Читать книгу: «Прятки»

Вступление

«По сути мерзкий из меня бы

получился

человек

Но я припомню всё Вам Вашими

словами;

Как хладен снег,

Так долог беспокойный век

И месть уже хладна…

Душа черства как будто камень...

Но к тем, люб мною кто, я ровен и

спокоен,

Мурлыча нежно, благодарно в

верности

клянусь…

Коль гладят шёрстку, я судьбой

своей

доволен,

Хоть и не знал, что в этом

странном облике

проснусь.

Пусть я не человек, и даже не хочу

стать им

пытаться,

Но всё же мыслями людскими был на

этот свет

гоним,

Служа пред Богом, я мечтаю в этой

жизни

оказаться,

Но не умею, как ни странно, я

прислуживать

пред ним…»

Василина

Сижу на подгнившем столбе, скучаю. Хотя, скажу Вам честно, очень скоро не до скуки будет мне. Впрочем, как и Вам. Нет, не пугайтесь – не конкретно Вам, а вообще людям во всей своей совокупности. И я не пугаю.

Посудите сами, чем может напугать милое пушистое создание? А если учесть, что шёрстка моя имеет ярко рыжий цвет, даже с неким золотистым отливом, то и вообще ни о каком страхе и речи идти не может. И глаза – жёлтые, с тёмным ободком. Так что, хмурься – не хмурься, да хоть оскаливайся и урчи сколько хочешь, но даже ребёнка не испугаешь.

А они-то – я как раз детей этих и имею в виду – чаще всего и лезут, и пристают. Каждый карапуз так и норовит погладить да потрепать. И это действо могло бы, конечно, считаться относительно приятным для самого меня процессом, ибо какой кот не обожает ласку, но – клянусь – не всегда таковым является. Детишки ведь эти – никем не обученные уму-разуму создания. Привыкли мурок всяческих драных тискать, которых на любом чердаке или в любом подвале – хоть отбавляй. А вот серьёзный кот, исполненный конкретно людскими мыслями и задумками, крайне раздражается, когда детёныши эти, в процессе ласки и глажки, то клок шерсти цапанут неуклюже, а то и вовсе за хвост из-за переизбытка чувств схватят.

И на этот случай у меня, естественно, коготки острые имеются. Прежде чем махнуть ими, я, само собой, предупреждаю надоедливую жертву. Но предупреждаю быстро, а действую метко. Так что, мало кто из моих голопузых обидчиков уходил от меня без рёва и ярко красных царапин на своих вездесущих ручках. Пускают слёзы, жалуются мамам и прочим великовозрастным родственникам.

А что я? С меня взятки гладки. Не лез бы – не получил бы.

Впрочем, как только мамашки меня видят, вся их злоба на «мерзкого заразного кота» куда-то резко испаряется. Просто поверить не могут в то, что такая мохнатая милашка может быть способна на какую-либо агрессию. Зря, конечно, не верят, но переубеждать их я даже и не пытаюсь, предпочитая самозабвенно помурлыкать в ответ на их восхищения.

Да, я просто уверен в том, что просто-напросто нужно поклоняться моей особе, тогда и вам улыбнётся удача. Но об этом как-нибудь потом.

А сейчас? А сейчас только лишь о том, что я рыжим комочком сижу на подгнившем столбе и размышляю. Размышляю о том, кто же я такой и зачем я здесь. Многие могли бы лишь рассмеяться над этими вопросами и, покрутив пальцем у виска, заявить:

«Глупый, что ли? Неужели ты не замечаешь то, что ты кот, а, значит, ты здесь затем, чтобы ловить мышей».

Но, в том то и дело, что я отлично замечаю то, что я кот. Рыжий и желтоглазый. И мыши…, кошки-мышки – вечная дилемма мироздания. И, ведь самое удивительное заключается в том, что именно те весельчаки, кто смеет как-либо смеяться надо мной, живут после своих подобных заявлений меньше, чем даже вышеописанные мыши.

Я кот. Но я ничего не знаю о себе. Не помню. Не помню ни себя котёнком, ни маму-кошку, ни братьев, ни сестёр. Как будто бы меня выхватили из бульона необязательных существ и вот так вот – резко посадили на этот столб. Я слышал, что многие кошки не помнят своего детства. Может быть, это правда, а, может быть, они просто лукавят. Ведь более высокомерных существ, чем кошки, я ещё не встречал.

Но почему я так говорю – «не встречал»? Будто бы я, выхваченный из бульона необязательных существ и резко посаженный на столб, мог при этом кого-либо ещё и встречать. А в этом заключается ещё одна загадка. Да, я ничего не помню о себе. Зато я почему-то знаю всё и обо всём. И тоже, кстати, не понимаю – откуда и почему.

И знаю я о том, что очень скоро произойдёт то, что не даст скучать ни мне, ни всему миру. вернее – начнёт происходить, но продлиться не один день и не два. А, может быть, и всех моих девяти жизней не хватит. Хотя, о чём это я. Мне нужно, просто необходимо, всё это увидеть. Должно, конечно же, хватить.

Ведь не зря же я – рыжий желтоглазый кот – сижу на этом подгнившем столбе.

Глава 1 (1939 год. Неизвестное село)

С самого утра стояла невозможная жара, но сейчас почему-то, хоть сумерки ещё и не наступили, по коже целым табуном носились мурашки. Какой-то ледяной ветер настойчиво покусывал маленькую девочку в лёгком цветастом платьице, игравшую с деревянной куклой на шершавых дубовых ступеньках крыльца собственного дома. Всем телом прижималась она к огромным отцовским сапогам, грозно возвышавшимся сбоку и, как всегда, облепленным какими-то таинственными лепёшками болотной грязи, Тут же примостились и папкины же калоши, и его же ботинки неопределённого цвета – хоть и заметно изношенные, но не потерявшие при этом загадочной прелести.

Маленькой девочке почему-то казалось, что это вовсе и никакие не ботинки, а добрые драконы-близнецы, странным образом поселившиеся на ступеньках этого крыльца. А кукла деревянная…, ну, кем же ей ещё быть, как ни прекрасной принцессой. Только вот драконы-близнецы вовсе и не думали её похищать. Она сама улетела на их спинах в далёкие странствия, чтобы своими глазами увидеть страны заморские и океаны буйные. На пару секунд девочка застыла. Потянула палец в рот и задумчиво посмотрела в сторону – туда, где возле крыльца пробилось сквозь кучку щепок и опилок несколько жухлых травинок. Недолго поразмыслив, девочка сорвала одну из них, решив воплотить в ней образ храброго рыцаря. А как иначе? Она почему-то догадывалась, хотя почему – вспомнить не могла, о том, что если где-то есть принцесса и дракон, а в её случае – даже два дракона, то им обязательно примется мешать и докучать какой-нибудь храбрый рыцарь. Девочка помахала травинкой перед ботинками, а кукла-принцесса тут же, взвизгнув, упала в обморок, с грохотом скатившись на нижнюю ступеньку.

«Пх-пх, а-а-ах», — тут же затрепетала травинка перед одним из драконов, который вскоре с жалобным воплем полетел куда-то в сторону сеней.

Но второй-то дракон – братишка поверженного чудища – оказался не таким глупым. Он осторожненько, практически на цыпочках, обошёл коварного рыцаря и неожиданно напал на того со спины.

«Ах! Ох! Ах!», – стенал испуганно воин, пока жёсткий ботинок мял и ломал тонкую сухую травинку. Ну что ж, вскоре с хитрющим рыцарем было покончено. Счастливая принцесса, пусть и со свежей трещиной на ноге, была водружена в отцовский ботинок и тут же отправилась в полёт над необъятной Землёю. В полёт, полный необыкновенных приключений.

И тут девочка нахмурилась и, вытащив куклу из отцовского ботинка, внимательно осмотрела её. Да уж, приключения приключениями, а ножка-то у принцессы не слабо растрескалась. Старое сухое дерево на этот раз не вынесло падения с высоты полёта. Не ровён час – так и вообще, отвалится ножка, и останется принцесска инвалидкой – совсем никому не нужной.

Девочка даже всхлипнула чуть-чуть, и хотела было уже сравнить бедняжку с собой, как вспомнила, что сама-то она ещё как нужна своему единственному родному человеку – серьёзному и громадному папке, который в данный момент должен быть дома, либо где-то рядом. Как бы ни был он молчалив и мрачен, но дочку свою практически никогда не упускал из виду. Даже когда бродил по липким болотам, брал маленькую девочку с собой.

Потому-то, всего лишь к четырём годам своей жизни девочка кое-что уже знала о некоторых тайнах загадочных лесных жителей. Повадки зверей, настроения деревьев, разницу между съедобными и целебными плодами – всему этому обучал её отец. Но иногда и сами аборигены чащоб рисковали заводить с девочкой речи, потешно удивляясь тому, что она, оказывается, их слышит и понимает. Леший, например – маленький, коренастый и кривобокий мужичок, порой рассказывал о только лишь ему ведомых лесных тропах, болотные кикиморы как-то непонятно шутили, и сами же взахлёб смеялись над своими шутками, а призрачный волк попросту преследовал – неотступно, шаг за шагом.

«И сейчас папка где-то рядом, — думала девочка, всматриваясь во тьму коридорчика в сенях, — дома, наверное».

«Ах, нет», — чуть даже не взвизгнула она в голос, когда увидела сваленные в тёмном уголке рваные шлёпанцы отца. Как бы ни был он близок с природой, как ни носил среди местного населения сомнительное клеймо отшельника-дикаря, но по дому всегда предпочитал передвигаться исключительно в своих древних полуразвалившихся шлёпанцах. Но они здесь, как, впрочем, и уличная обувь. Значит, отец гуляет где-то на улице, но – босиком.

Хотя, конечно же, это нисколечко не удивляло девочку. Её папка любил бродить без обуви. конечно же, только по улице. И только по заросшим травкой тропинкам. Чаще – по лесным дорожкам, или же по каким-нибудь зарослям в овражках.

«Но вряд ли папка мог уйти далеко, — всё же забеспокоилась малышка, настороженно оглядываясь по сторонам, — не мог же он меня так надолго одну оставить».

К счастью, в следующую же минуту все её опасения развеялись. Знакомая с самого рождения, огромная фигура мужчины в странном тесном пиджаке медленно выплыла из-за угла, задержавшись, буквально на секунду, возле зарослей крапивы, атаковавших покосившийся забор.

— Лиза! — громко затянул он низким густым басом, отыскав глазами играющую на крыльце девочку.

В ответ она не спеша подняла голову, и, крепко прижав любимую куклу к себе, кивнула.

— Лиза, дочка, — почти подбежал к девчонке мужчина, — пошли в дом, дочка…, нам нужно поговорить.

Девочка внимательно уставилась на отца. Она смотрела прямо ему в глаза, не двигаясь и, как будто бы, даже не дыша. Девочка никогда до этого не видела папку таким. Казалось бы, ничего необычного, этот мужчина всем и каждому в селе казался бесконечно мрачным. Никто и никогда не наблюдал даже подобия улыбки на его лице. Но сейчас…, сейчас девочка читала в папиных глазах такой объём тревоги, что он даже чуть ли не пугал её. Отец тоже застыл на одном месте, но, неожиданно громко и хрипло вздохнув, сморщил внезапно покрасневшее лицо и отвёл-таки взгляд.

— Лизка, доча, — возмутился тут же он, — никогда, слышишь, никогда больше не смей такое творить со мной.

— Хорошо, — тихим голоском пролепетала девочка, — не буду, и не смогу, наверное, больше, — и, помолчав с полминуты, добавила, — потому что ты меня оставишь.

Мужчина даже оцепенел от такой новости.

— Что за чушь ты несёшь, — чуть было не разозлился он, — кто тебе посмел сказать такое?

— Мне – никто, — ответила Лиза, — но я знаю – ты говорил с Ней, и ты поступишь так же, как Она. Потому что ты сочтёшь это нужным.

— Откуда ж ты слов таких умных понабралась, — нахмурился отец, — пошли-ка лучше в дом.

— Сейчас-сейчас, — не смотря на весь испуг, который вызвал у неё незнакомый папин взгляд, Лиза попыталась изобразить веселье, и потому весело спрыгнув с крыльца, подбежала к столбу, что стоял возле калитки, и с визгом запрыгала вокруг него. Она почему-то считала, что тот яркий ветерок, который выплёскивался из неё в моменты радости, сможет прогнать прочь тяжкую тучу тревожного отцовского взгляда.

— Папка-папка! — вдруг просящим тоном запричитала девочка, — а давай котика возьмём! Он так на Василия похож, которого стайка собачья порвала, точь-в-точь он же! Пап, ну давай…

— Где? Какого ещё кота? — мужчина успел взглянуть на столб только лишь в тот момент, как с того соскользнуло ярко рыжее пятно. Но всё-таки краем глаза он что-то заметить успел и это «что-то» ему не очень-то понравилось.

— Ты же знаешь, Лиза, — мужчина подошёл к столбу, пристально оглядел его со всех сторон, не забыв покрепче ухватить за руку веселящуюся дочку, — никак у нас коты не уживаются. Кошки – другое дело, но они сами не идут к нам. А коты…, так и лезут со всех щелей, да только и половины года не живут. Вспомни того же Ваську.

— Ну, пап, — чуть не захныкала дочка, — ну, можно, я его хотя бы поглажу, если он вернётся?

— Делай с ним что хочешь, — отрезал отец, — но в дом он не войдёт. В отличие от тебя. Я же просил тебя…

Девчонка радостно взвизгнула, подбежала к крыльцу, схватила любимую деревянную куклу и маленькой юркой рыбкой пронырнула в дом через полуоткрытую входную дверь. Отец же ещё пару минут постоял у столба, как будто бы что-то высматривая в высокой некошеной траве, а затем, нахмурившись и покачав головой, двинулся вслед за дочкой.

Ходики тикали как-то неуверенно и даже как будто бы с некой хрипотцой. Того и гляди встанут. А это ведь плохая примета – Лиза как-то услыхала что-то такое от взрослых, и с тех пор панически боялась того момента, если привычный «тик-так» вдруг замолчит. Кроме всего прочего, она очень не любила тишину. А папка, напротив, постоянно молчал. Иногда сядет так в своё любимое кресло и молчит часами – думает о чём-то. И тогда девочка почему-то ощущала особую тревогу – она в это время, как ни старалась, не могла услышать даже дыхания отца, а сам он озарялся каким-то голубоватым неживым свечением. Такое свечение она могла наблюдать ещё только за холмом, где тоскливая сосновая рощица укутывала своим хвойным шелестом местный погост.

