Читать книгу: «Отчаянный побег»

Глава 1.

Дисклеймер.

Мнения и действия персонажей не отражают мнения автора и не должны восприниматься как руководство к действию.Все персонажи, события и места, описанные в этой книге, являются вымышленными. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, случайно и не преследует никакой цели. Автор не несёт ответственности за любые совпадения или интерпретации.

***

Солнце пробилось сквозь неплотно задёрнутые шторы — ветер дёрнул ткань, и жёлтый зайчик прыгнул мне на лицо, прямо на переносицу. Я зажмурилась, пытаясь зарыться носом в подушку, но он не отставал. Со сна казалось, что кто-то тычет в меня горячим пальцем.

Тихий стон сорвался с губ, и я поспешно натянула одеяло на голову, отчаянно пытаясь удержать ускользающие образы сновидения. Там, в мире грёз, я была счастлива, там сбывались все мои мечты. А здесь… здесь приходилось заниматься тем, что вовсе не вызывало радости.

«Ну пожалуйста, дайте мне ещё пять минут в этом сне!» — мелькнула отчаянная мысль, но тут же растворилась в пронзительном звоне будильника.

— Да чтоб тебя! — вырвалось у меня. Я рывком выбралась из-под одеяла и с досадой нажала на кнопку, заставляя назойливый звук умолкнуть.

Поваляться в тёплой кроватке, утонуть в мягкости подушек — об этом оставалось только мечтать. День, как и все предыдущие, был расписан по минутам. Пробежка по утрам, завтрак, учёба, тренировки по рукопашному бою и стрельбе (обычно ПМ, иногда АК‑74), вечером — формальный ужин с отцом и отбой.

Воскресенье приносило лишь небольшое разнообразие: совместный просмотр документалок или детективов. Отец терпеть не мог мелодрамы, считая их вредным зрелищем, способствующим деградации. Убеждать его в обратном не имело смысла — любые возражения выливались в долгие споры, где его доводы, категоричные и не допускающие возражений, всегда одерживали верх.

Утро начиналось с привычных ощущений: прохладная ткань спортивного костюма касалась кожи, коса тяжёлым жгутом ложилась на плечо, кепка мягко надавливала на лоб. Пальцы привычно завязывают шнурки в знакомый узел, а фитнес-браслет на запястье уже готов отслеживать ритм бега.

Я беру поясную сумочку, укладываю в неё телефон и плотно закрепляю на талии.Наушники в ушах наполняют мир любимыми треками, создавая звуковую завесу, за которой легче забыться.

Выбегая из комнаты, я на ходу бросаю отцу короткое «С добрым утром!», даже не оборачиваясь в его сторону. Музыка заглушает всё вокруг — и я выскакиваю на крыльцо, так и не услышав его ответного приветствия.

После полутора часов интенсивной тренировки тело наконец приходит в тонус. В крови разливается волна лёгкой эйфории.

Дом встречает меня привычной суетой, но я давно перестала её замечать. Постоянная охрана стала частью пейзажа — я пробегаю мимо мужчин в форме, не задерживаясь, и запираюсь в ванной.

Душ — как мимолётное очищение, завтрак — словно краткий миг покоя. Но за ними неизменно следует тень ненавистной учёбы, снова затягивающая меня в свой круговорот.

Как бы мне ни претила учёба в академии полиции, у меня есть определённые привилегии. По правилам, курсанты первого курса обязаны жить в общей казарме — но мне удалось уговорить отца замолвить слово. Его влияние в этих стенах неоспоримо, и я избежала общего распорядка.

И я не одна такая «избранная», только вот обратная сторона медали тоже есть: нас, «элиту», тихо ненавидят. То подстроят какую‑нибудь пакость, то просто сторонятся, будто мы заразные. Теоретически, я могу щёлкнуть пальцами — и любого обидчика выгонят. Но я не прибегаю к этому. Предпочитаю решать проблемы сама, пусть это и приносит боль.

Так сформировался круг «альф» — «элитных деток», куда меня вписали без спроса. Тех, кто поступил без связей, назвали «бетами». Это деление режет слух, оно несправедливо и унизительно. Но такова реальность академии, и мало кто готов её менять.

Отец изначально был против любых исключений. Для него казарма — школа мужества, закалка духа. Для меня — ловушка, из которой нет выхода. Система с её рамками и ограничениями уже сжимала горло, лишала воздуха. А если добавить к этому круглосуточное пребывание в казарме — это будет не закаливание, а медленное удушение. После долгих споров отец всё же смилостивился, и я наконец смогла хотя бы спать в своей кровати.

На этом уступки отца заканчивались — дальше высилась неприступная стена его принципов. Никаких прогулов, ежедневные тренировки обязательны, никаких тусовок с друзьями — и ровно в десять я должна быть дома.

Мой отец, Юрий Анатольевич Стрельцов, всегда казался мне воплощением несокрушимой воли. Высокий, сухой, подтянутый — он до сих пор держал спину идеально прямой, как в молодости, когда служил в армии. Его лицо с острыми, резкими чертами, казалось, никогда не знало улыбки, а серые глаза, колючие и внимательные, видели всё и всех насквозь. Седые нити в тёмных волосах только подчёркивали его властность и суровость. Даже дома он не снимал маску полковника — строгого, требовательного, не терпящего возражений. Я боялась его. И ненавидела за этот страх.

Из‑за этих жёстких ограничений мои так называемые друзья общались со мной с явной неохотой, натянуто улыбаясь и стараясь побыстрее свернуть разговор. Но они всё равно держались поблизости: связь с дочерью полковника Стрельцова могла оказаться полезной. Тем более все знали — его карьера уверенно шла в гору. Любой, кто не лишён амбиций, постарается завести дружбу с нашей семьёй. От их фальшивой любезности меня подташнивало, но хотя бы создавалась видимость, что я не одинока.

— Сашка, привет! — Антон выскочил из‑за спины так внезапно, что я вздрогнула.

Новая причёска шла моему парню — сегодня он выглядел ещё привлекательнее. Чёлка, уложенная набок, украшена броской белой прядью. Его вечные эксперименты с внешностью одновременно восхищали и настораживали: будто за каждым новым образом он скрывал своё настоящее лицо — то, что знала только я.

— Ты не говорил, что придёшь, — я изобразила удивление и быстро чмокнула его в щёку.

— Да я чё‑то рано проснулся, дома скучно, а тут меня ждёт «малыш». Хоть развлекусь немного, — произнёс Антон с холодной усмешкой, и от этой усмешки у меня по спине пробежал неприятный холодок.

Я невольно поморщилась. «Малышом» он называл Андрея — курсанта из «Беты».Все в академии прекрасно понимали истинную причину его поведения: Антон не мог смириться, что Андрей превосходит его в учёбе. Привыкший быть первым во всём, он не выносил даже намёка на поражение и потому методично отравлял жизнь сопернику. И никто не решался его остановить.

— Антош, — я положила руку ему на плечо и посмотрела прямо в глаза, — может, пора остановиться? Андрей ходит подавленный, вздрагивает от резких звуков. Ты и сам видишь: он на грани.

Я знала, что мои слова вряд ли что‑то изменят, но должна была их произнести.

— Та-а-ак, Сашка, хватит об этом, давай тему сменим, — Антон закинул руку мне на плечо, и мы двинулись вперёд по коридору. — Лучше скажи, когда уговоришь батю, чтобы он отпустил тебя на наш шабаш?

— Ну… я пыталась, но всё бестолку, — вздохнула я, вспоминая прошлую ссору с отцом. — Он категорически против.

— Тогда пошли! — Антон резко схватил меня за руку и потащил в противоположную от кабинета сторону.

— Антон, ты куда меня тащишь? — я растерялась и попыталась выдернуть руку, но его пальцы только сильнее сжали мою ладонь.

— Да не очкуй, Сань! Ща всё увидишь, малая, — он быстро чмокнул меня в висок и ускорил шаг.

Это дурацкое прозвище «малая» бесило меня до невозможности. Да, Антон старше — в этом году он выпускается из академии, а я только поступила. Но это ещё не повод звать меня «маленькой»! За полгода наших отношений он ни разу не прислушался к моей просьбе перестать так меня звать.

Глубокий вздох — и я ощутила, как пульс участился от осознания: я иду на поводу у Антона и покидаю академию в самый разгар занятий. Волнение смешалось с азартом. Мы бесшумно вышли через запасной выход, осторожно огибая места, где стояли камеры. Артур уверенно прокладывал маршрут — видно было, что он всё продумал заранее: ни одна запись не зафиксирует наш побег из учебного корпуса.

«Одумайся! Ты нарушаешь правила! Если отец узнает… а он обязательно узнает — нам крышка, Саша!» — отчаянно вопит внутренний голос, пытаясь достучаться до остатков здравого смысла. Но я, будто под гипнозом, игнорирую все сигналы тревоги и послушно плетусь за Антоном подальше от академии.

Мы запрыгиваем в чужой спорткар. Антон резко вдавливает педаль газа — меня бросает вперёд, я едва успеваю выставить руки, чтобы не впечататься в лобовое стекло. Он хохочет, врубает музыку на полную, и машина рывком набирает скорость. Я вжимаюсь в кожаное сиденье, судорожно хватаюсь за дверную ручку и молюсь про себя, чтобы всё обошлось.

— Сашка, да расслабься уже! Ты же знаешь — я вожу аккуратно, не трясись! — кричит Антон сквозь грохочущие басы музыки.

Я лишь киваю, изображая спокойствие, но внутри всё дрожит. В самом начале наших отношений я честно говорила ему, что не выношу бешеной скорости, — но он, как обычно, пропустил мои слова мимо ушей, решив, что это просто капризы. Приходится просто терпеть и делать вид, что всё в порядке.

Дорога занимает всего пять минут.

Место мне незнакомо, но сразу видно: здесь тусуется вся молодёжь. Заброшенное полуразрушенное здание, разрисованное всевозможными граффити, создаёт настоящий вайб молодости и свободы.

— Антон, что это за место? И откуда новая машина? — спрашиваю я, выходя из автомобиля.

— Новая база наших, тачка моя — выиграл, — гордо отвечает он. Ждёт восхищения, но я просто киваю.Я только собираюсь уточнить, что он имел в виду под «выиграл», как Антон порывисто притягивает меня за талию, почти рывком, и впивается в мои губы. Его движения резкие, нетерпеливые, дыхание сбитое — возбуждение буквально витает в воздухе, чувствуется в каждом касании.

Глава 2.

Поцелуй получается хаотичным, почти агрессивным: он будто не контролирует себя, отдаваясь моменту целиком. Но внезапно чьи‑то слова прерывают этот накал — мужской голос нарушает наше уединение.

— Антоха, ну наконец-то! Я вас уже заждался, — к нам подошёл Данил, однокурсник.

Я мельком окинула его взглядом: высокий, под два метра, с широкими плечами, которые едва обтягивала чёрная футболка. Короткие тёмные волосы были зачёсаны назад, открывая высокий лоб и внимательные серые глаза.

Антон с явным недовольством отстранился от меня, и парни обменялись рукопожатием.

— Уговаривал Саню подтянуться к нашей тусовке. Все уже здесь? — бросил Антон, одновременно кладя руку мне на бедро, а затем чуть ниже — на ягодицу. Движение вышло нарочитым, почти вызывающим: он явно хотел показать Данилу, что я — «его».

