Читать книгу: «Саки: Томирис. Подвиг Ширака», страница 3

* * *

Когда к Спаргапису впервые обратились за помощью главы родов массагетских племен, глаза его предательски сверкнули искрой радости. И несмотря на то что благоразумнее для него было немедленно отказать просителям (нелепо было связываться с боевыми дружинами сильных вождей, имея под началом лишь шайку лихих разбойников), Спаргапис, с величавым видом выслушав жалобу Нукиса, старейшины рода дулу из племени ятиев, на сакараваков, угнавших скот его рода, и батыра Бакута, главы рода кущук из племени комаров, на апасиаков, самовольно занявших одно из лучших пастбищ, принадлежащих его роду, кивнул головой и твердо пообещал наказать обидчиков. Даже сами просители были ошарашены столь быстрым согласием «царя» с его сбродом вояк в то время, когда вожди ятиев и комаров с их многотысячными воинскими дружинами не вступились за свои обиженные роды, предпочитая не начинать междоусобицу с явно превосходящими в силе племенами, тем более что племена апасиаков и сакараваков славились дружбой между собой, и тронуть одно из этих племен было равнозначно вызову на бой обоих племен. И вот когда вожди с многократным превосходством в воинской силе молча проглотили оскорбление апасиаков и сакараваков, этот бродяга – «царь» без престола, к которому их толкнули жгучая обида и бессилие, желание хотя бы высказаться, без всякой иронии обещает помочь и клянется в этом своим… царским словом!

Чувства жалобщиков трудно передать: здесь и недоверие, и все-таки какая-то смутная надежда: «авось?!» – а вот чувства Спаргаписа можно было определить одним словом – ликование! Впервые к нему за помощью обратились как к царю, и он должен, обязан удовлетворить этих первых недоверчивых просителей или погибнуть!

* * *

Тихо подкравшись в предрассветную блекло-туманную пору к главному становищу племени сакараваков, двенадцать сотен отчаянных сорвиголов Спаргаписа с диким, душераздирающим воем ворвались в аул, разбрызгивая во все стороны стрелы с тлеющей паклей. Сразу же запылали войлочные юрты, кибитки, телеги, и бравые вояки Спаргаписа давили и топтали своими конями выбегающих из жилищ полураздетых и совсем раздетых людей. Все смешалось: рев, вой, визг, ярость и паника. Вождь сакараваков Гуркис в одном исподнем, окруженный кучкой телохранителей, охрипшим голосом сзывал к себе своих джигитов. Воины Спаргаписа покидали вдребезги разгромленный аул сакараваков, неся на хвосте погоню.

Ловко маневрируя прямо под носом остервеневших преследователей и доведя их до белого каления, Спаргапис, внезапно круто свернув, пронесся сквозь мирно почивавший аул апасиаков, всполошив лишь сторожевых волкодавов. Зато уж неуправляемые сакараваки, в азарте погони не разбирая ничего, снесли напрочь аул дружественных им апасиаков, передавив на ходу несчетное количество людей, скота и собак.

Когда взбудораженные гонцы донесли до сведения вождя апасиаков Хазараспа, и, как водится в таких случаях, в явно преувеличенном виде, о вероломном нападении на его аулы (!) этих выродков сакараваков, то теперь уже разъярился Хазарасп. Во главе своей знаменитой тяжеловооруженной кавалерии он ударил во фланг растянувшейся в погоне за Спаргаписом дружине полуголого Гуркиса. Увидев это, Спаргапис моментально развернул свой отряд и ударил в лоб зарвавшемуся врагу. Завязалась кровавая сеча.

* * *

Как и следовало ожидать, апасиаки при помощи Спаргаписа одолели Гуркиса, но, когда после боя победители встретились, на приветствие Спаргаписа вождь апасиаков буркнул себе под нос что-то неразборчивое – то ли ответное приветствие, то ли брань в сторону степного бродяги. Да и вообще вел себя со Спаргаписом надменно и ответил решительным отказом на просьбу того вернуть пастбище роду кущук из племени комаров. Но прошли уже те времена, когда со Спаргаписом можно было так обращаться. Спаргапис с какой-то усмешкой взглянул на пыжившегося Хазараспа, круто развернулся и, даже не попрощавшись с могущественным вождем апасиаков, ушел со своим отрядом в степную даль. При всей самонадеянности Хазараспа у него засосало под ложечкой в каком-то недобром предчувствии.