И тогда ничего другого не оставалось, как слушать ходики. Они становились собеседниками испуганной девочки, разворачивая перед ней дорожки времён, не столь далёких, чтобы можно было испугаться неизвестности, но – потому-то – и не очень богатых приключениями, о которых мог бы мечтать любой ребёнок.

А вот Лиза оказалась не «любым ребёнком», судя по всему. С самого раннего детства она догадывалась, что всё, что её окружает – не вечно, а, напротив, очень даже хрупко и ранимо. Потому ей постоянно приходилось бояться, и бояться, и бояться. И вслушиваться в каждый скрип, каждый шажок, каждый вдох, чтобы запомнить – на случай абсолютной тишины.

Сейчас же, казалось, всё было в порядке – ходики старательно плевались временем, а отец дышал как-то особенно шумно и нервно. Наконец, мужчина негромко закашлялся, подошёл к дочке, примостившейся возле холодного угла белоснежной печки, и присел возле неё на корточки.

— Лиза, дочка, — почти шёпотом произнёс он и ласково погладил девочку по голове.

Такие приливы нежности у отца случались довольно редко, если не сказать – никогда. Лиза немного удивилась, хоть и почти сразу же поняла, что именно сейчас он поступал по зову собственных чувств, а не каких-нибудь велений судеб, о которых он иногда мог долго и скучно говорить.

— Дочка, — продолжал отец, — завтра мы рано с утра пойдём в одно место. Прошу тебя, попытайся понять уже сейчас, насколько важен будет этот наш поход. И все дальнейшие события в твоей жизни будут основаны на этом твоём сегодняшнем понимании. И ещё добавлю…, хоть и нельзя мне просить об этом – не суди нас слишком строго.

Он так и сказал – «нас». Лиза тоже обратила на это внимание. Возникло такое странное чувство, будто бы отец вообще говорит не своими словами. И этот поход, который должен состояться завтра…, как будто нечто таинственное заставляло его самого решиться на этот поход. Собиралось взять его за руку – точно так же, как он берёт за руку свою дочку – и практически силой вести его туда.

А куда увести? Лиза могла бы догадаться, но сейчас она не хотела думать об этом. Будет ещё немало знаков, намёков и встреч ещё даже до наступления сна, которые могли бы подсказать или даже подробно рассказать об отцовской тайне, но девочка твёрдо решила всё узнать именно из папиных уст и не ранее, чем он сам на это решится.

Потому сейчас она только лишь улыбнулась в ответ, пытаясь как можно явственней походить на обычного четырёхлетнего ребёнка. Впрочем, это было не очень сложно, потому что таким ребёнком она сейчас и являлась.

А отец говорил ещё о чём-то долго и, на удивление, скучно. Многие из его слов и фраз не могли нести никакого смысла. Казалось, будто бы, ему просто хотелось выговориться, но вовсе не о том, что слетало с его уст. Потому девочка очень быстро утомилась от папкиных речей и принялась заметно клевать носом – в большей степени, конечно же, наигранно.

В итоге мужчина недовольно вздохнул и, махнув рукой, отпустил девочку восвояси, взяв у неё обещание вернуться в дом не позднее, чем через пятнадцать минут, ибо сразу же после заката нужно будет укладываться спать.

Лиза, само собой, пообещала, хотя получилось так, что слегка слукавила. После разговора с отцом она бегала по двору около получаса, пытаясь найти рыжего красавца-кота, который до этого очень спокойно восседал на столбе, к коему крепилась скрипучая калитка. Очень спокойно сидел ведь и вроде бы не думал никуда убегать. А тут, на тебе, вышла через несколько минут, а кота и след простыл. В пору бы надуться и обидеться самым серьёзным образом на этого рыжего неблагодарного хулигана, но девочка всё ещё не собиралась сдаваться.

— Василий Михайлович! — визгливым голоском звала она кота, пытливо исследуя все потаённые уголки во дворе. Но там не было никого, если только не считать жирных букариц, злобно зыркнувших на девчонку из худого и ржавого таза, сиротливо брошенного кем-то прямо среди заросшей бурьяном клумбы. Как же так – она ведь даже уже успела придумать имя для нового предполагаемого любимца - почти такое же, как и у прежних несчастных Васек, но, в то же время, и более солидное, дабы он не рисковал повторить их скорбные судьбы.

Но кот не думал отзываться, либо появляться на глаза. Другая бы малышка разревелась по поводу такой несправедливости, но Лиза была не такой. Кое-что она умела чувствовать лучше иных людей. Например, она чувствовала то, что Василий Михайлович никуда не убегал. Наверняка, спрятался где-то, поганец, и посматривает на людей из своего укрытия, хихикая потихоньку по-своему, по-кошачьи.

Глава 2 (Наши дни. В крупном городе)

Ходики неустанно плевались жёсткими секундами. Лисаветта с огромной радостью выкинула бы эти допотопные часы на помойку, будь она полноценной хозяйкой квартиры, которую вынуждена была занимать. Неудивительно, что звук ускользающего времени жутко раздражал, как и вся обстановка этого ветхого помещения в целом. Но что поделать – правила современной жизни диктовали свои условия, с которыми приходилось мириться любому, кто с этой самой жизнью не желал прощаться раньше времени. Коли уж ты согласился с тем, чтобы это общество приютило тебя, то и воротить носом от него было бесполезно. Если только не стать сильнее всего общества.

Лисаветта глубоко вздохнула и незаметно погрозила кулаком в адрес раздражающих ходиков. Стоит ли говорить о том, что сей жест был встречен лишь равнодушным щелком часовых механизмов.

Громко хлопнула входная дверь. Из коридорного пространства в квартиру ворвалось облачко едкого аромата какой-то жуткой тухлятины, а вслед за ним вязкий шлейф недорогого парфюма.

— Лизка, ты дома! – заорала влетевшая на порог долговязая девица, на пару с которой Лисаветта вынуждена была снимать данную жилплощать, ибо в одиночку просто-напросто не потянула бы с финансовой точки зрения. Да и ходики эти не смогла бы выносить, не будь рядом иного живого существа. Пусть даже Светка – а так звали долговязую красотку – обещала показываться в квартире крайне редко, всё равно она уже закрепила здесь своё место временного обитания, и только это важно сейчас.

— Я же просила — Лисаветта, — тихо, но слегка раздражённо прошептала Лиза.

— Я не слышу совсем, чего ты там бубнишь, — зашумела какими-то пакетами Светка, — я по губам читать не научилась ещё. Что ж поделаешь – глухонемых среди моих половинок ещё не замечалось. Ну, не люблю я ущербных.

Девушки вовсе не были подругами, как могло показаться на первый взгляд. Хотя вряд ли такое могло показаться. Соседки – не более, причём – очень и очень случайные. Лисаветта иногда ловила себя на мысли, что просто мечтает придушить Светлану – без всякой жалости. Просто придушить молча, и всё. Но нельзя. В какой-нибудь момент очень может понадобиться человечек под боком. Без разницы – какой, вредный либо верный. Главное, чтобы живой. Пока выбирать не приходится.

— Зачем прибежала, спрашиваю, — как можно более противно повысила голос Лиза. Современных правил общения придётся поддерживаться. Привыкать ещё и привыкать, — Ты же у своего кренделя сетевого зависнуть до утра собиралась.

Можно было бы выбирать нужного по жизни человечка, если в городе нашёлся бы хоть один знакомый или родственник. Но ни того, ни, тем более, второго у Лисаветты в этом мегаполисе быть просто не могло. Появилась она здесь спонтанно, можно сказать – сбежала под напором жажды выживания. Чтобы хоть как-то закрепиться, решила поступить в местный немудрёный институт, что у неё удалось довольно-таки легко. А Светку встретила ещё в поезде. Та возвращалась с какого-то громкого и труднодоступного фестиваля, причём была слишком навеселе, без каких-либо вещей и денег. Видимо, такие же легкомысленные друзья-подруги просто-напросто засунули невменяемую девицу в коробку вагона, передали безжизненное тело во власть проводницы, да и успокоились на этом. Хорошо, что билет приобрести догадались, да ещё и городом не ошиблись – вот это воистину героический поступок. Но ведь проводница тоже человек – большая ей охота возиться с пьяными пассажирами. Потому она, в свою очередь, сгрузила Светлану в купе Лисаветты, да так и оставила там под ответственность последней.

А сейчас…, сейчас соседка зачем-то прыгала вокруг Лизы и радостно повизгивала.

— Так я как раз по тому поводу и прискакала, — восхищённо причитала Светлана, — Никитос приглашает нас на пати! Сегодня же вечером! Ой, не зря – не зря! Наверняка предложить чего-то решился!

Девица сложила перед собой ладошки на манер молящейся монашки, что выглядело особенно нелепо, если учитывать весь Светкин внешний вид – яркие, крашенные в красный цвет волосы, тонна косметики на лице, и крайне откровенные наряды – и принялась таинственно шептать:

— Дай же Боже, дай же Боже…

— Нас?! — приподняла тонкую бровь Лисаветта, догадавшись вдруг о том, что соседка пытается и её саму ввязать в свои нелепые истории.

А тогда – в купе поезда – Светлана через пару часов всё-таки пришла в себя. Она долго не могла понять - где и зачем находиться, а когда до неё всё-таки дошло, резко вскочила на ноги и освирепела. Оказывается, у неё должны были оставаться в наличие какие-то деньги, да и вещи какие-то при ней существовали, однако всё это безвозвратно сплыло где-то в области места проведения труднодоступного фестиваля. То есть, всерьёз и навсегда. Благо, что в самом городе – туда куда и направлялись девушки – обитали какие-то небедные Светкины друзья, родственники и даже какие-то слишком щедрые ухажёры. Так что в любой час дня или ночи она могла набрать чей-нибудь номер, и кто-нибудь – не тот, так другой – только рад был бы ей помочь пищей либо кровом. Вряд ли кто-нибудь выдержал характер своей знакомой дольше одного дня, но в единовременной помощи никто отказать не решился бы. И сама Светлана это понимала, пользуясь при этом любыми жизненными поблажками не смущаясь и не задумываясь.

«Ну, а для чего же природа одарила меня таким обаянием, — хитро усмехаясь, шутила она, — а уж от подарков, тем более – от тех, что даны нам кем-то свыше – отказываться было бы глупо и грешно».

Но жить в городе Светка привыкла одна с тех самых пор, как съехала от родителей – тоже весьма зажиточных представителей среднего класса. Надо сказать, такое положение вещей удовлетворяло обе стороны – одни мечтали о спокойствие на старости лет, а кто-то ещё не достаточно вкусил свободы и приключений. Однако родителям никто при этом не запрещал с завидной периодичностью одаривать свою «самостоятельную» дочку крайне щедрыми карманными и прочими финансовыми подспорьями.

Светлана взмахнула крашеными волосами, сплюнула куда-то в сторону кривоногого комода – такого же древнего, как и раздражающие ходики и, достав невесть откуда какой-то яркий тюбик, принялась намалёвывать свои пухлые губки, умудряясь при этом продолжать беседу.

— Не, ну а чё, — заявила она, корча своё милое личико с целью нахождения позиции для более полноценного нанесения косметики, — ты так и желаешь сидеть здесь и тухнуть? Для этого, что ли, в город приехала из своей этой чёрт те знает какой глубинки. Так и молодость всю свою профукаешь.

— Во-первых, — ответила Лиссавета, — я только вчера вечером приехала в этот твой город. Откуда тебе знать, собираюсь я дальше здесь сидеть или нет. Может быть, у меня какие-нибудь свои планы зреют. А во-вторых, ты в поезде, пока ехала сюда, жизнь свою чуть не профукала. Тебе ли о молодости моей беспокоиться.

— Не ворчи, деревня, — усмехнулась соседка, влажной салфеточкой стирая со своего лица какие-то неудачные штрихи, — какие могут быть тут планы у тебя. Ты же никого не знаешь, ни с кем, кроме меня, не знакома. Сама же откровенничала вчера – я хоть и бухая была, но всё помню. Так что планы все твои могут быть связаны только со мной, дорогая. Вот я и втаскиваю тебя в эти планы, как бы ты не сопротивлялась.

— Вряд ли меня могли бы заинтересовать твои планы, — улыбнулась в ответ Лиза, — давай-ка, знаешь как поступим. Мои планы пусть остаются моими, но и ты мне свои не предлагай. Наши пересечения будут касаться только лишь этой квартиры, да и то, желательно, как можно реже. Понятно?

— Понятно-понятно, — спешно кивнула Светлана, — но только не в этот раз. Ты на железке всю дорогу приглядывала за мной – это уж, прости, более чем соседская забота. Так уж позволь и мне хотя бы разок позаботиться о тебе.

— Извини, — пожала плечами Лисаветта, — проявила в поезде слабость. Впредь такого не повториться.

— Эх, и умеешь же ты быть врединой, — поморщилась соседка, — но дело сделано, а извинения тут не помогут, — и уже совсем уж твёрдым голосом резюмировала, — Идёшь со мной. Без разговоров.

— Ну, хорошо, — Лиза ощутила мерзкое чувство проявление слабости со своей стороны, и тут же дала себе зарок более таких промашек не совершать. — Но, хоть убей, не понимаю, зачем мне всё это, — ворчала она, — Этот твой Никита, наверняка, мажор напыщенный. А остальная компания, включая и тебя саму, наверняка, ему под стать.

— Вот ты увидишь, что совсем не права, — возмутилась Света, — никакой он не мажор. Даже напротив, то ли стихи какие сочиняет, то ли играет где-то. То ли на гитаре, то ли на сцене – я не помню. Но Никитос – явный псих, весь до макушки не в себе, как и ты. Я ведь даже опасаюсь брать тебя с собой – не увела бы ненароком. Опасаюсь, но, как видишь, хочу и даже уговариваю тут.

— Вот ещё – уводить, — брезгливо фыркнула Лисаветта, — скажешь ещё. Не дрожи, я сыта пока что. Посижу там на стульчике в сторонке, посмотрю на этого пациента, так и быть.

— Не зарекайся, подруга, найдём мы тебе мужичка. Город – это злая субстанция, и потому необходимо как можно более надёжно закрепиться во всех смыслах, чтобы выжить припеваючи в ней, — Светка принялась мечтательно философствовать, как вдруг заметила, что её соседка резко вскочила со стула и ринулась к окошку, — Эй, ты чего? У нас первый этаж, суицид не пройдёт.

Но Лиза, как оказалось, и не думала завершать свою жизнь посредством самоубийства. Она отворила скрипучие деревянные ставни и практически наполовину высунулась наружу, загадочно шепча при этом: «Василий, Василий, я знаю – это был ты».

— Сквозняк в квартиру не запускай, шизанутая, — прикрикнула на неё Светлана, чуть не потерявшая весь свой возвышенный настрой, связанный с ожиданием предстоящей вечеринки, — Не пластик же, тепло и так в щели выскальзывает. А если померещился кто, так ты сначала мозги на место вправь посредством старательных ударов головой о стену, прежде чем зайцем по квартире прыгать. Смотри у меня, я уже начинаю тебя бояться.