Помню ту вечеринку, когда Рублёв начал ко мне приставать без всякого согласия. На его лице, квадратном и грубом, с тяжёлой челюстью и маленькими колючими глазками, застыла сальная улыбка, а руки уже тянулись к моей талии. От него разило перегаром и дешёвым одеколоном — я тогда чуть не задохнулась от отвращения. Это обернулось громким скандалом — слухи не утихали ещё целый месяц. Но правду знали только мы трое.

Данил тогда пришёл мне на помощь — вырвал из лап Рублёва, и в тот миг он казался мне настоящим героем. Я вознесла его в своих глазах на недосягаемую высоту… и горько пожалела. Вскоре выяснилось, что он ничуть не лучше — такой же эгоист и подлец.

И всё же я не могу с ним расстаться. Что это — какое‑то необъяснимое притяжение или просто привычка, въевшаяся в душу? Не знаю. А Данил… он затаил обиду. Мой отец тогда сильно осложнил жизнь его семье. Не знаю, чем всё закончилось, но с тех пор он держится в стороне. Лишь взгляд его время от времени находит меня — вот как сейчас.

— Да наши тут. Пойдёмте уже скорее, — махнул рукой Данил, приглашая нас следовать за ним.

— Не бойся, ты со мной, — тихо шепнул Антон мне на ухо, и мы направились вслед за парнем.

Я почувствовала глоток свободы. После инцидента с Рублёвым отец запретил мне ходить на тусовки, посадив почти под домашний арест. Но сейчас я здесь — и это вызывало одновременно радость и тревогу: вдруг он всё‑таки узнает?

Мы входим внутрь здания, где уже гудят голоса и грохочет тяжёлая музыка. Почти все собравшиеся мне знакомы — это ребята из так называемого «альфа‑круга»: хоть и учатся на разных курсах, они держатся сплочённо, старательно выстраивая сеть полезных связей — инвестиция в будущее сотрудничество.

Парней в зале куда больше, чем девушек, и каждый из них — прямо‑таки воплощение полицейской вседозволенности.

— Ни чё себе! — взвизгнула Роза, однокурсница Антона, хлопнув в ладоши. — Александра Стрельцова, собственной персоной! Не часто тебя встретить в наших шабашах. Какими судьбами?

Я перевела взгляд на неё и невольно задержалась: высокая, худая, с остро очерченными скулами и длинными тёмными волосами, спадающими на плечи, как воронье крыло. Её глаза — почти чёрные, глубокие, с хитринкой — смотрели на меня с откровенной насмешкой. Губы, ярко накрашенные, растянулись в дежурной улыбке, но я чувствовала в ней холод. Она всегда выглядела так, будто только что вышла с подиума, но за этой красотой скрывалась змеиная натура.

Я открыла рот, чтобы ответить, но Антон вдруг вмешался, и в его тоне явственно прозвучала угроза:

— Советую тебе умерить сарказм — если дорожишь красным дипломом.

В воздухе повисло напряжение. Все присутствующие замерли, наблюдая за этой сценой. Я смотрела на Антона, пытаясь прочесть в его глазах причину такой резкости. «Между ними пробежала явно чёрная кошка», — мелькнуло у меня в голове.

Роза лишь раздражённо цокнула, развернулась к подругам и как ни в чём не бывало продолжила болтать.

Антон молча, но крепко сжал мою ладонь и потянул за собой куда‑то в сторону.

— Если бы здесь не было определённых личностей, было бы куда лучше, — сквозь зубы пробормотал мой парень, явно не обращаясь ко мне.

Я промолчала, не став выяснять, что случилось: по его тону и напряжённой позе было ясно — ответа я всё равно не получу.

Мы приблизились к компании. Точнее, к компании Антона — я‑то здесь всегда была скорее гостьей, чем своей. Парни и девушки оживлённо перебрасывались шутками, обсуждали какие‑то дела, а мне оставалось только стоять рядом и делать вид, что я в теме, хотя мысли витали где‑то далеко.

Казалось бы, здесь должна быть свобода — но в окружении этих людей она превращалась в обманчивую иллюзию.

Мне подали стакан пива, и я выпила его с облегчением, ощущая, как тревога отступает. Алкоголь, к которому я давно не прикасалась, быстро подействовал, поднимая настроение.

Антон, сидевший рядом, потягивал что‑то явно покрепче. Отговаривать его я не стала. Он и раньше садился за руль нетрезвым — мои просьбы не помогали, он просто отмахивался. Так что и сейчас я молча наблюдала, стараясь не думать о худшем.

С парнями мне всегда было проще находить общий язык, чем с девушками. Вскоре мы уже оживлённо обсуждали оружие: кто сколько попаданий делает в тире, как разная отдача влияет на стрельбу. Постепенно я расслабилась, почувствовав долгожданную лёгкость и непринужденность.

Кто‑то резко схватил меня за плечо. Я подняла глаза — передо мной стоял разъярённый Антон. Одним движением он поднял меня и потащил прочь.

— Антош, что происходит? Куда ты меня ведёшь? — попыталась я спросить, но язык плохо слушался. Ответа не последовало.

Мы быстро миновали толпу, огибая знакомых, и вскоре оказались на крыше. Уже темнело — небо окрасилось в фиолетовые тона. «Сколько времени прошло? Как я не заметила?» — пронеслось в голове, и сердце забилось чаще от нарастающего волнения.

Антон резко развернул меня к себе.

— Что ты себе позволяешь? — прошипел Антон, сжимая моё запястье так, что стало больно. Вторая рука вдруг сомкнулась на моём горле. Его глаза, налитые кровью, впились в мои, полные ужаса. — Глазки вздумала строить Макару? А может, у вас что‑то есть?!

— Что ты несёшь? — прохрипела я. — Мы просто общались. Ты всё слышал!

— Да! И видел! — взревел он, усиливая хватку.

Я почувствовала, что задыхаюсь. В панике я нанесла резкий удар в пах. Хватка ослабла, я вдохнула полной грудью. Антон согнулся, шипя.

— Ты пьян! — отпрянула я, потирая саднящее горло. — Не смей меня трогать, приди в себя!

Я слишком хорошо знала, каким он становится под влиянием алкоголя — будто какой‑то тёмный дух вселяется в него, искажая всё, что я когда‑то ценила. Именно это состояние безжалостно сбросило его с выдуманного пьедестала в моих глазах, оставив вместо восхищения горькую, тихую ненависть.

Антон резко выпрямился, тряхнул головой и, проведя ладонями по лицу, вдруг посмотрел на меня так, будто только что осознал, что натворил. В его взгляде проступило сочувствие.

— Сань, я дебил… Не рассчитал силу. Тебе больно? — его голос дрогнул, и он сделал неуверенный шаг ко мне.

Но я уже отпрянула — тело само отреагировало, будто запомнило опасность.

— Не подходи! — отрезала я как можно твёрже. — Сейчас говорить не о чем. Разберёмся завтра, когда отрезвеешь, Антон.

Не дожидаясь ответа, я развернулась и поспешила прочь — прочь с крыши, прочь от него.

Антон не двинулся с места. Он остался там, глядя мне вслед.

Я добралась до дома — зареванная, опустошённая, — и даже не догадывалась, что худшее ещё впереди. Осторожно проскользнула вглубь дома — и тут же замерла, наткнувшись на суровое лицо отца.

— Где была? — произнёс он негромко. И от этого тихого голоса у меня внутри всё похолодело.

Я сглотнула. Врать не имело смысла — он всё знал.

— Захотела побыть с друзьями, — я постаралась придать лицу безразличное выражение, будто прогул учёбы — сущий пустяк.

Отец побагровел, шумно вдохнул, на мгновение словно увеличившись в размерах.

— Ты знала о наказании, но всё равно нарушила правила?

— Да. — Я сняла босоножки, стараясь выглядеть невозмутимой.

— Как ты смеешь?! — рявкнул отец, с грохотом ударив ладонью по столу.

Я невольно вздрогнула, но удержала маску спокойствия.

— Я не одна прогуляла… — попыталась оправдаться, но он перебил на полуслове.

— Мне нет дела, кто ещё прогулял учёбу! Ты должна думать о себе! — Его глаза сверкнули яростью. А затем он сказал то, от чего у меня подкосились ноги: — Ты выходишь замуж!

Глава 3.

Звон в ушах звучит так громко, что почти заглушает голос отца. Перед глазами — пелена, будто я наблюдаю за всем со стороны. Он говорит о браке. Я качаю головой, машинально, бессмысленно. И только потом, словно издалека, приходит понимание: я в отчаянном, безвыходном положении.

— Нет! Не стану выходить замуж без любви! — я выкрикнула это, но собственный голос донёсся до меня будто издалека, приглушённо, словно из‑под толстого слоя ваты.

— Александра, — отец произнёс моё имя твёрдо, без намёка на компромисс, — ты последуешь моему решению. Этот брак станет благом для семьи. Документы уже поданы. Ты официально — невеста.

Я замерла. В голове крутилось: «Абсурд». Но в его глазах читалась непреклонность. Я понимала: никакие мольбы и доводы не изменят его решения. И всё же покорно склонить голову, принять всё как данность — нет, я не могла. Во мне жила искра сопротивления, и она разгоралась всё ярче.

— Папа, прошу, не поступай так со мной! — я делаю шаг вперёд, но тут же замираю: ярость, исказившая его лицо, заставляет отступить. — Я не вещь, которую можно отдать или продать! Я не стану выходить замуж за незнакомца!

Отец даже не дрогнул. Его голос звучит ровно, почти бесстрастно:

— Твой брак будет фиктивным. Это необходимая сделка между семьями. Выйдя замуж за майора полиции, ты получишь обеспеченную жизнь и полную безопасность. Отбрось эмоции — это просто сделка.

Я молча смотрела на него, и мир вокруг будто потускнел. Каждое его слово било, как пощёчина. Я стояла, оглушённая, не в силах осознать, что родной отец может говорить со мной так — холодно, расчётливо, будто я не его дочь, а шахматная фигура на доске.

Статус. Власть. Деньги. Всё это для него важнее моих чувств, моего счастья. Как можно быть таким жестоким к собственному ребёнку?

Слёзы готовы были хлынуть потоком, но я стиснула зубы. Нет. Я не дам ему увидеть мою слабость. В этом доме моё мнение не имеет веса — я давно это поняла.

Резким движением я развернулась и бросилась к лестнице, почти не видя ступеней от подступающих слёз.

— Завтра ты познакомишься со своим будущим мужем, Александра, — прозвучало в спину, как последний гвоздь в крышку гроба моей свободы.

Влетаю в спальню, захлопываю дверь и запираю её на замок. Сердце колотится где‑то в горле, отдавая пульсацией в ушах. Опираясь на дверь, медленно сползаю на пол.

Горячие слёзы катятся по щекам — одна, вторая, третья… Я не замечаю их, не стираю. Обхватываю колени, опускаю голову и застываю в этой жалкой, беспомощной позе. Несправедливость происходящего жжёт изнутри, словно раскалённый уголь.

«Мне нужно что‑то придумать. Переиграть отца. Я ни за что не стану женой того, кого он подобрал», — лихорадочно метались мысли. Перед глазами тут же возник образ: старик, лысый, с седой бородой. Меня передернуло. Нет. Лучше смерть, чем такая участь.