И это предчувствие его не обмануло.

* * *

Разоренные сакараваки спешно откочевывали в бесплодные солончаки, спасаясь от преследования апасиаков и Спаргаписа. Впопыхах бросая юрты, кибитки, теряя скот, уходили они налегке. Кочевники знали, что самый страшный враг – это друг, ставший врагом. Стеная и плача, собирал вокруг себя поредевшие роды сакараваков Гуркис. Слушая сообщения родовых старейшин о страшном разоре, потерях в людях и гибели скота, он рвал свои седые власы и горестно выл. Вдруг он взорвался и стал изрыгать страшные проклятия в адрес коварного погубителя сакараваков Спаргаписа, сумевшего превратить во врагов самые дружные исстари племена массагетов. Проклятия были настолько страшные, что старейшины, собравшиеся в юрте вождя, поеживались, ощущая холодок страха, и вдруг во время самой изощренной хулы Гуркис поперхнулся, а глаза его, остекленев, уставились в одну точку. Старейшины повернули головы к порогу и остолбенели от неожиданности – через порог юрты переступал с самым дружелюбным видом… Спаргапис! Поприветствовав онемевших старейшин и вождя, Спаргапис при могильной тишине прошел, словно долгожданный гость, на почетное место и, потрепав ласково по плечу в знак приязни вождя сакараваков, уселся рядом с ним.

Почувствовав, что хозяева от великого изумления замолкли надолго, он нарушил тишину:

– А где же твоя хозяйка, мой дорогой высокородный хозяин? – обратился он как ни в чем не бывало к Гуркису и добавил: – Я ведь страшно проголодался – чтобы погостить (!) у тебя, проделал тридцать фарсангов!

Гуркис встрепенулся – гость в степи священен!

* * *

В том, о чем они знали понаслышке, вождь и старейшины сакараваков убедились воочию – не устояли перед златоустом Спаргаписом. Проклинавший его самыми страшными проклятиями Гуркис ходил теперь чуть ли не в обнимку со своим незваным гостем.

Все решилось, как того хотел Спаргапис.

* * *

Не успели радостно-возбужденные апасиаки как следует отпраздновать свою победу над сакараваками, как те, словно возродившись из пепла, с утроенной яростью напали на главный стан своих бывших закадычных друзей. А когда с тыла появилась разбойничья ватага Спаргаписа, усиленная воинами батыра Бакута из рода кущук племени комаров, то Хазарасп сразу понял, чьих рук это дело. Апасиаки запросили пощады.

* * *

Конечно, от распри двух массагетских племен больше всех выиграл Спаргапис, виртуозно исполнив роль третейского судьи. Оба несчастных вождя, стремясь склонить вершителя их судеб на свою сторону, изрядно обогатили хитреца и по его требованию полностью удовлетворили претензии двух обиженных родов, обратившихся к нему за помощью. И самое главное – надолго, очень надолго он внес раздор и недоверие меж столь недавно дружных племен. Прошли десятилетия, сакские племена объединились в союз массагетов, но, когда дело доходило до сражений, верховный вождь массагетов был вынужден разводить эти два племени врозь – если на левом фланге стояли сакараваки, то апасиаков надо было ставить на правое крыло, рядом сражаться они не желали, да и опасно было их близкое соседство, могли сцепиться не с врагом, а друг с другом. Надменного Хазараспа Спаргапис запугал до того, что апасиаки до конца жизни хитреца никогда не выступали против него – так врезался в память вождя этого племени урок, полученный от Спаргаписа.

