Читать книгу: «Контракт на сердце Пункт 10.1»

Шрифт:

Глава 1. Точка отсчета

До дна оставалось семь тысяч рублей.

Я сижу на полу посреди пустой съемной квартиры, скрестив ноги, и пересчитываю купюры в третий раз. Семь тысяч триста сорок рублей и три копейки, закатившиеся под батарею. Я даже не стала их выковыривать — просто лень нагибаться за такой мелочью, когда всё внутри уже давно опустилось на самое дно.

Сзади глухо гудит холодильник. Внутри — два яйца, пакет кефира с дырочкой на боку (срок истек вчера, но запах еще терпимый) и кусок твердого сыра, который мама называла «гостинец из прошлой жизни». Я не выкидываю. Я экономлю.

Телефон вибрирует на паркете.

Я даже не смотрю на экран. Знаю. Очередной звонок от очередного «доброго человека», который хочет обсудить задолженность моего отца.

«Обсудить». Какое красивое слово для угроз.

Отец сидит в соседней комнате, и тишина за стеной тяжелее, чем его редкие стоны. Раньше он смеялся. Раньше он реставрировал храмы и особняки, и его имя произносили с придыханием в музейных кругах. Теперь он просто дышит и на этом спасибо. Друг, которому он доверился, исчез с деньгами. Отец остался с долгами и больным сердцем.

А я осталась с ним.

Встаю, разминая затекшие ноги, и прохожу по комнате. Три шага. Стена. Три шага обратно. Месяц назад здесь стояла мебель, которую я сама собирала из икеевских коробок. Теперь тут эхо и запах чужой жизни.

Коллекторы пришли в прошлую среду. Трое в черных куртках, двое остались в машине на всякий случай, чтобы соседи видели серьезность намерений. Они вежливо объяснили, что мастерской «Соболев и сын» конец, отцу либо долговая яма, либо больница, а мне, Насте, пора бы повзрослеть и перестать играть в Мать Терезу.

«У вас красивый дизайн-проект, Настасья Сергеевна, но на красоте далеко не уедешь».

Я тогда не заплакала. Просто закрыла дверь и полтора часа перебирала отцовские награды, которые успела спрятать у подруги. Не отдала бы и за миллион.

Семь тысяч. Триста сорок рублей. Копейки под батареей.

Телефон снова вибрирует.

Я беру его, готовая услышать: «Добрый день, мы из коллекторского агентства...»

Но на экране незнакомый короткий номер. Такие бывают у людей, которые не считают семь тысяч последними.

— Анастасия Сергеевна? — голос в трубке женский, вежливый, как у стюардессы из бизнес-класса.

— Слушаю.

— Меня зовут Вера, я помощница управляющего партнера. Мой работодатель хотел бы предложить вам встречу. Конфиденциальную. Вопрос касается... договорных отношений.

Я замираю.

— Простите, кто ваш работодатель?

— Эту информацию я пока не уполномочена разглашать, — голос не дрогнул. — Но, Анастасия Сергеевна, вопрос касается суммы, которая с лихвой покроет ваши текущие... сложности. Мой работодатель рекомендовал упомянуть отца. И мастерскую.

В трубке повисает тишина.

Я смотрю в окно на серое осеннее небо. Где-то за этими тучами кто-то знает про мои долги, про отца, про мастерскую. Про семь тысяч триста сорок рублей.

Это не совпадение.

— Завтра, — говорю я, хотя сама не понимаю, почему не посылаю эту Веру к черту. — В одиннадцать. Место встречи назначаю я.

— Разумеется. Ждем.

Я сбрасываю. Секунду смотрю на погасший экран, потом открываю «Яндекс.Карты» и выбираю кафе, в котором никогда не была. Захудалое. Маленькое. Без камер, насколько я могу понять. Тут же отправляю адрес Вере.

Если кто-то хочет купить мою жизнь , пусть сперва покажет лицо.

Отец почти не говорит за ужином.

Он ковыряет ложкой гречку, которую я разогрела с тем самым сыром, смотрит в одну точку и молчит. Его руки дрожат. Тот самый человек, который когда-то металлической кисточкой снимал позолоту с куполов и держал столетние иконы так, словно это были младенцы, теперь не может удержать ложку.

— Пап, — тихо говорю я. — Мне предложили работу.

Он поднимает глаза. Мутные. Усталые.

— Какую?

— Не знаю пока. Завтра узнаю.

Отец сглатывает и кивает. Он давно перестал задавать вопросы. Это хуже всего — не его финансовое разорение, а его полное, безоговорочное смирение. Словно внутри щелкнул выключатель, и человек погас.

Я убираю тарелки, мою пол (старый линолеум, не отмывается толком, хоть скреби), принимаю душ в ванной, где вода греется раз в два дня, и ложусь.

Не сплю.

В голове один вопрос: кто?

Кому я понадобилась? Долги отца — три миллиона с копейками. Сумма, которую банки не кредитуют, а коллекторы требуют вчера. Кто в здравом уме предложит мне... что? Сделку? Работу? Кабальный договор?

Вспоминаются старые романы, которые я читала ночами в институте. Богатый герой, бедная героиня. Он принц , она золушка, любовь с первого взгляда и на всю жизнь.

Я усмехаюсь в темноте.

— Не смеши, Соболева. Такое только в книжках бывает.

Закрываю глаза и проваливаюсь в тревожный сон, где кто-то в деловом костюме пересчитывает деньги на моей ладони, а я не могу понять — спасение это или ловушка.

Утром я надеваю единственное платье, которое не выглядит как тряпка. Черное, строгое, до колена. Туфли лаковые, с потертостями на мысах. Если не присматриваться , сойдет.

Собираю волосы в пучок. Никакой косметики , только тональный крем, чтобы скрыть синяки под глазами.

В кафе прихожу за десять минут до назначенного времени. Заказываю самый дешевый чай и сажусь спиной к стене, лицом ко входу. Просчитываю маршруты отхода: к черному ходу, через туалет, к окну , если придется разбивать стекло стулом.

Паранойя? Возможно.

Но когда у тебя в кармане семь тысяч на двоих с больным отцом, а какой-то незнакомец знает про тебя всё... паранойя становится интуицией.

Ровно в одиннадцать дверь кафе открывается.

И я понимаю: мои романы были не такими уж выдумками.

Внутрь входит мужчина. Нет , не входит. Вплывает. Соизволяет появиться в этом захудалом заведении, как король, который случайно забрел в хлев.

Высокий. Плечи под пиджаком, который стоит как мой год жизни. Темные волосы зачесаны назад, скулы острые, будто точеные. Глаза холодные, серые, без единой эмоции.

Он смотрит на зал, на двух посетителей, на барную стойку и на меня.

У меня внутри всё сжимается. Не от страха. От отвращения и странного, липкого любопытства, которое я не могу объяснить.

Он скользит к моему столику, не спрашивая разрешения, садится напротив. Запах дорогого парфюма ударяет в нос — смесь кожи, дерева и чего-то опасного.