Я судорожно потянулась к карману джинсов, вытащила телефон. Нос заложило от слёз, я шмыгнула, вытерла глаза и дрожащими пальцами набрала номер Антона. Гудки шли мучительно долго. Он не отвечал.

«Антон, пожалуйста, возьми трубку! Ты мне сейчас так нужен…» — мысленно молила я, а внутри всё сжималось от обиды и беспомощности. В самый нужный момент его снова нет рядом.

Я вытерла мокрые щёки, пытаясь вернуть себе вид спокойства. Но внутри всё дрожало от знакомого ощущения одиночества. Оно умело маскироваться: я могла быть в центре внимания, окружённая людьми, — а в душе оставалась одна. Этот разрыв между внешним и внутренним разъедал меня, заставлял сомневаться во всём: в искренности друзей, в ценности общения, в возможности быть по‑настоящему понятой. И чем дольше я жила, тем сильнее это чувство тревожило, напоминая: ты одна, даже когда рядом кто‑то есть.

Новые попытки дозвониться до Антона оказались тщетными. В груди защемило: перед глазами встала картина нашей с ним ссоры. На душе стало мерзко.

«Он всё ещё злится? Или просто игнорирует? Саша, перестань! Сейчас не до этого», — я оборвала поток мыслей, вскочила и принялась нервно ходить по комнате, ломая голову над тем, как выпутаться из приготовленной для меня ловушки.

Целый час я мерила шагами комнату — круг за кругом, словно зверь в клетке. Тени на стене подрагивали в такт моим движениям. Пол скрипел под ногами, напоминая, что я всё ещё здесь, в этой комнате, в этой жизни, которую кто‑то решил за меня.

«Смирись. У тебя нет выхода», — тихо нашептывал страх.

— Нет, — я сжала кулаки. — Я не позволю решать за меня. Не стану марионеткой в руках отца.

Идея побега, как вспышка молнии, осветила сознание. Подбадривая себя этими словами, я наконец увидела выход из западни.

Словно одержимая, я бросилась собирать вещи. Движения были резкими, почти судорожными. Что ждёт впереди — туман и неизвестность. Но остаться здесь — значит похоронить себя заживо.

Пальцы коснулись конверта с деньгами — теми, что я копила на мечту. Сердце болезненно сжалось. Столько месяцев лишений, столько надежд…

«Теперь эти деньги — мой билет в свободу», — с горькой усмешкой подумала я и спрятала конверт в самый глубокий карман портфеля.

За окном царила глубокая ночь. Я замерла у двери, прислушиваясь. Всё тихо. Медленно, едва дыша, приоткрываю дверь, осторожно высовываю голову. Никого.

Но едва я ступила за порог комнаты и бесшумно прикрыла дверь, снизу раздались шаги — чёткие, размеренные. Я припала к полу, укрываясь за перилами, словно за спасительной стеной. Пульс бился в висках, как барабанный бой перед атакой, адреналин разливался по венам, обостряя каждое ощущение.

«Браво, Саша, — ехидно подметил внутренний голос. — Ты достигла новых высот. Прячешься в собственном доме, как какой‑нибудь грабитель. Осталось только надеть маску и плащ».

Я отбросила насмешки и прислушалась. Шаги затихли.

Выждав несколько долгих секунд, я осторожно выглянула из‑за перил, стараясь не выдать своего присутствия даже дыханием.

«Кажется, чисто… — с замиранием сердца подумала я. — Теперь — только не замешкаться».

Охрана по приказу отца дежурила здесь по ночам. Святые угодники, только попадись им на глаза — мигом доложат ему! С этими людьми никогда нельзя было договориться: страх перед начальником сковывал их волю крепче любых цепей.

«Какая жалкая покорность…» — с презрением подумала я.

Бесшумно, словно тень, я скользнула вниз по лестнице. Тени на стенах подрагивали, будто пытались остановить меня, но я упрямо шла вперёд.

Сердце колотилось так, что, казалось, вот‑вот выскочит из груди. Но я не поддавалась панике — каждое движение было точным, выверенным.

Охранник, весело болтая по телефону, прошёл в кухню. Его беззаботность стала моим преимуществом. Я быстро, но бесшумно пробежала к запасному выходу и выскользнула наружу.

Ночной воздух ударил в лицо. Глубокий вдох — и на миг я почувствовала мнимую свободу. Всего лишь миг — но он дал сил двигаться дальше.

«Неужели это реальность? — пронеслось в голове. — Словно в дурацком фильме, что отец выбирает по выходным…»

Внутренний монолог не прекращался — я цеплялась за каждую ироничную мысль, как за соломинку. Это помогало сохранять ясность ума, не дать страху парализовать меня в самый неподходящий момент.

Присев на корточки, я осторожно выглянула из‑за куста, затаив дыхание. Ветер играл листьями, их шорох звучал как шёпот предостережения. Тени в неосвещённых уголках двора шевелились, вытягивались, принимали зловещие очертания. Каждая казалась фигурой человека, замершего в ожидании.

Я вглядывалась в открытые зоны, пытаясь отличить реальную угрозу от игры воображения. Сердце колотилось где‑то в горле, отдаваясь пульсацией в висках. Ладони стали влажными, спина покрылась липким потом. Страх быть обнаруженной сковывал мышцы.

Но отступать поздно.

Ещё раз осмотрев окрестности, я сглотнула ком в горле и решилась сдвинуться с места, надеясь, что удача всё ещё на моей стороне.

Забор был уже рядом — всего несколько шагов отделяли меня от свободы. Я дотянулась до калитки, дрожащими пальцами повернула замок. Скрип петель прозвучал как прощальный аккорд прежней жизни.

Но надежда рухнула в одно мгновение: за спиной раздались шаги. Чёткие. Неумолимые. «Нет, нет, нет!» — застучало в висках. Внутренний голос заорал: «Бегом!»

Я рванула вперёд, почти не чувствуя земли под ногами. Паника — коварный враг в такие минуты: она затуманивает разум, замедляет реакции. Всего мгновение замешательства — я оглянулась через плечо, пытаясь оценить расстояние до преследователя.

Этого хватило.

Крепкие мускулистые руки резко обхватывают меня за плечи, рывком останавливают. Свобода, ещё секунду назад казавшаяся такой близкой, рассыпалась в прах.

Глава 4.

Я резко наступаю пяткой на носок охранника. Он шипит от боли и на миг ослабляет хватку — вот он, шанс! Не теряя ни секунды, бью локтем в бок. Мужчина охает и отступает на шаг.

Стремительно бросаюсь вперёд без малейшей задержки. Улица тонет в полумраке, фонари мигают, отбрасывая рваные тени. Ноги, закалённые бесконечными тренировками, несут меня вперёд с привычной лёгкостью. Я петляю между домами, сердце колотится где‑то в горле, но дыхание пока ровное. Ещё поворот — и я скроюсь!

«Ну же, давай!» — мысленно подгоняю себя.

Поворот был так близко — ещё пара шагов, и я бы скрылась из виду. Надежда вспыхнула яркой искрой… и тут же погасла. Впереди, загородив проход, возник мужчина в форме. Его шаги звучали твёрдо, взгляд был устремлён прямо на меня.

Секунда замешательства — и в тот же миг чувствую, как сзади на плечо обрушивается тяжёлая рука. Охранник всё‑таки догнал.

Я не сдаюсь. Извиваюсь в его хватке, брыкаюсь, пытаюсь вывернуться. Локоть летит в корпус, колено метит в бедро, пальцы ищут болевые точки — я использую всё, чему меня научили. Мышцы помнят, тело действует само, на чистом адреналине.

А он… лишь слегка отклоняется, легко парирует мои атаки, держит крепко, но так, будто я из фарфора. Меня жалеют не как человека, а как ценный груз с пометкой «осторожно, хрупкое». И вдруг я понимаю: он не хочет меня ранить. Потому что я — дочь его начальника. Любой след на моей коже — прямая дорога к увольнению. От этой мысли во рту появляется горький привкус.

Рация хрипло оживает:

— Немедленно доставить её в дом.

Внутри всё обрывается.

«Ну вот, Саша… Набегалась», — мысленно шепчу я, и горькая усмешка кривит губы. Пора признать поражение.

Охранник тащит меня обратно. Я почти не сопротивляюсь — какой смысл? Одна против толпы… Все эти тренировки, все приёмы, которым меня учили, — сейчас они кажутся просто игрой. Будто ребёнок размахивал кулаками перед взрослыми. Горько признавать, но в этот раз я точно проиграла.

Жду криков, упрёков, хоть какой‑то реакции, когда меня заводят в дом, но отец даже не поднимает взгляда. Ни гнева, ни ярости — только тяжёлое, ледяное разочарование в глазах.

Охранник без слов ведёт меня по коридору. Толчок — и я оказываюсь внутри комнаты. Дверь закрывается, замок щёлкает — коротко, безжалостно. Звук разносится по пустоте, эхом отдаваясь в моей душе.

Я застываю, чувствуя, как внутри что‑то обрывается. Надежда, робко теплившаяся в груди, гаснет. Шанс, такой близкий и реальный, теперь кажется далёким миражом. Мне остаётся только смириться. Теперь за мной будет усиленный контроль, и я понимаю, что все попытки сбежать тут же будут подавлены.

С разбега падаю на кровать. Глаза закрываются сами собой, но в сознании, будто высеченное огнём, проступает решение. «Всё. Хватит», — шепчу про себя. Больше никакой покорности. Я буду бунтовать. Буду защищать своё право на выбор, на свободу, на жизнь, которую я сама выберу. Пусть отец хоть всю охрану вокруг меня поставит — я всё равно найду способ сбежать. Свобода стоит того, чтобы за неё бороться.

Утром я решаю не идти в академию. Отец уехал по срочному делу и, к счастью, не успел прочесть мне очередную нотацию. В доме непривычно тихо, и эта тишина даёт мне несколько драгоценных минут на то, чтобы собраться с мыслями.

Антон так и не перезвонил: его телефон по‑прежнему выключен. «Ну и пошёл он лесом, этот павлин!» — мысленно отмахиваюсь я от мыслей о нём. Какая разница, где он и что с ним? Сейчас важнее другое — новый план побега.

Я сажусь у окна, пытаюсь упорядочить хаос в голове, но нервное напряжение даёт о себе знать: я невольно начинаю кусать ногти, пока не дохожу до самых кутикулов. Старая привычка, которую замечаешь лишь тогда, когда уже нечего кусать.

Как я и предполагала, охрана на территории заметно усилилась. По периметру появились дополнительные посты, у ворот — новые люди. «Да уж, я теперь великая преступница, восставшая против свадьбы с каким‑то встречным‑поперечным! Полный бред», — возмущаюсь про себя, чувствуя, как внутри закипает смесь злости и отчаяния.

Но сдаваться я не собираюсь. В который раз обхожу дом вдоль и поперёк в поисках хоть какой‑то лазейки.

Вдруг в дверях появляется охранник и осторожно ставит передо мной большую коробку.

— Что это? — спрашиваю резко, с явным недоверием.

— Вам просили передать подарок, — отвечает он, избегая моего взгляда.

Я медленно поднимаю бровь, не сводя с него глаз. Молчаливый вопрос повисает в воздухе — такой тяжёлый, что мужчина невольно ёжится.

Он мнётся, нервно потирает затылок, потом вздыхает и неохотно добавляет:

— От вашего жениха.