— Ну, там же котик был, — извиняющимся тоном пролепетала Лисаветта. — Рыжий, ярко-рыжий такой. На ветке сидел, в двух кошачьих шагах от нашего окна. Неужели ты не видела?

— Слушай меня внимательно, — совсем уж решительным тоном заявила Светлана, — мы с тобой этот вопрос ещё не обсуждали, но сейчас я скажу тебе серьёзно и окончательно – никакого зверинца я в квартире нашей не потерплю. Я думаю, что и хозяйка была бы против, пусть даже мне и плевать на её мнение с высокой вышки. Здесь тебе не деревня твоя, где можно скотный двор под боком разводить. Я, конечно, не в курсе, но вдруг у меня аллергия вся всю эту шерстяную мерзость. Так что запомни – если только я увижу здесь котёнка ли, щенка ли, канарейку или черепашку, я долго думать не стану – придушу тварь на твоих же глазах.

Лисаветта даже вздрогнула от услышанного. Вся симпатия к вздорной соседке, которая могла бы возникнуть, и которая даже тлела слабеньким огоньком в её неуютной душе, тут же померкла, как будто перегоревшая лампочка.

А рыжий кот исчез. Испарился, как будто бы и не было его тут, вольготно рассевшегося на толстой ветке досрочно пожелтевшего клёна, который раскорячил свои обросшие листьями щупальца во все стороны, и потому рисковал в скорейшем же времени лишиться этих щупалец, или же и вовсе расстаться со своей неторопливой жизнью. Конечно же, вся власть была у местного домоуправления и особенно нервных жильцов, по инициативе которых двор за последние полгода лишился уже около десятка красивейших деревьев. Не зря, конечно же, а взамен чего-то действительно важного и полезного - например, расширенного участка под парковку.

Светлана тем временем сменила гнев, но вовсе не на милость, а на какое-то истеричное бормотание. С лёгкостью невесомого мотылька она обрушивала обвинения на всех и вся из-за того, что, мол, не успевает собраться. Хотя до предполагаемой вечеринки оставалось ещё часа три.

Лиза же давала себе полный отчёт в том, что прихорашиваться она не станет ни за что. Не того полёта птица предполагала предстать перед ней, чтобы выпячивать природную красоту, на которую грех был жаловаться. И на все грубые призывы своей соседки она отвечала лишь молчаливыми кивками, чем ещё более раздражала ту.

А вот кот… нет, точно-точно, он должен вскоре показаться опять.

Глава 3

Ну и что же в том, что под балконом. Уютно, хоть и не очень тепло, конечно же, по осени. Но мы и не в таких переделках бывали…, наверное.

Надо же было потерять бдительность и показаться ей на глаза. Раз – и всё десятилетия кропотливой работы насмарку. Хотя, чего уж там говорить – постоянно же маячу в её поле зрения…, как клякса какая-то. И вот опять же не повезло с выбором шёрстки. Ярко-рыжая, ярко-рыжая! Как будто бы красоваться на подиуме или в киношке какой про миловидных зверушек. Нет уж, надо было серый окрас выбирать. На фоне любой грязюки неприметен был бы – а грязи-то здесь как раз предостаточно.

Но, если честно, хочется иногда взять да и плюнуть на всех и вся. Устроиться удобно под лучами Солнышка, такого же яркого и безупречного, как и я сам. Так нет же – знаю ведь, что ничего хорошего из этого. Только бока попусту отваляю. А как иначе? Чем ещё заниматься под палящими лучами этого ленивого Солнца, кроме как бока отваливать. Стишки писать? Ну, уж нет, это я по молодости этой глупостью занимался – вплоть до пятого воплощения рифмами маялся. Пока вдруг не понял – пустое это. Причём – пустое в квадрате. Во-первых, никому кроме меня самого эта поэзия не принесёт должного понимания. Посудите сами – как можно понять строчки, так певуче и красиво перекатывающее на языке. Эти строчки и словечки обычно воспринимаются как просто-напросто миловидный словесный узор. А вот для того, чтобы Вас поняли, нужно говорить как можно проще и скучнее. В этом случае структура слов вообще окажется неважной. Речь окажется лишь вспомогательным транспортом для донесения этого самого смысла.

 
«Она предсказывать умела и гадала,
И точный мир казался странным,
чуждым ей…
Она хотела знать и этим жить…Она
искала
Свой путь средь тысячи чужих
смертей…»
 

Ну, вот, что называется – сам же и накликал. Разорялся-разорялся тут, да вдруг стишатами и разродился нежданно-негаданно.

А вы спросите – ну и зачем ты здесь? Под балконами, как и прежде, торчать, да от людей шарахаться? Вероятно, вы так и ответите, да и, кстати, будете правы. Последнее воплощение, последний век кошачий разменял уже, а так к разгадке и не приблизился. И самое интересное – и загадку-то саму узнать бы.

Ведь у нас – кошек – как устроено. Всё движется к цели. Минута за минутой, шаг за шагом – и на всё это, ни много ни мало, а девять жизней выделяется. А вот сделал дело – гуляй смело, чем мои братья и сёстры и маются в течении своих воплощений. Удаётся им, видите ли, решить все свои высокие цели сразу же, не отходя от кассы. А вот не повезло. Ни проблемы, ни решения. А жизнь уходит-убегает, не оглядываясь.

Глава 4 (1939 год. Неизвестное село)

Рассвет сегодня медленно и лениво выкарабкивался из облака прохладного тумана. Лиза проснулась ещё за час до того, как начало светать. Она неподвижным комочком лежала в своей кроватке и старательно всматривалась в узоры коротенького коврика, висевшего над её кроватью. Она просто обожала рассматривать эти узоры с тех самых пор, когда она могла бы помнить себя. Забавные стручки-солдатики, залихватски скособоченные в разные стороны – вот что она видела в них. И каждое утро на выцветающей плоскости коврика, а если быть точным – за границами этой плоскости, гораздо глубже этих границ – происходили кровавые баталии, увлекательные истории, исполненные интриг и приключений, непосредственным свидетелем и творцом которых являлась сама девочка.

Скрипнули половицы. Очень слабо и осторожно скрипнули, как будто бы тот, кто потревожил их покой, очень не желал оказаться замеченным. Лиза глубоко вздохнула. Видимо, и на этот раз ей не удалось проснуться раньше отца. И почему так происходит каждый раз – он что, вообще не ложится? Стоило только увлечься игрой, так сразу же приближались монотонные тяжёлые шаги, а затем из утренних сумерек выплывал хрипловатый голос и беззлобно, однако и без малейшего намёка на какие-либо ответные возражения, просил девочку подниматься с постели и приступать к процедурам приведения себя в порядок. Иногда Лиза даже жалела о том, что она не похожа на каких-нибудь засонь, привыкших нежиться в постельке вплоть до полудня. Но поделать ничего с собой она не могла. Открывала глаза за несколько минут до того, как утреннее солнышко решалось подняться над горизонтом. Иногда даже девочка фантазировала о том, что это именно она каждый раз позволяет новому дню начаться, и проспи Лиза хоть раз – ночь так и не соглашалась бы отступить. Естественно, до тех самых пор, пока она не решит обратное.

Вроде бы всё затихло, но вдруг противно заскрипела и оглушительно хлопнула входная дверь и вновь запели доски на полу. На этот раз они выдавали целый концерт – скрипели споро, мучительно, но при этом как будто бы посмеивались.

«Интересно, а если папа только что вошёл в дом, — крепко зажмурившись, подумала девочка, — кто тут бродил по комнате? Ведь кто-то же бродил. Осторожно, как будто бы на цыпочках – совсем не так, как бродит папа…, но кто-то же бродил».

— Вставай! — резко перебил Лизкины мысли чем-то раздражённый голос отца, — вставай и пошли.

Очень не хотелось, но пришлось отвлечься от остросюжетного коврика, лениво потянуться и сесть на кровати, свесив ножки вниз. До пола пока трудно было достать, и потому Лиза спрыгнула вниз, не забыв тихонько ойкнуть от соприкосновения с холодными досками.

Отец вывешивал тёмные тряпки на окна. Услыхав, что дочка наконец-то соизволила подняться с постели, он обернулся и лишь молча нахмурил брови.

Что ж, девочка знала, что у отца иногда случается по утрам скверное настроение. Хотя, настроение-то у него всегда можно было бы охарактеризовать не слишком-то доброжелательным. Однако на дочку свою он крайне редко реагировал подобным образом. Даже если она умудрялась нашкодить в доме или во дворе – а это случалось не очень-то и редко – он лишь задумчиво качал головой и тихонько внушал: «Ну, ты же знаешь, знаешь ведь сама, никогда больше не смей творить такое со мной». Но девочка вновь творила такое, и отцу, раз за разом, приходилось повторять нехитрую, как будто бы заученную наизусть, фразу.

Но зато в тех случаях, когда дочке удавалось одолеть других представителей уличной детворы, которые нет-нет, да захаживали, чтобы копошиться в пыли возле Лизиного двора, мужчина выглядывал из-за калитки и, звонко хлопая в ладоши, принимался громогласно хохотать, чем вызывал вполне ожидаемое раздражение у немногочисленных соседей.

Но сейчас отец был совершенно другим. Девочка даже чуть не вздрогнула в тот момент, когда поймала его взгляд. Какая-то горькая обречённость читалась в глазах, и в то же время они ничего не выражали. Вот так и получалось – непреодолимый холод на поверхности, и неизбежная горечь на дне. Хорошо, что Лиза умела смотреть сквозь лёд, иначе она не смогла бы выдержать этого взгляда.

— Папа, — робко сказала она, — я умоюсь.

Мужчина не стал отвечать. Он взял девочку подмышки, легко поднял с кровати и, глухо грохая сапогами, прошествовал с ней на руках в кухню. Зачерпнув из деревянной бочки студёной воды, он спешно намочил Лизино лицо, и, видимо решив, что данной процедуры достаточно, поставил дочку на ноги, а сам ушёл обратно в комнату. Лиза поёжилась. Бочка видимо только недавно была наполнена из колодца, и ледяная жидкость не столько взбодрила девочку, сколько вызвала вполне объяснимый озноб.

Через минуту вернулся отец. В руках он тащил дочкино красное платьице, купленное матерью для дочки мамой ещё до рождения Лизы…, на особый случай…, потому даже ни разу не примеренное, а также тёплые затасканные колготки, ветхую курточку и тускло-жёлтые сапожки. Всё это он свалил в кучу перед Лизой, и, тяжело дыша, прохрипел:

— Одевайся. Быстрее.

Девочка торопилась, как могла. Все популярные среди детей её возраста огрехи, наподобие попадания руки не в тот рукав или ноги не в штанину или затруднения перед определением лицевой стороны какого-либо предмета одежды, были ей чужды и незнакомы. Начиная с этого лета, она всегда одевалась сама – всегда правильно и безукоризненно аккуратно. Но сейчас, облачившись в эти нехитрые на первый взгляд наряды, Лиза вдруг почувствовала себя крайне неловко. Конечно же, во всём было виновато красное платье. Оно повисло на плечах девочки тяжким грузом, каким-то бесформенным мешком. И при всём этом оно оставалось холодным, как будто бы его только что достали из сырого промозглого погреба.

— Как будто саван натянула, — прошептала девочка. Ей очень не хотелось озвучивать эту мысль, крутившуюся чёрным волчком в голове. Лиза ведь отлично понимала, что это мамин подарок. Подарок, который должен был остаться навсегда в памяти, как нечто неизменное и недоступное. И вдруг – «как будто саван». Как будто бы иная жизнь – тяжёлая и неприглядная повисла на плечах.

А отец тут же подбежал к дочке и, схватив её за руку, потянул к выходу. Без лишних разговоров или объяснений – просто так – сквозь тяжесть утренней неги, напролом.

Лиза не выдержала и захныкала. И даже принялась жаловаться на то, что ей неудобно, и она никуда не хочет.

Вот уже и входная дверь родного дома ухнула каким-то отрешённым голосом, а отец даже замок на петельки не подумал накинуть. Вот так вот, значит, залезай, кто хочет и хозяйничай. И пусть красть в их доме практически нечего, но похулиганить в жилище не любимой всей деревней семейки пожелает чуть ли не каждый. Но мужчина, не оглядываясь, торопился прочь от дома, настойчиво таща за руку маленькую , чуть не плачущую девочку.

«А, может быть, и дом этот отказался от нас, — мелькнула горькая мысль в голове у Лизы, — как мама. А прощания затягивать никогда не стоит, а лучше и не прощаться вовсе. Просто так убегать, как мы сейчас».

Влажная от росы трава жадно лизала ноги и кивала, как будто бы подтверждая тревожные догадки девочки. По тёмной глади прудика, мимо которого уже спешно шагали мужчина с заспанной дочкой, лениво суетилась лёгкая рябь, а по коже девочки бежала холодная дрожь. Вот вроде бы обычное летнее утро, а всё не так. Всё шиворот навыворот.

— Папа, — всхлипнула Лиза, — ну, куда же мы, куда же мы так спешим?

— Я обо всём тебе рассказывал, — неприветливо отозвался отец, — вчера вечером. Надо было слушать.

— Папа, — не прекращала причитать малышка, — ты не такой, ты какой-то чужой.

Такое поведение возымело эффект. Это было немного удивительно, так как отец обычно не поддавался ни на какие капризы дочки, если чувствовал, что она хитрит. Но сейчас-то Лиза почти не хитрила, и хоть на самом деле она всего лишь выдавила из себя слезу, но плакать ей и правда хотелось как никогда.

Мужчина наконец-то замедлил свой торопливый шаг, а затем и вовсе остановился. Он сел перед дочкой на корточки, приобнял её за маленькие плечики и устало прошептал:

— Извини, дочка, — затем помолчал немного и добавил, — ты никогда этого не поймёшь, и я никогда не прощу себя. Но иногда следует поступать правильно, даже наперекор собственному сердцу.

Девочка ничего поняла, или сделала вид, что не поняла. Но зато хныкать и задавать вопросы перестала. Ступая вслед за мужчиной, размеренно и спешно, она как будто бы смирилась с той не известной самой ей долей.