— Анастасия Соболева, — произносит он низким голосом. Не вопрос. Констатация факта.

— А вы, соответственно, тот, кто знает про мои долги, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Имя у вас есть? Или мне называть вас «мой работодатель»?

Он чуть приподнимает бровь. Единственное движение, которое выдает в нем живого человека.

— Марат. Марат Волгин. Я пришел сделать вам предложение, от которого вы не сможете отказаться.

Я медленно выдыхаю.

— Звучит как начало плохого анекдота.

Марат достает из внутреннего кармана сложенный лист бумаги и кладет на стол между нами.

— Это контракт. Читайте. Вопросы потом. Предупреждаю сразу: я не люблю, когда тянут время.

Я разворачиваю лист дрожащими пальцами.

Первая строка бьет под дых.

«ДОГОВОР о заключении фиктивного брака...»

Я поднимаю глаза. Мужчина напротив не улыбается.

И вдруг за окном кафе, словно в насмешку над моими семью тысячами, сигналит черная «Майбах», припаркованная у обочины.

— Вы шутите, — выдыхаю я.

— Я никогда не шучу, — отвечает Марат Волгин. — Особенно когда на кону ваша жизнь и жизнь вашего отца.

***

Книга выходит в рамках литмоба "Фиктивный брак" https://litnet.com/shrt/z21h

Глава 2. Дьявол в деталях

Я могла бы встать и уйти.

Прямо сейчас. Пока он сидит напротив и смотрит на меня своими ледяными глазами, в которых нет ни капли сомнения. Пока контракт лежит на столе между нами, и первая его строка все еще жжет пальцы.

Я могла бы взять свой дешевый чай, допить его на выходе и вернуться в квартиру, где на меня снова будут давить тишина отца и стены, которые пахнут отчаянием.

Но я не встаю.

Потому что знаю, что если я уйду, следующая встреча будет с коллекторами. И они не будут такими вежливыми.

— Где будем обсуждать детали? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Марат смотрит на меня секунду, другую. Оценивает. Взвешивает. В его взгляде нет ничего человеческого только холодный расчет трейдера, который решил, что актив стоит того, чтобы его приобрести.

— В моем офисе, — говорит он. — Здесь не место для таких разговоров.

Он поднимается из-за стола, даже не взглянув на недопитый эспрессо, который заказал для вида. Бросает на стол купюру, которая в десять раз больше моей семитысячной «подушки безопасности».

— Машина ждет. Едем на моей.

Я не спрашиваю, откуда он знает, где припаркована моя «ласточка» (ржавая «Киа», которую я ласково называю «ведром с гайками»). Я не спрашиваю, почему его люди уже собрали на меня досье. Я просто беру сумку и иду за ним, чувствуя, как внутри поднимается тошнота.

На что я соглашаюсь, Настя? На что ты, черт возьми, соглашаешься?

Офис Марата находится в деловом центре, название которого я слышала только в новостях.

Здание из стекла и бетона нависает надо мной, как монолит из другого мира. Когда я заходила в кафе, то надеялась, что мой таинственный работодатель окажется бизнесменом средней руки. Может, владельцем сети магазинов или строительной компании.

Но не этим.

Не человеком, который арендует целый этаж в башне, куда обычные смертные попадают только по пропускам с голограммой.

Лифт поднимается на двадцать третий этаж в полной тишине. Мы не говорим. Марат стоит впереди, спиной ко мне, и я впервые замечаю, что он не просто высокий , он еще и широкий. Пиджак сидит на нем так, словно его шили на заказ. Что, скорее всего, так и есть.

— Проходите, — голос Веры, той самой женщины-стюардессы, встречает меня в приемной.

Она улыбается дежурной улыбкой и открывает дверь в кабинет.

Я делаю шаг внутрь и понимаю, что вкафе было только приглашением. Сейчас начинается настоящая сделка.

Кабинет Марата — это храм порядка.

Ни одной лишней вещи. Стол черного стекла, за ним кожаное кресло, за спинкой которого открывается панорамный вид на город. Стены — серые, без картин, без фотографий. Даже книг нет. Только ноутбук, селектор и папки, разложенные с геометрической точностью.

Мне почему-то становится не по себе. В этой стерильности нет жизни.

Марат занимает свое место за столом и жестом указывает мне на стул напротив — жесткий, неудобный, явно выбранный для того, чтобы гости чувствовали себя неуютно.

— Садитесь.

Я сажусь. Плечи расправляю, подбородок поднимаю. Я не буду выглядеть жалко.

— Вера, принеси нам кофе, — бросает он, не глядя на помощницу. Та исчезает, прикрывая за собой дверь.

Мы остаемся вдвоем.

Марат открывает папку, лежащую на столе. Внутри документы. Мои документы. Я вижу копию паспорта, диплом об окончании архитектурного, даже квитанции из мастерской отца.

— Вы уже все про меня знаете, — констатирую я.

— Я всегда изучаю то, что собираюсь приобретать, — спокойно отвечает он.

Приобретать.

Слово бьет по щеке сильнее пощечины.

— Я не вещь, Марат Волгин, — голос срывается на металл. — И не скот на рынке.

Он впервые за весь разговор поднимает на меня взгляд. Не сканирует, а смотрит в упор.

— Анастасия, — говорит он медленно, и в его тоне появляется тень удивления, — вы сами пришли на эту встречу. Сами сели в мою машину. Сами вошли в этот кабинет. Не надо изображать оскорбленную гордость, когда на кону жизнь вашего отца.

Я замолкаю.

Потому что он прав. И от этого еще тошнотворнее.

— Перейдем к условиям, — Марат достает из папки стопку листов, скрепленных скрепкой, и протягивает мне. — Это предварительный договор. Читайте внимательно. На размышления пять минут.

Пять минут на то, чтобы решить судьбу следующего года.

Я беру листы и начинаю читать. С каждой строчкой внутри становится все холоднее.

Пункт 1. Срок действия договора — один год с даты подписания.

Один год. Семьсот тридцать дней, если високосный не попадется. Два года с хвостиком в пересчете на мои личные годы потерянной свободы.

Пункт 2. Брак признается фиктивным и прекращается по истечении срока действия договора. Никаких имущественных и нематериальных претензий стороны друг к другу не имеют.

Никаких претензий. То есть если я привяжусь к нему — мои проблемы. Если он меня возненавидит — его проблемы. Мы просто контрагенты.

Пункт 3. Обязательства Стороны-2 (Анастасия Сергеевна Соболева):

— Проживание по адресу супруга. Без права раздельного проживания без уважительной причины.

— Сопровождение супруга на деловых и семейных мероприятиях. Участие в создании образа «идеальной пары».

— Полное соблюдение режима конфиденциальности. Разглашение условий договора третьим лицам влечет за собой штрафные санкции.

— Сохранение безупречной репутации. Никаких скандалов, связей на стороне, порочащих публичных поступков.

