происходящие изнутри. Сможешь понять, какой огромный объем работы проводится, увидеть масштаб и почувствовать размах, с каким мы готовимся к этим играм.

Авелия мялась, переступая с ноги на ногу. Отказать она не могла, потому что для Луция была готова на всё, даже на участие в этих зверствах. Еще раз, мимоходом, бросив на юношу взгляд и убедившись в его непреклонности, она кивком головы согласилась, в глубине души делая огромный шаг через саму себя.

Спустя несколько часов, молодая пара, верхом на белоснежных лошадях въехала в ворота, города Остия. Временный цирк располагался параллельно руслу Тибра, прямо на главной улице. Арену возводили на скорую руку и мало заботились о ее внешнем виде, ибо ей предстояло сыграть роль тренировочного лагеря, в преддверии грандиозных игр. В возведении принимала участие уйма народу и животных. Скорее стройка напоминала муравейник, ибо только опытным взглядом прораба, можно было разобрать, кто и чего там делает. Лошади, фыркая и пенясь от натуги, тащили стволы деревьев направо, им навстречу, впряженные в телеги муллы подвозили землю и песок, а между ними, снуя и бегая в непонятном направлении, мелькали рабы. Гул и дребезг телег сливались в какую-то непонятную какофонию, разбавленную щелчками хлыста, так сказать, для придания скорости рабочим. Воздух на стройке пропитался запахом свежего дерева, пылью камней подвигаемых к будущей арене, а так же острым смрадом полевых кухонь, от котелков которых, серые струйки дыма ровно уходили в небо.

Чем ближе Луций с Авелией подъезжали, тем громче им приходилось разговаривать между собой. Стройка оказалась насыщена не только запахами, но и таким гулом голосов и ревом животных, что даже себя было слышно с трудом. Однако, Луция это не смущало. Будучи достаточно опытным, в организации представлений, юноша знал, что крыло отведенное под зверей находится дальше всего от дороги. Виною тому выступали несколько причин. Первая, несомненно, покой дорогостоящих животных. Вторая – водопой, так необходимый в жаркий период. Аккуратно пробравшись сквозь рабочих, пара очутилась на противоположной стороне стройки. Ветер, задувающий с Тибра, гасил смрадные запахи и гул строительства. Тут все уже оказалось готовым. Клетки стояли в ожидании своих постояльцев, прогоны до сцены были качественно укреплены, а в низине, на спуске к Тибру, стояли шатры для кормов животных. Меж клеток, важно вышагивая в окружении свиты рабов, прохаживался Буру, опытным взглядом определяя недоделки и раздавая за них справедливые тумаки. Завидев Луция, он замахал руками, приглашая того к себе. Его то и надо было молодому господину.

– А я думаю, что происходит?? Воздух, вдруг, стал прозрачнее и свежее, рабы послушнее, а главное!!! Прошла головная боль. Думаю, что же может быть тому причиной, и вот вижу вас, со своей королевой. Всё сразу стало на свои места!! – при этом он склонился в поклоне, косясь игривым взглядом на молодую пару.

– Прекрати, – с веселой улыбкой оборвал его Луций, которому лесть про королеву, пришлась по сердцу. – Я приехал посмотреть, насколько всё готово для репетиции.

– Клянусь Зевсом, что у самого Юпитера не встречалось таких ответственных детей. Недаром достопочтимый Флавиан постоянно гордится сыном. Я бы тоже гордился, если бы был так же уверен, что дело жизни надежно прикрыто, и со временем отойдет в достойные руки.

– Да прекрати же ты!! – смеялся в ответ юноша, у которого легкий румянец стеснения, успел проступить на щеках.

– Слушаюсь господин, – с веселой улыбкой продолжал раб, – пойдемте, я все вам покажу, ничего не утаю.

Они тронулись в направлении шатров, с которых Буру планировал начать свой отчет, как вдруг Авелия спрыгнув с лошади, пошла куда-то в другую сторону. Нет, скорее побежала, в направлении нескольких рабов, не замечая ничего перед собой. Добравшись до них, она схватила за руку исхудалого, темноволосого юношу, выдернула его из толпы и стала разглядывать, так как будто бы он был не рабом вовсе, а изящным изваянием, или же произведением искусства. Уже через секунду на лицах обоих проступили слезы. Всхлипы мешали начать разговор, а руки, которыми Авелия вцепилась в руки раба, не разжимались.

– Назар, неужели это действительно ты? – свозь вздохи, прерываемые тяжелыми комками у горла, проговорила Авелия

Юноша молча смотрел на нее, своими влажными от слез глазами. В знак подтверждения, что это он, парень еле заметно кивнул головой. Говорить он тоже оказался не в силах. Разглядывая Авелию, Назар постоянно косился то на Буру, то на Луция, боясь гнева молодого господина и главного прораба стройки. Быстрый затравленный взгляд перемещался с одного хозяина на другого, а после, всего на секундочку падал на девушку пред ним. Виной тому, несомненно, являлось воспитание, полученное им за время пребывания в железных кандалах. Местные надсмотрщики быстро и доходчиво объясняли правду жизни, зазевавшимся рабам. Ведь не работать на работе, мог только самоубийца, в прямом понимании этого слова. Но незнающая или уже успевшая позабыть то Авелия, не отпускала его от себя, сжимая крепче и крепче.

– Мне надо идти работать, – еле слышно проговорил юноша, высвобождая руки из ее объятий. Авелия, казалось, не слышала этого, продолжая заваливать Назара кучей вопросов.

– Скажи же, как мама? Как Хила? Не молчи.

Авелия практически трясла его, в припадке внезапно охватившей паники. Как вдруг почувствовала, что размякшие, до этого времени, члены Назара будто бы окаменели. Подняв голову чтобы посмотреть тому в лицо, она увидела, вместо старого приятеля, которого ей довелось встретить несколько минут назад, совершенно другого человека. На смену увлажненным глазам, в нее смотрели сухие равнодушные пустышки, не выражающие ничего, кроме презрения. Лицо юноши стало цвета мраморной плиты, такое же ровное, холодное, без изъянов. Постояв немного, друг против друга в немом молчании, Назар поклонился и не произнося больше ни слова, направился к остальным рабам. Его исхудалая спина, просвечивающаяся сквозь дырявые лохмотья на солнце, держалась ровно и статно. Всё, что осталось в нем от человека, когда-то знакомого Авелии, демонстрировалось сейчас. Назар шел медленно, как положено сыну вельможи, а не рабу, так, чтобы она успела рассмотреть его и запомнить. Назар понимал, что сейчас он на виду не только у Авелии, что надо бежать на работу, что строгий Буру накажет его, но намеренно шел медленно. Какое наказание уготовлено дерзким рабам, юноша знал прекрасно и искренне боялся его, но поступить по-другому именно в этот момент, просто не мог. Самоуважение, так упорно прививаемое в иудейских стенах, не позволяло поступить по-другому. Подсознательно понимая, что это их последняя встреча, он счел необходимостью показать ей, а может быть больше самому себе, что пока еще является человеком, а не животным. Хотя, этот порыв мог быть вызван и чем-нибудь другим. Скорее, быть может усталостью, умноженной на обреченность и возведенной в степень бессмысленности, давали такой эффект. Увидев подругу детства, хочется удивить её чем-то хорошим, а не демонстрировать убогое настоящее. Однако, приглядевшись внимательнее, Назар увидел не такого уж и друга. Он, чьи родители называли её семью друзьями, видел предателя и отказывался в это верить. Точнее не отказывался, а не хотел видеть. Изменить её он не мог, да и не хотел теперь. Финальной же каплей для измученного сознания, стала красота Авелии. Девушка распустилась словно роза, среди ужаса, скорби и боли. Она цвела и наслаждалась жизнью, прямо на костях его близких. Хотя нет, не его!! Их общих близких. Правильно, именно общих, а него его. Ведь сколько знакомых и родных погубили эти ироды, сколько судеб сломали, сколько людей заковали в кандалы. А она!!?? Она цветет и радуется жизни, держась за ручку с одним из сыночков поганого кровавого сословия. Так пускай же видит!! Пускай знает, что они отняли у Назара всё. Отняли всё, что было дорого и любимо. Они заставили стать его скотом, но улыбаться ей, делая вид, что всё хорошо, он не будет. Пускай это стоит жизни, сегодня это оправдано!!! Это его заключительный каприз, это его последнее желание. Пускай эта подстилка запомнит Назара и каждый раз вспоминая, видит в нем свой народ. Свой забытый, преданный и брошенный народ. Живи с этим, если сможешь Авелия!! Дыши этим, если хочешь!! Радуйся, если сумеешь!!! Он продолжал удаляться от нее, сильнее и сильнее черствея сердцем, но более и более уверенный в своей правоте. Однако, всё оказалось не так просто. Сила вот так вот уйти, была в нем, но не в ней. Авелия догнала Назара, бросилась тому на шею, и прислонившись зареванным лицом к его мозолистой щеке, умаляла остаться, просила рассказать о судьбах общих знакомых. Но ответ молодого раба звучал точно так же. Назар лишь кланялся, сквозь зубы уведомляя о том, что ему необходимо продолжить работы.

Луций, наблюдающим за происходящим со стороны, поначалу решил не вмешиваться. Однако, после того как наглец повернулся спиной к госпоже, терпение кончилось. Раб демонстрировал неуважение. Кроме того, пускай они когда-то и были знакомы, но неужели он не видел с кем она сюда приехала?? Видел!! А значит, нарочно так ведет себя. Значит, специально демонстрирует неуважение. Такую дерзость надо пресекать!! Так учил отец, и это правильно. Иначе Авелия так и останется в умах остальных полулюдей, одной из им подобных. Злость молниеносно пробежала по молодому организму.

– Подойди-ка сюда, – окрикнул он уходящего раба.