Мои брови взлетают вверх, но уже в следующее мгновение лицо искажает гримаса раздражения — я хмурюсь так сильно, что между бровями появляется глубокая складка.

— Забери это обратно, — твёрдо говорю я, отталкивая коробку. В голосе звучит сталь, а на губах — горькая усмешка. — Мне не нужны его подарки.

— Прошу прощения, Александра Юрьевна, — охранник слегка выпрямляется, пытаясь придать себе уверенности, — но у меня чёткий приказ: передать вам и ни в коем случае не забирать обратно.

На мгновение я замираю, взвешивая варианты. Подставлять охранника не хочется — он всего лишь выполняет поручение. Но и принимать этот жест доброй воли от человека, за которого меня хотят выдать замуж против воли, выше моих сил.

— Ладно, — коротко бросаю я, стараясь скрыть внутреннюю борьбу. — Можешь идти.

Охранник кивает с явным облегчением и быстро покидает комнату.

Я остаюсь один на один с большой коробкой. Открывать подарок не хочется, и я небрежно швыряю на кровать.

Но уже через минуту в голове вспыхивает дерзкая мысль. «Что бы там ни лежало, я покажу, как сильно ненавижу того, кто согласился на сделку с отцом», — решаю я, и пальцы сами тянутся к крышке.

Поднимаю её — внутри белеет мягкая ткань. Осторожно достаю содержимое и расправляю: передо мной — свадебное платье и фата. Изысканный крой, тончайшее кружево, благородное сияние шёлка… Несомненно, оно дорого стоит.

На мгновение сердце замирает. Если бы свадьба была по любви, я бы, наверное, мечтала о чём‑то таком. Представилось: солнечный день, цветы, улыбка любимого человека… Но реальность бьёт наотмашь. Меня не подкупить красивой оболочкой.

«Жених и отец думают, что могут купить мою покорность?» — злость вскипает внутри, обжигая горло. Я хватаю ножницы, и лезвие с хрустом врезается в ткань.

Каждый разрез — словно удар по их планам. Разрезаю кружево, кромсаю подол, рву фату на неровные полоски. Движения становятся всё резче, яростнее — будто с каждым взмахом ножниц освобождаюсь от невидимых цепей.

«Даже если меня притащат к алтарю силой, я надену пижаму, но ни за что не надену это платье!» — шепчу сквозь стиснутые зубы. Ножницы впиваются в последний кусок ткани, разрывая его пополам.

Опускаю руки, тяжело дыша. Перед глазами — груда изорванных лоскутов. Внезапно внутри вспыхивает безумная радость, и я начинаю смеяться — громко, почти истерично. Послушная девочка исчезла. На её месте — дерзкая, отчаянная, бросающая вызов. И мне нравится это безумие. Нравится — до дрожи.

Я небрежно запихиваю изорванные лоскуты обратно в коробку, подхватываю её и выхожу из комнаты. Ловлю взглядом охранника и, приблизившись, с ироничной улыбкой бросаю:

— Будь добр, верни это отправителю. Передай, что фасон не впечатлил, да и размер явно не мой. А если хотят увидеть меня в свадебном платье — пусть позволят мне самой его выбрать. Иначе… — я многозначительно приподнимаю бровь, — …в джинсах на церемонии будет куда удобнее.

Охранник заметно стушёвывается. По его лицу видно: роль «почтальона» ему совсем не по душе. Но он прекрасно понимает: если я пожалуюсь отцу, последствия могут оказаться серьёзными.

С явной неохотой мужчина берёт коробку, отходит на несколько шагов и достаёт телефон.

«И зачем мне подслушивать? Всё и так ясно», — ехидно замечает внутренний голос.

Спустя минуту охранник возвращается и, стараясь сохранить официальный тон, озвучивает решение:

— Александра Юрьевна, вам разрешено посетить магазин, чтобы приобрести всё необходимое для свадьбы. Однако с условием: вы будете под нашим сопровождением — я и мои коллеги обеспечим вашу безопасность.

Я фыркаю — ответ был предсказуем до скуки. Разворачиваюсь, чтобы забежать в комнату за вещами, и бросаю через плечо:

— Мне нужно переодеться. Готовьтесь — выезжаем через пять минут.

Командовать я любила — видимо, отцовские гены не дремали. Быстро забежав в дом, я устремилась в свою комнату.

Шопиться не входило в мои планы. Зато мысль о побеге в толпе вспыхнула, как маяк во тьме: там, среди людей, можно раствориться, исчезнуть, вырваться на свободу. «Пока меня не заковали в брачные цепи, — шептала я про себя, взлетая по ступеням, — я буду цепляться за каждую возможность».

Вбежав в спальню, я быстро переоделась в чёрный спортивный костюм — он поможет мне раствориться в толпе. Длинные русые волосы собрала в тугую косу: так они точно не будут мешать, если придётся бежать. Кроссовки, в которых я привыкла бегать по утрам, дают ощущение лёгкости и уверенности.

Портфель брать нельзя — слишком рискованно. Его могут проверить, и тогда весь план пойдёт прахом. Лишь кошелёк с деньгами остаётся со мной — прячу его в карман, стараясь унять бешеное сердцебиение.

Пора действовать.

Глава 5.

Мы добрались до торгового центра. Я намеренно выбрала самый крупный магазин — здесь всегда многолюдно, а мне как раз нужна была толпа, чтобы затеряться. Делаю вид, будто увлечённо разглядываю вешалки с одеждой, неторопливо перехожу от бутика к бутику. Главное — создать видимость обычного шопинга.

— Александра Юрьевна, прошу вас поторопиться, — голос охранника звучит слишком близко. Он идёт буквально в двух шагах позади, сверяясь с часами. — Юрий Анатольевич будет крайне недоволен, если вы опоздаете на встречу с женихом.

Я киваю, едва сдерживая ухмылку. «Опоздаю? Ещё как опоздаю», — мысленно отвечаю ему.

Краем глаза сканирую пространство. В голове автоматически выстраивается карта — где можно свернуть, где притормозить, где нырнуть в боковой проход. Повсюду камеры — их чёрные объективы следят за каждым посетителем. Как только я пропаду из поля зрения, охрана первым делом бросится проверять записи.

Я замедляю шаг у витрины с зеркальными манекенами, будто залюбовавшись новым фасоном платья. Окидываю взглядом отражение — охранники в форме замерли примерно в десяти метрах. Их глаза неторопливо скользят по толпе, но я точно знаю: они по‑прежнему отслеживают каждое моё движение.

— Александра Юрьевна, не усложняйте себе жизнь, — предупреждает меня один из охранников, внимательно следя за моими бегающими глазами.

«Блин, какой глазастый», — мысленно фыркаю я, стараясь выровнять дыхание и придать лицу как можно более невозмутимое выражение.

Мы идём дальше по зданию. Я невольно ускоряю шаг, но охранники тут же подстраиваются, словно приклеенные. Ещё поворот, ещё попытка ускользнуть — тщетно. Пульс учащается, мысли мечутся.

И вдруг ко мне приходит идея. Я резко торможу, чуть не сбивая с ног мужчину, который несёт чашку дымящегося кофе.

— Ой, простите! — машинально бросаю ему, а потом оборачиваюсь к охранникам. Лицо искажает гримаса боли. — Мне… мне плохо. Сильно закружилась голова. И тошнит…

Оба охранника замирают, недоумённо переглядываются.

— Что с вами? — первый хмурится, ослабляя хватку.

— Мне нужно в туалет, — я хватаюсь за живот, слегка сгибаюсь. — Срочно. Иначе будет некрасиво прямо здесь.

Второй охранник смотрит на часы, потом на меня.

— Ладно, — решает он. — Но мы будем ждать у двери. И без фокусов.

— Разумеется, — киваю я, стараясь не выдать ликования. — Я быстро.

Захожу в женский туалет. Внутри две девушки: одна моет руки, другая поправляет причёску у зеркала. Они мельком смотрят на меня, а я спешу к дальней кабинке.

Запираюсь, прислоняюсь к двери, прислушиваюсь. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно снаружи.

Осторожно выглядываю из-за двери кабинки. Девушки всё ещё здесь. Одна заканчивает вытирать руки, вторая застёгивает куртку. Жду, затаив дыхание. Наконец, они выходят, переговариваясь о каком-то магазине.

Тишина.

Быстро оглядываюсь. В дальнем конце туалета — неприметная дверь с табличкой «Только для персонала». Подхожу, дёргаю ручку — заперто. Пружинный замок, знакомый тип. Отец когда‑то научил меня с такими справляться: «Нажми и поворачивай, без резких движений». Следую его совету — надавливаю, плавно проворачиваю. Раздаётся тихий щелчок, и дверь поддаётся.

За ней — узкий коридор с трубами вдоль стен. В конце — ещё одна дверь, металлическая. Подхожу, прислушиваюсь: снаружи доносятся голоса и гул машин. Выход!

Осторожно приоткрываю дверь. Я на боковой улице, рядом с мусорными контейнерами. Ни охраны, ни подозрительных фигур.

Выскальзываю наружу, тут же прижимаюсь к стене — прячусь в её тени. Главное — не привлекать внимания.

Быстрым шагом иду вдоль фасада торгового центра, то и дело ныряя в укрытие кустов и низких заборчиков.

Заворачиваю за угол — шум улицы нарастает, поток людей становится плотнее. Вливаюсь в толпу, подстраиваюсь под общий ритм.

«Получилось», — мысленно повторяю я, и на губах сама собой появляется едва заметная улыбка.

Чем дальше я отдалялась от торгового центра, тем ощутимее становилось чувство свободы — словно с плеч свалилась невидимая тяжесть. Но я не должна терять бдительность: отец не отступится, охрана будет искать.

Натягиваю капюшон пониже, выбираю путь через малолюдные закоулки — пусть ищут меня там, где я была, а не там, где я есть.

В поле зрения попадает маленькая парикмахерская с потускневшей неоновой надписью. «То, что надо», — вспыхивает в сознании. Я тут же толкаю дверь и оказываюсь внутри.

— Здравствуйте, вы по записи? — спросила пухлая женщина с бордовыми волосами.

— Здравствуйте, нет. А так не примете? — спрашиваю я, стараясь скрыть досаду.

— Сейчас у меня окно. Подождите, посмотрю, во сколько следующая запись, — женщина берёт блокнот и сверяет данные.

Я жду с замиранием сердца. Сейчас мне не просто нужно сменить внешность — это словно ключ к новой жизни. К тому же это давняя мечта, которую я столько лет хранила глубоко внутри.

Отец никогда не разрешал мне краситься или стричь волосы. Я завидовала девчонкам в школе, а потом и в академии: они могли выбирать, как выглядеть, могли подчёркивать свою индивидуальность — а я была скована его строгими правилами.

В памяти мгновенно всплывают его слова — жёсткие, бескомпромиссные:

«Нечего тебе краситься. Не нужно привлекать внимание яйцеголовых. Ты ведь не хочешь, чтобы тебя похитили и изнасиловали? А именно таких разукрашенных я вижу в своих отчётах. Они потом жалуются, а ведь сами виноваты — привлекли к себе внимание. Поэтому, Александра, нет! Никогда!»

Эти фразы, словно застарелый шрам, до сих пор отзывались в душе. Но сейчас, стоя на пороге перемен, я мысленно отвечаю ему:

«Наконец‑то я выпуталась из твоей золотой клетки. Больше ты мне ничего не запретишь».