Читаю список требований и хочется смеяться или плакать. Я как будто смотрю не брачный контракт, а должностную инструкцию для робота.

— Это все? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо. — А мыть посуду не нужно? Или готовить к вашему возвращению с работы?

Марат не реагирует на сарказм.

— Вы будете жить в моем доме. Прислуга есть. Ваша задача — не домашние обязанности, а создание видимости. Моему деду нужна уверенность, что я нашел настоящую жену.

Дед. Это новое слово пробивается сквозь мою нарастающую злость.

— Ваш дед?

— Единственный человек, чье мнение для меня имеет значение, — тон Марата становится жестче. — Он болен. Сердце. Врачи дают ему год, максимум два. Он хочет увидеть меня устроенным, счастливым и… — пауза, — …нормальным.

— Нормальным? — переспрашиваю я.

— Он считает, что я слишком много работаю и забываю о жизни. На самом деле я просто не вижу смысла в браке. Но ему этого не объяснишь.

Я смотрю на него и впервые замечаю трещину в ледяной броне. На секунду мне кажется, что под этой маской делового циника сидит уставший, одинокий человек, который просто не знает, как иначе.

Но тут же он снова надевает маску, и трещина исчезает.

— Продолжайте читать, — командует он.

Глава 2.2 Подписать?

Пункт 4. Обязательства Стороны-1 (Марат Константинович Волгин):

— Полное погашение долговых обязательств отца Анастасии С. Соболевой в размере 3 240 000 рублей.

— Рефинансирование и техническая поддержка мастерской «Соболев и сын» на срок действия договора.

— Ежемесячное содержание Стороны-2 в размере 200 000 рублей.

— Предоставление отдельной спальни и личного пространства в соответствии с условиями договора.

Я перечитываю последний пункт три раза.

Отдельная спальня.

Это что — он не собирается со мной спать? Или отдельная спальня нужна ему, чтобы я не путалась под ногами?

Глупый вопрос, конечно. Этот мужчина, который смотрит на меня как на статью расходов, вряд ли способен на что-то большее.

— Отдельная спальня? — все равно уточняю я.

— Я не собираюсь делать вид, что наш брак настоящий в спальне, — отрезает Марат. — Мы не любовники. Мы деловые партнеры.

Деловые партнеры, которые носят обручальные кольца. Звучит как рецепт катастрофы.

— Дальше есть пункт о близости? — я стараюсь, чтобы голос звучал нейтрально, но внутри все кипит.

Марат смотрит на меня так, словно я спросила, не хочет ли он жениться на мне по-настоящему.

— Пункт 4.7, — сухо говорит он. — «Любые интимные отношения между сторонами возможны только по взаимному согласию и не являются обязательством по данному договору».

По взаимному согласию.

Я мысленно ставлю галочку, что секса не будет. С этим человеком точно. Он меня бесит, унижает и рассматривает как купленный товар.

— Читайте дальше, — торопит Марат.

Я дочитываю до конца. Штрафные санкции, неустойки, пункты о конфиденциальности, пункты о досрочном расторжении. Везде деньги. Деньги и контроль.

Ни слова о чувствах. Ни слова о человеческом отношении.

Но внизу, в самой последней строке, мелким шрифтом, то, что заставляет меня замереть.

Пункт 10.1. В случае одностороннего отказа Стороны-1 от выполнения условий договора без уважительной причины, сумма, подлежащая выплате Стороне-2, увеличивается вдвое. В случае нарушения Стороной-2 условий конфиденциальности или публичного порочащего поведения Сторона-2 выплачивает штраф в размере 5 000 000 рублей.

То есть. Если он меня выгонит , он заплатит. Если я ляпну что-то не то подруге, я должна буду заплатить.

— Вы серьезно? — поднимаю я глаза. — Пять миллионов штрафа за то, что я кому-то расскажу правду?

— Вы будете жить в моем доме, — говорит Марат спокойно, словно объясняет ребенку прописные истины. — Вы будете присутствовать на моих деловых встречах. Вы будете знать вещи, которые не предназначены для чужих ушей. Конфиденциальность — это не прихоть, это требование безопасности.

— Моей безопасности или вашей?

— И той, и другой, — он делает паузу. — Поверьте, Анастасия, есть люди, которые хотели бы использовать вас как рычаг давления на меня. Ваше молчание защитит нас обоих.

Я молчу. В его словах есть логика. Но от этого не легче.

— У меня есть вопросы, — говорю я после долгой паузы.

— Слушаю.

— Что будет после года? Я просто исчезну из вашей жизни, и мы сделаем вид, что ничего не было?

Марат склоняет голову набок. Смотрит на меня с любопытством, словно я новый экспонат в его коллекции.

— После года будет развод. Вы получаете оговоренную сумму и полную финансовую независимость. Я получаю свободу. Дед к тому моменту… — он не договаривает, но я понимаю.

Дед умрет.

Это жестоко. Мерзко. Но я не могу не заметить, что в его глазах мелькает что-то похожее на боль.

— Второй вопрос, — продолжаю я, стараясь не смотреть на это. — Моя мастерская. Вы сказали «рефинансирование и поддержка». Что это значит конкретно?

Марат открывает другую папку синюю, с гербом его компании.

— Ваш отец — гениальный реставратор, — говорит он неожиданно мягко. — Я изучил его работы. Они впечатляют. Мастерская «Соболев и сын» не должна закрыться. Я вложу деньги в ремонт оборудования, в рекламу и в найм дополнительных сотрудников, если это потребуется.

— Вы это делаете из альтруизма? — усмехаюсь я. — Или потому, что вам выгодно?

— И то, и другое, — не моргнув глазом, отвечает Марат. — Вы будете моей женой. Репутация жены влияет на репутацию мужа. Успешная мастерская — это плюс к имиджу. Обанкротившаяся — минус.

Логично. Чудовищно, цинично, логично.

— Вы все продумали, — говорю я, и в голосе звучит что-то похожее на восхищение. Не им , а его способности просчитывать каждый шаг.

— Я всегда все продумываю, — отвечает Марат. — Поэтому я там, где я есть, а вы здесь.

Наступает тишина.

Он ждет моего ответа. Я чувствую, как время растягивается, как каждая секунда давит на плечи.

Я смотрю на контракт. На условия. На сумму долга, которая превращает меня в собственность этого человека на целый год.

Что я теряю?

Свободу? У меня и так ее нет. Отец болен, денег нет, коллекторы звонят каждый день. Я и так в клетке. Просто эта клетка больше и дороже.

Что я получаю?

Спасенного отца. Возрожденную мастерскую. Шанс когда-нибудь забыть запах дешевого кефира и звук собственного голоса, когда я говорю «у нас нет денег».

— Я согласна, — говорю я, и голос не дрожит.

Марат медленно кивает. Без улыбки, без облегчения. Просто ставит галочку в своем списке.