Лишь на одно мгновение Лиза встрепенулась – в тот самый миг, когда среди густой сорной травы и колючего чертополоха промелькнуло ярко-рыжее пятно. На секунду она даже успела обрадоваться, ведь ещё вчера вечером девочка считала, что Василий Михайлович сбежал, бросил её на произвол судьбы. Вот-вот выйдёт сейчас красочный кот из травяной заросли, жалобно мяукнет, а потом ласково мурлыкнет и подбежит к ней, словно к хозяйке. А лучше – как к приятелю, необыкновенному другу. Потрётся о ногу и разляжется прямо перед спешащими с самого раннего утра невесть куда чудными человеками – задумчивым хмурым мужчиной и умной погрустневшей девочкой. Вот-вот…

Но чуда не произошло. Кот из зарослей не появился, рыжее пятно окончательно выпало из поля зрения, а отец, ни единой капли не снижая шагу, продолжал тащить дочку за собой.

Солнечные лучики, уже выползая из-за линии горизонта были пока ленивы и неторопливы, однако как будто бы приободрялись с каждой минутой. Заспанные цветы поднимали нежные головки, трава начинала расправляться, потягиваясь влажными листиками после сладкого сна. Важно жужжали какие-то мухи и жучки, проносясь мимо по каким-то серьёзным насекомьим делам. Лиза с отцом почти бежали по заросшему сорняками, неухоженному лугу, не стараясь искать тропинку или дорожку. Ноги, обутые в короткие детские сапожки, даже промокнуть успели от утренней росы.

И, наконец, мужчина, схватив замешкавшуюся девочку на руки, почти наперегонки с лучами солнца побежал к густому кустарнику, нелепой колючкой вросшему на дальнем краю луга. Именно, какими-то лишними, чужими казались эти тесные переплетения веток. Тёмные и досуха мёртвые, они совершенно не сочетались со свежестью высоких трав, пусть даже сорных и бесполезных.

Но отец торопился именно к этому неприятному кустарнику. И чем ближе он с дочкой приближался к нему, тем тяжелее становились его шаги. Лиза и сама вдруг почувствовала, как вдруг замерло её сердце. Она не понимала почему, но что-то звало её саму к этим жутким зарослям. Голосом, искажённым слезами и паникой, звало. Звало, и в то же время гнало прочь. Да так гнало – чуть ли не пинками да пощёчинами.

«Нет, — шептала девочка, даже и не собираясь спорить с голосами и пинками, — я сама, и вы сами».

В конце концов, Лиза вырвалась из отцовской хватки, заметно ослабшей в этот момент и, обгоняя его самого, бросилась в заросли.

— Погоди, Лизонька, дочка, — захрипел мужчина, шатаясь и спотыкаясь на каждом шагу. Всё лицо его было мокрым от пота, а руки тряслись от дрожи. Если бы Лиза увидела его в этот миг, она бы могла даже и не узнать родного отца в этом дрожащем слабаке.

Нужно собраться.

Мужчина влетел пулей за поворот, скрывавший зловещие заросли от равнины луга.

Что ж, волноваться не стоило – девочка даже ни единого взгляда не бросила в сторону отца. Она стояла возле низкого полуразрушенного каменного образования, касаясь своими маленькими ручками его серой шершавой стенки.

— Что это, папа? — задумчиво спросила дочка, и чуть помолчав, добавила, — кто это?

— Мама… твоя, — непривычно тихим голосом ответил мужчина, — здесь… твоя мама.

Глава 5 (Наши дни. В крупном городе)

Подъезд, в котором располагалась квартирка Никиты, совершенно ничем не привлекал внимания. Такие же, как и везде, обшарпанные стены, такие же неприличные надписи и рисунки. Местные художники постарались на славу – даже на потолке умудрились изобразить несколько полотен, обличавших самые гнусные подробности человеческой анатомии. Удивили бы, может быть, развесистые цветы в горшках, расставленные на подоконниках возле каждого из лестничных пролётов, если бы не были листья у этих растений не столь пыльными, и если бы цветочные горшки эти не были бы так щедро утыканы сигаретными окурками, что даже почву в них невозможно было разглядеть.

Лисаветта презрительно фырнула, резко отдёрнув руку от заплёванных перил.

— Батюшки, тоже мне аристократка выискалась, — усмехнулась Светлана, заметив этот жест своей подруги, и, чуть подумав, добавила, — с пустыми-то карманами.

Лиза решила не отвечать, и без этого они с соседкой успели уже не один раз поспорить с момента своего знакомства. А с момента этого прошло всего-то чуть более суток. Она лишь неопределённо пожала плечами и, как будто между прочим, заметила:

— И лифт почему-то не ходит, что за неудобство.

— Ах, да ты ещё и старушка, оказывается, — прыснула Света. — На седьмой этажик подняться ножки устают? — но вдруг она вспомнила о чём-то и полушёпотом поведала Лизе. — А ведь, если честно, с лифтом в этом доме и правда беда. Сколько раз не ремонтировали – неделю проработает и встаёт. И всякий раз именно на Никитосовом этаже. Мистика какая-то.

Услышав такой комментарий, Лиссавета почему-то заметно повеселела. А уж когда звонок в Никитосовскую квартирку, кнопку которого скромно и нерешительно надавила только что её соседка, вдруг резко каркнул голосом ворона, чуть не рассмеялась.

«Да уж, подготовился парень, — подумала она. — Пудрит мозги всяким сдвинутым дурочкам сумеречным эпатажем ещё даже до того, как они угодят в его логово».

Спустя пару секунд дверь отворилась. Но на пороге стоял вовсе не такой писанный красавчик, какого ожидала увидеть Лиза. Нет, парень, конечно же, был высоким брюнетом с красивыми умными и почему-то немного злыми глазами. А улыбка, с которой он встретил гостей, казалась предельно открытой и располагающей к доверию. Именно, сразу же хотелось выложить этому незнакомцу всю свою подноготную, совсем ничего и не требуя взамен. Лиза сразу же ощутила странную жажду этого молодого человека и почему-то почувствовала странное волнение где-то в области сердца и удивительное смятение в голове. Мельком взглянув на свою соседку, девушка почти не узнала её. Светка скромно уставилась в пол и неуверенно переминалась с ноги на ногу.

Но Лисаветта смотрела Никите прямо в глаза и никак не могла понять, что же не так с её восприятием…, или же с самим парнем. Она уже переборола внезапно возникшее тягучее влечение, и теперь видела перед собой совершенно обычного человека, которого, скорее всего, и не смогла бы узнать, если бы встретила среди толпы его сверстников через пару-тройку дней.

«Оказывается, это так просто – отойти в сторону», — удовлетворённо подумала Лиза, а сама лишь тихим и тонким голоском пролепетала:

— Здравствуйте, можно пройти? — и, не дождавшись ответа, шагнула в прихожую, уводя за руку совсем уже безмолвную соседку.

Квартира была уже почти переполнена людьми. Целая толпа молодёжи примерно одного с нами возраста, теснилась на кухне. Кто-то смотрел в окно, кто-то просто стоял или сидел возле стола, холодильника или мойки. Но никаких намёков на приготовление закусок, или же – возню со стаканами-бутылками не происходило. Даже чайника на газовой плите не наблюдалось. Пустая пелельница на подоконнике и парочка видавших вида сковородок да кастрюль непонятного назначения бесполезно пылились на подоконнике.

Люди чуть постарше заполняли комнату. Их присутствия Лисаветта вообще не могла предположить. До этого, ещё по дороге к Никите, ей казалось, что ожидалась какая-то сугубо молодёжно-студенческая вечеринка со всеми положенными для подобного случая атрибутами – громкой музыкой, дешёвой выпивкой и быстрым сексом. А тут – представители совершенно другого поколения занимаются непонятно чем, а ещё конкретнее – ничем.

Светка попросилась в туалет. Почему-то у Лизы попросилась.

— Нет, нельзя! — раздражённо ответила Лисаветта, но, заметив вдруг испуганное выражение на лице подруге, прошипела, — дура что ли? Беги, конечно, только мигом.

А сама, решительно проигнорировав скучающих в комнате людей, направилась в кухню – к таким же скучающим подросткам. Как-то ближе они были ей, хоть и вели себя как-то отчуждённо. Протиснувшись поближе к подоконнику, она достала сигарету и, никого не спрашивая разрешения, закурила. Впрочем, никто даже бровью не повёл, никто не поморщился. Но и форточку отворить никто не удосужился. Одна лишь только стоявшая неподалёку девушка – высокая и какая-то уж слишком бледная – громко и мучительно закашлялась, и взмахнув тонкими ручками, вдруг начала стремительно оседать на пол. Лиза, конечно же, тут же бросила сигарету и поспешила на помощь бедняге, шёпотом извиняясь на ходу. Придерживая под руки ослабевшую девицу, что давалось не очень-то легко, она не без удивления заметила, что никто из бездельничающих рядом парней не пошевелился, чтобы помочь. Бровью даже никто не повёл. А худышка между тем причитала, как-то обречённо улыбаясь синеватыми губами и бормоча: «Всё отлично, всё так и надо».

Очень хотелось пнуть кого-нибудь, чтобы расшевелить. Девушка наседала на Лизу, пытаясь при это казаться бодрой и жизнерадостной. Взволнованные взмахи руками и бодрые реплики давались ей с великим трудом, хотя она явно стремилась изобиловать ими. Никем, кроме Лисаветты оставаясь как бы и не замеченной даже, худышка как будто бы только для неё разыгрывала это странное действо. Если бы не гаснущая дырявая аура вокруг, то можно было бы даже и не сомневаться в том, что это спектакль.

И вдруг откуда-то сбоку, как будто бы материализуясь из находившейся в тени стены, появился сам хозяин этой странной вечеринки. Именно – как будто бы материализовался. Другого слова подобрать просто невозможно было. Двигаясь намеренно медленно и степенно, Никита всё же умудрился слегка напугать Лисаветту, сгорбившуюся под грузом задыхающейся девицы.

— Ничего страшного с ней не случится. — улыбнулся парень, а Лиза тем временем недоумевала – почему же она не почувствовала его заранее, — Выживет.

— Да она же ноги сейчас протянет, — возмутилась Лисаветта, — а никому никакого дела.

Никита тем временем перехватил худышку в свои объятия, удивительно легко и спокойно, как будто бы он уже далеко не первый раз транспортировал полуобморочных дам на руках. Девица тут же прильнула к парню и даже приобняла его за шею.

— Ты же видишь, что всё отлично, — обратился к Лизе Никита, явно демонстрируя при этом широкую улыбку победителя. — Лучше и ты бы успокоилась. Оставайся на месте, я всё улажу.

Лисаветта хотела было сказать что-то в ответ. Что-то смелое и дерзкое о том, что она совершенно не понимает того, что творится в этой тесной квартирке и то, что делают тут все эти люди. Многое она хотела сказать и о самом хозяине жилища, да только как раз в тот момент, как только она подумала о нём, так сразу же осеклась и решила промолчать. Невозможно было подобрать слова для диалога с человеком, которого невозможно разглядеть. И дело было вовсе не в заурядной внешности парня – это можно ещё как-то стерпеть, ведь, если честно, не в каждом можно вот так – с лёту – заметить изюминку, либо, пусть даже слабенький, отличительный признак. Нет, внешность тут совершенно не причём. Лисаветта не замечала – совершенно не замечала – человеческого духа в образе Никиты. Когда он стоял перед ней, она ощущала лишь пустое холодное нечто вместо него. Каждый из присутствующих в комнате излучал что-то вроде ауры, облака вокруг себя. Порой это облако было ничтожным, рваным во многих местах и как будто бы гаснущим – как у той задыхающейся девицы. Но такого, чтобы вовсе ничего не ощущалось, не было ни у кого. Ни у кого, кроме Никиты.

«Куда же запропастилась Светка?», — попыталась отвлечься от своих сумбурных мыслей Лисаветта, как вдруг почувствовала, а точнее – услышала – нечто странное. Странный щелчок прозвучал как будто бы глубоко-глубоко в её голове, а затем всё окружающее пространство заполнилось чудесной нежной музыкой. Невозможно было бы угадать инструмент, на котором кто-то неведомый наигрывал эту мелодию. Потому что не было такого инструмента, не существовало. Так же, как и самой мелодии. Странные переплетения нот – такое кружево звуков не сплести обычному человеку, эта музыка не будет сочинена никогда. Но, тем не менее, она существовала. Только сейчас и только здесь – в атмосфере тесной квартирки кружилась среди зачарованных гостей.

Кто-то закрыл глаза и медленно опустился на пол. Внезапно Лиза поняла, что и у неё подкашиваются ноги, становясь каким-то ватным и необязательным приложением к туловищу. Веки нестерпимо тяжелели, упрямо желая опуститься на глаза и скрыть ставший уже туманным и расплывчатым взор. В самом глубоком уголке памяти начинало разгораться яркое Солнышко. Ослепительно яркое, ничего не имеющее общее с реальным Светилом, но, тем не менее, и какой-либо иной звездой быть не могущее. Жгло, но не грело. Слепило, но не освещало.

«Жадное Солнышко, — машинально подумала Лисаветта. — Только моё жадное и жаркое Солнышко. Только моё – лишь в моих закрытых глазах. Вместо настоящего».

В этот миг назойливый звук свирели засвистел где-то над самой головой, как будто старательно сбивая с мыслей, которые ещё не пришли в голову, но могли бы заявиться туда – пусть даже в крайнем случае. Закрывая все возможные пути к отступлению, трескучая музыка переполняла мозг, рискуя выплеснуться наружу, но, конечно же, за компанию с самим мозгом. Стройные ряды вихляющих в разные стороны лучей пели грозным хором о том, что ничего снаружи нет, а если и есть, то оно вовсе и неважно для нас.

И вдруг перед её замкнутым взором открылась картина. Она могла бы показаться даже прекрасной, если бы не была столь кошмарной на самом деле.

Тот самый яркий фонарь жадного и жаркого Солнышка, тот самый – слепящий и выжигающий её замкнутые очи, вдруг сам покатился навстречу ей. Покатился уверенно и целенаправленно, безжалостно сминая и давя прозрачные столбики человеческих судеб, которые то и дело попадались на его пути. Из-за этого упрямая Звезда стала казаться чем-то исключительно неизбежным, и потому уже не родным, а скорее – пугающим. Человеческие судьбы ломались и рушились, но сами их владельцы не погибали, а становились лишь чуточку слабее, беспомощней. Как будто бы сбитые с толку, ошалевшие пятна присутствующих в комнате людей пускали тонкие ниточки-лучики в сторону гигантского Солнышка, пытаясь зацепиться за его неумолимо ускользающее тело. У некоторых получалось лишь со второго или третьего раза. Ниточки-лучики мерцали чуть заметно на фоне жёлтого пятна, однако можно было отчётливо разглядеть, как по ним, словно по проводам что-то безвозвратно утекает в само существо этого Светила. И тут Лиза с ужасом заметила, как и от неё пытается оторваться что-то – особенно дорогое и близкое только ей – для того, чтобы жадное Солнце поглотило это что-то. И она не могла сопротивляться. Вернее, не хотела. При всём своём ужасе, желание спасения оказалось запертым, заблокированным. Двойственное чувство – отказаться от себя самой или спастись, как ни странно, склонялось к первому варианту.