Назар послушно предстал перед молодым господином. Однако, сейчас в нем было того страха, с которым он косился всего несколько минут назад на Луция или Буру. Напротив, в том как он стоял, в том как он смотрел, чувствовался вызов.

– Госпожа задала тебе вопрос. Почему она не услышала ответа? – голос Луция звучал абсолютно спокойно. Он тысячу раз становился свидетелем того, как «объезжают» вот таких наглых и непокорных рабов. Кричать и ругаться не имело смысла, да и не стоили они этого. Более того, он доподлинно знал, что тихий голос хозяина, считается у рабов плохой приметой. Если хозяин начинает разговаривать холодно и внятно – жди беды. Так звучала одна из самых известных рабских присказок. В данный момент, Луций принял как раз этакий равнодушный вид. Внешне демонстрируя спокойствие, немного леность, сознание своего полного превосходства и неотвратимость наказания, он пытался сломить волю раба. Однако пред ним стоял не идиот. Назар знал не понаслышке, не раз и не два убедившийся на собственной шкуре, что это суждение о тихом голосе госпадина, справедливое. Но сейчас был не тот случай. Всё, оставшееся в нем от человека негодовало после увиденного. Та, которую он когда-то любил, та которую любила его семья, та что считалась гордостью и украшением Махерона забыла о своем происхождении наплевав на прошлое, и не стеснялась появиться в окружение узурпатора, распустившаяся и цветущая. Зло сковало сердце Назара, ярость клокочущим вулканом поднялась по жилам к горлу. Он раскраснелся от захлестнувшей его ненависти. В эту минуту раб готов был вынести все муки ада, лишь бы высказаться в лицо этой твари. И случай предоставлял ему это право. Повернувшись лицом к Авелии, он стал говорить громким отрывистым голосом, так чтобы его слышали окружающие:

– Вы спросили как мама, госпожа? – он специально отделял её от себя, именуя титулом «госпожа» как можно четче.

– Она умерла уже после второго дня плавания. Ведь, если вы вспомните, госпожа, мама страдала сильнейшими головными болями. Она при всём желании, не смогла бы перенести путешествия в Рим. Но как это объяснить бравым легионерам чувствующим поживу?? Скажи им, что она не доедет, в живых бы они маму не оставили. Пришлось рискнуть!!! Всевышний смиловался надо мной, и я не видел её последнего вздоха, – по щекам Назара побежали ядовитые слезы. Но собрав остатки воли, он продолжал:

– Мне про её смерть рассказала Хила. А известно ли вам, прекрасная матрона Авелия, как хоронят рабов, усопших в пути? – юноша улыбался злейшим оскалом, размазывая слюни по лицу.

– Их просто выкидывают за борт, под оглушительные проклятия капитана, который не досчитается прибыли. Мертвый раб ничего не стоит, а маму кормили и мыли в пути. – глаза Назара загорелись дьявольским огнем. Он сделал несколько шагов навстречу Авелии, но остановился, смиряя себя, что было сил. Тощие руки сжались в кулаки, тело вибрировало в нервной тряске, а жилы на шее так вздулись, что казалось, вот-вот взорвутся. Однако, какими-то непостижимыми силами, он держал себя в руках, продолжая:

– Вы интересовались делами Хилы, госпожа?? Вам интересно, как устроилась судьба моей сестры?? Пожалуйста. Вначале пути она стала наложницей одного из матросов. На время путешествия, конечно. Ведь закон о перевозках гласит, что присваивать себе рабынь не разрешается, а попользоваться ей втихушку?!? Почему бы и нет. Не знаю на беду или нет, но в один из тех дней мне довелось встретиться с ней на палубе корабля. Сестру вели для очередного развлечения, а мне было приказано осмотреть кого-то из командиров, ведь если ты помнишь, в своё время я считался неплохим лекарем. Однако, отвлекся. Приношу свои искренние извинения!! Мы встретились. Два обездоленных, разбитых и изломанных человека. Каждый на пределе того, что можно вынести. Каждый на той черте, за которой заканчивается жизнь. Не знаю, сколько бы мы могли еще терпеть издевательства, унижения и побои, если бы тогда не увиделись. Не в силах сдерживаться, мы бросились друг другу в объятия. Ту секунду, что она была в моих руках, я умолял ее держаться, говорил, что все терпят, что всем тяжело. Но и не вооруженным взглядом стало заметно, что эти разговоры пустые. Даже слепец бы заметил, что бедная Хила уже решилась на страшный грех самоубийства, и теперь это только вопрос времени. Однако, не один я оказался таким наблюдательным. Опытный Каллистус тот, что отвечал за нашу доставку по морю, тоже заметил последний крик души моей измученной сестры. А еще он заметил, что мы знакомы. Дальше – проще. Каллистус разобрался, что я брат, вдобавок, в трюме нашел еще и отца. Таким образом, судьба Хилы оказалась решена. Уже в этот день, после того как нагулялась матросня, он вызвал ее к себе и сообщил, что ежели та решится убить себя, то пусть не торопится в лодку Харона, а немного подождет. Сказал, что следом за ней, в эту самую посудину, отправимся я с отцом, только с маленьким отличием. У нас не будет глаз, ушей и даже языка. Знаешь, как стало дальше??? Хила передумала!!! Ты понимаешь почему? Если бы она того не сделала, меня и отца постигла бы учесть матери. Она отдала им свою честь, взамен на наши жизни!!!.Вот таким вот отдала – пальцем он махнул в сторону Луция. – Им!! – он уже кричал. – Тем, кому ты стала подстилкой!!!

Договорить он не успел. Буру, словно прорицатель, угадал что будет дальше, и не позволил продолжиться оскорблениям в адрес молодого господина. Глухой удар дубинки обрушился на затылок Назара. Он тихонько вскрикнул и повалился на землю, прямо в ноги Луцию. Авелия взвизгнув, словно ужаленная, попыталась подхватить падающего знакомца, но сделать этого не смогла, ибо бесчувственное тело намного тяжелее живого, и хрупкой девушке, это физически оказалось не под силу.

– Ты убил его?? – со скрываемой злобной обидой, пытаясь демонстрировать равнодушие, спросил Луций у Буру.

– Нет, хозяин. Я оглушил наглеца, чтобы из его поганого рта не изрыгались гнусные ругательства.

– Скажи-ка мне, а кого первого из зверей, привезут пробовать свои силы на арене?

– С минуты на минуту должны подъехать медведи, которых нам прислали из Сорматии, – не много почесав подбородок, он продолжил – правда, их только доставили, и они еще не привыкли убивать на арене, поэтому может случиться осечка. Ха!! совсем забыл, прямо за ними везут Лоста, вот он точно н не подведет!

Луций молча кивнул головой, и злобно посмотрел в сторону Назара. Авелия, которой смысл слов, казалось, стал ясен только сейчас, бросилась к нему в ноги.

– Прошу тебя..вас..не надо, умоляю, – барахтаясь пред ним на коленах, утопая в грязи и пыли, иудейка хватала Луция за руки, притягивала к себе лобызая края одежды. Дальнейшее, что лепетала Авелия, разобрать оказалось невозможно. То были всхлипы, стоны, какие-то несвязанные слова и мольбы. Но Луций и не собирался в них разбираться. Подняв ее будто игрушку и поставив на ноги, он приказал рабам увести Авелию подальше, так, чтобы она не слышала про дальнейшую судьбу наглеца. Поначалу девушка сопротивлялась, пытаясь еще раз бросится к Луцию в ноги, но после нескольких неудачных попыток, обмякла и повисла на руках рабов, словно тряпочка. Ее погрузили в телегу и повезли ближе к берегу Тибра, чтобы прохлада, гуляющая по реке, помогла девушке вернуться в чувства и прийти в себя. Тачка тронулась, увлекая разбитую Авелию подальше от печальных событий. Затяжное поскрипывание и покачивание на кочках, будто люлька, повешенная на ремнях, начали ее успокаивать. Но ненадолго. Навстречу им, так же скрипя и трясясь, прошла телега с установленной на ней клеткой. Сквозь пелену заплаканных глаз, она разобрала мощные, бурые фигуры, сидевшие в ней и озирающиеся по сторонам. Тем не менее, полностью их рассмотреть девушка не успела. Ее внимание отвлекли сначала еле заметные, а потом нарастающие и переходящие в овацию аплодисменты, свист и радостное улюлюканье толпы, находящиеся где-то впереди. Что это могло быть?? Наверное, везли или несли, какого-нибудь высокопоставленного мецената, любимого толпой, и потому так горячо приветствуемого. Авелия начала всматриваться. И действительно, навстречу ей, ломая линию горизонта, будто бы вырастая из-под земли, появилась еще она телега. Правда не совсем такая, которую ожидала увидеть девушка. Телега предназначалась для перевозок животного, а не для человека. Однако, она не была такой же, как предыдущая. Прежде всего, ее отличал ярко золотистый цвет, больший размер и украшенный скульптурой купол, в виде Гидры сражающейся с гладиаторами. Внутри клетки, важно расхаживал из стороны в сторону, огромный лев. Перепутать его с кем-то другим было решительно невозможно. Это Лост, собственной персоной, прибывал на травли. Авелии стало еще хуже, чем несколько минут назад. Она даже представить себе не могла, что может сделать лев с Назаром. Ужас, будто бы вылитый из ведра на голову, ледяными струями пота потек с плеч вниз по телу. Голова начала кружится, она вцепилась в край телеги, чтобы ни потерять сознание, но звучный рык, уезжающего льва, окончательно добил ее. Девушка распласталась по полу без чувств.