— Вера принесет ручку, — говорит он. — Подпишите здесь, здесь и здесь. Завтра документы поступят в ЗАГС. Через неделю церемония.

— Через неделю? — я не успеваю переварить эту скорость.

— Зачем тянуть? — Марат поднимается из-за стола и подходит к панорамному окну. Смотрит на город сверху вниз. — У моего деда завтра день рождения. Я хочу сделать ему подарок.

Я смотрю на его спину. Широкую, напряженную. И думаю: какой же ты одинокий, Марат Волгин. И как же я тебя ненавижу за то, что ты прав.

Вера приносит ручку. Дорогую, с золотым пером.

Я беру ее. Пальцы не слушаются.

Раз, два, три.

Подписываю.

Дьявол в деталях.

А я только что продала душу самому красивому дьяволу, которого когда-либо видела.

Глава 3. Договор скреплен печатью

Подписание брачного контракта назначили на следующий день в десять утра.

Я не спала всю ночь.

Лежала на своей продавленной кровати, смотрела в потолок и перечитывала в голове пункты контракта, которые успела сфотографировать на телефон, пока ехала домой в такси, оплаченном Маратом. Водитель вел машину так, будто вез хрусталь. До сих пор помню его лицо, когда я назвала адрес своего района.

— Точно туда? — переспросил он.

— Точно.

Мы ехали молча. Я смотрела в окно на огни города, который когда-то казался мне родным, а теперь стал чужим. Слишком дорогим. Слишком недосягаемым.

Отец уже спал, когда я вернулась. Я не стала его будить. Что я могла сказать? «Пап, я выхожу замуж за миллионера, чтобы спасти нашу мастерскую. Не волнуйся, это ненадолго».

Он бы не понял. Вернее, понял бы слишком хорошо и умер бы от стыда.

Утром я встала затемно. Выбрала то же черное платье , другого просто нет. Туфли начистила , чтобы блестели. Волосы распустила , пусть видят, что я не только умею собирать пучки.

Перед выходом зашла в комнату отца.

Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в одну точку. Мне показалось, что за ночь он постарел еще на десять лет.

— Пап, — я подошла и села рядом. — Все наладится. Обещаю.

Он повернул ко мне голову. В его гладах — пустота.

— Настя… ты ничего плохого не делаешь?

Вопрос ударил под дых. Я отвела взгляд.

— Все будет хорошо, пап. Просто поверь мне.

Отец долго молчал. Потом кивнул. Осторожно, словно боясь, что я рассыплюсь, погладил меня по голове.

— Ты у меня умница, — сказал он тихо. — Самая хорошая дочь на свете.

Я поцеловала его в щеку и вышла. Если бы я осталась еще на секунду, то разревелась бы.

А плакать перед Маратом Волгиным я не собиралась.

Офис встретил меня стерильной тишиной.

В этот раз меня проводили не в кабинет Марата, а в переговорную — огромную комнату со стеклянными стенами и длинным столом из темного дерева, за которым могло разместиться человек двадцать. Сейчас там сидели четверо.

Марат во главе стола, в черном костюме и белой рубашке без галстука. Рядом с ним двое мужчин в строгих костюмах, с одинаковыми выражениями лиц «мы видели все и нас ничем не удивить». Третий женщина-юрист лет пятидесяти, с острым взглядом и уложенными в идеальную прическу седыми волосами.

Меня никто не встретил. Никто не поднялся, не улыбнулся, даже не кивнул.

Я села на свободный стул напротив Марата. Между нами лежала стопка документов толщиной с мой институтский диплом.

— Анастасия Сергеевна, — женщина-юрист пододвинула ко мне папку. — Меня зовут Елена Викторовна, я представляю интересы господина Волгина. Сегодня мы проводим финальное согласование и подписание брачного договора, а также дополнительных соглашений о конфиденциальности.

— А мои интересы кто представляет? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

На секунду в комнате повисла тишина.

Мужчины-юристы переглянулись. Елена Викторовна чуть приподняла бровь.

— Вы можете пригласить своего адвоката, если пожелаете, — сказала она ледяным тоном.

Своего адвоката. На какие шиши?

Марат молчал. Его взгляд был прикован к ноутбуку — он что-то печатал, явно делая вид, что происходящее его не касается.

— У меня нет адвоката, — признала я. — Но я буду читать каждую страницу медленно и задавать вопросы.

Елена Викторовна взглянула на Марата, тот едва заметно кивнул, не отрываясь от экрана.

— Как пожелаете, — процедила она.

Чтение заняло сорок минут.

Я переворачивала страницу за страницей, вчитываясь в каждую формулировку. Юристы смотрели на меня с легким презрением , очевидно, привыкли, что девушки в моем положении подписывают всё, не читая.

Но я читала.

И с каждой страницей понимала, насколько Марат Волгин параноик.

Пункт 7.3. *«Сторона-2 обязуется проходить медицинское обследование раз в три месяца для подтверждения отсутствия заболеваний, которые могут повлиять на репродуктивное здоровье или создать угрозу для здоровья Стороны-1».*

— Это еще зачем? — спросила я, отрываясь от текста.

— Меры предосторожности, — ответила Елена Викторовна. — Господин Волгин не может рисковать своим здоровьем.

То есть это я угроза его драгоценному здоровью.

— Ладно, — сжала я зубы. — Дальше.

Пункт 9.1. *«Сторона-2 не имеет права посещать общественные места в состоянии алкогольного или наркотического опьянения, участвовать в скандалах, давать интервью без согласования с Стороной-1 или его представителями».*

— Интервью? — усмехнулась я. — Вы всерьез думаете, что кому-то понадобится брать у меня интервью?

— В нашем положении, — подала голос Елена Викторовна, — лучше предусмотреть всё.

В нашем положении. Она сказала это так, будто мы с Маратом одна команда. Как будто я не нанятый персонал, а полноправный партнер.

Пункт 12.4. *«В случае беременности Стороны-2 в период действия договора, вопрос об отцовстве решается путем генетической экспертизы. При подтверждении отцовства Стороны-1, Сторона-2 обязуется подписать дополнительное соглашение об алиментах и условиях воспитания ребенка».*

Я замерла.

Беременность. Ребенок. Они всерьез прописали в договоре, что делать, если я забеременею. Мой живот сжался от одной мысли: ребенок от этого человека.

***

Представляю вам еще одну книгу литмоба "Фиктивный брак" https://litnet.com/shrt/D9VP

Жена по контракту. Запрет на любовь. Diva https://litnet.com/shrt/RfTK

Глава 3.2 Я не согласна

Маленький, холодный, расчетливый.

— Этого не случится, — сказала я, глядя прямо на Марата.

Он впервые поднял глаза от ноутбука. Посмотрел на меня. Молча. Без эмоций.

— Пункт останется, — сказал он.

— Я не собираюсь рожать от незнакомца.

— Пункт останется, — повторил он, и в голосе послышался металл.