* * *

Теперь в степи авторитет защитника обиженных Спаргаписа был высок. Временами под его бунчуки собирались до трех-четырех тысяч воинов, и все-таки он был слабее любого самого захудалого вождишки, так как этот вождишка имел какую-никакую территорию и надежную опору в лице своих соплеменников. Бродяге же Спаргапису негде было приткнуться, да и с дружиной у него было когда густо, а когда и пусто – при малейшей неудаче его «армия» разбегалась. А чаще, когда он уходил в сопредельные страны, сам распускал свою ватагу – кто же согласится кормить такую ораву дармоедов. Пока Спаргапис находил кров у соседних властителей, которым он был выгоден как возмутитель спокойствия среди массагетов, но когда они увидят, что он сам становится опасным, то с легким сердцем сами помогут его соперникам убрать с дороги слишком властолюбивого претендента на царский престол, а значит, и потенциального объединителя воинственных кочевников в орду грозную для близлежащих стран, да и для дальних тоже – для их быстрых коней предельных расстояний нет!

Годы идут, а он, Спаргапис, разве что чуть-чуть продвинулся к своей заветной цели. Да, его стали признавать вожди слабых племен, опасаться – вожди средних, крепких племен, но для таких племен, как аланы, тохары и абии, он по-прежнему не страшен. А ведь только сломив эти племена и заставив их смириться можно надеть на голову царский венец и стать подлинным властелином степного края. Не имея сильно укрепленного стана, крепкого войска, смешно и думать о борьбе с ними, если самые слабейшие из них – абии могли выставить до 25 тысяч прекрасно вооруженных бойцов, тохары – до 30 тысяч, а уж аланы – свыше 40 тысяч воинов, да еще каких – великанов, как на подбор! Аланы славились мощью – мужчины этого племени были почти четырехлоктевого роста, с тыквообразной головой – признаком мужской красоты по-алански¹³. Тохары были известны своей силой и отвагой. Абии же отличались ловкостью и сноровкой.

Да-а, силой, ловкостью, смелостью, может, и могли поспорить лихие кочевники и их вожди со Спаргаписом, но одним он их превосходил всех вместе взятых – умом и хитростью!

* * *

Ловко использовав непомерное властолюбие Батразда и Шапура – вождей аланов и тохаров, Спаргапис сумел-таки столкнуть их лбами в борьбе за столь желанный и сладкий титул царя! Между тохарами и аланами развернулась подлинная большая война, превзошедшая по своему размаху, кровопролитию и жестокости все прежние междоусобицы среди массагетов. В эту войну так или иначе оказались втянуты все племена.

Под шумок Спаргапис решил расправиться с абиями, но для осуществления далекоидущих планов хитрого интригана, заранее предвидевшего исход борьбы между аланами и тохарами, надо было, чтобы Фарзан – вождь абиев не примкнул ни к одному из враждующих лагерей. Сложность заключалась в том, что Фарзан люто ненавидел вождя тохаров Шапура, собирался примкнуть к вождю аланов Батразду, а какой бы здравомыслящий человек отказался от такого могучего союзника? Но разве зря носил голову на плечах Спаргапис, да еще какую! По наущению Спаргаписа самые близкие и приближенные к аланскому вождю люди стали нашептывать в два уха Батразду мыслимые и немыслимые нелепости и небылицы о Фарзане, и дело кончилось тем, что самонадеянный и высокомерный Батразд встретил приехавшего к нему с дружескими намерениями вождя абиев, словно властелин своего подданного, и этим оттолкнул от себя сильного союзника, смертельно оскорбив его. Это вызвало ликование в стане тохаров и тревогу среди приверженцев аланов. Как сумел окрутить Спаргапис ближайшее окружение Батразда, осталось тайной, но, вероятней всего, он добился своего, пустив в ход всесильное золото и возбудив ревность в друзьях аланского вождя.

Теперь все пошло, как замыслил великий хитрец, и он приступил без помех со стороны враждующих сторон к осуществлению своих планов.

* * *

Спаргапис пал на головы абиев, как всегда, неожиданно. Почти все джигиты Фарзана стояли в карауле на границах владений абиев, чтобы оберегать свои кочевья от пожаров полыхающей междоусобицы, и вот на тебе – прямо в сердце вонзился со своими головорезами этот разбойник. Фарзан с телохранителями едва ушел от разящего клинка Спаргаписа, которого, вероятно, в наказание добрым и честным кочевникам наслали злые духи на степные просторы саков.