Авелия очнулась в незнакомом ей месте, точнее в каком-то помещении. Она лежала на пуховом матраце, прикрытая сверху легким одеялом. Вокруг курилась приятная пахучая травка, наполняя комнату приторно-сладким ароматом. Окна отсутствовали и свет в её обитель проникал через приоткрытую дверь, из-за которой, помимо полоски света, в комнату доносились ругань погонщиков, крики рабов, а также стуки молотков. Иными словами, весь звуковой букет, так присущий стройке. Чувствовала она себя, на удивление, хорошо. Голова не болела, ломоты в теле не было и вообще от тягости пережитого дня не осталось и следа. Однако вставать Авелия не торопилась. Мысли постепенно выстраивались в цепочку, вырисовывая на белом листе памяти, произошедшие накануне события. Вспомнился Назар, так чудовищно оскорбивший ее. Багрянец незаслуженной обиды появился на щеках, но сразу же испарился, стоило Авелии вспомнить про наказание, уготовленное для него. Нет!! Она не желала этого. Грусть и боль защемили сердце, ведь чтобы Назар не сказал, как бы её не обидел, она всегда будет помнить его добрым юношей. А может быть он прав? Нет! Такого не может быть, ведь не знает Назар всего того что приключилось со мной. Не ведает этот глупый мальчишка, что нас с матерью везли на корабле точно так же как их. Не догадывается, что так же, словно скот, продавали на невольничьем рынке. Не знает ничего, так почему же так груб со мной? Чем я заслужила пошлые оскорбления в свой адрес. Чем же виновата я, что счастье на меня свалилось?? Или все-таки он прав? Ведь вот как у меня все устроилось!! Даже лучше, чем было!! А у него?? А у остальных иудеев?? Их уподобили животным, лишили мнения, свободы, и назвали низким словом раб. Но ведь не устраивала я это как-то специально, ведь оно само так получилось. В чем же я виновата? Всё вроде бы выходило правильно, но с каким-то гнилым привкусом затхлости. Авелия в очередной раз пыталась привести свои мысли к чему-то единому, но они разбивались вновь и вновь о нынешнее положение ее бывших соплеменников. А может быть я смогу им как-нибудь помочь? Ведь Луций не злой, он не пожалеет для несчастных рабов, кусочка своей теплоты. Ведь он такой хороший. СТОП!!! Я уже помогла Назару!! И что с ним произошло? Благодаря этой встрече, его больше нет. Холодок пробежал по спине, от одной только мысли, что она может оказаться в клетке с Лостом. Авелия, всего на одно только мгновенье, вообразила перед собой этого огромного хищника. Как он плавной кошачьей походкой подбирается к ней. Его огромную желтую морду, оскаленную и демонстрирующую ужасные клыки. Его мощные лапы, готовые в мгновение, превратить тело в кровавую массу. От этой фантазии тело сковал страх, ведь хуже наказание и представить нельзя. Так кто же я?? Как бы поступила Хила на моем месте, если бы я предстала перед ней в лохмотьях, грязная, униженная и побитая? Точно не отвергла бы!! Но ведь и я не отвергала Назара. Пожалела бы!! Но ведь и я хотела пожалеть. А как бы я смотрела на Хилу, если б моя мама умерла в дороге? Даже думать про это не хочу! Но если бы все-таки такое произошло, мне кажется, я бы ненавидела Хилу. Совершенно точно ненавидела бы, хотя бы потому что Рим забрал у меня все, и ей получается, дал. Выходит, Назар одновременно прав и не прав. Но зачем же он так говорил при Луцие? Потому что гордый! Бедняга. Ведь учили же нас обоих – гордыня страшный грех. Она ломала беспомощно руки, скрещивая пальцы в замок и сжимая их так сильно, что они белели и хрустели. Ей срочно надо было оправдаться перед самой собой, но она не могла этого сделать, потому что не понимала, виновата ли на самом деле или нет, и где вообще теперь хорошо и где плохо. Смерть Назара не давала покоя. Авелия терзала себя не только за их разговор, но и даже за их встречу, ведь если бы не она, то ничего бы и не произошло. А если он действительно прав, и она виновата перед своим народом, то получается, надо отказаться от Луция!!! Нет!!! Этого она сделать не может не при каких условиях. Сердце ей не принадлежит, и пускай весь мир назовет ее подстилкой, предателем, да кем угодно, она никогда не откажется от Луция.

Твердость выбранной позиции, по отношению к Луцию, предала ей сил и уверенности. Быстро встав с кровати, Авелия направилась к выходу. Вопросы, беспокоящие ее еще минуту назад, решились окончательно. Итог оказался таков. Винить себя в том, что жизнь так сложилась, она не будет. Счастье, неожиданно свалившееся с неба, может быть было заслуженно муками, которые она вынесла не меньше остальных, а может быть дано Богом, за что-нибудь другое. В любом случае, отказываться от этого счастья она не будет, как бы там ни было. Пускай весь мир скажет, что она не права, ей все равно. Пусть за спиной строят козни, пусть шепчутся, она останется непоколебима в своем выборе.

Задрав голову вверх и заглотив побольше воздуха в легкие, она почти выбежала в открытую дверь, очутившись на небольшой поляне, густо заставленной пустыми клетками. Рабы, копошившиеся неподалеку, при ее появлении, остановились, склонили головы вниз, ожидая приказаний. В поведении каждого читался неподдельный страх. Что же произошло? Ведь еще вчера они улыбались ей навстречу. Пока она раздумывала, из-за угла появился Буру с рабом, получающим какие-то распоряжения. Увидев Авелию, он сразу же направился к ней.

– Отдохнула? – спросил он подойдя. – Выглядишь, как будто бы, хорошо!! – Буру стал оглядываться по сторонам, желая убедиться, что они сейчас вдвоем и их никто не слышит.

Авелия молчала, ожидая продолжения разговора. Рабы заметившие, что мешают, скоротечно разбежались кто куда. Буру придвинулся еще ближе и заговорил совсем тихим голосом:

– Ты дорога Луцию, даже очень дорога. А я хочу быть другом и верным слугой вам обоим, и поэтому дам тебе совет. Забудь прошлое, забудь всё то, что связывало тебя с теми людьми. Теперь огромная пропасть разделяет вас. Вскоре, поверь так и будет, тебе станет стыдно, что это стадо, когда-то называлось твоим племенем. Фортуна выбрала тебя в фаворитки, так будь благодарна ей, а не вороти носа, вспоминая убогих. Знай!! Её взгляд в твою сторону не бесконечен. Эта богиня капризна и изменчива, так что не стоит испытывать ее терпение.

– Но я не могу так поступить!! В Махероне я любила этих людей. Как я могу их забыть?? Они навсегда будут моим народом. – и немного подумав, еще более утвердительным тоном закончил:

– Как не посмотри, а во мне течет иудейская кровь, и этого не изменить, – при этом Авелия даже топнула ножкой.

– Сама решай, чего менять, а чего нет – с кривой ухмылкой ответил Буру, – Только Луций не будет долго терпеть твое родство с этими животными. Ему и так сходит с рук любовь с рабыней. Точнее, пока сходит, а дальше видно будет. Поэтому хорошенько подумай над своим поведением, происхождением и нынешними знакомцами. Знай, если так будет продолжаться, то уверяю тебя, ваш роман закончится, не успев начаться. Так что думай Авелия, думай..

– Что значит, сходит с рук? – зардев, вспыхнула Авелия.

– А как бы ты смотрела, будучи матроной, что твой сын стал бы планировать счастье с рабыней? – прищурившись, ответил главный растравитель.

– Я бы … Я бы … Я не знаю, как бы я поступила, но если бы это была любовь, то не мешала бы.

Буру ничего не ответил, лишь покачал головой и поплелся восвояси, что-то бурча себе под нос. Авелия, еще какое-то время постояв, собралась на поиски Луция, но от ужаса замерла на месте. Ей навстречу выкатилась та самая золотистая повозка, владельцем которой, как мы уже знаем, являлся Лост. Он сидел внутри, вылизывая косматую лапу после сегодняшнего обеда. Авелия застыла словно вкопанная, не в силах пошевелится. Повозка медленно проезжала мимо неё. Поравнявшись, телега остановилась на секунду, видимо на что-то наехав, и взгляд девушки встретились со взглядом льва. Таких страшных глаз она не видывала никогда. Они оказались мутно – желтого цвета, с выражением такого холодного равнодушия, что Авелия непроизвольно отвела взор от хищника. Смотреть в глаза столь искусному убийце она боялась, ибо в них, словно в озере заледеневших душ, отражались тысячи жертв, пожранных им на арене. Но вот секунда прошла, телега тронулась, и зрительный контакт потерялся. На душе девушки отлегло. Взгляд Лоста, за какое-то мгновение, истерзал ее измучил. Вскоре об его присутствии напоминали, разве что, следы на дороге. Оглядевшись по сторонам, она обнаружила, что осталась одна. Где же Луций? Как его найти на этой стройке?? Да уж, задача получалась не из самых легких. Однако, постойте!! Сначала еле различимый, а потом нарастающий словно надвигающийся дождь, она услышала его голос. Это без сомнения он приближался. Веселый, крепкий мальчишеский голос командовал где-то неподалеку, где-то совсем рядом. Внутри стало намного теплее от него, но и вместе с тем, и как-то пусто. Снова перед глазами промелькнул растерзанный Назар. Снова пролетела словно птица, ее вина за произошедшее. И уже в последний раз, мучавший вопрос, мог ли ее избранник поступить по-другому?? Как бы глупый Назар не был бы виновен, Авелию все равно тяготил поступок Луция. Хотя, конечно. Мог ли юный патриций поступить по другому, после того что ему прокричал презренный раб. Наверное, нет. Даже точно нет!! Кто ему Назар?? А какое оскорбление нанес!! Несомненно Буру прав, надо и самой меняться. Луций прав, по крайней мере по законам сегодняшней жизни. Он никого не оскорблял, не унижал. Назар провоцировал. Эти мысли дали еле заметное облегчение. Более того, Авелия не чувствовала себя одинокой в Риме, её избранник являлся уже родным человеком.