Я отвела взгляд. Спорить бесполезно. Этот человек прописал все, включая то, как я должна дышать.

Мы дошли до конца. Оставалось только подписать.

Я взяла ручку. Золотую, как и вчера. Елена Викторовна показала, где ставить подпись: на каждом листе, на каждой копии. Всего получилось двенадцать листов. Двенадцать раз я должна продать себя.

Первый лист. Второй. Третий.

Марат не смотрел. Он снова уткнулся в ноутбук, и это было даже оскорбительнее, чем если бы он следил за каждым моим движением. Я подписываю договор с ним, а ему плевать. Я — просто формальность. Документ, который нужно закрыть.

Четвертый. Пятый.

В комнате тихо. Юристы застыли, как изваяния. Даже дыхание стараются не издавать.

Шестой. Седьмой.

Моя рука дрожит, но я не останавливаюсь. Я думаю об отце. О мастерской. О том, что если я сейчас встану и уйду , то никому от этого не станет легче. Только хуже.

Восьмой. Девятый.

И вдруг я останавливаюсь.

Последний лист. Не тот, где точка в конце, а тот, где мелким шрифтом перечислены мои личные активы. Вернее, их отсутствие. В договоре сказано, что все мои интеллектуальные права на проекты, созданные до брака и во время него, переходят в общую собственность супругов.

— Нет, — говорю я.

Тишина в комнате становится осязаемой.

— Простите? — Елена Викторовна чуть наклоняет голову.

Я поднимаю глаза на Марата. Он по-прежнему смотрит в экран, но я замечаю, что его пальцы перестали печатать.

— Вот здесь, — я тыкаю пальцем в абзац. — «Все объекты интеллектуальной собственности, созданные Стороной-2 как единолично, так и в соавторстве… переходят в режим общей совместной собственности». Я не согласна.

— Анастасия Сергеевна, — вмешивается один из юристов, мужчина с ботоксным лицом, — это стандартная формулировка…

— Мне плевать, стандартная или нет, — перебиваю я. — Мои архитектурные проекты — это единственное, что у меня есть, кроме отца. Я их создала до того, как узнала о существовании вашего работодателя. И я не собираюсь отдавать их в общую собственность. Он же не вкладывает в общую собственность свои активы.

Я смотрю на Марата в упор.

Он медленно поднимает голову.

Его серые глаза впервые за все время смотрят на меня не как на актив и не как на документ. В них появляется что-то новое. Любопытство? Удивление? Не знаю. Но это первая живая эмоция, которую я вижу на его лице.

— Вы понимаете, что торгуетесь из-за пункта, который вряд ли когда-нибудь принесет вам деньги? — спрашивает он тихо.

— Я не торгуюсь, — отвечаю я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я защищаю то, что я создала. Может быть, мои проекты никогда не окупятся. Может быть, они никому не нужны, но они мои и вы не имеете права их забирать.

Марат молчит. Секунду. Другую. Третью.

Потом переводит взгляд на Елену Викторовну.

— Уберите этот пункт, — коротко бросает он.

— Марат Константинович, но формулировки…

— Я сказал: уберите, — голос становится жестче. — Добавьте отдельное соглашение о том, что все права на интеллектуальную собственность Анастасии Сергеевны принадлежат ей единолично. Исключительно.

Юристы зашуршали бумагами. Елена Викторовна с каменным лицом принялась вносить правки в документ.

Я смотрю на Марата. Он снова уткнулся в ноутбук, словно ничего не произошло.

Но я заметила.

На секунду, когда я сказала про свои проекты, его губы чуть дрогнули. Не улыбка. Что-то другое. Признак того, что я его зацепила.

Он снова повернулся ко мне.

— Анастасия, — произнес он мое имя так, будто пробует его на вкус. — Вы первая, кто спорит со мной из-за пункта, который мне ничего не дает.

— А вы первый, кто пытается украсть у меня то, что я создала своим умом и руками, — парирую я.

Он смотрит на меня долго и внимательно. Слишком долго.

Потом отворачивается.

— Подписывайте, — бросает он.

Я подписываю оставшиеся листы.

Десятый. Одиннадцатый. Двенадцатый.

Когда я ставлю последнюю подпись, рука почти не дрожит.

Марат берет свою чёрную, матовую, без единого блика ручку и ставит подпись под каждым экземпляром быстро, четко, без запинки.

Он подписывается так же, как дышит , словно это не требует усилий.

— Договор считается заключенным, — объявляет Елена Викторовна. — Поздравляю, Анастасия Сергеевна. Теперь вы жена Марата Константиновича.

Жена. Звучит как приговор.

Я смотрю на свои дрожащие руки, на обручальное кольцо, которое мне еще предстоит надеть через три дня на церемонии. На палец, где нет ни карата, но есть привязанность к человеку, которого я ненавижу.

— Вера проводит вас до машины, — говорит Марат, поднимаясь из-за стола. — Завтра в одиннадцать встреча с моим дедом. Будьте пунктуальны.

Он выходит из переговорной, даже не взглянув на меня.

Я смотрю ему вслед.

И думаю, что ты даже не знаешь, Марат Волгин, на что способна девушка, у которой отняли всё, кроме гордости.

Только что ты купил меня на год.

Но посмотрим, кто кого.

Представляю вам еще одну книгу литмоба "Фиктивный брак" https://litnet.com/shrt/kSi2

Глава 4. Первый день в клетке

Переезд занял три часа.

Три часа, чтобы собрать остатки своей жизни в две картонные коробки и один старый чемодан на колесиках, у которого сломана ручка. Три часа, чтобы в последний раз пройтись по пустой квартире, где каждая трещина на стене напоминала о том, как низко мы упали.

Я не брала почти ничего. Только одежду, книги по архитектуре, отцовские награды (спрятанные на дне чемодана под свитерами) и мой комнатный цветок.

Герань. Обычная, неприхотливая герань в глиняном горшке, которую мама посадила еще до того, как ушла из жизни. Она росла медленно, но упрямо, выпуская новые листья даже тогда, когда я забывала ее поливать.

Этот цветок был единственным, что связывало меня с домом. С тем домом, которого больше нет.

За мной приехал водитель, что вез меня из офиса в прошлый раз. Молодой парень в черной форме, с идеальной выправкой. Он молча забрал коробки, даже не спросив, тяжело ли мне.

— Машина ждет, Анастасия Сергеевна, — сказал он, в его голосе не было ни сочувствия, ни осуждения. Только дежурная вежливость.

Я оглянулась на дверь квартиры, в которой прожила последние полгода. Кривые стены. Запах дешевого стирального порошка. Сосед сверху, который каждую ночь включал перфоратор.

— Прощай, — сказала я тихо и вышла, не оборачиваясь.

Пентхаус Марата находился в центре города, на последнем этаже небоскреба, название которого я даже не пыталась запомнить.

Лифт поднимался так быстро, что закладывало уши. Когда двери открылись, я оказалась в небольшом холле с зеркальными стенами и одной-единственной дверью без ручки. Вместо ручки сенсорная панель, которая считывала отпечаток пальца.