Распахнув дверцы и откинув богато расшитый полог, удачливый Спаргапис вошел в большую юрту вождя абиев и… замер! Девушка неописуемой красоты, прислонившись к стене и зачем-то прикрывшись огромной чашей, смотрела на него испуганными глазами, полными слез.

Спаргапис расцвел: «Вот так добыча!»

– Кто ты, красавица!?

– Зарина, – прошелестела в ответ помертвевшими губами девушка.

– Дочь Фарзана?

– Да, – чуть слышно выдохнула Зарина.

Спаргапис рассмеялся.

– Если бы я знал, что у Фарзана такая красивая дочь, я не врагом, а сыном бы пожелал стать твоему отцу.

* * *

Фарзан метался как раненный насмерть зверь. Он никак не мог утолить своей ярости, хотя собственноручно на аркане проволочил по степи, сидя на самом резвом коне, а затем изуродованного, полудохлого изрубил на куски акинаком посла Спаргаписа, прибывшего с богатыми дарами сватать Зарину и предложившего абиям мир и дружбу.

– Я убью его! Выпью всю его кровь! – кричал в гневе Фарзан.

Взгляд его упал на смирно сидящего сына Скилура.

– Ты еще здесь сидишь? – прошипел он, с ненавистью глядя на сына. – Ты сидишь здесь, когда твою сестру похитил негодяй? Ты не сак, ты баба! У тебя в жилах вместо крови прокисшее молоко булькает! Седлай коня! Скачи во весь опор! Убей этого мерзавца и привези мне его голову! Я отрежу ему нос и уши, выколю его наглые глаза! Скачи во весь дух и без головы нашего кровника не смей мне показываться на глаза!

Скилур ускакал.

Конь Скилура шел шагом. Настороженный сак чутко прислушивался к каждому шороху, держа руку на рукояти акинака. В густых зарослях камыша поймы Яксарта хорошо было устраивать засаду на зверя и на человека.

– Куда это ты так торопишься, джигит? – раздался позади насмешливый голос.

Скилур замер. Правая рука тихонько потянула акинак из ножен.

– Оставь в покое свой акинак, не то прошью тебя стрелой, – продолжал так же насмешливо голос. – Идешь, словно через бурелом, а небось думаешь, что ползешь неслышно, как змея… Обернись! – повелительно хлестнул голос.

Скилур медленно обернулся, и глаза его вспыхнули ослепляющей яростью – перед ним был сидящий на коне и туго натянувший лук сам… Спаргапис! Ненавистный кровник!

Рука, замершая на рукояти, рванула меч из ножен. Спаргапис опустил лук и ослабил тетиву.

– Ого, кого я вижу! Уж не брат ли моей жены?

– Жены? – глухо повторил Скилур.

Гнев застилал ему взор. Стало трудно дышать.

– Если ты мужчина – выходи на поединок, подлец! – неожиданно визгливым голосом вскричал мощный и рослый Скилур.

Спаргапис улыбнулся.

– Я не желаю огорчить жену, убив ее горячо любимого брата. Подраться мы всегда успеем, не лучше ли нам сначала поговорить…

– Я не хочу разговаривать с тобой, пес! Я убью тебя!

– Ладно. Убивай. Но раньше выслушай меня и повидайся с сестрой.

– Я не хочу тебя слушать, а ее видеть!

Спаргапис вздохнул и вынул свой меч.

– Если боги хотят покарать человека, то они лишают его разума. Что ж, сразимся!

Скилур был очень опытным бойцом, но гнев застилал ему разум, а ярость слепила глаза. Спаргапис хладнокровно отбивался от натиска остервеневшего противника, а затем, использовав оплошность Скилура, ткнул острием акинака ему в плечо и сразу же сильным ударом выбил оружие из рук ошеломленного соперника. Скилур схватился левой рукой за раненое плечо – сквозь пальцы просочилась кровь, а Спаргапис спокойно вложил свой меч в ножны.

– Я же сказал: давай сначала поговорим, а уж потом будем решать – биться или мириться… Ну что ж, поедем к Зарине, она смажет тебе плечо снадобьем и перевяжет.

– Убей лучше, негодяй!

Спаргапис посуровел.