Вскоре на пригорке, вылезая из-за клеток, появился Луций. Лицо его, вместе с тогой, покрывал толстый слой пыли. Видимо дороги на задворках еще только доделывали. Смотрелся, он прямо сказать, измученно. Увидев Авелию, он вроде бы направился к ней, но передумал и пошел в другом направлении, однако потом передумал заново, и все-таки устремился в ее сторону. Он приближался стремительно, словно коршун, и когда черты его лица можно было разобрать, Авелия заметила злое негодование на нем. Чем ближе он подступал, тем стремительней увеличивал скорость своего шага. В конце пути, и вовсе, ходьба сменилась почти бегом. Это проворство напугала девушку. Ей начало казаться, что сейчас, он ударит ее со всего размаху. Но постойте!! Неужели она этого заслужила?? Слова Буру, огненной стрелой, пролетели в сознании девушки. В те доли секунды, что Луций приближался к ней, Авелия сумела увидеть себя со стороны, и пережить еще раз момент расставания с Назаром. Перед глазами ясно пронеслась картина того, как она, захлебываясь в пыли и слезах, не стесняясь рабских взоров, созерцающих это действо, умоляет своего избранника не казнить раба. Причем не просто раба, а раба, поносящего Луция и Рим. И это та, которую он объявил своей госпожой. Дура!! Какая же дура!! Получается, заслужила!!! Она попыталась приготовиться к печальному исходу и встретить его достойно, но ничего не вышло. Вместо удали, страх подкосил ей ноги, правое плечо вышло немного вперед, на встречу Луцию, пряча за ним лицо, от возможной оплеухи. В таком испуганном виде, она встретила возлюбленного. Но брани слышно не следовало. Насилия тоже не наступало, и только тишина, застывшая в воздухе, тихонько пробуждала в Авелии любопытство. Точнее сказать, страх никуда не ушел, просто бездействие юноши вызвало у нее тот инстинктивный интерес, заложенный в нас господом богом и природой. Медленно, трясясь, будто лист во время урагана, она начала выглядывать из-за плеча, словно черепашка, вылезающая из своего панциря. Луций стоял прямо против нее. По его лицу гуляла умиленная улыбка, а в глазах не читалось злости или ненависти. Сейчас, позабыв обиды, которые были, и простив те, которые, возможно, будут в будущем, он любовался ей. Юноша справедливо разобрал, что Авелия осознала вину. Девичья готовность подчиниться его власти, ее страх перед ним, боязливое выглядывание из хрупкого плечика, все это показалось ему очень милым. Теперь хотелось защищать её, а не наказывать. Но от кого? От самого себя? Глупо. Авелия стояла перед ним, виноватая и испуганная, с опущенными ресницами и со скрещенными в замок руками. Подбородок был слега поднят к верху, а губы, словно пережёвывая что-то, силились не заплакать. Девушка стало жалко, так что не говоря не слова, он притянул к себе свою иудейку и крепко обнял. Авелия, как нашкодившая кошка, спрятала лицо на его груди, и если бы умела мурлыкать, как это делают коты, то несомненно замурлыкала бы.

Прошло несколько дней, после произошедшего недоразумения на стройке. Обширные дебаты, вызванные случившимся, стали потихонечку сходить на нет. Да, признаться честно, ничего такого страшного и не произошло. Ну взбеленился раб, ну что тут такого? Случаев подобных этому уйма. Даже разговаривать особо не о чем. Лакмусовой бумажкой конечно же служил поступок Авелии, с ее валяниями и стенаниями. Многие промеж себя завели шарманку, что раб навсегда остается рабом, говно не отмоешь, и так далее. Но видя, что молодой патриций не обратил на это никакого внимания, судачить о том стало не интересно. Скукота!!! Время шло, история, казалось, совсем пропала из виду. И так, наверное, и закончилось бы, если бы не Флавиан, вызвавший в один из дней, сына к себе на аудиенцию.

– А давно мы с тобой не разговаривали!! Вот так, чтобы вдвоем, чтобы как отец с сыном, – весело начал Флавиан, прямо с порога своего кабинета.

– Да я всё понимаю, пап, – как-то робко ответил Луций. – Сейчас надо готовиться к генеральному прогону. Мне понятна нехватка времени.

– Кстати!! Достроили загон для зебр??

– Да, всё хорошо.

– Привезли корма?

– Да.

– А что с этим, как его!!! Ну с этим !! Ну с тем, из-за которого корма припоздали??

– Он осознал свою вину, и в качестве извинений предоставит нам корма, в два раза больше чем обещал до этого. Ну, разумеется, бесплатно!! – при этом Луций щегольски улыбнулся.

Флавиан оторвался от бумаг, которыми попутно занимался. Перевел веселый взгляд на сына и улыбнулся. Его абсолютно не интересовало сколько корма стоили, и сколько они таким образом сэкономили. Его радовало то, что сын сам разобрался в этой ситуации. Без напоминаний, подталкиваний или понуканий.

– Молодец, – одобрительно похвалил он. – Однако, не только для этого я тебя пригласил.

Луций сосредоточился, словно гепард перед прыжком. Он не хотел подводить отца, выполняя его поручения не просто в точности, а десять раз перепроверяя после выполнения. Что могло пойти не так?? Где он допустил ошибку?? Этого юноша не мог угадать. Лоб наморщился, глаза таращились в поисках объяснений. И Флавиан не заставил себя ждать.

– Разговор пойдет не про твою работу, которой я доволен, – словно прочитав мысли сына, проговорил отец. – Речь пройдет про твою пассию, ту, что закатывает сцены, ту, которой ты это позволяешь.

Луций ожидал чего угодно, но только не этого. Из проверенных источников, то есть от матери, он знал, что отец никак не смотрит на его увлечение Авелией. А тут, на тебе!! На ровном месте!! Юноша заелозил на стуле, не зная, куда себя деть. Он совершенно оказался не готовым, к этому разговору.

– Ну рассказывай, рассказывай, – подбадривал его отец.

– А что рассказывать то?? Думаю, ты и так всё знаешь.

– Правильно думаешь! Знаю! Однако, давай на чистоту!! Как ты хочешь вести себя со своей девчонкой, мне без разницы. Хочешь на руках её носи, хочешь завтра скорми крокодилам. Меня интересует другое. Почему хам, оскорбивший тебя, а, следовательно, и весь Рим в твоем лице, до сих пор не наказан??

Луций замялся. Он очень и очень надеялся, что этот момент ускользнет от внимания отца. И причина тому была, самая что ни на есть, ненормальная. А если точнее, то он сам не понимал, почему передумал и сказал Буру, не трогать наглеца. Что-то в его голове тогда щелкнуло. Он сделал это как бы автоматически. И если причины, побуждающие его отдать такой приказ, он не мог угадать, то в правильности этого решения не сомневался ни капли. Однако, уже после, когда прошло порядочно времени, Луций спросил сам себя: «А зачем я так сделал??» Ответа найти не получилось. Тем не менее, правильность принятого решения сомнений не вызывала и сейчас.

– Что?? Уговорила?? – с веселой улыбкой вымолвил отец.

– Нет, – потерянно ответил сын. – Авелия поняла, что вела себя неправильно. Она больше ни слова не проронила про этого раба. Если честно, то она даже не знает, что он до сих пор жив.

– Вот это новость!! – весело прокричал Флавиан, – А я-то был уверен, что это с ее легкой руки ты обмяк и растекся, словно свечка.

Луций лишь отмахнулся в ответ.

– Ну, раз так. Раз твоя фея не причем, тогда я бы желал узнать истинную причину.

Однако Луций не торопился отвечать. С потерянным видом смотрел он куда-то сквозь стены, как будто бы не находясь здесь, по крайней мере, головою то точно.

– Луций, – окликнул того отец. – Как себя чувствуешь??

– Всё в порядке пап. Вот только я не знаю, что ответить. Совсем не знаю. Единственное, в чем я уверен точно, так это в том, что поступил правильно.

Повисла тишина. В этом молчании стало слышно шарканье рабов за дверьми, или шелест кузнечика, стрекочущего где-то на шкафу. Ответ явно не устраивал Флавиана. Луция он тоже не устраивал. Однако юноша сказал, так как есть, так как чувствовал. Не отнять, ни прибавить.

– Ты может, попробуешь объяснить? – прервал тишину Флавиан.

– Я не знаю, как это сделать?!

– А ты попробуй!! Я ж у тебя дураком, вроде, не слыл. Попробую понять.

Но Луций действительно не знал, что говорить. Точнее, будучи человеком ученным, он предвидел дальнейшее развитие событий. Он знал, что ответит отец на все его признания, знал, как он разобьет любые его доводы. И причем аргументировано разобьёт. По делу!! А дураком казаться совсем не хотелось. Однако, как не крути, а отвечать придется. А будь, что будет!!

– Я знаю, ты скажешь, что так неправильно. Однако, скажу тебе как есть. Без прикрас и выдумок, и начну с того, что разделяю твой взгляд на вопросы рабства и рабов. Но не в этот раз. Сегодня всё по-другому. Совсем по-другому. Тот парень, ну тот, что осмелился хамить. Как бы это сказать?? Я понимаю его. Понимаю, быть может, как никто другой. Он, до того, как стать нашим имуществом, жил соседом с Авелией. Разумеется, был влюблен в неё, в их город, в их жизнь. Он, как и положено гражданину той страны, любил свою страну, чтил ее предков и был предан заветам, заложенным в него отцом еще в младенчестве. Он верил в того, в кого научила мать, и планировал будущее так, чтобы не посрамить прошлого семьи, а быть может еще и приукрасить. Пап, ведь он совсем не отличается от меня!!! Вся разница в том, что я римлянин, а он нет. В тот момент, когда его следовало предать наказанию, я это увидел. Всем нутром это понял. Как бы это объяснить?!!! Вот если бы завтра кто-то забрал у меня Авелию, убил бы вас, а сестру прилюдно опозорил, то чтобы я чувствовал??

– И чтобы ты почувствовал?? – с усталой ухмылкой проговорил отец.