Мои отпечатки уже внесли в систему. Вчера вечером, после подписания договора, ко мне приезжал человек Марата и взял биометрию.

Я чувствовала себя собакой, которой вживляют чип.

Дверь открылась бесшумно. Я сделала шаг внутрь и замерла.

Это была не квартира. Это был музей современного искусства, в котором забыли повесить картины.

Полы из полированного мрамора, холодные и скользкие. Стены белые, абсолютно белые, без единого пятнышка. Мебель минималистичная, черная и серая, с острыми углами. Никаких ковров, никаких штор, только жалюзи на панорамных окнах, которые сейчас были опущены, превращая комнату в стерильный бокс.

Пахло здесь так же, как в кабинете Марата — кожей, деревом и чем-то неуловимо синтетическим, словно воздух пропускали через фильтр.

И тишина.

Абсолютная, давящая тишина. Никакого шума с улицы, хотя дом стоял в центре. Звукоизоляция была такой, что я слышала собственное сердцебиение.

— Нравится? — раздался голос сзади.

Я вздрогнула и обернулась.

В дверях стоял Марат. В серых брюках и белой рубашке с закатанными рукавами. Он смотрел на меня с легкой насмешкой , оценивал мою реакцию.

— Это… — я запнулась, подбирая слова. — …стерильно.

— Функционально, — поправил он. — Проходите. Вера покажет вашу комнату.

Марат прошел мимо меня, даже не замедлив шаг.

Вера ждала меня в гостиной. Она улыбнулась той же дежурной улыбкой и жестом пригласила следовать за ней.

— Ваша комната здесь, Анастасия Сергеевна.

Она открыла дверь в конце длинного коридора.

Я ожидала чего угодно — маленькой каморки для прислуги, технического помещения, даже кладовки. Но комната оказалась… нормальной.

Небольшой, но уютный , относительно, конечно , пространство с кроватью, застеленной серым постельным бельем, письменным столом и встроенным шкафом. На окне легкие полупрозрачные шторы, единственное, что не было серым или черным.

— Ванная комната слева, — продолжала Вера. — Ваши вещи мы уже принесли и разложили. Если понадобится что-то дополнительное , обращайтесь ко мне.

— Спасибо, — сказала я, хотя благодарить было не за что. Я не просила, чтобы мои трусы раскладывали чужие люди.

Вера кивнула и вышла, оставив меня одну.

Я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

Ты в клетке, Соболева.

В красивой, дорогой, стерильной клетке.

Но все равно в клетке.

Я решила, что не сдамся без боя.

Если мне суждено провести здесь год, этот год будет выглядеть не как операционная, а как жилое пространство хотя бы отдаленно.

Я открыла коробки и начала раскладывать вещи.

Книги по архитектуре на письменный стол, в аккуратную стопку. Плед, который связала бабушка на край кровати, чтобы добавить цвета. Фотографию мамы на прикроватную тумбочку, в старой деревянной рамке.

И герань.

Мой цветок.

Я взяла горшок в руки, погладила шершавый глиняный край и вышла в гостиную. Подоконник там был широким, идеально подходящим для растений. На него падал свет от панорамных окон , пусть даже сейчас жалюзи были опущены, я чувствовала, что днем здесь будет солнечно.

Я поставила герань на подоконник.

— Вот так, — сказала я вслух. — Теперь здесь есть жизнь.

Цветок смотрелся на фоне бетонных стен чужеродно, почти вызывающе. Ярко-зеленые листья, глиняный горшок — всё это кричало: «Я живая! Я здесь!»

Мне стало немного легче.

Я сидела в гостиной и читала книгу, когда вернулся Марат.

Я не слышала, как он вошел. Просто подняла голову — а он уже стоял в дверях, снимая пиджак. Его взгляд скользнул по комнате — и остановился на подоконнике.

На моей герани.

Глава 4.2 Герань

На моей герани.

Я увидела, как на его лице медленно проступает напряжение. Сначала легкое, едва заметное — легкое движение желваков на скулах. Потом — полное, ледяное спокойствие, которое было страшнее крика.

— Это что? — спросил он, кивнув в сторону цветка.

— Герань, — ответила я, откладывая книгу. — Комнатное растение. Очищает воздух.

— Я знаю, что это, — голос Марата стал ниже. — Я спрашиваю: что оно делает в гостиной?

— Стоит на подоконнике, — я пожала плечами, стараясь выглядеть спокойной. — Там хороший свет.

Марат не ответил. Он подошел к подоконнику, взял горшок и, не говоря ни слова, направился в коридор.

Я вскочила с дивана.

— Вы куда?

Он открыл дверь в мою спальню, поставил цветок на подоконник и повернулся ко мне.

— Общие зоны должны сохранять нейтралитет, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Никаких личных вещей в гостиной, на кухне, в прихожей. Это условие договора. Пункт 5.2.

Я открыла рот, чтобы возразить и закрыла. Потому что он был прав. Я помнила этот пункт. «Сторона-2 не размещает предметы личного пользования в общих зонах без согласования с Стороной-1».

— Вы могли бы просто напомнить, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А не хватать мои вещи.

— Я напомнил, — отрезал Марат. — Своими действиями.

Он развернулся и пошел обратно в гостиную. Я пошла за ним, чувствуя, как внутри закипает злость.

— Послушайте, — начала я, когда мы снова оказались в гостиной. — Я понимаю, что это ваш дом. Ваши правила. Но я не робот. Я не могу жить в стерильной коробке без единого напоминания о том, что я человек.

Марат остановился у кресла. Медленно повернулся ко мне.

— Анастасия, — сказал он тихо, и в этом шепоте было что-то опасное. — Вы здесь не для того, чтобы превращать мою квартиру в оранжерею. Вы здесь, чтобы создавать видимость на публике. В гостиной, где я принимаю гостей, не должно быть напоминаний о вашем присутствии.

— О моем присутствии? — я не поверила своим ушам. — То есть вы хотите, чтобы я была невидимкой?

— Я хочу, чтобы вы соблюдали договор, — его глаза потемнели. — Если для вас это проблема , дверь открыта, но помните о последствиях.

Я замолчала.

Штраф. Пять миллионов. Долг отца. Мастерская.

Все это встало между нами, как стеклянная стена.

— Хорошо, — сказала я, с трудом выдавливая слова. — Я поняла. Никаких личных вещей в общих зонах.

Марат кивнул и отвернулся к окну. Я стояла и смотрела на его широкую спину, напряженные плечи и думала: какой же ты невыносимый, Волгин.

Но вслух сказала другое:

— Спокойной ночи.

И ушла в свою комнату, не дождавшись ответа.

Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела на герань.

Цветок стоял на подоконнике и выглядел таким же потерянным, как я. На маленьком окне, выходящем во двор, ему было мало света. Он вытянется, зачахнет, если я не найду способа переставить его на солнце.