«Сейчас я увижу собственную душу», — безразлично подумала Лисаветта и тут же услышала - где-то очень глубоко внутри себя резкий визг, звучавший на самых высоких нотах, почти невозможных для человеческого восприятия. Это голосила она сама, предчувствуя и одновременно с этим призывая нечто ужасное.

«Сейчас я увижу, как теряю собственную душу», — подумала девушка и спешно заблокировала свой внутренний взор.

Внезапно слух резанул повторный вопль. Но на этот раз кричала не она. Если задуматься, то голос этот, если он всё-таки являлся голосом, даже не принадлежал человеческому существу. Что-то очень знакомое, хотя она могла поклясться, что никогда в жизни такого слышать не могла.

Небольшое рыжее пятно внезапно появилось в поле её скрытого зрения и молнией бросилось на жгучий шар. Светило, конечно же, в разы, а может быть, даже в десятки раз превосходило по своим габаритам отчаянную молнию, однако рыжему пятнышку удалось совершить жизненно важное для Лизы деяние. А именно – разорвать тоненькую прозрачную ниточку, привязывающую девушку к жадному Солнцу.

Лиза резко открыла глаза и вскочила на ноги. По её разгорячённому лбу бежали холодные ручейки пота. Стекая чуть ниже, они упрямо пытались преодолеть ненадёжные преграды мягких ресниц, чтобы смешаться со жгучими слезами, уже почему-то пробегавшими по щекам девушки. Что-то мешало сосредоточиться. Гнев или слабость. Такое состояние можно было бы простить себе только в одном случае – если перестать быть собой.

Нужно было добраться до окошка, чтобы хоть чуть-чуть приоткрыть форточку и вдохнуть немного свежего воздуха. Спотыкаясь о тела распластавшихся на полу придурков и дур – кто-то из них был неподвижен, как мертвец, а кто-то стонал в сладкой истоме, пока его душу высасывало предназначенное лично для него Солнышко – Лиссавета добралась до подоконника и вцепилась в него так крепко, как только могли позволить остатки испаряющихся сил. По пути ей пришлось наступить на что-то мягкое, но беспокоиться по этому поводу смысла не было, ибо никто не думал выражать какое-либо недовольство.

«А, может быть, стоит распахнуть окно настежь и привести в чувство всех этих бедолаг?», — успела подумать девушка ровно за секунду до того, как заметила за окном нечто такое, что сразу же перебило все иные мысли. Там внизу, пойманный жёлтым пятном света мерцающего уличного фонаря, шатаясь, ковылял чуть живой комок рыжей потрёпанной шерсти. Странное взъерошенное существо поторопилось скрыться в тёмном переулке, оставив на пыльном асфальте темнеющие следы застывающей крови. Оно умирало – это существо, Лиза не могла ошибаться. Она чувствовала боль рыжего скитальца как свою, ощущала, как разгорается нестерпимым огнём агонии смертельная рана, слышала, как прощается благодарный мир с ним. Лиссавета глотала горькие слёзы – она узнала в умирающем существе того самого рыжего кота, который промелькнул в её поле зрения ещё вчера. Девушка даже разглядеть его не успела, но почему-то испытывала странно тёплые, почти родственные чувства к этому зверьку. Понимая разумом, что не было никакого смысла так переживать по этому поводу, она всё же не могла противиться голосу своей души, который уверенно шептал ей о том, что этому котику она обязана своей жизнью, и не только нынешней.

И вдруг Лиза ощутила за своей спиной пристальный взгляд. Он буквально прожигал насквозь её затылок. Девушка резко обернулась. В дверном проёме стоял Никита и молча взирал на Лиссавету исподлобья. Около минуты он стоял, не двигаясь, и просто пожирал девушку пристальным взглядом, но потом вдруг расплылся в широкой улыбке и приветливым голосом произнёс:

— Что случилось? Почему же не отдыхаете?

Лиссавета пожала плечами и уставилась в пол. Она очень не хотела встречаться взглядом с этим непонятным парнем, не решаясь до сих пор признаться себе, что боится его. Первый раз в жизни она испытывала настоящий страх.

Глава 6 (1939 год. Лес)

Щедрое утреннее солнце как будто не решалось приближаться к старому колодцу. Питая жизненным светом хлипкие травинки и нежные цветочки, расправляющие свои юные зелёные тельца совсем неподалёку – на необъятном лугу – мудрое светило, судя по всему, просто не решалось оспорить мертвецкую безнадёжность скрытого от лишних глаз закутка. Дикие кустарники обнимали это место раскидистыми ветками-руками, но, казалось, сами отвернулись куда-то в другую сторону от него, отказываясь становиться свидетелями любых событий, способных тут произойти, да и происходили уже – это точно. Это место было никаким и ничьим, пока здесь не оказался странный взволнованный мужчина с маленькой задумчивой девочкой.

— Мама? — удивлённо спросила Лиза и, подойдя вплотную к заросшему серым мхом, краю колодца, перегнулась через его край почти наполовину, и тут же прошептала, как будто бы отвечая на свой же вопрос, — Мама.

В тот момент мужчина резко дёрнулся на месте, опасаясь, что дочка может оступиться или поскользнуться, однако, чуть подумав, напротив, сделал шаг назад.

Тем временем девочка гладила маленькой ручкой мёртвый холодный камень и тоскливо смотрела куда-то вниз – вглубь гибельного омута. Она что-то беззвучно шептала, одновременно с тем кивая головой либо пожимая плечами, совершенно не обращая внимания на стоящего неподалёку отца. Мужчина топтался на одном месте, дрожал как будто бы от озноба, и вдруг по щекам его ручейками потекли слёзы. Это было очень странно – никто и никогда не видел и не мог бы стать свидетелем подобного зрелища только потому, что такого с отцом Лизы никогда в жизни не происходило. Даже в детстве он предпочитал мстить за собственные обиды, или же, в крайнем случае – не замечать их, нежели попусту слёзы лить.

Но сейчас всё было по-иному.

— Дочка, — сейчас его голос совсем не был похож на бездушное рявканье, с каким он будил, одевал и вёл дочку к этому месту, — я должен…

— Ничего не говори, — ответила девочка, даже и не пытаясь поднять глаза на мужчину. — ты должен сейчас уйти, раз и навсегда. И ты больше никогда меня не увидишь.

Отец, не в силах более стоять на обеих ногах, тут же осел на одно колено и горько усмехнулся.

— Откуда же ты знаешь это всё, малышка моя? — прошептал он, шокированный и растерянный, — Я сам не понимал, как мне сказать тебе об этом, но я даже и подумать не мог, что…, что ты сама…, что будет настолько больно.

— Боль не имеет значения, — отвечала Лиза как будто бы не своим голосом, — если на карту поставлена жизнь и душа человека, которую можно ещё сохранить.

— Да-да, — устало кивнул отец. — Именно об этом она говорила мне. Каждую ночь, в каждом сне и в каждом отражении. С тех пор, как ушла…

Девочка тем временем уже не обращала на него никакого внимания. Наморщив свой детский лобик, она всматривалась в бездонную тьму холодного колодца, заслушивалась его зловещей тишиной и даже иногда приоткрывала рот, будто бы намеревалась о чём-то побеседовать с этой тишиной. Она уже напрочь испачкала в свежей утренней грязи новенькое красное платьице, отчего оно приобрело странный бордовый оттенок, и даже казалось пропитанным кровью. Однако тень удачно скрывала и саму малышку, и колодец, столь заинтересовавший её. Солнышко ведь так и не решилось опустить свои лучи на этот мрачный край луга.

— Стало быть это настолько важно, — пожал плечами мужчина после недолгого молчания. — Важно именно для нас – живых, если даже она, поспешив покинуть и тебя, и меня, пытается докричаться с той стороны.

Отец ещё раз неопределённо кивнул головой и уже даже развернулся для того, чтобы уйти прочь, как вдруг услышал:

— Папа, погоди, — и это был до боли знакомый голосок его дочки, не омрачённый холодом гибельного места. Да, именно его родная и живая Лиза попыталась позвать папу.

Он резко обернулся, приблизился к девочке и даже попытался приобнять её, но дочка отстранилась. Взглянула прямо в глаза отцу, после чего села на траву, скрестив ноги, и произнесла уже более требовательным голосом:

— Погоди, расскажи мне о ней. Я ведь должна знать?

Мужчина глубоко вздохнул. Конечно же, он понимал то, что лучше всего было бы открыть Лизе все тайны, уже достаточно давно грызущие его душу. И не просто «лучше было бы», а необходимо, так как девочка уже не сможет пребывать в неизвестности после того, как на неё свалится груз той участи, что предназначена ей ещё до рождения. Иначе девочка просто-напросто сломается.

— Я почти каждый день прихожу сюда, — признался отец, — и сижу возле колодца, пока она…, они не прогонят.

— Они? — Лиза приподняла брови от удивления.

— А иногда они даже и подойти не дают – сразу отворачивают, – продолжал мужчина, как будто бы и не расслышав вопроса дочери, а потом глубоко вздохнул и проговорил, — Ты права, на дне колодца покоится женщина, которая дала тебе жизнь…, а вместо с ней – её новорожденный ребёнок.

Внешне могло показаться, что девочка нисколечко не удивилась услышанному. Её взгляд оставался равнодушным, однако, если кто-нибудь мог бы почувствовать сознание Лизы, он бы понял, в каких судорогах оно дрожит.

— Я спрашивала тебя, зачем они это сделали, — с заметным напором спросила девочка.

— Твоя мама сперва и не думала заниматься чем-то, выходящим за рамки обыденной человеческой жизни, — отец прекрасно понял, что Лизе нужно рассказать всё то, о чём он знал или мог догадываться. — Но шила в мешке не утаишь. Врождённые способности, которые достались ей от предков, всё чаще и чаще давали о себе знать. А тут она на беду ещё и меня встретила – я тогда ещё с дедом-травником, который меня всему и научил, жил в хате, что у самого леса стояла. Дед всю жизнь свою людей исцелял, так и я по его стопам пошёл, пускай и не родной он мне. Да только люди-то злом отплатили старику – сожгли хату вместе с хозяином, пока я в лесу травки редкие искал. В тот день я и встретил твою мамку. Она позвала меня к себе – и с тех пор я её и полюбил. Жить не мог без неё ни дня. А потом понял, что и она не такая, как все. Недобрых людей она отворачивала от дома своего, так что ничего, как будто бы, нам не угрожало. Я, несмотря ни на что, пытался лечить односельчан, а она мечтала жить обычной жизнью. Но, видимо, не уберегла себя. Как только родилась ты, мамка твоя, всё ещё ослабленная и хворая, ушла прочь неведомо куда. Появилась однажды, спустя месяца три, взглянула разок на тебя, да платье на будущее преподнесла – то, в которое ты сегодня одета. Полюбила меня наскоро, а потом пропала опять.

Мужчина глубоко вздохнул. Лиза уже понимала, что он ещё не всё рассказал ей, однако воспоминание о дальнейших событиях вызывали в душе у него невыносимую боль.

— Прости, — промолвила она, — но я должна знать.

— Тебе только-только годик исполнился, — сквозь слёзы продолжал отец, — когда она позвала меня. Именно сюда позвала – к этому колодцу. Стояла на том самом месте, где сейчас стоишь ты. красивая…, безумно красивая – вся в белом и с младенцем на руках. Она говорила очень странные вещи, но я запомнил всё. Как будто бы сейчас слышу голос…, как сейчас. А говорила твоя мама о том, что невозможно жить ей среди людей. О том, что как бы она не стремилась служить добру, однако проклятие её рода гораздо сильнее любого из благих намерений. О том, что невозможно было ей свернуть с тропы колдовства. Но для того, чтобы цепляться за магию предков, рядом с колдуном обязательно должен стоять мертвец. А он будет упрямо тянуть за собой всех тех, кто не готов воспротивиться этому. Не чувствуя ни повода, ни разницы – мертвецы всегда прокладывают для живых дорожку к смерти, ступить на которую очень не сложно, особенно, если не замечать её.

Лиза понимала то, о чём говорит отец. Иногда она замечала странных молчаливых людей, взирающих, как будто бы сквозь неё. Они встречались ей возле калитки, на задах дома, но не смели пройти дальше. Только лишь в последнее время девочке стало казаться, будто бы всю ночь напролёт кто-то наблюдает за ней в окно. Однако этот кто-то был до боли знакомым и никакого страха не внушал.

— До этого ещё бывали случаи, когда мы лечили слишком тяжёлых, — рассказывал мужчина, — мои снадобья уже не помогали, и за дело бралась супруга. И нам удавалось поднять на ноги безнадёжно больного, однако очень скоро после этого все его родные, да и он сам, уходили из жизни по совершенно разным причинам, казалось бы, не связанным между собой. Но это именно мертвец утягивал их. А потом и вовсе мор на селе начался – тогда-то она родила тебя и ушла. — Отец замолчал, вытер лицо рукавом, и только спустя несколько минут заговорил тихим голосом. — В тот день – у колодца – она мне об этом поведала, но призналась, что ничего уже исправить не может. Если всё продолжится тем же чередом, то будет только хуже. Мертвец жил вместе с ней её же жизнью. И мамка твоя решила всё же остановить его, разорвать эту цепочку проклятий, смыть тёмный след кровью…, и не только собственной.

Казалось, как будто бы Лиза безразлично воспринимала историю отца. По крайней мере, её лицо не выражало никаких эмоций. Однако в душе её гремели взрывы, да только решила она никому более свою душу не показывать, потому что отлично знала, чем закончится сегодняшний день. Или думала, что знала.

— Я много раз смотрел твоё будущее, — мужчина как будто бы прочёл дочкины мысли, решившись вдруг заглянуть в грядущее вместо того, чтобы продолжать опускаться в прошлое. — Много раз пытался учесть разные варианты, что-то исправить, что-то подыграть. Но всё равно получается одна и та же картинка. Как ни крути. А ведь мать сжимая в руках новорождённого ребёнка, шагнула в этот колодец именно для того, чтобы перекрасить судьбу твою. Я хотел, честно хотел спуститься вниз для того, чтобы хотя бы тела достать, да и схоронить по-людски. Но какая-то жуткая сила не пустила меня.

— А что насчёт моего будущего? — поинтересовалась Лиза, — что же ты там такого интересного увидал?

— Ты действительно хочешь это знать, дочка моя? — удивился отец.

— Да, — чуть дрогнувшим голосом проговорила девочка.