Внутри всё бурлило: меня распирало от чувства непокорности, от пьянящего осознания свободы. Впервые за долгие годы я могла сама решать, какой быть — и это ощущение было сродни глотку свежего воздуха после долгого заточения.

— Вам повезло — у меня есть свободный час, — улыбнулась парикмахер и жестом пригласила меня сесть в кресло. — Что бы вы хотели изменить в своих волосах? — уточнила она.

Я прошла к креслу, и на меня тут же надели накидку.

В голове вихрем пронеслись варианты: какую причёску выбрать? Времени на раздумья почти не было — каждая секунда на счету.

Взгляд невольно упал на волосы парикмахера: насыщенный, глубокий бордовый оттенок переливался в свете ламп.

Решение пришло мгновенно. Подняв глаза на женщину, я твёрдо произнесла:

— Покрасьте меня в такой же бордовый, пожалуйста. И подстригите до плеч.

Когда я озвучила своё решение, внутри что‑то дрогнуло. «А не пожалеешь ли ты, Саша? — закрутились мысли голосом отца. — Вдруг и правда безопаснее не выделяться?»

«Нет! — твёрдо возразила я. — Я давно мечтала об этом. Теперь я могу себе позволить всё, что раньше не могла. Прочь страхи! Прочь предрассудки папы!»

— Отличный выбор! — радостно воскликнула парикмахерша. — Тогда приступим? — спросила она, одарив меня тёплой улыбкой.

Я глубоко вздыхаю, пытаясь унять дрожь внутри, и уверенно киваю. Отвечаю улыбкой — пусть и немного натянутой.

Этот час стал испытанием. Каждый звук открывающейся двери — как удар тока. Я вздрагиваю, ожидая увидеть в проёме суровые лица охраны. Но за дверью — лишь обычные люди, пришедшие изменить внешность.

Странное ощущение: я наконец свободна, но никогда прежде не была так напугана. За всю жизнь я не испытывала страха сильнее, чем сейчас, сидя в этом кресле.

Когда причёска была готова, я ахнула, увидев себя в зеркале. Передо мной стояла совершенно другая девушка — яркая, смелая, свободная. От прежней покорной Саши почти ничего не осталось.

— Вам очень идёт, — мягко сказала парикмахерша, любуясь результатом.

— Спасибо, — произнесла я замедленно, едва узнавая собственный голос. В груди разливалась волна непривычного тепла: впервые за долгие годы я чувствовала себя настоящей.

В груди разливалась тёплая волна гордости: я сделала это. Сама. Без его разрешения, без его контроля.

Но вдруг резкий звук вырвал меня из этого хрупкого счастья. Из тихо включённого телевизора донеслись новости — бесстрастный голос диктора разрезал тишину, как нож.

Я словно в замедленной съёмке развернулась к экрану, медленно подошла ближе, не отрывая глаз от кадра. На экране мелькнули фотографии — знакомые черты, улыбка, которую я так хорошо знала…

Внутри всё оборвалось. Меня затрясло — сначала едва заметно, потом сильнее, будто ток прошёл по телу. В ушах зазвенело, а мир вокруг потерял чёткость, словно кто‑то резко выкрутил резкость на минимум.

Глава 6.

«Тело 24-летнего Антона Кислицына, сына генерал-майора в отставке, обнаружено у подножия заброшенного здания. Следствие рассматривает версию убийства…» — репортёр что-то ещё говорит, но я больше не слушаю.

Они показывали его фотографии, а я видела не новость — я видела нас. Всё, что было. Всё, что больше не будет.

— Девушка, с вами всё в порядке? — парикмахер встревоженно склонилась надо мной, заглядывая в лицо.

Я лишь беззвучно кивнула, торопливо всучила ей деньги и вылетела на улицу. Забегаю за угол, где малолюдно, и, облокотившись о кирпичную стену, поднимаю голову к небу.

«Этого просто не может быть! Антоша… мы же только вчера виделись. Да, я на тебя обижена, но… смерти ты не заслуживаешь».

Я тряхнула головой, прогоняя непрошеную весть, но это принесло лишь волну тошноты и головокружения. Ноги подкосились, и я медленно сползла вниз, утыкаясь лицом в колени. Тело начинает трясти само по себе, а в голове пульсирует один вопрос:

«Как так вышло?»

Сколько я просидела в такой позе — не помню. Сквозь пелену я слышала шаги прохожих — они проходили мимо, приняв меня, должно быть, за пьяницу.

Я не могу смириться. «Это, наверное, ошибка. Антоша жив. Просто ему стыдно за вчерашнее, и он меня избегает. Такое уже было: потом он долго извинялся, искупал вину».

«Мне нужно срочно с ним увидеться», — решаю я и резко встаю на ноги.

Телефона у меня с собой не было. Пришлось остановить прохожего. Мужчина нехотя расстегнул куртку, достал мобильник, но прежде чем отдать, уставился на меня с каким-то странным прищуром. Я проигнорировала этот взгляд, лихорадочно набрала заученные цифры.

Гудки ударили в ухо, и в тот же миг сердце отозвалось — мощно, глубоко, с дрожью вспыхнувшей надежды.

— Алло.

Голос был не Антона.

Я замерла. Язык будто прилип к нёбу. Повисло молчание.

— Следователь Соловьёв. Телефон принадлежит Кислицыну Антону. С кем я говорю? Представьтесь.

На заднем плане — крики, сирены, шорох быстрых шагов.

Мне до боли хотелось спросить — что случилось с Антоном? Где он? Вопросы рвались наружу, как пули из автомата.

Но страх вцепился в горло железной хваткой. Если этот следователь свяжет меня с Кислицыным, если поймёт, чья я дочь, — он обязательно сообщит отцу. Соловьёв пойдёт по моему следу, и если найдёт, то непременно передаст меня в руки отца.

А тот… выдаст замуж. Запряжёт в чужую жизнь, как лошадь в тяжёлую упряжку. И тогда шанс на свободу исчезнет. Навсегда.

От этой мысли во рту появилась горечь.

Я резко нажала «отбой» и вернула телефон мужчине.

Но прежде чем уйти, заставила себя выдохнуть — ровно, спокойно, хотя внутри всё клокотало.

— Если вам будут звонить… не отвечайте. Лучше сразу заблокируйте номер, — я посмотрела мужчине прямо в глаза, — и… пожалуйста, никому не говорите, что давали мне звонить. Спасибо.

Он нахмурился, прищурился, будто сканировал меня на предмет опасности.

— Мне не нужны проблемы с законом, — отрезал он.

И в тот же миг разблокировал экран, начал водить пальцем по меню. Я поняла: он собирается перезвонить.

В порыве, не успев сообразить, что делаю, руки сами рванулись вперёд и выхватили гаджет из его пальцев. Экран горел последним вызовом — я метнулась к списку, нащупала заветный номер.

— Эй! Ты чё творишь?! — заорал мужик так, что прохожие обернулись. — Верни, сказал!

Он попытался вырвать телефон, но адреналин сделал меня быстрой и ловкой. Я успела нажать «удалить» — ещё секунда, и номер исчез. А потом я почувствовала, как мужчина дёрнул гаджет на себя.

Я не помню, как именно это вышло. Но телефон выскользнул из моих вспотевших ладоней и с треском грохнулся на асфальт. Экран погас.

— Ты что натворила, падла?! — ярость исказила его лицо, глаза налились кровью.

Он схватил меня за плечо — так сильно, что я вскрикнула от боли. Пальцы впились в кожу, будто клещи.

— Отпустите… больно… — выдохнула я.

Но он только сильнее сжал хватку. Я не стала бороться. Наоборот — чуть расслабилась, будто сдаюсь. Он ослабил хватку на долю секунды. И этого хватило.

Резко опустила плечо вниз, провернулась под его рукой. Мужик пошатнулся, пытаясь удержать контроль, но я уже вышла из захвата. Мгновенно — ладонь в грудь, короткий толчок, чтобы оттолкнуть.

Он замер, ошарашенный.

Я не стала ждать, когда опомнится — бросилась бежать.

Мужик бросился следом, но его движения были тяжёлыми. Я была быстрее. Гораздо быстрее. Его крики — грубые, полные ярости — резали воздух, но вскоре растворились в гуле города.

Я нырнула в толпу, завернула за угол, перешла на быстрый шаг, сливаясь с людским потоком. Надела капюшон, опустила лицо. За мной охотится не только этот мужик, но и охрана отца...

Сердце билось так, что, казалось, прорвётся сквозь рёбра. Но я шла вперёд.

Без оглядки.

Без сомнений.

Всё ещё свободная.

«С ума сошла? Он заявление настрочит!» — голос внутри меня перешёл на крик. Но ноги несли сами. Я свернула в гаражные ряды, нырнула за первый попавшийся бокс и наконец выдохнула.

Руки вцепились в волосы с такой силой, что заболела кожа. Мысли метались, как звери в клетке: «Прятаться? Но я не смогу, зная, что он мёртв. Действовать? Один неверный шаг — и меня схватят. А сидеть сложа руки… я просто сойду с ума».

Я долго сидела в кустах, прижавшись спиной к облупленной стене гаража. Холод бетона проникал сквозь ткань, но я не шевелилась. В голове — гул, как после взрыва. Мысли путались, сталкивались, рвались на куски. Но сквозь этот хаос пробивалась одна чёткая, ледяная мысль: Я найду того, кто убил Антона. Неважно, сколько это займёт времени, во что это выльется. Ради того, что было между нами — нездорового, запутанного, но настоящего. Ради нас.

Я медленно поднялась, опираясь на ствол старого дерева. Ноги почти не слушались, но решимость горела ярче, чем страх.

Глава 7.

Я шла, старательно делая вид, что всё в порядке. Но каждые три шага невольно озиралась через плечо.

«Так недолго и параноиком стать», — усмехнулась я про себя. Однако улыбка вышла нервной, а шаги — всё такими же осторожными.

Маска и новый спортивный костюм — мой новый стиль на ближайшие дни. Если меня ищут по старым фото, то эта скромная трансформация могла сыграть мне на руку. Инцидент с тем мужчиной стал ещё одним звеном в цепи неприятностей, но что сделано — то сделано. Оставалось лишь идти вперёд, молясь, чтобы меня не поймали.

«Сама себе проблемы создаёшь, глупая», — тихо прозвучало внутри.

Горячий свёрток с шаурмой приятно грел ладонь. Я шла по улице, вдыхая пряный аромат, и чувствовала, как от голода слегка кружится голова. Несколько часов на ногах, постоянные оглядки, напряжение — всё это выматывало. Нужно было подкрепиться, иначе я просто упаду где‑нибудь посреди улицы.

Взгляд зацепился за подъезд с приоткрытой дверью. Я огляделась по сторонам — никого подозрительного. Только ветер гонял по тротуару обрывки бумажек и пластиковые обёртки. Быстрым шагом я скользнула внутрь.

Поднимаясь по лестнице без лишнего шума, я добралась до последнего этажа, рассчитывая спокойно поесть. Но моё внимание мгновенно привлёк открытый люк, ведущий на крышу.

«Обалдеть, — восхищённо выдохнула я. — Никто за этим что ли не следит? Впрочем, спасибо вам, безответственные рабочие, за этот подарок судьбы!»

Предвкушение трапезы с панорамным видом разожгло азарт. Я надела пакет с шаурмой на руку и, стараясь не шуметь, начала подниматься по железной лестнице, ведущей к свету и свободе.