– Ты уже много раз оскорблял меня – потомка царей саков! Ни от кого бы я не вынес и малой доли столь гнусных оскорблений, но от тебя вынесу. Я прощаю тебе – брату моей любимой жены. Как видишь – я лучше, чем ты думал. Едем! – повелительно закончил Спаргапис.

Угрюмый Скилур молча двинулся вслед за Спаргаписом, который бесстрашно показал незащищенную спину недавнему врагу!

* * *

Зарина с радостным визгом бросилась на шею брату и повисла, подрыгивая поджатыми ногами. Скилур, вопреки первоначальному намерению, невольно обнял ее, и сердце его дрогнуло.

Спаргапис, снисходительно посмеиваясь, смотрел на это нежное свидание. Когда наконец брат с сестрой оторвались друг от друга, Скилур с изумлением увидел, как невиданно похорошела его красавица сестра. Зарина расцвела, охваченная целиком и полностью дурманом чувств к своему возлюбленному. Скилура смягчило счастье его горячо любимой сестры, и этого уже было достаточно для Спаргаписа. Этот змей-искуситель умудрялся лютых врагов превращать в друзей, а уж размягченного брата обожаемой жены – легче, чем щелкать орехи…

Когда они скрепили кровью обряд братства, Скилур вынул акинак и на нем поклялся в верности своему необыкновенному зятю и до конца дней своих был верен этой клятве, перенеся обожание после смерти Спаргаписа на его дочь – Томирис.

* * *

Когда Спаргапис узнал, что Зарина понесла, у него от радости перехватило дыхание – он отец!!!

Спаргапис всю казну отдал верному сподвижнику Сохбору и с отрядом отправил его в Согдиану.

Когда Сохбор доставил все, что он купил на базарах не только Согдианы, но и Бактрии, Спаргапис, раскрыв шкатулку, замер: разными цветами переливались там сапфиры, рубины, аметисты, кораллы, жемчуг, бирюза, слепило блеском золото, серебро…

Оставшись наедине с Зариной, Спаргапис раздел ее донага. Он увешивал ее ожерельями, в уши вдевал золотые с изумрудами серьги, нанизывал на каждый палец ее руки кольца, надевал браслеты, затем опустился перед ней на колени и, поставив ее изящную ножку на свое колено и целуя каждый пальчик, надевал на них драгоценные колечки… Зарина была изукрашена драгоценностями, как идол в индийском храме, и счастлива безмерно, а Спаргапис благодарно целовал ее живот, пупок…

В юрту ворвался неожиданно и незвано кочевник – весь пропахший бараньим салом. Даже не взглянув на прекрасную обнаженную Зарину, он обратился к Спаргапису:

– Царь! В двух переходах отсюда – абии. Стражу не выставили.

Спаргапис вскочил с колен. Он стал молча срывать с жены драгоценности… Сорвал, обрывая мочку, золотую с изумрудом серьгу и, собрав все в пригоршню, бросил к ногам вестника.

– За весть, – коротко сказал он, и голос его загремел. – На коней, мои воины! На коней!

Когда стих топот копыт, обнаженная Зарина стыдливо прикрылась первым попавшимся ей под руку покрывалом, опустилась на колени и горько зарыдала. А с разорванной мочки уха на обнаженную грудь капала алая кровь.

* * *

Кочевая степь полыхала пожаром междоусобиц. До глубокой осени продолжалась отчаянная борьба Спаргаписа с Фарзаном. Спаргапис держал абиев в постоянном напряжении, изматывал их непрерывными налетами с самых неожиданных сторон, но силы были неравными – боевая дружина абиев в пять раз превосходила дружину дерзкого претендента на царский престол.

Кроме того, у Фарзана были крепкий тыл, прочное хозяйство, опорные укрепления. И хотя удача была почти постоянно на стороне Спаргаписа, бесконечные скитания, тревожные ожидания, жизнь впроголодь делали свое дело, и неустойчивое воинство Спаргаписа таяло быстрее, чем ему хотелось бы.

Фарзан, проклявший страшными проклятиями и непрошеного зятя, и родного сына Скилура (дочь он не проклял, напротив, сам клял себя за то, что, позорно сбежав, оставил свою горлинку в лапах злодея), несмотря на огромный урон, гибель скота, разорение хозяйства, упрямо гонялся за неуловимым врагом и в конце концов настиг его.