Но правила есть правила.

Нейтралитет общих зон.

Я усмехнулась. Потянулась к телефону , хотела написать подруге, пожаловаться на идиотские условия контракта. Но вспомнила пункт о конфиденциальности и отложила телефон.

Нельзя. Даже подруге нельзя.

Я теперь одна. Совсем одна.

В этом холодном, стерильном пентхаусе, где даже воздух пропускают через фильтр. С человеком, который смотрит на меня как на мебель функциональную, но не одушевленную мебель.

Я легла на кровать, уставилась в белый потолок и дала волю слезам.

Плакала я тихо , чтобы не услышал Марат. Плакала долго пока не закончилась вода в организме.

А когда слезы кончились, я вытерла лицо подолом футболки и сказала себе вслух:

— Ты сильная, Соболева. Ты справишься. Год пролетит быстро.

В дверь постучали.

Я вздрогнула и села на кровати.

— Да?

Дверь открылась. На пороге стоял Марат , он был без пиджака, в одной рубашке, расстегнутой на две верхние пуговицы. Он смотрел на меня своими серыми глазами, и в них не было ни злости, ни холода, только усталость.

— Вот, — он протянул мне небольшую коробку. — Утром забыл отдать.

Я взяла коробку, недоумевая. Открыла.

Внутри лежали наушники.

— Ваш джаз, — сказал Марат тихо. — Стены тонкие. Надевайте их, пожалуйста.

Я смотрела на наушники , дорогие, беспроводные, явно новые и не знала, что сказать.

— Спасибо, — выдавила я наконец.

Марат кивнул и закрыл дверь, оставив меня одну.

Я надела наушники. Включила джаз.

Зазвучал старый Нэт Кинг Коул. Я закрыла глаза и представила, что нахожусь не в бетонной клетке, а в своей старой комнате, где пахло деревом и красками, где мама ставила герань на подоконник и улыбалась.

Наушники были хорошими. Очень хорошими.

Но они не заглушали чувство, что я только что сделала шаг в пропасть и обратной дороги нет.

Глава 5. Смотрины

Я не спала почти всю ночь.

Не из-за страха , хотя он тоже присутствовал, липкий и противный, как утренний туман. Не из-за новой обстановки , хотя бетонные стены давили, а тишина казалась живой и злой.

Я не спала, потому что думала о завтрашнем дне.

О встрече с дедом Марата.

В контракте об этом было сказано коротко и сухо: «Сторона-2 обязуется произвести благоприятное впечатление на близких родственников Стороны-1, в особенности на Николая Ивановича Волгина, деда Стороны-1. Невыполнение данного условия может повлечь за собой расторжение договора по вине Стороны-2 со всеми вытекающими последствиями».

Со всеми вытекающими последствиями.

Штраф. Долг. Крах.

Я лежала в кровати, смотрела в потолок и прокручивала в голове сценарии. Что, если дед меня возненавидит? Что, если я скажу не то? Что, если у него аллергия на герань и он увидит горшок на моем подоконнике?

Бред, конечно. но нервы есть нервы.

В какой-то момент , уже под утро , я услышала шаги в коридоре. Тихие, размеренные. Марат. Он тоже не спал.

Я приподнялась на локте и посмотрела на дверь. Под щелью не был ни проблеска света.

Он ходил в темноте.

Странный человек. Холодный, расчетливый, закованный в броню , но по ночам бродит по дому, как привидение.

Я откинулась на подушку и закрыла глаза.

Не твое дело, Соболева. Его демоны — его проблема. Ты здесь по контракту.

Утром в дверь постучали ровно в восемь.

— Анастасия Сергеевна, — голос Веры звучал приглушенно, через дубовую преграду. — Через час выезжаем.

— Я готова, — ответила я, хотя не была готова совершенно.

Я встала, умылась, надела то самое черное платье вчера я постирала его в раковине и сушила на батарее, благо в пентхаусе батареи были горячими даже в сентябре. Туфли начистила снова.

Перед выходом я подошла к герани. Погладила зеленый лист кончиками пальцев.

— Ты держись тут, — шепнула я. — А я постараюсь не облажаться.

Герань, конечно, не ответила, но мне стало легче.

Дед Марата жил в тридцати километрах от Москвы, в старом доме, который, наверное, помнил еще царей.

Мы ехали на черном «Мерседесе». Марат всю дорогу молчал, уткнувшись в ноутбук. Я молчала тоже, потому что не знала, о чем с ним говорить.

«Нравится ли вам погода за окном, господин Волгин?»

«А вы не боитесь, что я ляпну что-нибудь не то вашему деду?»

«Почему вы по ночам ходите по дому, как неприкаянный?»

Ни один из этих вопросов не казался уместным.

Я смотрела в окно. Город кончился быстро, сначала спальные районы с безликими высотками, потом частный сектор с деревянными домами и покосившимися заборами, а потом лес. Сосны, березы, запах прелой листвы, который просачивался даже сквозь закрытые окна машины.

Я прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.

В детстве мы с мамой каждые выходные ездили на дачу. Тоже через лес. Тоже мимо сосен и берез. Она включала джаз в стареньком «Москвиче», который вечно чихал, но упрямо ехал вперед и мы пели обе в голос.

Мамы не стало семь лет назад.

Рак. Быстро, страшно, нелепо.

Отец тогда держался. Работал как проклятый, реставрировал иконы и особняки, не давал мне плакать. А потом рухнул сам. Сначала бизнес-партнер, потом долги, потом безмолвие.

— Мы приехали, — голос Марата вырвал меня из воспоминаний.

Я открыла глаза.

Дом стоял на пригорке, окруженный старыми липами массивный, деревянный, с резными наличниками и высокой крышей. Не дача, а настоящая усадьба. Такие строили купцы в позапрошлом веке и передавали по наследству.

Я вышла из машины и замерла.

Воздух здесь был другим , не спертым и фильтрованным, как в пентхаусе, а живым, пахнущим травой, деревом и еще чем-то неуловимо знакомым.

Ощущение дома.

Настоящего дома.

— Нравится? — спросил Марат, в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме стали.

— Очень, — ответила я честно.

Он посмотрел на меня странно , будто проверял, не вру ли. Не дождавшись подвоха, кивнул и направился к крыльцу.

Я пошла за ним.

Дед ждал нас в гостиной.

Николай Иванович сидел в старом кресле-качалке, укутанный в шерстяной плед, и читал книгу в потрепанном переплете. Когда мы вошли, он поднял голову и я увидела, откуда у Марата такие глаза. Те же серые, холодные, с льдинкой. Но в отличие от внука, дед улыбался.

— Здравствуй, Марат, — голос у старика был хриплым, но твердым. — А это, вижу, та самая Настя?

— Здравствуйте, Николай Иванович, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. Я не знала, как себя вести — чопорно или просто. Выбрала простое. — Можно просто Настя.