– Нестерпимую боль, злость, ненависть. Я даже представлять не хочу, чтобы я чувствовал. Но знаю точно, что этого так не оставил бы. Как только представился бы момент, я бы отомстил. В ту же секунду отомстил бы.

– Ну вот видишь!! Есть выходит разница, между римлянином и нет. Ты бы дрался, а он сдался. Ты бы отомстил, а он простил.

– Я знал, что ты это скажешь. Знал!! И понимаю, что ты как будто прав, но и не прав одновременно. Или такая правда не для меня. Не знаю я как это сказать??!!! Ну вот ты сильнее чем я!! Но это же не повод меня убивать, потому что я слабее?? А тут получается, мы к ним пришли. К слабым пришли!!! Сломили, а в конце еще и обвинили в том, что они не убились.

– А как по-другому?? – уже заинтересовано продолжал беседу Флавиан. Его всегда интересовали философские беседы, и сегодняшняя оказалась не исключением.

– Или хорошо, давай по-твоему. Пожалуйста. Как ты считаешь, сразу ли напали наши войска на них или сначала вели беседы, переговоры. Причем не просто переговоры, а даже уговоры, в которых наши славные полководцы уговаривали иудеев не лить крови. И что ответили твои несчастные, те, которым шанса, по твоему мнению, не предоставили?? Они вывели армию и начали войну – закончил отец и уставился на сына.

Луций насупился и молчал. Он знал, чем закончит отец. И этого не пришлось долго ждать. Однако Флавиан не закончил. Он лишь подготовил почву, чтобы сеять нравоучения. Поэтому возвысив голос, полководец продолжал:

– Если ты принимаешь бой и начинаешь убивать римлян, то о каких правах, о каком нормальном отношении может идти речь?? – Флавиан, для убедительности треснул рукой по столу.

– Или у тебя есть другое решение?? Как поступать с теми, кто убивает наших солдат?? Я слушаю тебя, расскажи. – Вот теперь старый патриций закончил.

Луций молчал. Что здесь скажешь?? Отец всегда прав. Так останется на веки вечные. И ведь не накажет если возразить, но возразить-то нечего. Он прав. Всё по науке. Но как-то не по-человечьи это. Или действительно это бабья философия, жалельная политика, заставляющая в любом случае сочувствовать проигравшему.

– Пап, скажи мне честно. Ты бы принял мир, который предлагали римляне иудеям?

Флавиан замолчал. Признаться, он настолько привык побеждать, что просто не умел думать, как побежденный. Да и идеи такой в голову никогда не приходило. И теперь, волноваться подобными темами, патриций не собирался. С улыбкой учителя, он заговорил:

– Скажи-ка, зачем мы столько времени учимся воевать? Зачем вкладываем баснословные деньги в армию? Зачем разрабатываем новое оружие и способы его использования? Я отвечу тебе!! Мы делаем это, для того чтобы не думать над подобными вопросами!!! Мы делаем это, чтобы твои мать, сестра и может быть жена, думали исключительно над вопросами домохозяйства и рождения детей. Это и называется думать о будущем, а не разводить сопли. – При этом Флавиан раздул ноздри и с таким вызовом посмотрел на сына, что у самого мурашки побежали по коже. Ему очень понравилось, как он ответил.

– Хорошо, – с упрямством процедил Луций. – Вот только ты меня не до конца понял, – он огляделся по сторонам, как бы пытаясь убедится, что они с отцом вдвоем и убедившись продолжил:

– Ты видишь только угрозу из вне. Я же говорил, хотя бы, про нашего нового императора. Скажи мне, как принять бой с ним? Ведь он если пожелает, то уже завтра имущество любого из нас, станет его. И мы не исключение. Да что там имущество?? Он без припонов и помех уже завтра может закабалить кого угодно, или вообще отнять жизнь. Скажи, кто ему может помешать??

От услышанного Флавиан поднялся с места. Не говоря не слова, прошел к двери, затворил ее поплотнее, а вернувшись, сел на соседний с Луцием стул. Голос, до этого громыхающий, словно раскаты грома, отец сменил на легкий шепот.

– Откуда такие мысли в твоей голове?? – прошипел он. Но прошипел беззлобно.

– Пап, эти мыли сейчас в головах у всего Рима. Никто не знает, что будет дальше и чего ждать от нашего нового императора.

– Так почему же ты думаешь о плохом? Почему думаешь, что он принесет нам горе?

– Я так не думаю!! Это пример. Быть может неудачный пример. Я хотел показать, что в шкуре этого парня, ну того который хамил, может оказаться любой!! Ты, я, даже наш император, – при этом Луций улыбнулся и еще раз огляделся. – Как бы это объяснить?? Мы же как звери. Пришли, захватили, сломали, порвали. А эти народы, они такие же люди как мы. Пап, я не хочу становится частью чего-то звериного, не хочу уподобляться законам природы, хотя их и не переродить. Общаясь с Авелией, с ее матерью я учусь тому, что звериное в себе надо сдерживать, а не выпускать наружу. Ведь человек отличается от животного!! И отличается именно умением рассуждать, понимать, создавать. Понимаешь, о чем я?

– Честно говоря, не очень. Что же ты предлагаешь? Отпустить всех рабов на волю?? Перед этим, разумеется, извиниться…. Ты к этому клонишь?

Об этом Луций, признаться, не думал. Они никогда не представлял, что в разговоре с отцом, сможет продвинуться так далеко. Болтая с Авелией на подобные темы, они тоже никогда не заходили так далеко. Обычной темой их разговоров являлось порицание ужасного захватнического режима, обсуждение человека, понимание, зачем он создан и для чего нужен. Но никогда они не доходили до того, чем можно заменить этот режим, а главное, можно ли его вообще заменить. Ну, действительно, ну не отпустить же всех – так подумал Луций. Паря в облаках человеколюбия, он оказался не готовым отказаться от рабского труда. Да и от финансового благополучия своей семьи, отказываться не хотелось. Однако, и трястись за свои накопления юноша не собирался. Так же он не хотел угнетения, тирании и всего сопутствующего над другими народами. Такая вот дилемма выползла перед ним прямо сейчас. И не известно куда сознание бы его увлекло, если б размышления не прервал отец.

– А знаешь, что?? Мысль твоя, не такая уж и новая. Нельзя сказать, чтобы она никогда не приходила мне в голову. Конечно, не в таком формате как у тебя, но все-таки приходила. Я не согласен с тобой касаемо накопления рабов и богатств, и считаю захватническую войну хорошей и рабочей стратегией. Однако!! – Флавиан еще больше понизил голос, – я не считаю животное отношение к рабам правильным. Ну не корректно сравнивать их со скотиной или предметами быта. Они люди!! Такие же как мы, кровь от крови. Может быть другого цвета, ума, веры, но люди. Однако, при всём при этом, я не могу делать им поблажки. Хотя, не то чтобы не могу!! Я всё могу!! Здесь правильное слово – боюсь. Я боюсь относиться к ним по-человечьи. Понимаешь?? Да, они люди, но не верю я им. Не верю, что рабам хватит ума понять моё доброе отношение к ним. Мне думается, дай им волю, так они сядут на шею. Но и плохо относится, тоже не могу. Совесть грызет в последнее время чаще и тяжелее. А сегодняшний разговор натолкнул меня на одну интересную мысль, и вот как она выглядит. Ты попробуешь изменить к ним отношение. Ты же будешь и ответственным за результат. Так сказать, предоставляю тебе полную свободу действий!! Увижу, что они правильно понимают тебя – своё отношение пересмотрю. Увижу другое – ну, значит такая судьба у них. Как тебе??

Но Луций не спешил радоваться. Юноша призадумался, и надо отметить, призадумался серьезно. Первое, что смущало, так это поведение отца. Взял и согласился на мягкое отношение к подчинённым. Хммм. И это военный человек, у которого всё всегда четко, быстро и правильно. Почему он передумал? Хотя есть и другая сторона. Может действительно о них думал, может действительно переживал. Ведь исполнять приказ, и понимать его, не одно и то же. Второе, что даже не смущало, а откровенно не нравилось, так это, ответственность. Как умеет спрашивать отец, Луций знал прекрасно. Он даже с мертвого спросить сумеет, так что восстанет и отчитается!! Однако, этого не отменить. А третьим, самым веселым, оказалось то, что не согласится теперь стало невозможным. Сам пришел, сам этот разговор завел, своё видение объяснил. Как теперь отказаться от такого «доброго подарка» отца?? Хотя!! Если честно, если совсем честно, ведь не выдумал же я то, что наговорил отцу??? Ведь мои мысли и помыслы именно такие, как я их описал!! Так чего ж грустить?? Теперь надо или доказать свою правоту или самому разуверится, в этих убеждениях.

– Спасибо за доверие отец. Мне кажется, я смогу доказать тебе, да и себе тоже, правоту этого суждения.

Более Луций, не говоря не слова, удалился. Отец же не спешил заново заниматься делами. Он сел в кресло и призадумался. С одной стороны, ему нравилась откровенность сына, нравилось его желание что-то поменять, и попробовать что-то новое. Но имелась и другая сторона. И именно она насторожила Флавиана. Родителя взволновало нашептывание Ревекки или Авелии. Да и кто конкретно из них болтал, разницы не было. Однако, само по себе это нашептывание являлось неправильным.

– Раб, – громко окликнул Флавиана находящегося за дверьми.

И секунды не прошло, как в дверях появился высокий, крепкий мужчина, согнутый в поклоне.

– Приведи мне Ревекку. Быстро!! – скомандовал отец семейства.