Выбравшись на крышу, я замерла от восторга. Вот это вид! Город внизу казался живым: он дышал, шевелился, пульсировал.

Я рассмеялась — искренне, от души, — чувствуя, как с каждым вдохом уходит напряжение последних часов. Впервые за день во мне воцарилось спокойствие.

Раскинув руки навстречу ветру, я прикрыла глаза, позволяя прохладному потоку воздуха обнимать меня и уносить прочь все тревоги.

— О, ещё одна ненормальная! — резкий голос заставил меня подскочить на месте и распахнуть глаза так широко, что, кажется, они вот‑вот выпадут из орбит.

Я и не заметила, что на крыше кто‑то есть. От неожиданности дыхание перехватило, сердце забилось так часто и сильно, что я невольно схватилась за грудь.

В дальнем конце крыши, скорчившись, сидел мужчина. Его внешний вид не оставлял сомнений: длинная спутанная борода, длинные грязные волосы, одежда в лохмотьях — всё указывало на то, что это бездомный.

— Да она на нас смотрит, будто мы привидения! А вдруг мы и правда уже… того? — мужчина внезапно уставился в пустоту рядом с собой, словно там кто‑то стоял. Кивнул пару раз, словно внимательно слушал невидимого собеседника, а потом снова посмотрел на меня.

Я нервно сглотнула и ошарашенно уставилась на него. Мозг на мгновение отключился, а голова сама собой качнулась в кивке.

— О, так она наша! Ну проходи в гости, чего там стоять в дверях! — он машет грязной рукой, ногти на которой выглядят так, будто он ими недавно копал землю.

«Господи, он что, решил, что я тоже из его… особого круга? А эта крыша — его дом, а я только что переступила порог… в качестве гостьи? Серьёзно?» — мои глаза невольно расширяются, а брови взмывают вверх, выражая весь спектр эмоций от изумления до тихого смеха над нелепостью происходящего.

Голод терзал меня, а ноги подкашивались от усталости. Ещё немного — и я рухну прямо здесь. Бросив на мужчину настороженный взгляд, я осторожно присела на смятую картонку. Глубокий вздох облегчения невольно вырвался из груди — и тут же прозвучал в тишине слишком отчётливо.

Бездомный мгновенно оживился:

— А она чего, а? Немая, что ль? — пробормотал он, то ли себе под нос, то ли своему невидимому собеседнику. Тут же спохватился, вспомнил про меня и громко спросил:

— Эй! Ты вообще слышишь меня? Чего там у тебя в руках?

Я подавила тяжёлый вздох. «Может, и правда прикинуться глухонемой?» — пронеслось в голове.

С этой мыслью я осторожно развернула пакет и уже собиралась достать шаурму — как вдруг услышала прямо возле уха низкий голос:

— Ты у меня в гостях. Делиться надо же…

Сердце пропустило удар. Я сглотнула, медленно повернула голову — и тут же встретилась взглядом с мужчиной. Его глаза, тёмные и пронзительные, впились в меня с пугающей цепкостью. От неожиданности из груди вырвался короткий визг, и я вскочила на ноги.

Инстинктивно прижала пакет с шаурмой к груди. Шаг за шагом, стараясь не делать резких движений, я начала отступать к выходу, не отрывая взгляда от незнакомца.

Но бездомный оказался на удивление проворным. В мгновение ока он подскочил ко мне, вцепился в пакет и с силой дёрнул на себя.

«Серьёзно? Прямо сейчас? Вот чёрт! На мой ужин покушаются!» — мысленно возмутилась я. «Нет уж, дружок, эта шаурма — мой билет в завтрашний день!»

Я попыталась отодвинуть обезумевшего мужчину, который выглядел всё более пугающе. Его глаза сделались чёрными и большими, а улыбка изогнулась с какой‑то зловещей ухмылкой — прямо как у антагониста в хорроре. Но я не могла позволить страху взять верх: нужно было «защитить» свой ужин.

Я резко толкаю его плечом, вложив в удар всю силу, но он только крепче сжимает пакет.

— Дай мне! Дай мне! Это моё! Это моё! — без остановки твердит он, будто заведённый.

Тогда я, не раздумывая, бью его ногой в колено. Бездомный вскрикивает, морщится от боли и чуть отстраняется. Но пакет не отпускает — держится за него так, словно это его последняя надежда.

«Сейчас или никогда», — мелькает у меня в голове. Резко дёргаю пакет на себя — и вдруг слышу треск разрываемой бумаги. Пакет рвётся пополам: половина остаётся в руках бездомного, а в моей ладони — заветная шаурма.

Не теряя ни секунды, бросаюсь к люку, ведущему с крыши. Начинаю быстро спускаться по железной лестнице. Одной рукой я прижимаю к себе шаурму, второй цепляюсь за поручень. Спускаюсь всё ниже, ступенька за ступенькой, стараясь не думать о том, что будет, если бездомный бросится следом прямо сейчас.

Наконец добираюсь до нижней площадки. Резко спрыгиваю с последних перекладин на бетонный пол — чуть не подворачиваю ногу, но удерживаю равновесие. Не останавливаясь, бросаюсь к подъездной лестнице.

Слышу наверху грохот — это тот псих распахнул люк.

— Стой! Отдай! Это моё! Моё! — орет он. Голос срывается, становится всё громче и отчаяннее.

Я несусь вниз по подъездной лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, мимо пролётов, мимо обшарпанных стен и почтовых ящиков. Толчок — и я выскакиваю из подъезда на улицу.

Оборачиваюсь: в дверном проёме на мгновение появляется его силуэт. Он останавливается, тяжело дышит, сжимает в руке разорванный пакет. Потом вдруг вскидывает руки и орёт во весь голос — так громко, что несколько прохожих оборачиваются.

Я сворачиваю за угол дома и несусь без оглядки, куда глаза глядят. Сердце бешено колотится, руки слегка дрожат, но шаурма крепко зажата в ладони.

Вскоре я остановилась в тихом сквере, прислонившись к фонарному столбу, чтобы перевести дух. Лёгкие горели, сердце колотилось где‑то в горле, а под ложечкой противно заныло. Не успев осознать, что происходит, я бросилась в небольшую рощицу неподалёку — желудок, не выдержав напряжения, освободился от скудного утреннего завтрака.

Отдышавшись, я прошла чуть глубже — туда, где высокая трава скрывала меня от чужих глаз. Опустилась на землю, облокотилась о ствол дерева и закрыла глаза. Силы почти закончились: руки дрожали, ноги подкашивались, а в голове гудело.

Я взглянула на шаурму в руке — уже холодную, потерявшую часть своего аромата. Аппетит пропал после той безумной схватки за еду, но я заставила себя откусить кусок. Затем ещё один. Жевала медленно, почти без вкуса, запихивая в себя пищу, необходимую для выживания.

«Прости, приятель, — мысленно обратилась я к бездомному, — но я почти в таком же положении. У меня просто не было выбора». Я продолжала жадно откусывать кусок за куском, набивая желудок, и всё равно не могла избавиться от чувства вины перед тем мужчиной.

«Ну хватит, Саша,— строго одёрнула я себя. — Сейчас вопрос выживания. Ты должна думать о себе, а не о том, как помочь кому‑то ещё».

Доев последний кусочек, я натянула капюшон на голову и прикрыла глаза. Усталость навалилась всей тяжестью — меня неудержимо клонило в сон. Разум подсказывал: нельзя расслабляться, небезопасно вот так лежать в кустах. Но тело больше не слушалось: мышцы словно налились свинцом, пальцы ослабли, а веки сами собой опускались.

Я пыталась собраться с силами, но мысли путались, расплывались. Сознание медленно ускользало, будто я скользила вниз по скользкому склону — всё глубже, дальше, прочь от реальности. Ещё миг — и я перестала что‑либо осознавать, проваливаясь в тёмную пустоту.

А потом сквозь пелену сна до меня донёсся звук — хруст ветки совсем рядом. Я напряглась, но не смогла проснуться.

Ещё звук — ближе. Шаги вокруг. Кто‑то ходил рядом, то затихал, то снова двигался.

Холодок пробежал по спине. Я хотела пошевелиться — но тело не слушалось. Шаги кружили вокруг…

И вдруг — прикосновение к плечу.

Я резко распахнула глаза.

Поддержите Александру звёздочкой! Пишите комментарии — автору важны ваши реакции. Добавьте книгу в библиотеку и подпишитесь на автора — так вы не пропустите новые главы. Спасибо каждому!

Глава 8.

Во сне любой шорох разрастается до оглушительного грохота, а когда ты в бегах, страх живёт где‑то под кожей, готовый в любой момент вспыхнуть паникой.

Я очнулась от лёгкого тычка в плечо, резко распахнула глаза и замерла. Собака. Всего лишь собака — но сердце колотилось так, будто за мной гнались. Пот выступил на спине, ладони дрожали, внутри всё тряслось.

Она отпрянула, встретив мой взгляд, а потом — вильнула хвостом. Забегала вокруг, то приближаясь, то отступая, словно предлагала игру. Я расслабилась, улыбнулась и уже потянулась погладить её, как вдруг услышала шаги за спиной.

В тот же миг тело напряглось до предела — все прежние ощущения сменились острым предчувствием опасности.

— Малыш! Малыш! Ну куда ты удрал от меня? — женский голос приближался, становясь всё отчётливее.

Я поднялась с земли, отряхнула одежду и вышла из‑за дерева.

— Ой, твою же… — женщина подскочила на месте, схватилась за сердце. — Фух, напугали.

— Прошу прощения, — тихо сказала я, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит после внезапной встречи.

Женщина тут же принялась тараторить про своего питомца. Малыш, как оказалось, имел привычку убегать, стоило ей на секунду отвлечься. «Малыш? Да он размером с телёнка», — хмыкнула я про себя, кивая и делая вид, что внимательно слушаю.

Когда мы выбрались из рощицы на асфальт, женщина вдруг замерла.

— А вы знаете, вы кого‑то мне напоминаете, — вдруг сказала женщина, остановилась и внимательно посмотрела на меня. Она потёрла подбородок, словно пытаясь выудить из памяти ускользающий образ. — Только вот не могу понять, кого именно…

Сердце ухнуло. «Заявление. Тот мужик всё же его написал…» — мелькнула мысль, но закончить её я не успела: женщина протянула мне телефон с включённым экраном.

На нём светилась фотография — мой портрет. И под ним — короткая надпись: «Разыскивается по подозрению в убийстве».

Я сжала зубы, заставляя себя сохранять невозмутимость. Ни один мускул на лице не дрогнул, хотя внутри всё кричало от ужаса, а в висках застучала кровь.

— Возможно, есть какое‑то отдалённое сходство, — произнесла я, удивляясь собственному спокойствию. Голос звучал ровно, почти безразлично, будто принадлежал кому‑то другому. — Но только на первый взгляд. У меня более резкие скулы, другой рост… И цвет волос, согласитесь, совсем не тот.

Она вгляделась в фотографию, затем в моё лицо, прищурив глаза. Время будто замерло. «Ну же, тётя, поверь мне!» — беззвучно молила я, изо всех сил удерживая на губах насмешливую улыбку. За ней, словно за хрупкой стеной, бился в панике мой настоящий страх.