Бой был кровопролитным и безнадежным. Спаргапис проигрывал. Редели его и без того малочисленные дружины, и пора было убираться прочь подобру-поздорову.

Верный Сохбор уже кричал:

– Окружайте царя! Полягте, но сохраните царя!

Верные телохранители самоотверженно рванулись в самую гущу сечи, где сражался Спаргапис, и прикрыли его. Благоразумие подсказывало Спаргапису – бежать! Но вдруг он увидел, как юный воин из его охраны, окруженный врагами, отбивается от них совсем вяло. Было ясно, что песня его спета.

Спаргапис вздыбил утомленного коня и резким ударом послал его в самое пекло сражения. Ловко отбиваясь от врагов, он оказался рядом с юношей и, прикрыв его своим щитом, принял удар. Только чудом можно было объяснить удачу этого удачливейшего человека – отряд Спаргаписа спасся!

Оторвавшись от не менее утомленного противника, Спаргапис поручил спасенного им юношу воинам, понимавшим толк в воинском знахарстве, бросился на землю и, пробормотав приказание Сохбору: «Выставь караулы!» – тут же уснул молодецким сном, вызывая восхищение даже бывалых джигитов своим самообладанием.

* * *

Под утро один немногочисленный отряд разведчиков противника сумел прорваться к лагерю Спаргаписа. Отбившись, Спаргапис с остатками воинов ушел от погони на легких конях.

* * *

– Сохбор, – грозно воззвал царь, – как это произошло?

Расстроенный Сохбор ответил не сразу. Он сбил плеткой пыль с сапог, а потом со вздохом сказал:

– Проспали, царь. Слишком утомились…

– Кто??!!

– Мальчишка. Моя вина – внял его просьбе… Уж так его глаза блестели от радости…

– Какой такой радости, Сохбор? Ты что, хаомы накурился? Какой еще радости, когда плакать скорее надо!

– Ведь чудом уцелел молокосос, вот и радовался. Ты же сам его спас!

Спаргапис задумался. Встряхнул головой, словно отгоняя от себя мысли.

– Позвать его!

* * *

Когда юношу привели, тот, с радостным восторгом взирая на Спаргаписа, благодарно припал к его ногам. Спаргапис недовольно поморщился.

– Встань, сынок! Негоже воину валяться в ногах, подобно придворному сановнику или рабу.

Юноша вскочил на ноги, но взгляд его продолжал источать благодарность и восхищение.

– Что ж это ты? Проспал?

– Задремал, великий царь. Не заметил, как сон сморил…

– Жаль, очень жаль. Ты мне нравишься, сынок. Но есть нечто, что выше и сильнее моих чувств, – это воинский долг. Ты нарушил его, и уже не в моей воле спасти тебя от справедливой кары. Умри же с миром, сынок!

Спаргапис тяжело вздохнул, махнул рукой и отвернулся. Стоящий позади юноши рослый кочевник наотмашь рубанул акинаком… Отделенная от туловища голова отлетела в сторону и упала вверх лицом. На лице еще не успело исчезнуть выражение радости и благоговения…

* * *

После последнего неудачного столкновения с абиями Спаргапис решил хотя бы на время больше не искушать своей судьбы и, распустив дружину, с Зариной и самыми близкими друзьями ушел к родственным сакским племенам хаомаваргов. Оказывая радушие Спаргапису, несчастные хаомаварги и не подозревали, какого коварного врага они пригревают на своей груди. Что именно этот приветливый и обольстительно обаятельный гость отплатит им черной неблагодарностью и нанесет такой удар, от которого они уже не сумеют оправиться. Но это произойдет много лет спустя, а пока, больше по привычке, чем с умыслом, он зорким глазом воина примечал все: количество войска, крепость укреплений, качество вооружения и так далее.