— Ты проживёшь очень долгую жизнь, — ответил мужчина, — очень долгую и очень сложную. Ты не раз пожелаешь побороть тот дар, которым наделили тебя предки, но он всегда будем выходить победителем. Он окажется сильнее тебя самой. Потому всю жизнь ты будешь одна. Нет, не подумай, я видел много людей возле тебя – там будут и дети, и мужчина, и друзья, и враги, но ты никогда уже не сможешь подпустить кого-нибудь достаточно близко к душе своей. Много зла я видел, и по отношению к тебе, и с твоей стороны. Гораздо меньше, чем добра. Но и добро, и зло будут искренними деяниями. И самое страшное из того что я прочёл – проклятие вашего рода никуда не исчезнет. Оно и после тебя продолжит следовать по следам потомков.

Девочка чуть заметно улыбнулась. Казалось, что её вовсе не испугали страшные откровения отца. Напротив, теперь она окончательно поняла, кто же она такая.

— А себя самого ты обнаружил в дальнейшей жизни моей? — спросила она.

Мужчина испуганно вздрогнул, но не ответил.

— Ты сейчас совсем не похожа на себя, совсем не похожа на четырёхлетнюю девочку, — наконец проговорил он. — но ты, главное, не бойся никого и ничего, и не держи обиды ни на кого.

Лиза посмотрела в упор на отца. Чётко и ясно выговаривая каждое слово, она ответила за него:

— Конечно же, нет – не обнаружил. Я и сама посмотрела, тебя там не нашла. Так что, не думай долго, а поступай так, как и должен был поступить.

Услышав такие слова, мужчина уже не смог сдерживаться и зарыдал. Ручейки слёз, вероятно, чуть ли не в первый раз текли по его небритым щекам. Не в первый, конечно. Точно так же он не мог сдерживать себя тогда – три года назад, возле этого же колодца. И точно так же, как и тогда, сейчас он должен был сделать то, чему противился всей душой.

— Ты должен уйти, — как будто бы с вызовом спросила дочь, — так ведь?

— Это вовсе не значит того, что я желаю тебя бросить, — взволнованно забормотал мужчина. — Но это единственная возможность, пусть даже очень слабая, повлиять на твою судьбу. Быть может, удастся обмануть ведьминское проклятие и смешать жизнь твою с существованием людей обычных. Быть может, среди них ты найдёшь своё маленькое счастье и выйдешь из тени мертвецов, преследующих твой род. Только ты при этом должна позабыть о своих врождённых дарованиях, избегать любой возможности сделать или увидеть что-то необычное. А когда ты подрастёшь, попытайся связать судьбу свою с человеком от Бога, хоть и трудно в наши дни обнаружить такого. Но ищи, пытайся найти. Тогда тьма отойдёт от тебя подальше ещё на шаг. Но помни, она всегда рядом, и в любой удобный момент будет готова вновь возвратиться к тебе.

— Уходи, — чуть слышно проговорила девочка.

— И я буду… — мужчина вдруг осёкся, — пусть не рядом, но я всегда буду скучать по тебе. И сейчас…, я позаботился о том, что тебе помогут. Выжить помогут, поскольку человеческий мир порою тоже суров.

— Уходи, — уже громче прикрикнула Лиза.

Мужчина, большой и грузный, испуганно вздрогнул перед маленькой и хрупкой девочкой в бордовом платье, шагнул в сторону, чуть не споткнувшись о травянистую кочку, неуверенно развернулся, постоял на месте с полминуты, но потом размашистым шагом отправился прочь.

А маленькая девочка в бордовом платье села на землю возле колодца, прижалась щекой к холодному камню и задумчиво смотрела вслед уходящему отцу.

Глава 7

Это чудесно. Это чудеса. Вот они - чудеса.

Я сижу на ветке древнего дуба, росшего испокон веков на краю леса, и увлечённо наблюдаю за примостившейся возле холодного колодца девочкой. Тёмно-зелёная сочная листва очень удобно скрывает мою яркую шубку. Да и веточка мощная, широкая – хоть растянись тут и спи сутки напролёт. Хотя нет – спать, а значит и потерять бдительность возле такого жуткой дыры, как этот колодец. На это сможет решиться лишь умалишённый, да и то – если его пытками заставить.

Ведь оттуда постоянно кто-то выползти норовит. То ли души обиженные, то ли грешники беглые – без разницы. Ни у тех, ни у других о чём-либо спрашивать, естественно, не возникало никакого желания. А девчонка эта полоумная зачем-то трётся возле колодца.

Что ей нужно? Не ровен час – сиганёт в бездну тьмы. И тогда уж – как бы ни были быстры мои лапки и пушист хвост – бесполезным всё окажется. Не успею.

 
«Всего лишь шаг до жадного
ответаВсего лишь шаг тебя
освободит
Пусть о тебе не вспомнит кто-то
где-то
И пусть душа отныне не болит,
Ты знаешь, как сладки ночные
песни,
Во тьме они намного интересней…»
 

Меня чуть было не вывернуло наизнанку. И виной казались вовсе не комочки обожаемой шерсти, которые я слизал с себя во время утреннего умывания. Странная убаюкивающая песенка рвала мозг и бурлила в животе. Песня из самой глубины.

Только бы не раскрываться. Не выйти из укрытия. Девочка то ли идёт кроликом на зов, то ли сама уже чего-то знает. Зрелище любопытное, но не для меня. Я же не зрителем сюда явился. Знать бы ещё зачем я сюда явился. С каждой секундой разгадка кажется всё ближе, но всё больше пугает меня.

Девочка моя, и я не должен просто так подарить её тьме. Но с тьмой сражаться бесполезно – знания об этом у меня в крови. Колючая волна задевает даже меня. Так хорошо задевает, что иной кот сразу бы взъерошил шерсть и гнал бы отсюда со всех лап – только бы пятки сверкали. Не удивлюсь, если в радиусе нескольких километров здесь даже ни одного зверька приличного не встретишь – разве что бедолага какой-нибудь забредёт, чтобы сдохнуть в муках – так и он постарается уползти подальше.

Деревья – вот это другое дело. Деревьям проще – они стражи перекрёстков, к любому из миров могут отыскать необходимую ниточку. Сами неподвижны, но зато плетут друг между другом такие паутинки силы, что им даже ад нипочём. Они и там обнаружат дорожку к свету.

Потому-то я и засел на толстой ветке дуба, скрывшись за крепкой решёткой живых веток. Тот, кому надо, конечно сможет найти и увидеть меня, но пока что тьма, судя по всему, слишком была увлечена другим занятием.

Бедная девочка. Человек, зачавший её, многое может видеть, но в данный момент он слеп. Его глаза застилает тьма, застилает прозрачным, невидимым туманом – так, чтобы он ни о чём не догадался, и продолжал верить в свои мышиные силы. Обман – это главное призвание злых сил, однако почему-то человек не вспоминает об этом в самый ответственный момент. Он продолжает верить своим ушам и глазам, как будто бы не понимая о том, что легче всего затмить слух и зрение.

Он видит холодную стену и ничего кроме неё. Но, чёрт возьми, как можно верить в холодную стену?

Ведь девочка – часть его крови – горько и тоскливо рыдает. Она плачет своей душой - необыкновенно сильной и невозможно широкой. Мой тщетный разум буквально вскипает от жара её слёз. То, что на дне колодца пытается успокоить девочку витиеватыми фразами – настолько же мрачными, как и оно само:

 
«Отпусти себя – попробуй,Дно есть
там, где сохнут слёзы,
Сохнут слёзы – тают реки
Отпусти себя – попробуй,
Пусть твои сомкнутся веки,
Отпусти, пока не поздно…»
 

Увлечённо и настойчиво тянулись холодные чёрные лапы из глубины колодца по направлению к бедняжке. А девочка оплакивала тех, кто остался на дне, девочка пыталась докричаться слезами и до мужчины, который повернулся к ней спиной. Однако между мужчиной и ней оказалась холодная стена. А те, кто остался на дне, не смогли усмирить тьму. Они попытались успокоить её, но пришло время выскользнуть мраку из крепких объятий.

Я смог увидеть только чёрные иссохшие руки. Они выросли из пасти колодца подобно исполинским деревьям, которые уже как век забыли о том, что такие свежая листва. Они бросали тень во все стороны. И эта тень чернела даже на фоне истинной тени. Те, кто на дне колодца ничего не могли поделать, чтобы остановить её. Это было не в их силах. А чёрные руки задрожали, касаясь верхушек ленивых сосен, слегка дёрнулись от соприкосновения с горячими лучами Солнца и вновь опустились вниз, но уже не в темницу колодца, а к его подножию, намереваясь заточить в свои объятия испуганную девочку. Я увидел, как вздрогнула она, почувствовав их холод, и сам напрягся, понимая, что сам должен буду что-то сделать.

Именно сейчас, иначе далее будет незачем. И жизнь моя окажется бессмысленной – а это самое страшное наказание для меня. Внезапно я обнаружил своё предназначение и сам ужаснулся его величию. Неужели это всё? Неужели пора прощаться с рыжей шкуркой?

Но девочка оказалась не так проста, как мне казалось. И даже, как мнилось освободившейся тьме. Она просто-напросто вырвалась из цепких объятий. Вряд ли, кто из колдунов, известных мне не понаслышке, смог бы повторить такое. Не говоря уж об остальных. Люди обычные сразу же сникали перед тьмой. Колдуны и ведьмы нехотя поддавались, иные – кончали с собой. А маленькая девочка взяла, да и вырвалась. Да так легко – отвела капризным движением хватку от себя, и отбежала прочь от колодца туда, где свет солнышка не скрывала тень. Не зря я за ней наблюдаю, эх, не зря.

Дочка смотрела вслед отцу, но тот уже давно скрылся из вида. Нет, она понимала, что догонять его бесполезно. Да и не стала бы она его догонять – всё уже было решено и помножено в десятки раз мертвецким холодом, пляшущим в этом проклятом месте. Видимо, успел он задеть душу девочки или же нет – этого я видеть не мог. По крайней мере, мне показалось, что этим утром бедняжка повзрослела на несколько лет, так и оставаясь внешне малышкой.

Но то, что произошло дальше, чуть было не свело меня с ума. Честно говоря, захотелось прочь бежать без оглядки – покинуть поле невыносимых действий точно так же, как поступил отец девочки. Останавливало одно – я нахожусь здесь как раз ради обратного. И если нужно сейчас сойти с ума – я должен сойти с ума. Если нужно лишиться рыжей шкурки – что ж…

Чёрное и холодное нечто медленно выкарабкивалось из колодца. Шевелило безглазой головой во все стороны, как будто бы с интересом рассматривая покинутый когда-то мир. Как будто бы оскаливаясь беззубым старческим ртом, и даже облизывая тонкие сморщенные губы от предвкушения долгожданного лакомства. А ведь оно и правда было стариком…, или старухой. Ни тем, ни другим – просто очень древним, во много раз более древним, чем наш беспокойный мир. И оно – это нечто - выкарабкивалось из колодца, будучи бесконечно равнодушным и смертельно голодным.

Я догадывался о том, что освобождённая тьма ни за что не тронет девочку. Не тронет, потому что малышка очень спокойно обошла и отвергла её. Но и не подумала остановить. Даже если крикнуть девочке об этом, она и бровью не поведёт – её разум сейчас переполнен необыкновенной силой, отрицающей всё. И это значило лишь одно – тьма нашла выход из своего непрочного заточения. И тьма сделает всё, чтобы в скорейшем же времени поглотить нашу реальность. И девочка тогда сама станет тьмой, ибо ничего иного на Земле нашей уже не станет.

А я теперь окончательно понял, для чего я в этот мир явился и почему именно в таком обличии. Моя ярко-рыжая шкурка – как кусочек Солнца, а сам я – светлый лучик его, живой и упрямый. И я счастлив сделать то, для чего я именно здесь, и именно так. Прыгнуть наперерез выползающей тени – прямиком в её костлявые холодные лапы.

И уже на самом дне, окутываясь облаком морозной влаги, понять, что не всё потеряно. Увидеть, как два тлеющих отголоска прошлой жизни пытаются удержать чёрного призрака возле себя. Но тот норовит выскользнуть. Силы его возросли в несколько раз в тот миг, как только он учуял манящий запах свободы, как только разбудил свой прежде запертый на века аппетит.

И всего-навсего, для того, чтобы не выпустить монстра не хватало такой малости, как яркий лучик жгучего Солнышка. Меня не хватало. Сумасшедшего кота, утопающего в холодной жиже заброшенного колодца.

 
<p align="center"><i>«Отпусти себя, попробуй,</i></p>
<p align="center"><i>Отпусти, пока не поздно…»</i></p>
 

Что ж, прощай любимая шкурка. Прощай первая жизнь.

Глава 8 (Наши дни. В крупном городе)

— Ты с ума что ли грохнулась, — почему-то взъелась Светка, когда вернулась домой. — Кто тебя, вообще, выступать просил? Ты чего, не понимаешь, что из-за твоих перегибов всё может обломиться!

— Человеку плохо стало, — попыталась отговориться Лиссавета. На самом деле случай с побледневшей и упавшей на пол девушкой волновал её уже чуть меньше, чем нечто иное. — Ты разве не в курсе? Скорую вызывать пришлось.

— Какую ещё скорую к чертям полосатым! — продолжала орать подруга, — Такое постоянно случается со слабаками неопытными. Не выдерживают сеанса. Так это ж наркоманы какие-нибудь. какое нам до них дело? Да и ничего страшного с ними не случается потом – Никитос так говорил.

— Да и не в этом дело, — пожала плечами Лиза. — Почему ты мне ничего не сказала о том, что ведёшь меня на какой-то странный сеанс массового гипноза. Я бы сразу отказалась – ведь это чудовищно.

— Откуда я знала о том, что ты такая пугливая курица, — злобно усмехнулась Светка. — Я-то думала, что ты интересуешься всем необычным, а ты – обыкновенная трусиха. Сиди и зубри свои учебники, коль учиться приехала, а ко мне не приближайся.

Лиссаветта только улыбнулась в ответ и отправилась на кухню варить себе кофе. Очень хотелось взбодриться, хотя сна ни в одном глазу не было. Но обжигающий горький напиток – и обязательно без сахара – поможет всегда поставить мысли на место, даже если они и были перемешаны между собой самый чудовищным способом. Да уж, после возвращения с Никитосовской «вечеринки» голова реально ходила кругом и никак не желала останавливаться.

Дело в том, что Лиза после того, как пришла в себя на полу чужой квартиры, сразу же убежала прочь. Сам зачинщик этого действа – Никита – появился в тот момент для того, чтобы остановить напуганную девушку. Но она, хоть и не привыкла к бегству, рванула за дверь, изо всех сил пытаясь не заговаривать и с ним и не слушать его. Даже взгляд боялась бросить в его сторону. Иначе она могла бы решиться на то, о чём жалеть пришлось бы не только ей одной. И она почти решилась. Хорошо, что убежала вовремя.