— Да, вы правы. Простите за мои обвинения, надеюсь, я вас не задела? Просто… бывает, насмотрюсь новостей, а потом подозреваю всех подряд, — женщина нервно рассмеялась и поспешно убрала телефон в карман джинсовки.

«Может, тогда стоит сократить просмотр криминальных новостей?» — едко отозвалось в мыслях. Но вслух я произнесла совсем другое:

— Нет-нет, вы меня не обидели. Просто удивили. Согласитесь, не каждый день слышишь, что похож на разыскиваемого преступника.

Снова я рассмеялась, и на сей раз в этом смехе отчётливо прозвучало облегчение.

Хозяйка собаки вновь рассыпалась в извинениях, а затем, словно пытаясь сгладить неловкость, принялась пересказывать последние городские новости — то, что произошло за пару дней. Но вскоре разговор снова свернул к убийству. Но вскоре её рассказ неизбежно вернулся к убийству молодого парня.

По версии следствия, Антона убила я — толкнула с крыши заброшенного здания. Того самого здания, куда он недавно привёз меня, прогуливая пары. Того места, где мы виделись в последний раз — и где между нами разгорелась та роковая ссора.

В горле что‑то болезненно сжалось. Хотелось закричать, опровергнуть это нелепое обвинение, но одновременно навалилась тяжесть — сожаление о том, что наша последняя встреча с Антоном закончилась так.

Чувство вины, словно тёмная тень, начало окутывать меня, а страх того, что теперь я главная подозреваемая, — сжимал лёгкие, лишая воздуха.

Обменявшись с женщиной сдержанными прощальными словами, поспешила покинуть сквер. Развернувшись, зашагала прочь, стараясь отдалиться от её пронзительного взгляда. На ходу натянула маску и рывком поправила сползший капюшон: он съехал, пока я дремала.

В голове вихрем крутились тревожные мысли: «Папа наверняка уже знает о трагедии. Мой побег он легко свяжет с этим происшествием… И, скорее всего, поверит уликам, которые ему преподнесут его верные псы, а не мне. Вернуться домой — самоубийство. Меня ищет весь город… Саша, ты влипла по полной».

Паника подступала к горлу, перехватывая дыхание. Погружённая в мысли, едва не проглядела патрульную машину — из неё уже выходили двое мужчин в форме. Бежать было поздно: это могло привлечь лишнее внимание. Идти им навстречу — ещё опаснее: остановят, начнут допрашивать. Они опытнее той женщины, точно заметят изменения во внешности и поймут, что я — та самая, кого ищут.

Странным казалось и то, что для опознания использовали мою старую фотографию. «Неужели отец решил дать мне шанс? Или это случайность?» — пронеслось в голове. Но если настоящего преступника не найдут… Останусь в розыске, и тогда мне уже не скрыться.

Сердце билось учащённо, мысли метались, пока я, стараясь выглядеть непринуждённо, сворачивала в противоположную сторону от патрульных.

Шла спокойно, не ускоряя шага, хотя внутри всё тряслось от страха. Пальцы непроизвольно сжимались в кулаки, а дыхание сбивалось. «Нет, я не сдамся так просто! — яростно твердила про себя. — Не позволю бросить меня в изолятор, лишив шанса раскрыть это дело. Антона убили, и я поклялась найти его убийцу. Я сдержу обещание».

Эти мысли, словно мантра, помогали идти дальше, отдаляясь от полицейских.

Уже у выхода из сквера я вдруг услышала окрик. Звали какую‑то девушку — возможно, не меня. Но тело отреагировало само: ноги ускорили шаг, а через мгновение я уже скрылась за забором и перешла на бег.

«Меня звали? — мелькнула мысль. — Да какая разница, Саша? Валим отсюда!»

Я бежала что есть мочи, хотя ноги, измученные усталостью, уже почти не слушались и подкашивались на каждом шагу. Забежав в беседку в одном из дворов, наконец смогла перевести дух.

Теперь, когда было известно, что нахожусь в розыске, каждый прохожий, казалось, пристально изучал меня, а из‑за любого угла мог выскочить мент — схватить и доставить прямиком в отдел к отцу. Что будет дальше, даже представлять не хотелось. С каждым шагом оставаться среди людей становилось всё опаснее. Новая причёска и цвет волос — слабая защита: рано или поздно эта маскировка даст трещину. Но нужно успеть до этого момента — найти хоть какие‑то зацепки в деле об убийстве Антона.

Долго взвешивая варианты, я приняла решение: поеду на место преступления. Да, это невероятно рискованно — если меня схватят, это станет самой глупой ошибкой в моей жизни. Но просто прятаться, как планировалось до трагедии, больше не выход. Я не могу сидеть сложа руки, пока убийца моего парня разгуливает на свободе.

Когда на город опустились сумерки, я глубоко вдохнула, медленно выдохнула и поднялась со скамьи. Один неверный шаг — и окажусь в руках властей. Один верный — и, возможно, раскрою правду. Я была готова ко всему, настроена решительно… Пока не произошло нечто совершенно непредсказуемое — то, что способно перевернуть мою жизнь с ног на голову.

Глава 9.

Каждый шаг давался с трудом. Темнота вокруг будто сгущалась, а незнакомые улицы словно нарочно запутывали меня. Я цеплялась взглядом за неясные силуэты зданий, пытаясь найти хоть что‑то знакомое.

«Сначала до академии, — повторяла про себя, стискивая зубы. — Оттуда вспомню дорогу до заброшки... Должна вспомнить».

Я петляла по переулкам, то приближаясь к цели, то снова теряя направление. Раз за разом. Шаг, поворот, остановка, попытка сориентироваться. Ноги дрожали, мышцы горели, будто налились свинцом.

Приходилось останавливаться — я буквально оседала на землю от усталости. Но даже сидя, не позволяла себе расслабиться: глубоко дышала, считала до десяти и заставляла себя подняться снова.

В голове всё громче звучал язвительный голос: «Да как ты вообще собираешься что‑то расследовать? Ты в бегах, без нормальных условий для выживания... Ты даже идти нормально не можешь!»

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль хоть немного отрезвляла. Но правда была жестокой: план добраться до места преступления ночью рухнул. Организм больше не слушался — он кричал об отдыхе. Прямо сейчас.

Но улица — не место для сна. Здесь меня найдут в первую очередь. Стиснув зубы, я сделала последний рывок — до академии оставалось совсем немного.

Когда знакомые очертания здания появились в темноте, в голове вдруг всплыл образ: театр, что стоял неподалёку. В прошлом месяце там бушевал пожар. Одна часть здания выгорела дотла, другая чудом уцелела. Идти туда — безумие, риск обрушения, опасность… Но других вариантов просто не осталось.

Собрав остатки сил, я доковыляла к театру. Последние шаги дались так тяжело, что едва не упала, издав хриплый, почти звериный звук. Схватив у входа кирпич, осторожно шагнула внутрь.

В темноте было жутко. Казалось, я здесь не одна. В здании сохранялся слабый запах гари. Сквозь пыль и обломки виднелись ряды кресел — уцелевших, почти нетронутых. Наконец‑то можно присесть… От этой мысли на душе стало чуть легче.

Внутри было теплее. Совсем немного — но разница чувствовалась. На улице играл мягкий летний ветерок, безобидный и едва ощутимый. А здесь, за обугленными стенами, воздух словно застыл, обволакивал меня теплом. Слишком уж уютно для места, где недавно бушевал огонь…

На цыпочках, едва дыша, я прокралась в центр уцелевшей части театра. Каждый шаг давался с трудом — прислушивалась к малейшему шороху, боясь, что он выдаст моё присутствие.

«Только бы здесь никого не оказалось…» — шептала про себя, всматриваясь в темноту.

Тело было словно сжатая пружина, но я заставила себя сделать последние шаги к креслам. Добравшись, осторожно коснулась обивки — ткань оказалась грубой, чуть пыльной, но такой настоящей. Этот простой жест придал сил: я плюхнулась в кресло, откинулась на спинку, широко раздвинула ноги и с облегчённым вздохом прикрыла глаза.

Рука по‑прежнему мёртвой хваткой сжимала кирпич, а в груди тревожно колотилось сердце. Зато ноги… наконец‑то они начали расслабляться. Мягкое покалывание прокатилось по мышцам, снимая напряжение, даря долгожданное облегчение.

Меня клонило в сон, но каждый шорох заставлял резко вздрагивать и приходить в себя. Это продолжалось, пока усталость не стала невыносимой. В конце концов организм не выдержал: сознание отключилось, и я провалилась в спасительное забытье, больше не реагируя ни на что.

— Дамочка… просыпайтесь…

— Она не просыпается, сэр…

— Иди… вот глупая… Просыпайся, Стрельцова…

Голоса пробивались сквозь блаженную пустоту сна, как острые иглы. Я отмахивалась — сначала вяло, потом с досадой, будто отгоняя назойливых насекомых, пытающихся выдернуть меня из спасительного забытья. Но они не унимались — настойчивые, чужие, реальные.

С дикой усталостью, преодолевая свинцовую тяжесть в веках, я медленно разомкнула глаза. Мир расплывался, голова раскалывалась — боль давила на виски, пульсировала в такт неровному сердцебиению.

Где я? Что происходит?

Я сфокусировала взгляд на сцене впереди — и на секунду застыла в замешательстве. Театр? Почему я в театре? Воспоминания ускользали, словно дым, оставляя лишь ощущение тревоги.

Лёгкое шуршание ткани слева — звук, который заставил моё сердце пропустить удар. Резко повернула голову и тут же встретилась взглядом с мужчиной. Его глаза были холодными, пронзительными, будто видели меня насквозь.

Я подскочила с кресла, попятилась назад, чувствуя, как дрожат колени. Мужчина не шевелился — сидел на соседнем кресле, расслабленно откинувшись, словно всё шло по его плану.

— Александра Юрьевна, не стоит бежать, — произнёс он спокойно, почти ласково. — Здание окружено. Присядьте. Я уверен, что вам есть что мне рассказать.

Его поза — скрещенные руки, слегка приподнятая бровь — кричала о превосходстве. Он знал, что я в ловушке.

«Нет, нет, нет!» — билось в голове. Я трясу головой. Жмурюсь. Не верю.

Резко распахиваю глаза — но реальность не меняется. Передо мной всё тот же мужчина, вокруг — всё тот же театр, а внутри — всё тот же липкий страх, сковывающий тело холодными цепями. Отчётливо понимаю: бежать бессмысленно. Но и сдаться добровольно в его лапы — этого я не допущу.

Решив не сдаваться, резко бросаюсь к тому месту, где, как мне кажется, должен быть выход. Бегу изо всех сил — но, быстро оглядевшись по сторонам, с ужасом понимаю: я на том же месте. Никуда не сдвинулась.

В тот же миг меня хватают за талию и резко дергает назад. Я пытаюсь вспомнить все приёмы борьбы, которым когда‑то училась: пытаюсь вывернуться, ударить локтем, сделать подсечку… Но тело будто не моё — не слушается, двигается медленно, неуклюже.

Мужчина смеётся прямо над ухом — сначала тихо, а потом всё громче и мрачнее. От этого смеха по спине пробегает ледяной озноб. Страх перерастает в настоящую панику.

Дёргаюсь, извиваюсь, пытаюсь вырваться из его железной хватки — но всё бесполезно. Смех становится ещё звонче, почти истеричный, а я с ужасом понимаю, что сил бороться больше нет. Перестаю сопротивляться и безвольно обмякаю в его руках, тяжело дыша.