Раб испарился так же быстро, как и появился. Сколько времени прошло, Флавиан не засекал, но уже через мгновенье раб снова появился на пороге. Сложилось впечатление, что он вышел за дверь, пригласил Ревекку, ждавшую его там, и зашел обратно. Вот и поди пойми, как лучше, – думал Флавиан. Ведь если не боялись бы, так быстро бы не бегали. Однако думы по этому поводу он отложил на попозже. Сейчас, всё его внимание занимала Ревекка. Она вошла спокойно, без переживаний, даже немножечко надменно. Но эта дерзость шла ей к лицу. Не дожидаясь приглашения, женщина опустилась на стул, прямо напротив Флавиана. Ну натурально хозяйка!! Нога легла на ногу, а глаза, словно два наточенных ножа уставились в главу семейства. Такому дерзкому поведению имелось объяснение. Причем объяснение логичное, понятное и совершенно не новое. Всё как у всех!! Да и быть по-другому не могло. Стоило Ревекке появиться в доме, как у нее обозначился новый фаворит. Причем этот поклонник, как вы уже успели догадаться, был по совместительству и хозяином имения. Отношения их оказались незаурядными, но и не такими, какие обычно бывают между невольницей и хозяином. Как и Авелия, мать умела себя подать, и даже будучи рабой, смогла заставить Флавиана относится к ней не как к твари, а как к женщине. Да он и не противился особо. Ведь всегда приятнее проводить время в обществе женщины, а не в обществе куска мяса. А то, что Ревекка оказалась дамой занимательной, воспитанной и по-бабьи умной, сомневаться не приходилось. Поэтому, войдя сегодня в комнату своего нового друга, она чувствовала себя вольготно, спокойно и уверенно. Её властная убежденность, ее решимость, поколебала настрой хозяина. Ведь до ее появления, он планировал устроить ей взбучку. Но как такой королевне её устроить? Ведь, натурально владычица. Однако, оставлять сей момент без внимания, тоже неправильно.

– Ты знаешь, зачем я позвал тебя?? – каким-то игривым тоном выпалил Флавиан. Причем так говорить он не собирался, но голос как будто его не слушался. Он не мог на нее злиться. Даже чуть-чуть не мог. Поэтому и получалось заигрывание, вместо тона строгого и страшного.

– Догадываюсь, – промурлыкала она в ответ. При этом плавно поднялась и шагнула навстречу. Однако, приближаться не торопилась, как бы ожидая, чтобы он позвал её. Ревекка знала, очень хорошо знала, как слабо умеет ждать мужчина, желая. Как слаб он, стоит ему загореться желанием. И действительно. Ноздри Флавиана задышали как у необузданного коня, глаза заискрились неутолимым желанием, а руки напряглись, как у гепарда перед прыжком. Долго ждать не пришлось. Мгновенье, и он оказался в ее объятиях, утопая в копнах волос, словно в черном море. Патриций растворялся в ней, обжигался ею, жил ею. Дыхание, словно два встретившихся ветра перемешались и наполнили жаром таблинум. Сколько длился тот момент не знали оба, а только закончившись, пара смотрела друга на друга с каким-то нескрываемым уважением. Ведь так как случилось у них, не каждые молодые осилят. Наконец влечение начало утихать, и мысли Флавиана стали возвращаться на круги своя. Он вспомнил, что пригласил Ревекку совершенно для другого. Отдышавшись, он начал:

– А пригласил я тебя не для этого!!

Ревекка вопросительно уставилась на него, даже перестав поправляться. Она признаться, совершенно не ожидала, чего-то другого от Флавиана. Хотя??!! Бывало, они разговаривали на занимательные темы, и ей казалось, что ее ответы интересовали отца семейства своей незаурядностью. Но сейчас было явно что-то не так. Что-то другое двигало им, и вглядываясь в его отдышавшееся лицо, Ревекка смогла разобрать признаки надвигающейся грозы.

– Я слушаю тебя, внимательно, – проговорила она. Однако увидев его холодеющий взгляд, поправилась, – Слушаю вас, господин, – пропищала уже каким-то более испуганным тоном.

– Речь пойдет о наших детях, – сухо начал Флавиан. Ревекку мгновенно передернуло, а внимание ее, троекратно сосредоточилось. Она готовилась к чему угодно, была готова в огонь и в воду, но стоило зайти разговору про доченьку, теряла самообладание. В такие моменты привычная выдержка и хладнокровие куда-то испарялись, уступая место робости и переживаниям.

– Так вот, – продолжал Флавиан, – мне хочется послушать твое мнение, касаемо вопросов отношения к рабству, касаемо твоего отношения к захватнической политике Римской Империи и вообще понять, как ты смотришь в эту сторону. В сторону Римской Империи, конечно же – уточнил он.

Ревекка в некотором непонимании вытаращилась на Флавиана.

– Мне интересно, откуда в голове моего сына мысли, которых там быть не должно.. – как бы предугадывая её вопрос, проговорил Флавиан.

Ревекка еще больше удивилась. Ведь никогда в жизни она не обсуждала с Луцием подобные вопросы. Вообще надо быть круглым идиотом, чтобы такое с ним обсуждать!!! Неудобнее тему трудно было придумать. А обсуждать такое с сыном хозяина, вообще сравнимо с самоубийством. Однако, не сразу, но потихоньку, ясность начала приходить и путь, откуда в голову Луция эта информация просочилась, засиял факелами. Сомнений не оставалось, это Авелия распаляясь сама, зажгла и сына Флавиана. Боже мой!! Глупая девчонка!! Да как же мозгов то хватило!! Она даже задыхаться от этой глупости начала, и это не ускользнуло от внимания Флавиана.

– Вижу, ты готова ответить на мой вопрос?!

– Я готова, прошу дать мне еще минутку – затараторила Ревекка.

Иудейка сообразила, что прямо в это мгновение, надо любым доступным или не очень спопосбом, отвести подозрение от Авелии. Ведь каждый нормальный отец, на месте Флавиана, запретит дальнейшее общение с такой девочкой. И это в очень хорошем варианте!! Ах знать бы чего она там наговорила??!! Ух глупая!! Ревекка не знала, что отвечать. Не знала совсем!!! А Флавиан человек проницательный и провести его не так просто. Как только её ответ не попадет в мысли Авелии, Флавиан это тут же заметит и дальше разговаривать будет не о чем. Он сразу же сообразит, что ветер дует со стороны дочери, и дальнейший разговор не состоится. В этом состоянии, полного непонимания, она уставилась на него, не представляя чего дальше говорить. Рот, словно у рыбы, открывался в поисках кислорода, не зная даже с какой буквы начать предложение, и закрывался обратно.

– Не утруждай себя, – махнул в ее сторону Флавиан. – Я понял, что это не твоя работа. Иди, больше тебя не задерживаю – при этом отец семейства сел за стол и погрузился в какие-то бумаги.

Ревекка, успевшая испугаться не на шутку, к такому развитию событий оказалась совершенно не готовой. Причем не готовой совсем! Вот так, только что, прямо на ее глазах, дочь сломала себе судьбу, а она стоит и не знает, что делать дальше. Но растерянность не то чувство, что могло долго жить в венах этой женщины. Не для того, она потеряла всё, чтобы сейчас наблюдать за происходящем со стороны. Какое-то бешенное желание действовать разгорелось в ней, словно пожар. Но что делать?? С чего начать?? Словами от него ничего не добьешься – так думала она. Значит надо действовать!! Но как?? Что такого сделать, чтобы он захотел поделиться своими мыслями?? Ответ пришел сам собой. Она ведь разговаривала с мужчиной, а у них всего одно слабое место. Зато работающее без сбоев!! Опустившись на четвереньки, Ревекка словно кошка, проползла к нему под стол. Руки сами собой, маленькими шашками пальцев, пошли по ногам вверх. Однако пошли не спешно, даже можно сказать еле-еле. От такого фортеля, Флавиан, надо сказать, прям таки обалдел. Никогда в жизни у него не встречалось такого, чтобы рабыня или женщина, услышав его распоряжение, ослушались. Но, тут еще интереснее. Никогда в жизни не было такого, чтобы ослушались подобным образом. Ревекка вместо того чтобы покинуть таблинум, находилась под его столом и сулила ласки. Конечно, ее надо бы прогнать, но как тут прогонишь?? Снова ноздри, снова блеск в глазах, снова тело, как струна напряглось в предвкушении блаженства. Но Ревекка не торопилась. Даже наоборот. Она откатывалась назад, словно волна, и накатывала с новой силой, разжигая либидо старого война, до какой-то сумасшедшей величины. У Флавиана в глазах потемнело. В этот момент он желал только ее и ничего больше. Ревекка присоединила к рукам лицо, словно кошка, проводя щекой по волосатой ноге. Дрожь, немыслимой волной накрыла главу семьи. Слово хотел, уже неправильно употреблять отнеся к его желанию. Вообще нет такого слова, которым можно было бы описать то жгучее влечение, которое раздирало живот старого война на части. Схватив ее за волосы, он притянул Ревекку ближе. Однако та не спешила сдаваться. Отстранившись, она запустила в старого война, взгляд полный похоти и обещаний, но вместо того чтобы набросится, заговорила. Тон был многообещающим, тяжело дышащим, и как бы поторапливающим.

– Ну будь же ласков со мной, будь же честен. Что наговорила моя дурёха Луцию, – и не успев закончить фразу, нежно впилась тому в ляжку зубами, прикусывая ее.

Флавиан находился не в своей власти и потому просто не мог ее прогнать. Ему не хотелось что-то объяснять этой тигрице, но еще больше не хотелось, чтобы та ушла. Он снова схватил её за волосы и попытался притянуть, но снова отказ. Она же поцелуями скользила по ноге то выше, то ниже.

– Скажи, – мурлыкала она в тон поцелуям.

Голова Флавиана начинала закипать в буквальном смысле. Он не понимал, что на него находило рядом с нею. Однако фактом, бесспорным фактом являлось то, что он молодел. Молодел телом, душой, молодел мыслями. Он мог отказать кому угодно и когда угодно. Но не ей. Ревекка стала для него какой-то чаровницей, колдуньей, ибо вила из него не только веревки, но вообще всё что возможно свить. Это был не первый раз, когда она добивалась своего. А он??! Он не мог ничего поделать. Хотя, наверное, не хотел что-то поделывать, ибо то, что она просила, не считалось преступной просьбой. Она легко выполнялось и не влекла последствий. Поэтому и сейчас он сдавался.