А затем вернулась Светка. Растрёпанная и злая, она сразу же набросилась на соседку, жестоко расстреливая ту обвинениями чуть ли не во всех смертных грехах. Оказалось, что расстроенный Никитос просто-напросто выпроводил всех своих обалдевших гостей прочь сразу же после того, как за Лиссаветой захлопнулась дверь. Выпроводил легко и быстро, даже не позаботившись о том, что многие всё ещё не успели окончательно придти в себя после странного транса. В результате несколько человек рискнули заночевать прямо на лестничной площадке, откуда их уже со скандалом выставили другие жители дома.

Светка же, обильно полив грязью Лиссавету, засела в ванной, где громко и старательно рыдала до самого рассвета. А потом осторожно выползла, рухнула на диван и уснула крепким сном.

Сама же Лиза, с неожиданным сочувствием взглянув на подругу, всё-таки решила не поддаваться тяжкой усталости, навалившейся на неё непосильным грузом сразу же после вчерашней вечеринки, а решила начать учёбу, ради которой как будто бы и ехала сюда.

Нет, ей вовсе не важны были знания, которыми должен был бы одарить её институт. Да и дипломная корочка не манила радужными перспективами. Лиссавета была уверена в том, что в городе её ждёт совсем иная миссия, тайна которой никак не желала раскрыться даже для Лизиных всевидящих глаз. вот ведь парадокс – порой читаешь людей и их судьбы, как книгу раскрытую, а себя никак увидеть не можешь. А ведь во всей этой суматохе жизни человеческой, самой важной, как ни крути, является личная информация.

Потому-то девушка и решила не пропускать занятия. Авось это как-то приблизит к разгадке.

Пока Лиссавета дремала в автобусе, ей приснился Никитос. Во сне он был каким-то жалким и беззащитным. Самый разнообразный люд толпился вокруг несчастного парня, и каждый норовил огреть его странной огненной плетью. Никита же корчился и стонал, моля хоть кого-нибудь о пощаде. Однако никто не отзывался.

Автобус тряхнуло, и Лиза, ощутимо ударившись лбом о сидение, расположенное впереди неё, громко ахнула и резко проснулась. Нужную остановку она пропустила, да и сейчас пришлось пулей срываться с места, ибо водитель уже начинал трогаться от следующей.

На улице полил холодный дождь. Утреннее солнышко скрылось за тёмной пеленой бескрайней тучи, и вся природа как будто бы резко утомилась от такой перемены. Листья, даже ещё не успевшие пожелтеть, обречённо срывались с веток и грустными корабликами лениво рассекали пузырящуюся поверхность асфальтовых луж. Настырные капли дождя били часто и настырно, наверняка поставив своей целью промочить до нитки всё, что попадало под их прицел. Прохладный ветер, судя по всему, работал с ними заодно, потому как умудрялся самым наглым образом пробраться под самые тёплые кофты и куртки, которыми догадались защитить свои дрожащие тела большинство несчастных прохожих.

Лиссавета, как назло, этим утром была одета не по погоде легко. И зонтик даже не прихватила, потому мокрые волосы настырно лезли в глаза и липли к шее. Что ж поделаешь, многих людей она умела видеть насквозь, а вот осадки спрогнозировать ей никогда не удавалось. Или же просто не хотелось утруждать себя подобным занятием. Ведь даже холодный дождь не мог испортить ей настроение так, как умудрялись многие из представителей рода человеческого.

В тот момент, когда Лиза вошла в аудиторию, лекция уже шла. Бородатый преподаватель, злорадно усмехнувшись, выяснил фамилию опоздавшей девушки. Что-то пометив в своей объёмной тетрадочки, он попросил студентку занять место где-нибудь на задних местах, заметив, что именно ей предстоит стирать с доски всю его писанину, когда это понадобиться. Сей момент настал весьма скоро, ибо бородач орудовал мелом достаточно активно и выводил свои формулы слишком уж размашистым почерком. И как итог – уже минут через пятнадцать Лиссавета трёт грязной и сухой тряпкой гигантскую доску. Конечно же, сразу поднялось облако меловой пыли, которая моментально садится на одежду и на лицо. А сам преподаватель стоял возле стола и не без ехидства любовался этой картиной. Когда «грязное дело» было закончено, и девушка уже было направилась обратно к своему месту, бородач вдруг громко кашлянул и остановил Лизу:

— А куда это Вы, милочка, торопитесь? Вы бы так торопились к началу лекции, а сейчас уж, будьте добры, повремените. Вы же только полдела сделали. А тряпочку мочить кто за Вас будет? Других опоздавших сегодня, к сожалению, нет. Так что быстренько сбегайте в туалет или куда-нибудь ещё, где возможно обнаружить водопроводный кран, и не возвращайтесь без мокрой и чистой тряпочки. Вам же ещё в самом конце лекции доску начисто протирать, не забывайте.

Лиссавета почувствовала, что краснеет. Но не от стыда. Скорее всего, от злости и возмущения. С удовольствием сказала бы сейчас этому лектору о дырках в его ауре, которые уже нет возможности «заштопать», да только не поверил бы он всё равно. Сдержало лишь только данное себе же самой обещание – не лезть к людям с разъяснениями их собственной сущности. Но с большим удовольствием она проделала бы ещё пару хорошеньких дырок в ауре ехидного бородача. И тогда его свеча жизни – и без того едва тлеющая – потухла бы, наверняка, уже на этой же неделе. Девушка взглянула на преподавателя исподлобья и всё же решила пока повременить со столь кардинальными мерами.

В коридоре было тихо и пусто. Только лишь у одного из окон стоял какой-то тощий и бледный парень, разложив на подоконнике свою драную старенькую тетрадь и что-то старательно записывая в неё. В тот момент, когда Лиза проходила мимо него, он поднял на неё глаза и, чуть улыбаясь, спросил:

— Трудовая повинность? — и добавил, так как девушка лишь непонимающе пожала плечами в ответ, — Клык запряг тебя тряпкостирательством? Опоздала или заснула на лекции?

Бородатого преподавателя Зубова Владимира Николаевича прозвали Клыком благодаря его звучной фамилии. Ну, и, конечно же, «особо уважительное» отношение студентов к нему, которое, между прочим, было взаимным, тоже отразилось в этом прозвище.

— Тебе-то чего, — беззлобно огрызнулась Лиссавета, но всё-таки решила признаться, — опоздала.

— Да уж, не повезло, — посочувствовал парень, — на первой же лекции – и такой косяк. Теперь рефератом вместо зачёта не отвертишься, Клык только в случае безгрешной посещаемости поблажки соблаговолит совершать.

— Я ж опоздала, но явилась же, — попыталась оспорить свои мрачные перспективы Лиза, — а ты-то чего – уже отмучался у него?

— Я-то, — потянулся студент, — да из твоей же группы я. Тоже опоздал, но чего-то не захотелось с тряпками возиться. Всё равно же халява уже отменяется. Мне о Клыке приятель рассказывал – он на старшем курсе учится. Так вот, опоздала ли ты или пропустила – без разницы – он всё равно на тебе уже крест поставил. Он же помечал что-то в своём личном журнале.

— Черкал что-то, — с тоской в голосе вспомнила девушка.

— Ну, значит всё, — почему-то обрадовался собеседник, — добро пожаловать в ряды неуспевающих, — и тут же протянул тощую руку, — будем знакомы, Сашка.

— Лиссавета, — чуть смущённо ответила Лиза. Она прекрасно видела, что собой представляет её собеседник – он был открыт весь, как на ладони. Удивительно, раньше она такого не наблюдала – он светился искренней добротой, честностью, радостью, а вот составляющие злобы, зависти и агрессии оказались необыкновенно бледны. Такой вот абсолютный плюс получался. Нет, подобные перекосы были вполне возможны, но их носители обычно отличались весьма слабым разумом. А у этого парня мозги были в порядке – ярким золотым фонарём светился его ум. А в глубине – где-то под всеми слоями сверкал самоцвет дара божьего. Это говорило о том, что и талантом он вовсе не был обделён.

Девушка вдруг часто заморгала, почувствовав, как неожиданно заслезились её глаза.

— Лизка, короче! — Сашка вдруг выхватил пыльную тряпку из рук своей собеседницы и потрусил по коридору, прикрикивая на ходу, — скорей, за мной! Помогу, давай! А не то Клык вообще без остатка сожрёт за такое долгое отсутствие.

Юркнув в мужской туалет, парень спустя полминуты возвратился назад с чистой и влажной тряпкой в руках и сунул её в руки девушки.

— Давай, Лизка, беги, досиживай пару, — улыбаясь, произнёс он, — а после занятий сходим вместе в кафешку? Чур, я угощаю.

«Лиссавета», — хотела было поправить Лиза, но передумала.

Когда девушка вернулась в аудиторию, бородач уже успел опять почти всю доску исписать.

— А вот и Вы, дорогуша, — ехидно улыбнулся он, — не прошло и полгода. Вы, наверное, в соседний корпус бегали? Открою Вам секрет – туалеты существуют и в нашем здании.

Студентка спокойно и молча стирала с доски, как будто бы не обращая никакого внимания на едкие шуточки преподавателя.

— Чище трите, чище, — не унимался Клык, — а, может быть, Вы курили в туалете у нас, вот так и задержались? Да и курили не обычные сигареты, судя по глупой улыбке, которая украсила Ваше лицо по возвращению. Учтите, в туалетах у нас курить запрещено, хоть и курят всё равно.

Девушка лишь фыркнула, положила тряпку, и смущённо убежала на своё место.

— В общем, Зубов запросто зачёт выставит, если объёмный реферат сдашь, — повторял Сашка, сидя напротив Лиссаветы в студенческой столовой. Угощение за его счёт получилось не слишком уж щедрым – пара пирожков и чашка растворимого кофе, но девушка с пониманием отнеслась к финансовой ситуации парня и с удовольствием вкушала несвежие мучные изделия, запивая их непонятным мутным напитком.

— Ммм… мм… ммм, — безуспешно пыталась она пережевать безвкусную капусту.

— Но не тем, кто согрешил с посещением лекций, — продолжал парень, — тут уже не столь важно – опоздал ли ты или вообще не ходил. Любой косяк рассматривается, как неуважение к предмету, а стало быть, должен исправляться исключительно на зачёте. А зачёт у Клыка – это реальный ад.

— То есть, попали мы с тобой, Сашка, — усмехнулась девушка, — а сам-то как умудрился? Знал же о том, что опаздывать нельзя.

— Трудно даже представить – как, — засмеялся студент. — Собрался ведь заранее, и с будильником не спорил. Рассчитывал стопроцентно успеть, дабы не иметь проблем. Да вдруг в автобусе задремал, и остановку свою, как назло, пропустил. Бросился потом, на другую сторону без перехода, дабы автобус противоположный сразу же поймать, да ещё и на гаишника нарвался. Разговор с ним имел в течении нескольких минут. Так вот, пока то да сё, всё время и пролетело, смотрю – опаздываю уже непоправимо. Решил тогда полностью на лекцию забить – чего уж тут уродоваться.

— Ага, — согласилась Лиза, — может, отвертишься – скажешь, что заболел в тот день, или иную какую-нибудь уважительную причину придумаешь.

— Не, не прокатит, — отмахнулся студент. — Никакие такие причины не объяснение для Клыка. Болел – не болел, а коли лекции не посещал, стало быть, с предметом не знаком. А если утверждаешь, что знаком – докажи на зачёте.

— Не беспокойся, мне кажется, что принимать у нас зачёт будет не Зубов, — попыталась успокоить своего собеседника Лиссавета, но вовремя осеклась. Не хватало только того, чтобы кто-нибудь смог догадаться об её способностях. И так-то странный Никита способен что-то заподозрить, ибо сам на человека обычного не похож.

Но чуткий Сашка сразу же обнаружил странный подтекст во фразе девушки.

— Ты в курсе чего-то, о чём более никто знать не может? — он вдруг перешёл на шепот, попытавшись сотворить таинственное выражение лица.

— Нет-нет, что ты, — чуть было не запаниковала Лиза, — просто странное предчувствие, интуиция может.

— А может быть ты у нас ведьма? — принялся вдруг подшучивать парень, — наворожишь-наколдуешь там сглазы да порчи какие-нибудь на Клыка, так что у него зубы последние повылетают.

— Прекрати чушь нести! — прикрикнула девушка на него и сразу же поспешила сменить тему разговора. — Лучше расскажи, чем увлекаешься помимо сбора информации об ужасающих преподах.

— Не поверишь, стихи пишу, — чуть смущённо начал Сашка, но тут же пришёл в себя и продолжил уже более уверенным тоном. — Пробовал поэму написать – ещё в одиннадцатом классе – да терпения не хватило. Так, пописываю миниатюрки, романтику всякую или…

— Правда, что ль? — прыснула девушка, мгновенно возвратив смущённую маску на лицо собеседника. — Ты уж извини, но никогда не понимала смысла в этой самой поэзии. Нет, я понимаю - посредством ритма и рифмы слова складываются в некий узор. Но как это читать? Вслух, с выражением? Извини, но это как-то глупо. Другое дело, когда рифмованный текст оформлен мелодией – тогда можно насладиться песней. Но песенные тексты трудно назвать поэзией – он подстраивается под музыку. Ведь даже обычные стихи трудно бывает положить на мелодию. Стало быть, нужно их читать. Вслух, с выражением. Хм, я слышала однажды, как признанные поэты читали свои стихи. Это выглядело смешно и нелепо. Я не понимала то, о чём они читают – это звучало как однообразное нытьё. Каков же смысл в поэзии? Поздравления на открытках? Или пудра для мозгов глупых девчонок? Я вижу, что только в этом. Так что, Сашка, переходи лучше на прозу – это интереснее.

Парень ни слова не произнёс в ответ.

Глава 9 (1939 год. Лес)

Солнце уже поднялось достаточно высоко и принялось изо всех своих сил жарить землю. Маленькая девочка в грязно-бордовом платье медленно шагала по залитому ярким светом лугу. Шагала, не оборачиваясь назад, как будто бы решив для себя раз и навсегда – более не вспоминать даже о холодных камнях одинокого заброшенного колодца, оставшегося где-то уже достаточно далеко за её спиной. И этот голос – бесконечно тоскливый и нереально чужой – наконец-то перестал царапать слух бедной малышки. А то ведь зацепился в её ушах – хоть плач, хоть беги – ничто не могло избавить от него. А он ведь пробирался всё ближе и ближе: сперва чуть слышными отзвуками и эхом корчился на самом дне, а потом оглушительным воем выкарабкался на самый верх.