— Настя так Настя, — дед улыбнулся шире. — Подойди, детка, дай на тебя посмотреть.

Я подошла. Старик взял меня за руку и внимательно оглядел с головы до ног.

— Хороша, — сказал он наконец. — Глаза живые. Не то что у тех кукол, которых Марат раньше водил.

— Дедушка, — в голосе Марата послышалось предостережение.

— Молчи уж, — отмахнулся Николай Иванович. — Я правду говорю. А ты, Настя, кем работаешь?

— Архитектором-реставратором, — ответила я. — Точнее, учусь на реставратора и помогаю отцу в мастерской.

— Реставратором, — дед одобрительно кивнул. — Дело хорошее. Не то что эти ваши… — он поморщился. — Маркетологи, менеджеры. А дом любишь?

— Какой дом?

— Старый, — сказал дед, обводя рукой гостиную. — С историей. С душой.

Я огляделась.

Комната была огромной, с высокими потолками и массивными балками под ними. Стены — деревянные, потемневшие от времени, с трещинками, которые никто не заштукатуривал. Мебель — старинная, резная, явно антикварная. Шкафы с книгами от пола до потолка. Запах бумаги, воска, старого дерева и яблок.

— Люблю, — сказала я тихо, потому что горло сдавило. — Очень люблю.

Николай Иванович смотрел на меня долгим взглядом. Потом перевел глаза на внука.

— Смотри, Марат, — сказал он вкрадчиво. — Такую не упусти.

Марат ничего не ответил, но я краем глаза заметила, что он смотрит на меня не как на статью расходов, а по-другому.

С любопытством.

Глава 5.2 Часы

Дед предложил мне чай, и я вызвалась помочь с накрыванием.

— Молодая, шустрая, — обрадовался Николай Иванович. — А то мой внук в кухню вообще не заходит. Думает, еда сама из холодильника выпрыгивает.

Я усмехнулась и пошла за стариком на кухню.

Кухня была такой же старой, как и весь дом , с огромной русской печью, с деревянными лавками, с буфетом, полным фарфоровых чашек с трещинками. Я чувствовала себя здесь так, будто вернулась в детство, в дом бабушки, которой уже давно нет.

— Что делать? — спросила я.

— Тарелки вон в том шкафу, — дед махнул рукой в угол. — Чашки рядом. Сахарница на полке. Скатерть в комоде.

Я открыла шкаф и замерла.

Внутри, аккуратными стопками, лежало старинное столовое серебро, фарфор ручной работы, хрустальные салатницы. Вещи, которым было больше ста лет и они были в идеальном состоянии.

— Красиво, — выдохнула я.

— Дедушка коллекционировал, — ответил дед, и в его голосе послышалась грусть. — Еще до революции. Потом прятал, пережидал смуту. Теперь вот мне досталось.

Я осторожно достала стопку тарелок — тонких, с синим ободком, с золотыми вензелями. На каждой едва заметная трещинка, но не скол. Время бережно прошлось по ним, не уничтожило.

Я расстелила на столе льняную скатерть, расставила тарелки, разложила приборы. Дед смотрел на меня, в его глазах теплело что-то родное.

— Ты это умеешь, — сказал он не вопросом, а утверждением.

— Мама учила, — ответила я, не вдаваясь в подробности.

Я нарезала хлеб , настоящий, черный, с хрустящей корочкой , и разложила на деревянной дощечке. Достала из буфета варенье в старой банке, с марлей вместо крышки. Поставила на стол.

— Николай Иванович, а у вас часы остановились, — заметила я, кивнув на стену.

Там висели старинные настенные часы с маятником, с медными гирями, с циферблатом цвета слоновой кости. Стрелки замерли на без четверти три.

— Да уж, — дед вздохнул. — Месяц как встали. Местный мастер смотрел, сказал , что механизм старый, запчастей не найти. А новых я не хочу. Это память.

Я подошла к часам, открыла стеклянную дверцу и заглянула внутрь.

Шестеренки, пружины, маятник — всё на месте, но одно колесико, маленькое, с тонкими зубчиками, соскочило и лежало внизу, на деревянном основании.

— Можно я попробую починить? — спросила я.

Дед удивленно поднял бровь. Марат, который вошел на кухню с чашкой кофе , замер в дверях.

— Ты умеешь чинить часы? — спросил он.

— Я умею чинить всё, что старше меня, — ответила я, не оборачиваясь. — Отец научил. У реставраторов руки должны быть не только из нужного места, но и золотыми.

Я сняла часы со стены, осторожно поставила на стол, открыла заднюю крышку. Пинцет для бровей, который я нашла в своей косметичке, подошел как нельзя кстати. Зубчатое колесико село на место с легким щелчком. Я проверила маятник, отрегулировала натяжение пружины и нажала на пуск.

Часы ожили.

Тиканье мягкое, успокаивающее разнеслось по кухне.

Я подняла голову.

Николай Иванович смотрел на меня с таким выражением, будто я только что воскресила его покойную жену.

— Настя, — сказал он тихо. — Детка… спасибо.

— Не за что, — ответила я, чувствуя, как к щекам приливает румянец. — Там работа на пять минут была.

— Я уж думал все им, — дед покачал головой. — А ты за пять минут…

Он замолчал, сглотнул комок в горле и снова кивнул.

— Умница. Настоящая умница.

Я украдкой взглянула на Марата.

Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на меня. Кофе давно остыл в его руке.

В его глазах не было ни льда, ни стали. Только что-то новое — то, чего я раньше не видела.

Удивление.

И кажется, первая искра интереса.

Чай пили в гостиной, у камина, в котором потрескивали дрова.

Николай Иванович расспрашивал меня о мастерской, об отце, о моих проектах. Я рассказывала, чувствуя, как тает лед между нами. Дед оказался не просто старым больным человеком , он был кладезем историй, знал каждую икону в своем доме, каждую книгу на полках.

— А ты знаешь, что этот дом строил архитектор Шехтель? — спросил он.

— Нет! — я чуть не выронила чашку. — Правда?

— Чистая правда. Его ранние работы. Еще до того, как он стал знаменитым.

Я вскочила с дивана и подошла к стене, провела пальцами по дереву.

— Да, — прошептала я. — Видите эту резьбу? Это его почерк. И пропорции комнат… золотое сечение…

Я обернулась к деду, сияя.

Он смотрел на меня с таким теплом, что у меня защемило сердце.

— Марат, — сказал он громко, не отрывая взгляда от меня. — Ты молодец.

— Я рад, что ты доволен, дедушка, — ответил Марат. Голос его звучал ровно, но я заметила, как он расслабил плечи впервые за все время.

— Не просто доволен, — старик откинулся в кресле и улыбнулся. — Я счастлив. Такую девушку нашел. С душой. Настоящую.

Я опустила глаза. Стыдно стало. Потому что я ненастоящая. Я фикция. Кукла в контракте.

Марат, кажется, подумал о том же. Я заметила, как его челюсть сжалась.