– Прошу закончи начатое, я всё тебе расскажу, – проговорил он, задыхаясь от предвкушения. Ведь сегодня, сейчас, он был готов на всё, лишь бы его тигрица не останавливалась.

Прошло время. Измученный приятными заботами Флавиан, буквально валялся в своем, выдержавшим надо сказать многое, кресле. Рядом, положив взлохмаченную голову на его колено, сидела Ревекка. Оба дышали спокойно и радостно.

– Ты обещал мне рассказать, про Авелию?! – она снова перешла на ты. Наверное, после того, что они вдвоем натворили, совсем глупо смотрелось бы общение на вы!!

Флавиану, признаться, совсем не хотелось разговаривать. Ему хотелось отдыхать. Однако, воспитанный в лучших традициях военной семьи, он всегда держал слово.

– Да, ничего такого страшного – про императора, он решил не рассказывать.

– Луций, под влиянием Авелии, становится более человеколюбив, более сострадателен, – продолжал патриций. – Он пытается искать справедливости, там, где ее нет. Точнее есть, но смотреть на нее надо под другим углом. Как бы это объяснить??!! Каждый человек эгоист, а всем не угодишь. Луций не понимает, вместе с твоей дочерью не понимает, что свобода не всем нужна. Они оба не понимают, что люди, которые сегодня работают в моих полях, вчера работали, точно так же работали, в таких же полях, ну пускай Карфагенских. Они никак не возьмут в толк, что как он работал, так и продолжает работать. Изменилось поле, изменился владелец поля, но всё остальное отсалось неизменно. Они пытаются очеловечить тех, кому этого не надо. Условно, пахарь всегда будет пахать ..

Ревекка улыбнулась. Блаженный выдох взорвал её грудь. Это страх того, что Авелия натворила чего-то действительно ужасное, ушел изнутри. Она уставилась на Флавиана, счастливыми, неподдельно счастливыми глазами. От счастья, навестившего ее только что, на глазах выступили слезы. Отец семейства гладил женщину по голове. Он только сейчас сообразил, как напугал бедную Ревекку.

– Но ведь это неплохо, – сквозь катящиеся слезы пробормотала она. – Уважать в человеке – человека, это ведь неплохо. Видеть в каждом лучшее, что здесь худого?

– Для управления это плохо. Если у тебя в подчинении десять человек, может твоя мысль и сработает, а если тысяча?? Вот тогда, из-за отсутствия дисциплины, из-за отсутствия страха и разнузданной вседозволенности, это принесет лишь гнилые плоды. А Луцию предстоит управлять не одной тысячей человек. И я лично прослежу, чтобы так и было.

– Я поняла тебя, – Ревекка, будучи умной женщиной, не собиралась спорить с ним. Более того, она закончила так:

– Я действительно думала, что мы говорим про меньшее число людей. В любой большой группе, сами собой, возникают какие-то свои правила и какие-то свои лидеры. А если не будет железной дисциплины, то одну богу известно, куда могут завести их мысли и лидеры.

Флавиан не мог угадать, для него она это говорит, или действительно так думает. Однако, спорить со своими же убеждениями не собирался.

– Скажи дочери, пускай избирательнее выбирает темы для разговора с моим сыном.

Ревекка поклонилась в ответ.

– Знаешь, чем мы закончили разговор с сыном?? – с улыбкой проговорил Флавиан.

– Ты все равно об этом узнаешь. Дочка, наверняка, спросит твоего совета!! Так вот, я наказал сыну, чтобы он вашу теорию человеколюбия, притворил в жизнь. И клянусь тебе, я тоже с интересом буду за этим наблюдать. А ты ?!? Ты поможешь им. Иди.

В имении мерно протекал вечер. Солнышко, как всегда, на отлично, отработав световой день, наконец-то унялось, разрешая долгожданной прохладе наполнить собой своды дома. Люди и остальные обитатели дома вздохнули с облегчением. Стало можно жить, петь, и дышать. Рабы спешили доделывать дела, ибо трудится в потемках было тяжелее, да и время, отведенное на отдых, тратить на работу не хочется. Влюбленные голубки, Луций и Авелия, так радовавшие весь дом и его окрестности, укатили на представление в Остию, прихватив с собой Муцию, заскучавшую на новом месте. Имение наполнилось долгожданной тишиной и спокойствием, предшествующей отходу ко сну. Однако, спать пока не собирались.

Ужинать Флавиан отказался, сославшись на письменную работу, которую надо закончить, непременно, сегодня. Переубеждать отца семейства не стали, понимая серьезность задач, поставленных перед ним самим императором. Звери должны быть готовы к выступлениям, во чтобы то не стало!! Причем должны быть готовы не только физически, но и на бумаге. Бюрократия не теряла своей актуальности, не в какие времена. А для того, чтобы всё прошло хорошо и правильно, трудиться надо очень и очень много. Прогоны игр назначили на ближайшее время, и сроки подготовки и адаптации животных выдерживались, как и планировалось. Процесс шел своим чередом, как и положено. Медведи научились убивать, слоны, так плохо перенёсшие переезд, ожили. Но главное Лост. Полностью акклиматизировавшись на новом месте, он убивал не просто красиво и искусно. Лев смог внести в свои выступления какую-то последовательность, продуманность и изощренность. Каждый его выход на арену, заставлял прислугу, рабов и господ побросать дела, и мчаться наслаждаться его игрой на «ринге смерти». Стоило слуху о выступлении зверя просочится в массы, как к назначенному времени, сколоченная на скорую руку арена наполнялась народом. И надо ж такому случиться, но страх пред хозяином, проигрывал интересу, своими глазами поглядеть выступление Лоста. Рабы бежали на представление, вперемешку с надсмотрщиками, получившими тайное указание от господина, не трогать зевак за этот неподдельный интерес. Бежали гурьбою, бежали толкаясь, дабы поудачнее разместиться на строящейся арене.

Вообще, за свое недолгое присутствие в должности наместника Луция Пизона, у Флавиана многое получалось. Он привел в порядок аграрные дела, перестроил зверинец и смог уладить некоторые земельные вопросы, которые так интересовали назойливых соседей. Имение, практически, удвоило прибыль, о чем он с большим удовольствием, сообщал в письмах к своему другу и меценату. Что еще говорить об имении?? Оно процветало и радовало не только Флавиана, но и живущих рядом. Соседям приятно было иметь в соседях Флавиана, надежного, крепкого и властного мужа, к которому можно, в случае чего обратиться. Да бог с ним, с имением!! Рабы, привыкнувшие к новому господину, расцвели, ибо под новую твердую рукой, чувствовалась справедливость и последовательность, которой так не хватало в прошлом.

В окутываемом, запахами сада и гомоном птиц, перистиле, прячась больше по инерции, чем по нужде, от почти что севшего солнца, в складках жемчужных колоннад, сидели две женщины, неспешно разговаривая. Это были Ревекка и Эмилия. За непродолжительный срок, они успели понравиться друг другу и сейчас практически не расставались. Столько общего объединяло их, что они на пару диву давались. Женщины практически одинаково смотрели на очень многие вопросы. Обе оказались ослепленными любовью к красоте тела. Причем тела не любого. Тела именно женского, потому что понятие красота только к нему и применимо. К мужчинам же относились другие понятия, такие как сила или твердость, мужественность. Обе схоже думали о положение женщины в современном мире, наперекор нынче модному и популярному течению, что, мол, равенство полов – это правильно. Дамы считали, что им не надо лезть в мужские вопросы, без них там куда лучше разберутся. Однако, как бы в отместку за свою жертву, не терпели мужчин в вопросах женских, касающихся быта, уюта и конечно же красоты. Угол зрения каждой из барышень был свой, однако, конечная точка одинаковой. Ревекка, набожная и послушная, говорила про женскую долю, которую она принимает и понимает, которой не перечит, и потому живет хорошо. Эмилия же, считала, что женщина должна быть красивой и рожать детей, а остальные вопросы – это мужской удел. Нет, как отмечалась ранее, замечая глупости управления своего мужа, она корректировала их. Но делала это незаметно для него, как будто невзначай, причем не потому что хотела не обидеть, а потому что это не ее дело и им должен заниматься супруг. Учила ли она его таким образом?? Никто не знает, даже она сама.