Лиза убегала от него, но он преследовал и даже иногда обгонял маленькую девочку. Как будто бы пытался играть с ней, но малышке такие игры не очень понравились. Потому что этот голос был обманщиком – он выползал оттуда, куда сгинула мама с ребёночком, но он не имел к ним никакого отношения, хотя иногда и пытался прикинуться ими. Ведь самым страшным было именно одиночество, которое обречённо нёс он, как будто бы знак – клеймо от которого избавиться невозможно. Но самым главным было то, что без этого клейма голос не смог бы существовать.

Девочка не захотела дружить с таким существом, не захотела даже разговаривать. От его зова становилось зябко и неприятно. И к тому же, обладатель этого голоса делал больно её мамочке и сестрёнке… или братику – там, на дне. Он уверял об обратном, но Лиза чувствовала обман. И она так и ответила ему: «Ты врун, и отстань от меня». Голос отстал. Он обиделся и только лишь рявкнул о том, что справится и без неё.

Но потом произошло что-то совсем уж странное. Девочка не видела, зато явственно почувствовала странную волну тепла за своей спиной. Но волна эта вовсе не пыталась обжечь её или причинить какое-либо иное неудобство. Это было что-то до боли родное, хотя и практически незнакомое. В общем, родной и тёплый незнакомец. Получалось так. Лиза даже хотела остановиться и посмотреть на него, да тёплый незнакомец строго-настрого запретил ей делать этого. Он как будто бы громко и уверенно закричал ей: «Нельзя! Не сейчас! Очень скоро я вернусь к тебе!». Девочка поверила, да и что ей ещё оставалось, кроме удивительной веры в настоящую дружбу.

А горячая волна промелькнула, и вдруг резко пропала. Испарилась, как будто бы её и вовсе не было. Но одновременно с этим резко замолчал и тоскливый голос холодного одиночки, а сам его обладатель торопливо отступил куда-то назад и глубоко вниз. Скорее всего, возвратился в своё мрачное заточение на дне колодца. Несчастная женщина и ребёнок, не успевший познать жизнь, тут же скуют неудавшегося беглеца в крепкие объятья любви, видоизменённой до ненависти. Одиночка, конечно же, несравнимо сильнее любого представителя рода человеческого, пусть даже – раскаявшейся ведьмы и любого из её потомства. Он, несомненно, вырвется вновь, как только представится удобный случай. Только произойдёт это не скоро. Очень не скоро.

А природа между тем нежилась в полуденной дрёме. Великаны-деревья задумчиво шелестели листвой, щедро бросая плащ прохладной тени в помощь любому проходящему миом путнику. Узкая дорожка, перекинутая по краю широкого ковра пёстрого луга, чуть пугала горячим песком, в котором то и дело мелькали торопливые букашки и захмелевшая от жары мошкара.

Всё казалось таким мирным и спокойным, что даже хотелось плакать. У маленькой девочки не осталось никого, кто бы смог с ней разделить восхищение этим совершенным миром. Но всё-таки сам мир никуда не девался, и потому маленькая девочка продолжала уверенно шагать вперёд, стараясь не оглядываться и не задумываться ни о чём.

Она не знала, куда ей теперь идти и кого искать, а потому идти было особенно легко. Вероятно, теперь сама судьба найдёт её, если уж у неё такая задача.

И вдруг откуда-то сбоку, со стороны леса, девочка услышала голос. Но на этот раз это был голос реального человека. Странный – надрывный, кричащий, практически плачущий, но всё-таки явно принадлежащий взрослому мужчине.

«Что за день такой, — подумала Лиза, — и почему именно сегодня все дяди расплакались. Я ещё понимаю – папа, но это кто-то другой. Я его не знаю и пока что не могу понять. Какая-то абракадабра».

Действительно, мужчина, приближающийся к девочке со стороны леса, выкрикивал очень странные слова, абсолютно незнакомые. Малышка нахмурилась и прибавила шаг. Не очень-то хотелось ей в данный момент заниматься разгадыванием загадок. Но мужчина испуганно взвизгнул и закричал ещё громче. Он ковылял прямо вдоль луга, и ноги его путались в проволоке некошеной травы. Вот он споткнулся и шумно грохнулся наземь, как-то комически взвыв при этом.

Лиза остановилась, наверняка, буквально на минутку, чтобы подробнее рассмотреть этого страдальца. Она наклонила голову набок и даже слегка улыбнулась. От мужчины не веяло никакой угрозой, даже не смотря на оружие – оно вроде бы называется автоматом – болтавшееся за его спиной. Вернее, если даже что-то враждебное было заложено в душе бедолаги, то оно было, как будто, бы вычищено – стёрто грубо и спешно. И последствием этого над уровнем его шаткого разума особенно чётко проступали неестественные рваные раны смертельного страха.

— Кто ж тебя так поцарапал, дяденька, — прошептала девочка, — ты очень скоро дурачком сделаешься.

Тем временем мужчина поднялся с земли, внимательно посмотрел на свои чёрные от грязи руки и вдруг громко и резко рассмеялся. Он полез за пазуху своей рваной одежды, чуть покопался и, достав оттуда какую-то небольшую вещицу, гордо поднял её над головой.

Яркий солнечный свет слепил глаза, но девочка, прищурившись, смогла разглядеть то, чем размахивал тот странный человек. Это была её любимая деревянная кукла-принцесса – та, у которой вчера ножка поранилась-растрескалась.

— Фройлян! Фройлян! — надрывным умоляющим голосом закричал он. — Твой! Твой вещь!

— Мой, — заволновалась Лиза, — принцесса, а не вещь.

Странный мужчина, казалось, вздохнул с облегчением и грохнулся прямо в луговую траву на колени. Он вытер грязной рукой пот со лба, затем вдруг заулыбался и что-то очень быстро принялся бормотать себе под нос. Лиза сделала всего лишь один небольшой шажок по направлению к нему, потом резко остановилась и, попытавшись придать своему голоску побольше строгости, сказала:

— Отдай принцессу.

— Найн, фройлян, найн, — всё ещё продолжая глупо улыбаться, замахал руками мужчина. — Ты идти со мной, я отдавай тебе вещь.

— Почему ты так странно разговариваешь? — надулась малышка. — По-дурацки. Я тебя почти не понимаю. Говори не по-дурацки и отдавай мне принцессу!

— Фройлян русиш, я нихт русиш, — пожал плечами странный человек. — Я до сегодня совсем не говорить русиш. А сегодня говорить. Вдруг говорить. Потому что я должен говорить с маленьким фройлян. Он мне сказал, что я должен говорить. Потому что маленький фройлян плохо, и если не станет хорошо, то я погибнуть.

— Кто? — закричала Лиза, подбегая к мужчине поближе. — Кто тебе так сказал?

— Не знать, — ответил мужчина. — Я немного испугаться и не понять.

Но вдруг он застыл с вытаращенными глазами, и буквально через несколько секунд ответил каким-то таинственным, чуть хрипловатым голосом:

— Знать – знать. Медведь! Большой волосатый русиш медведь, у вас ведь тут много медведь!

— И медведь тебе что-то сказал? — засмеялась девочка.

— Я-я, дааа — протянул дрожащим голосом мужчина, испуганно вытаращив глаза. — Медведь говорить про то, что он задрать меня. Задрать – это убить?

— Ага, — подтвердила Лиза.

— Значит, он убить меня, если я тебе не помочь, — взволнованно затараторил мужчина. — Я должен помочь тебе! Должен отводить тебя в то место, где люди! Ты не бояться – там мои люди, они тебя защищать и не трогать. И ещё медведь вручить мне эта вещь, — мужчина поднял над головой деревянную куклу. — Он сказать – ты знать эта вещь, и пойти со мной.

— Это не вещь, а принцесса, — упрямо стояла на своём Лиза, однако крепко схватила протянутую грязную исцарапанную руку сидящего на земле незнакомца и глядя прямо ему в глаза, негромко ответила, — пойдём.

Странная парочка продиралась сквозь лесные заросли. Тощий и высокий оборванец, облачённый в форму иностранного солдата и маленькая девочка в бордовом платьице, тоже, судя по всему, повидавшем виды. Малышка легко перелазила через почерневшие стволы поваленных деревьев, резво носилась среди мокрой травы, порой превышающей её рост, порой даже посмеивалась, на миг забывая о всех пережитых сегодня злоключениях. Солдат же, напротив, тяжким мешком переваливался через лесные преграды, постоянно охал и хватался за сердце. Лиза потому так легко и согласилась, что поняла – ничего плохого он ей сделать не хочет, да и не может.

Слишком много страха, и совсем-совсем никого близкого в этом мире – вот всё, чем владел этот солдат. Ах, ну да, автомат за спиной – не более чем игрушка, а Лизина игрушка в руке в любом случае возвратится к ней.

Стало быть, врал мужчина насчёт «его людей», к которым он и ведёт девочку. Лиза нахмурилась и повнимательнее изучила незнакомца. Страх, страх, страх, лжи нету – всё затмевает страх. Но людей нету. Вернее, есть люди впереди, но они вовсе не его. Всё, что принесут они ему – опять же, страх и всё, далее тьма. Но девочке он помочь хочет искренне – почему-то это желание маячило основой его страха. Медведь?

— Дядька, — крикнула Лиза, перебираясь через очередной поваленный ствол. — А, дядька? Не бойся меня, пожалуйста.

Мужчина нервно захохотал. Он взял в руки свой игрушечный автомат, почесал им затылок, а затем зачем-то поцеловал грязное дуло.

— Как звать фройлян? — спросил он у девочки.

— Лиза,— ответила она.

— Лиза… хм, Элоиза, — мужчина как будто то посмаковал малышкино имя. — А я, Лиза, солдат, воин. Ты, наверное, в курсе, Лиза, что Святая Германия во главе с Фюрером приступила к завоеванию Европы. И сегодня-завтра завоюет. А потом – весь мир.

— Не в курсе, — пожала плечами девочка.

— Ужас! — солдат чуть даже не упал, споткнувшись о какую-то корягу. — Ужас! Тебе родители ничего не говорят?! Такие родители должны быть к стенке стоять и расстрел! Кто родитель твой? Партизан?

— У меня нет родителей.

— В этом тебе повезло, – развеселился мужчина. — Но тебя мы не трогать. Я сам буду следить тебя. И воспитывать. Ты стать хороший арийский девушка.

Странный мужчина даже подмигнул Лизе. Удивительно, он произносил какие-то незнакомые, в большинстве случаев – несуществующие – слова, и сам искренне верил в них.

— Я тебе верю, — девочка посчитала, что она как-то должна приободрить, поддержать мужчину, и потому соврала. — Не бойся меня.

Спустя пару часов солдат и малышка выбрались к какой-то небольшой деревеньке. На лугу, возле просёлочной дороги, мирно паслись несколько бурёнок, беззаботно раскачивая из стороны в сторону располневшие бока. Чуть дальше, около самих домиков, коих можно было насчитать примерно десятка два (хоть и незнакома была ещё наука счёта маленькой Лизе), копошились пыльные куры, опекаемые важными пышнохвостыми петухами. Петухи то и дела распушали оперение, хлопали мощными крылами, и громогласно оглашали деревенские окрестности своим немудрёным пением. По несколько раз перекрикивались, после чего принимались комично приплясывать вокруг собственного гарема.

Однако странный мужчина, наблюдая столь обыденную для деревенского человека картину, неожиданно забеспокоился. Лиза, которая крепко держала его за руку, ощутила вдруг крупную дрожь. Солдата бил озноб, а всё его существо пронизывал животный страх. Страх непонимания и внезапного одиночества. Теперь и он сам начинал верить в то, что остался один на этом свете, и никакого пути для возвращения к прежней жизни быть не может.

— Что с тобой? — удивлённо спросила девочка, хотя и понимала, что все вопросы сейчас излишни.

Солдат ничего не ответил. Он отпустил её руку, уронил деревянную куклу на влажную почву протоптанной в этом месте тропинки, и молниеносно выхватил из-за своей спины автомат. Выкрикнув что-то испуганно и злобно, мужчина приставил дуло к Лизиной головке и, не долго думая нажал на курок.

Девочка лишь улыбнулась, медленно повернула голову к солдату и чуть слышно прошептала, глядя в его раскрасневшиеся глаза:

— У тебя очень смешная игрушка.

В этот самый момент из крайнего дома, слишком крупного для того, чтобы в нём обитал обычный крестьянин со своей небольшой семьёй, выскочил бородатый дядька в ярко-красной рубахе, крепко подвязанной на поясе верёвкой. Одной рукой он поддерживал выцветшую фуражку на своей голове, ибо головной убор то и дело рисковал слететь прочь из-за пышного кучерявого чуба, которым дядька, судя по всему, гордился не меньше, чем красной рубахой.

— Ить, стоять не двигаться, — взревел он, как только увидел оружие в руках незнакомца. — Истреблю на месте!

Солдат только глянул на вихрастого дядьку и смертельно побледнел. Автомат просто-напросто вывалился из его рук, а сам он молча бухнулся на колени и вдруг горько заплакал.

— А это что ещё за слёзы тут медвежьи? — дядька в красной рубахе подошёл почти вплотную к солдату. — Разжалобить меня подумал. Думаешь, не приметил я, как ты в ребёнка целился? Тут разговор недолгий – расстрел и точка. Стране Советов такие люди не нужны.

Незнакомец вдруг схватил грозного бородача за ногу и принялся о чём быстро тараторить на непонятном языке, перемежая свой торопливый рассказ громкими всхлипами и страдальческими возгласами.

— Нерусь ты что ль? — удивился дядька. — Шпионишь, что ль? Да и обмундировка не нашенская, шпион, стало быть!

На крики стали, естественно, собираться местные жители. Посмеяться и потыкать пальцем на чудного рыдающего солдатика желал каждый. Девки и бабки охали и старательно смущались, наблюдая столь неестественную сцену, мужики крутили пальцами у виска и стыдили нерадивого иностранца. Только вот о маленькой девочке все, казалось уже и позабыли. А она стояла в сторонке, путаясь в витающих вокруг неё эмоциях и впечатлениях.

И тут к бородатому дядьке выдвинулся молодой парнишка в серой грязной рубашке и несмело заявил:

— Кузьма, кажись, догадываюсь я, по-каковски пришелец лопочет. Давеча брат мой двоюродный из города гостил. Так вот, некоторые слова которыми он там в заведениях обучился, чем-то похожими мне прислышались. Ежели только не брежу я, то немчурское это наречие напоминат.

— Немчура? Что тут немчуре-то понадобиться могло? Не воюем же с ними мы, — пожал плечами дядька. — А ну-ка Сенька, напой ему словечки из тех наук, если чего вдруг запомнил из бесед твоего брата.