В данное время Спаргапис отмечал все это, скорее, с мыслью, насколько сильны его хозяева, чтобы обеспечить его безопасность, так как решил здесь дожидаться родов жены, не желая подвергать ее превратностям своей разбойничьей жизни. А заодно в тихой мирной обстановке спокойно наблюдать за кровавой междоусобицей среди массагетских племен, к возникновению которой он приложил немало усилий. И несмотря на радость предвкушения отцовства, результат междоусобиц для него был важнее. Потому что самой заветной целью его жизни было стать царем именно этих бьющихся сейчас насмерть беспокойных кочевников.

* * *

В кочевьях массагетов злобствовал Фарзан – наступила весна, а его всегда такой назойливый кровный враг Спаргапис все еще не появлялся в степи. Ожидание сводило его с ума. Наконец он додумался, как выманить из безопасного укрытия своего ненавистного зятя.

Гонец привез известие, что умирающий Фарзан желает перед смертью увидеть свою любимую дочь. Ход был ловкий – Фарзан знал, с кем имеет дело. Если бы он призвал проклятых им Скилура и Спаргаписа якобы для прощения, ему бы не поверили. Но гонец сказал, что умирающий по-прежнему осыпает проклятиями Спаргаписа и Скилура и желает видеть только безвинно пострадавшую от изверга дочь, у которой хочет вымолить себе прощение.

Первым желанием Спаргаписа было немедленно отказать, но в его семье уже бушевала буря. Зарина билась в истерике и, как бывает с беременными женщинами, была стойка в своем капризе. Даже Скилура не мог переубедить Спаргапис. С другой стороны, отказ умирающему в последнем желании мог если и не окончательно, то очень сильно подорвать с таким трудом завоеванный авторитет среди кочевников. Была и более веская причина колебания – ведь если известие вдруг и в самом деле правдивое, то вождем абиев станет Скилур, а это…

Но Спаргапис не был бы Спаргаписом, если бы легковерно попался на удочку. Почти силой удерживая брата и сестру, он послал соглядатаев к абиям, которые, вернувшись, клятвенно подтвердили: Фарзан действительно очень плох. Верные разведчики не солгали, но они обманулись: иссохший от ненависти Фарзан был прямо ходячим скелетом и держался только благодаря своей ненасытной злобе к Спаргапису. Теперь удержать Зарину стало просто невозможно. И Спаргапис, опасаясь за будущего ребенка, сдался, хотя и мучило его какое-то предчувствие.

Спаргапис перешел границу массагетских владений. Как всегда, очень осторожный, он поставил в густых зарослях юрту и оставил Зарину на попечение Скилура, а сам с крошечным отрядом двинулся крадучись к аулам абиев.

* * *

Наконец-то зажал Фарзан увертливого и скользкого, как уж, Спаргаписа. Хитрец попался!

Спаргапис метался в кольце врагов, стремясь прорваться, но кольцо стягивалось все туже и туже. Невероятно отчаянным усилием Спаргапис и Сохбор с двумя десятками джигитов прорвались-таки…

Всадники мчались во весь опор. Сохбор схватил за повод коня Спаргаписа.

– Куда, царь? – с тревогой спросил охрипшим голосом Сохбор.

– К Зарине!

– Но ведь там-то нас и ждут!

– Все равно!

* * *

Издали Спаргапис услышал низкий, почти звериный крик и догадался, что это Зарина. Соскочив на скаку с коня, он отбросил в сторону что-то говорившего Скилура и ворвался в юрту. На войлоке лежала без единой кровинки в лице Зарина, а между ног у нее в луже крови что-то копошилось…

– Зарина! Зарина!! Зарина!!! – взывал Спаргапис, тряся ее за плечи.

Зарина не отвечала. Только раз едва заметно шевельнулись ее спекшиеся губы.

– Враги, царь! Враги! – ворвался в юрту Сохбор. – Беги, мы задержим!

– Я хочу умереть, Сохбор, – угасшим голосом пробормотал Спаргапис.

– Спасай ребенка, царь! Спасай! – орал Сохбор.

– Какого ребенка? – безучастно спросил царь и встрепенулся: – Где-е-е? А-а, вот он…

Спаргапис ожил. Он схватил кровавый комок и, пачкая кровью и слизью панцирь, прижал его к груди и на мгновенье замер. Встал и, еще немного помедлив, выбежал из юрты.