Время шло вперед, и две новоиспечённые подруги все более и более прикипали друг к другу. Дамы виделись не просто каждый день, правильнее сказать, они не расставались вовсе. В благородном душевном порыве Эмилия приказала установить небольшую кровать, в своем кубикулуме для приятельницы, и как та не пыталась отказаться, а пришлось согласиться с распоряжением госпожи и переехать. Этим широким жестом она показывала всем, и дворовым рабам и членам семьи насколько дорога для неё Ревекка. И действительно, случай оказался беспрецедентный, ибо раб конечно мог ночевать в комнате хозяина, но чтобы для него поставили там кровать!!! Это что-то новое. Дни бежали, дружба крепла, а подруги не переставали удивлять друг друга, диковинными открытиями. Казалось бы, уже должны знать одна другую как облупленную, а нет. В разговоре, в какой-нибудь доселе неоговорённой теме, открывались новые черты характера, новые линии темперамента и понимания ситуации. Дамы казались одинаковыми и разными одновременно. Не было спора, в котором бы они не пришли к единому знаменателю, но обязательно разными путями. Разумеется, эта дружба выставлялась на обозрение всему дому, ни от кого не скрывалась и даже напротив, демонстрировалась. И как положено дому, с огромным количеством домочадцев, дружба эта обсуждалась, и надо сказать, нигде не осуждалась. Да какое там осуждалось? Данный союз приветствовался. И виною тому отмечалось положительное влияние Ревекки на Эмилию. Сей факт отмечал весь дом, начиная с Флавиана и заканчивая последним рабом-водоносом. Главная матрона менялась на глазах и надо отметить, менялась в лучшую сторону. Она не стала мягче, добрее или покладистее. Нет!! Этого не произошло. Те особенности характера закладываются с рождения и если уж и меняются, то только под действием каких-то особенных обстоятельств. Эмилия менялась подругому. Матрона стала разборчивее, терпеливее и снисходительнее. Благодаря Ревекке ей открылись новые грани человеческого сознания. Например, оказалась, что до раба можно достучаться не только силой, но и обыкновенной лаской или какой-нибудь поблажкой. И самое удивительное, что после внимания, проявленного к его рабской персоне, бедолага начинал трудиться исполнительнее, заинтересованнее и с большой самоотдачей. Но еще большим сюрпризом оказались отношения с супругом. Как выяснилось, добиваться желаемого от мужа можно не устраивая скандалов. Не надо прибегать к рыданиям и давлением на жалость, нужно просто объяснить, что тебе необходимо и зачем. Обычными понятными словами, просто сделать это в плоскости понимания супруга. То есть понятными ему словами. Ревекка подсказала путь, как подойти к военному человеку, как задать ему вопрос так, чтобы он стал ЕМУ понятен. Результат оказался просто ошеломительным. Мало того, что супруг шел с готовностью исполнять любые прихоти жены, так он еще выполнял их как-бы с горкой. Как-бы сверх того, чего просила Эмилия. Его искреннее желание услужить, его попытки сделать так чтобы ей стало хорошо, все это заставило Эмилию влюбиться в своего мужа, крепче прежнего. Да, именно влюбиться, а не жить по расчету как абсолютное большинство римских семей. Главным же открытием в спутнике жизни стало то, что он не являлся «солдафоном». Спустя многие года жизни, она смогла разглядеть в нем человека, с которым ей действительно интересно. Супруг, помимо огромного количества военных заслуг, которые, надо отметить, она в нем очень любила и которыми гордилась, оказался необыкновенно разносторонним. И сейчас, глядя на него, она диву давалась, как можно было всего этого не замечать, в течение долгих лет. Жизнь в семье преобразилась и заиграла новыми красками. Рабы с утра, желали доброго утра от всей души, а не цедили сквозь зубы, как слышалось раньше. Надо отметить, что у этого настроения имелись причины. Хозяйское отношение к рабам изменилось до неузнаваемости. Побои закончились, остались лишь наказания, но их обоснованность оных, ни у кого не вызывала сомнений. Более того, битье стало настолько редкими, что рабы потихоньку завидовали сами себе. Апогеем же стал случай, произошедший с рабом по имени Азер. Этот немолодой, но в тоже время и не старый раб, находившийся в собственности хозяина не многим более пяти лет, вел спокойный и размеренный образ жизни. Ничем таким он не выделялся, имея характер покладистый и послушный. Приказы Азер выполнял в точности, но какой-то рьяности или особого желания, в этом исполнении никогда не читалось. И всё, может быть, так и шло бы и дальше, если бы судьба не предоставила ему случая отличиться. Азер стал невольным свидетелем преступления против хозяина. Если быть точнее, дело было так. Как-то, проснувшись ночью, может быть по нужде, а может и от приснившегося кошмара, он больше не мог предаться в объятия Морфея. Дело вроде обычное, и ничего такого, как вдруг, где-то вдалеке атриума он услышал тихие голоса и еле слышные шаги. Азер насторожился и начал прислушиваться. Где-то там, в глубине, несколько человек что-то усиленно обсуждали шепотом, причем по их говору можно легко догадаться, что они спешат, и самое главное, что эти люди не отсюда. Домашних Азер знал достаточно хорошо, а хозяев и управляющих мог распознать по звукам шагов, поэтому ошибки быть не могло. Азер сразу же догадался, что за гости посетили дом, однако, некоторое сомнение, все-таки присутствовало. Раб аккуратно поднялся и словно кошка, крадучись, направился к выходу из дома, на звук голосов. Приблизившись на допустимую дистанцию, так чтобы его не было видно, Азер еще раз всмотрелся. Сомнения подтвердились. В дом действительно пробрались воры, и судя по происходящему, действо свое они уже заканчивали, таща на выход сложенные в кулек простыни, с награбленным. Азер уже приготовился закричать и бросится на них, но призадумался. Точнее его смутили возможные последствия. В эту секунду он ясно понял, что маневр в его исполнении, будет последним маневром в жизни. И мысли эти имели право на жизнь, ведь воры, проникшие к Флавиану, были парни не робкого десятка. Все как на подбор, казались крепкими, хорошо сложенными войнами. Особенно пугала не их сила, заключенная в мышцах, Азер побоев давно не боялся, а короткие мечи, пристегнутые к поясу. Доказательством того, что они умеют ими управляться оказалась пантера, та, что обычно сидела на цепи при входе, а теперь распластанная, словно дорогой меховой ковер на полу. Страх влился в душу раба заставив того остановиться. Желание жить, особенно теперь, когда стало так хорошо, словно путы окутало его члены. Он стоял словно заворожённый, наблюдая за происходящим, не в силах пошевелиться. Воры, один за одним начали покидать пределы дома, и когда последний, словно рак, попятился назад, то оступился, и из его кулька, с глухим грохотом, на пол упал сундучок хозяина. Азер не понаслышке знал ценность этого предмета для Флавиана, знал, насколько это потеря опечалит того и разобьет ему сердце. В это же мгновенье что-то перевернулось в нем. Да Флавиан хозяин, да иногда он наказывал и даже сильно наказывал, но неожиданно для себя раб понял, что любит его как отца, и не может позволить свершиться происходящему. Завопив на весь дом, словно раненный вепрь, Азер бросился в атаку. Закрыв глаза от страха, кинулся он на вора, но причинить тому какого-либо ущерба не смог. Более того, грабитель оказался весьма искушенным в ратных поединках, и во время нападения Азера ткнул того в бок ножом. Тело, словно мешок с картошкой грузно полетело на пол, задев при падении мраморный постамент с бюстом Луция Пизона. Шум, вызванный этим падением, оказался настолько сильным, что казалось, его, услышали даже в Риме, на центральном форуме. Именно это и стало главным провалом для хитрых жуликов. Что же касается Азера, то в сознание он пришел спустя несколько дней, в одной из комнат хозяина предназначенных для именитых гостей. Проснувшись, ему показалось что он находится где-то в раю, но оглядевшись внимательнее, сориентировался, сообразив, что это вовсе не кущи небесные а одна из комнат, в которой он некогда прислуживал. Выздоровление не заняло много времени и уже через несколько дней, Азер смог самостоятельно передвигаться. Выйдя на воздух и встретясь со своими друзьями, он искренне удивился новым отношением к себе. Им восхищались, его поздравляли, многие искали его общества и ставили пример. Но главный сюрприз ждал его дальше, когда Азер окончательно окреп. Однажды, прогуливаясь на пару с костылем по саду, его нагнал раб Ион, юноша еще молодой, но целеустремленный. Он попросил немедленно следовать за ним, ибо ему необходимо предстать пред хозяином. Объяснить причин он не мог, утверждая, что даже не догадывается, чем Азер вызвал интерес Флавиана. Практически бегом помчались они навстречу к господину. От этой нагрузки, на боку Азера, там, где ударил его преступник, проступила кровавое пятно, изрядно измазав новую набедренную повязку, недавно полученную от хозяина. Во время бега Азер успел сообразить, что бегут они не в таблинум к Флавиану, а куда-то в другое место. Нехорошие, трусливые мысли, наполнили безмятежное сознание испуганного раба. Зачем не в таблинум?? Что-то здесь не чисто. Хотя, если бы хозяева хотели убить меня, то давно бы уж это сделали. Последнее соображение утвердило его, и он прибавил ходу. Бежать пришлось не долго. Сделав еще пару поворотов, рабы примчались на то поле, с которого совсем недавно по распоряжению Флавиана, дряхлых работяг отправили на остров Эскулапа. Снова сомнения, словно вылитый ушат холодной воды, проступили влажными каплями на спине и висках Азера. Приближаясь к толпе выстроенных в несколько шеренг, он понимал, что причиной это построения является он, что сейчас что-то произойдет, но вглядываясь в эти лица, не мог угадать, что конкретно. Хотя, справедливости ради надо отметить, рабы тоже не знали, зачем их сюда согнали, но уже имея определённый опыт, хорошего не ожидали. Ион же, не сбавляя ходу, добежал прямо до середины поля и направился к маленькой трибуне воздвигнутой перед шеренгами и кивком головы пригласил Азера взойти на неё. По мере приближения к этой трибуне, сердца раба колотилось сильнее и сильнее, ведь никому не известно, что ждет его там. Тем не менее, не подчиниться он не мог, и уже через минуту находился на трибуне, озираясь по сторонам, будто затравленное животное. Внезапно, ряды расступились, и к нему навстречу, блистая белоснежными одеяниями, направилась хозяйская чета и еще один человек, который оказался не знаком ему. Впереди шествовали Флавиан и Луций, а прямо за ними, не спеша, и не совсем в его сторону остальная семья, возглавляемая Эмилией. Тревожный ропот разнесся по шеренгам. Никто не понимал, что сейчас будет и даже представить себе того не мог. А безызвестность, как давно известно, хуже самого страшного страха. Спустя мгновенье, Флавиан с Луцием оказались рядом с Азером на трибуне, расставившись по разные стороны от него, а незнакомец встал поодаль, изобразив озабоченный вид. Перепуганный раб озирался то на одного, то на второго, а то вглядывался в шеренги, как-бы ища там защиты. Наконец процесс начался, и страх Азера перемещался с любопытством. Палла, вышедший из построения рабов, остановился между ним и выстроенными шеренгами, после повернулся спиной к трибуне и начал громко вещать, так чтобы слышали и рабы и Азер.