— Поняла уже, что от меня не убежишь? — шепчет он за спиной, и по интонации ясно: на лице у него самодовольная улыбка.

— Бывает, нужно остановиться и признать, что проиграл, — добавляет он тише. — Зато потом будет проще решить, как двигаться дальше.

Хватка ослабла — так внезапно, что я едва устояла на ногах. Резко развернулась — за спиной никого. Я обвела взглядом помещение. Пустые кресла. Пыль в лучах света. Тишина, слишком глубокая, слишком абсолютная. Того мужчины не было.

Ужас сковал грудь. Я вцепилась в волосы, дернула — и закричала от боли. Она была слишком резкой, слишком реальной. Попыталась убрать руки, но мышцы не подчинялись. Пальцы сжимались, дёргали, скручивали пряди.

— Остановись! — крикнула я, но голос прозвучал глухо, будто из‑под воды. Крик нарастал, превратился в вой, заполнял всё вокруг. Пространство задрожало, пошло трещинами, рассыпалось на фрагменты.

Я распахнула глаза — и с глухим стуком рухнула на пол рядом с креслом, в котором всё это время спала. Дыхание прерывистое, ладони влажные, сердце колотится где‑то в горле.

Огляделась, затаив дыхание. Театр пуст. Никого. Только в дальнем разрушенном проходе, там, где вошла, брезжил свет. Уже утро…

Поднялась с колен, чувствуя, как дрожат ноги. Отряхнула пыль с одежды и нервно вытерла потный лоб рукавом толстовки.

«Боже, это был кошмар, — прошептала я, и по телу побежали мурашки, стоило лишь вспомнить всё, что пришлось пережить во сне. — Надо же было такому присниться…» Дыхание сбивалось, в груди что‑то сжималось.

Я не могла больше здесь находиться. Быстрым шагом направилась к выходу, стараясь не смотреть по сторонам. Солнечный свет ударил в глаза — зажмурилась, но не сбавила шаг.

На ходу натянула маску, надвинула капюшон и почти побежала — по той дороге, по которой когда‑то вёл меня Антон. Внутри всё ещё дрожало от пережитого. Сон был настолько реальным, что до сих пор ощущала на себе мужские руки, слышала его смех над ухом. Но я заставила себя сосредоточиться на цели.

Пытаясь восстановить в памяти тот день, когда с Антоном был совершён побег, я вышла на знакомую тропинку и двинулась вперёд, постоянно оглядываясь через плечо. После того жуткого сна паранойя обострилась до предела: каждый шорох заставлял вздрагивать, каждый силуэт в отдалении казался угрозой. Но был и плюс: ноги отдохнули — теперь они не так мучительно болели, как вчера. С новыми силами я двинулась по намеченному плану.

Голод ударил неожиданно — желудок сжался в спазме. Через пару минут я нашла продуктовый магазинчик. Купила перекус, бросила взгляд в витрину — и вздрогнула. Помятая, с кругами под глазами, в грязном костюме и с растрёпанными волосами. Отвращение к себе накатило волной, но я сжала кулаки: времени прихорашиваться не было. Глубокий вдох — и снова шагнула на улицу, стараясь не думать о том, как выгляжу.

Солнце палило нещадно, будто специально выжигало последние крохи сил. Пот струился по вискам, толстовка прилипла к спине, но я упрямо шла вперёд — пока глаза не зацепились за ржавую вывеску на перекрёстке.

«Да! Помню этот знак, когда мы ехали с Антоном!» — надежда вспыхнула, разгоняя туман в голове. Я уже шагнула в том направлении, куда, как мне казалось, мы свернули в тот день…

И тут — звук двигателя. Резкий, внезапный. Всё тело напряглось, мышцы свело от предчувствия беды, но я не сбавила шаг.

— Эй, красотка, ты что, заблудилась? Залезай, подвезу, — голос прозвучал слишком близко, сбоку.

Краем глаза я уловила тёмную машину на противоположной стороне дороги. Сердце пропустило удар. Не отвечая, не оборачиваясь, ускорила шаг, поглубже натянула капюшон, стараясь стать невидимой.

— Тут опасно, — хмыкнул мужчина, теперь с насмешливой заботой. — Не стоит молоденькой девушке разгуливать в таких местах…

Щёлк — дверь открылась. Страх, ледяной и липкий, снова пробрался под кожу. В голове застучало: «Беги!»

Адреналин ударил в виски. Я рванула с места так резко, что чуть не упала. Бежала, не разбирая дороги, но краем уха уловила рёв мотора — машина тронулась с места.

Глава 10.

Спрыгнув с обочины, я бросилась в кусты. Ветки хлестали по лицу, колючки кололи ладони, цеплялись за одежду — но я не обращала внимания. Нужно исчезнуть, раствориться в зелени, пропасть из виду того странного мужчины. Если он позвонит в полицию, меня схватят в считаные минуты. Страх быть пойманной гнал меня вперёд — всё быстрее, без оглядки.

Когда деревья расступились, передо мной открылась широкая поляна. Я замерла на её краю и оглянулась. Никого. Только тишина да собственное прерывистое дыхание.

«Может, он всё‑таки уехал? — робко подумала я. — Или просто ждёт…»

Страх подстёгивал, заставляя сердце биться чаще. Не дожидаясь, пока сомнения возьмут верх, я сорвалась с места и бросилась вперёд — в неизвестную сторону, куда вели меня инстинкт и отчаяние.

И вдруг… очертания чего‑то массивного проступили сквозь пелену усталости и страха. Заброшенное здание. Сердце пропустило удар, а затем забилось чаще — уже не от страха, а от внезапной радости. По счастливому случаю путь, который я выбрала наугад, оказался верным: меня будто сами ноги привели сюда. Губы сами собой растянулись в улыбке.

«Это то самое место! Я нашла его!» — ликующе отозвалось внутри, и я сорвалась с места.

Замедляю бег, перехожу на шаг — и тут же замечаю ленту для ограждения места преступления. Я замираю на мгновение, прислушиваюсь, вглядываюсь в темноту окон — ни звука, ни движения. Только ветер шелестит в обрывках ленты. Осторожно, почти не дыша, я ныряю под неё и крадусь к входу.

«С Антоном мы входили через оконный проём…» — вспомнилось мельком. Но искать тот проём не стала — направилась прямиком к ближайшему входу.

Крадусь. На цыпочках. Даже дышу через раз. Глаза шарят по сторонам. Внутри — ни звука. Не то что в тот день, когда здесь шумела вся районная молодёжь.

«Так, Саша, ты на месте. Дальше что? — голос в голове становится холодным. — Что ты хочешь здесь отыскать? Полиция всё уже перерыла; если тут и были улики — они давно в пакетах».

А я всё равно иду дальше. Потому что не могу иначе.

Найдя лестницу, я делаю неуверенные шаги, то и дело озираясь через плечо. Сердце грохочет в груди — глухо, тяжело. Я сжимаю пальцы в кулаки, пытаясь унять дрожь. Цепляюсь за свою цель. Только она удерживает меня от того, чтобы развернуться и убежать.

Преодолев один этаж за другим, я наконец оказалась на крыше.Стоило мне подняться наверх, как по коже побежали мурашки. Это место было не просто напоминанием о нашей последней встрече с Антоном — здесь он сделал свой последний вздох.

Я сглотнула вязкую слюну, пытаясь справиться с душераздирающими мыслями, которые нахлынули неудержимой волной. О чём он думал в последние мгновения? Было ли ему страшно? Или он ещё не успел осознать, что происходит? Больно ли ему было разбиваться о землю — или смерть пришла мгновенно?

Между лопаток что-то кольнуло — будто я на миг сама ощутила всё то, что чувствовал Антон в момент гибели. Скупая слеза скатилась по щеке. Но я тут же взяла себя в руки.

«Сейчас не время оплакивать, — жёстко приказала я себе. — Надо найти хоть что-то, что приблизит меня к убийце Антона».

Я быстро стряхнула слезинку ладонью и сосредоточилась на своей цели.

«Надо всё осмотреть как можно быстрее и уходить, пока кто‑нибудь не заметил меня», — пронеслось в голове.

Я присела на корточки, внимательно изучая поверхность. Под ногами — только пыль, мелкие камешки и мусор. Ничего примечательного. Разочарование обожгло грудь.

Пора уходить. На полпути к лестнице взгляд цепляется за фантик. Обычный, мятый, но до боли знакомый. Поднимаю, верчу в пальцах — не могу вспомнить.

«Ладно, потом подумаю. Сейчас здесь больше нечего делать. Надо спускаться».

Находка отправляется в карман, и я быстро, стараясь не шуметь, но и не мешкая, спускаюсь вниз.

Вдруг раздались шаги — гулкие, отчётливые, эхом отражающиеся от стен. Я застыла, затаив дыхание, пытаясь понять, откуда идёт опасность. Сердце застучало часто и неровно, а в горле встал ком паники. Я лихорадочно огляделась по сторонам в поисках хоть какого‑нибудь укрытия.

Шаги отчётливо доносились спереди — значит, отступать нужно было назад. Я осторожно пятилась, стараясь ступать бесшумно, едва касаясь пола. Но в спешке не заметила валявшуюся на полу бутылку — пятка случайно задела её, и раздался резкий, предательский звон стекла. Звук разлетелся по помещению, многократно усиленный акустикой, отразился от стен и вернулся ко мне, словно укоряя за оплошность.

Я замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. Вдалеке шаги тоже остановились. Наступила гнетущая тишина. Время пошло на счёт, отсчитывая мгновения, от которых зависела моя судьба.

Разворачиваюсь и бегу к ближайшему окну. Прыгаю в него, вылетаю наружу — и тут же ныряю в густую, влажную зелень. Листья шуршат, облепляют лицо, гибкие ветки гнутся подо мной, а один из сучьев, с жестокой точностью, вонзается в бедро. Боль вспыхивает яркой вспышкой.

Я стискиваю зубы, шиплю сквозь сжатые губы, хватаюсь за ветку и резко вытаскиваю её. Кожа горит, но я не могу позволить себе остановиться. Швыряю ветку в кусты и начинаю продираться сквозь колючие заросли, превозмогая пульсирующую боль. Кровь просачивается сквозь ткань штанины, каждый шаг отдаётся пульсацией в ране, но я заставляю себя двигаться быстрее.

Слева хрустнул гравий: тот, кто был в здании, явно бежал в мою сторону. Я бросила взгляд через плечо и увидела вдалеке высокий силуэт. Паника взорвалась в голове сигналом тревоги. Я кинулась вперёд, бежала так быстро, как только позволяла раненая нога. Но боль замедляла меня.

И вскоре меня обхватили сзади за талию, рывком потянули на себя — я вжалась спиной в чью-то твёрдую грудь.

«Боже! Это как во сне! Кошмар повторяется!» — промелькнуло в голове, и тут же новая мысль: «А вдруг это снова сон.

Я изо всех сил зажмурилась, силясь проснуться, но вместо этого только сильнее забилась в чужих руках.

— А ты шустрая. Но всё — финиш, красотка, — прозвучал надо мной грубый, низкий голос, обдав ухо горячим дыханием.

Кровь застыла в жилах. То, что снилось, стало реальностью. А голос принадлежал тому самому — с перекрёстка, от которого мне удалось убежать в первый раз, а теперь я в его руках.