Враги были уже рядом. Можно было отчетливо различить отдельные лица людей и оскаленные от напряжения лошадиные морды. Спаргапис одним махом взлетел на коня.

– Все за мной! – взревел он, становясь опять самим собой, и рванул с места в карьер, прижимая к груди драгоценную ношу.

* * *

Фарзан, припав к телу дочери, долго и безутешно рыдал. Потом вдруг поднялся, выпрямился во весь рост – иссохший, страшный – и, потрясая костлявыми кулаками, вскричал:

– Эй, боги! Вы слышите меня? Это я, Фарзан, несчастный отец загубленной дочери, спрашиваю вас, почему вы, всесильные и всеведущие, позволяете ходить по земле такому извергу, как Спаргапис? Почему, я спрашиваю вас? – замолчал, словно прислушиваясь, и вдруг взорвался, исступленный: – Если вы за него, то я, Фарзан, проклинаю вас вместе с ним! Поразите меня! Я плюю на ваш гнев! Тьфу! Тьфу! Тьфу! Ха-ха-ха!

Абии содрогнулись. А когда Фарзан обернулся, отшатнулись – их вождь, оскалившись, смотрел на них безумными глазами.

* * *

Тщательно скрываемая даже от ближайшего окружения радость Спаргаписа от известия о безумии Фарзана оказалась, однако, преждевременной. Абии отвергли притязание Скилура на звание вождя по двум веским причинам: во-первых, здравствует Фарзан, носящий этот титул, и, если боги лишили его разума, они же могут его ему возвратить, а во-вторых, не может проклятый отцом Скилур наследовать высокое звание, пока не получит прощения от Фарзана. Пока же власть над племенем возьмет в свои руки совет старейшин – главы всех родов абиев. И первым делом совет старейшин объявил, что Спаргапис для абиев вне закона и любой человек, убивший его, получит признание всего племени.

Ох, властолюбие, властолюбие! Сумасшествие Фарзана вдруг открыло перед каждым из старейшин родов абиев возможность самому стать вождем, для этого первым делом надо было убрать с дороги Скилура – законного наследника Фарзана, а во-вторых, избавить абиев от губительного красноречия Спаргаписа и закрыть для него доступ во владения племен.

Старейшины хотели вообще отрешить Скилура от всяких притязаний, но хитроумный Спаргапис сумел всполошить вождей массагетских племен, доведя до их слуха весть о том, что своенравные абии хотят вернуться к временам, когда звание вождя не передавалось по наследству, а выбирался всем племенем наидостойнейший из всех соплеменников и ему вручались символы власти над племенем. И несмотря на то что никому из массагетских вождей не улыбалось, чтобы во главе абиев встал этот прихвостень коварного Спаргаписа, но что же делать – дурной пример заразителен, пусть Скилур, но преемственность наследования должна быть незыблемой, во имя этого все вожди со скрытой угрозой «подсказали» совету старейшин абиев объявить Скилура наследником Фарзана, что и сделали абии, однако поставив почти невыполнимое условие. Им была своя рубашка ближе к телу.

* * *

Одинокий путник брел по степи. Это было необычно: кругом бушевал пожар междоусобных войн, а здесь – одинокий, безоружный, беззащитный… Еще более удивительно то, что редкие встречные – до зубов вооруженные всадники приветствовали этого одетого в рубища путника, почтительно склонив голову и приложив ладонь к сердцу. Это был Фарзан. Нет, он не был изгнанником своего племени, напротив, ему оставили все: богатые юрты и шатры, имущество, надо сказать, немалое, принадлежащие ему бесчисленные стада овец, табуны прекрасных коней, он даже продолжал носить звание вождя племени абиев, но никакими силами невозможно было его удержать на месте. Он все рвался куда-то. И уходил.

Его находили, приводили домой, снимали с него невесть откуда взятые рубища, которыми погнушался бы самый бедный кочевник, обмывали, одевали в богатые одежды, но он вновь исчезал. И снова его встречали в рубищах, еще хуже прежних. Куда он девал свою богатую одежду – оставалось тайной.

Обычно он шел, вперив безумный взор вдаль, не отвечая на приветствия встречных, но иногда, словно очнувшись, он останавливал кого-нибудь из них и таинственным шепотом говорил: