Читать книгу: «Клиника «Обскур». Часть 2»

Глава

Дисклеймер:

В произведении присутствуют сцены физического насилия, пыток, жестокого обращения, телесных повреждений и смерти. Не рекомендуется к прочтению людям с повышенной чувствительностью к подобным темам.

Все события и персонажи вымышлены. Любое сходство с реальными событиями случайно.

ВНИМАНИЕ! СПОЙЛЕРЫ К ПЕРВОЙ ЧАСТИ!

Данная глава является прямым продолжением событий первой книги. В ней раскрываются ключевые сюжетные тайны: происхождение клиники и судьба главного героя.

Если вы не читали первую часть, настоятельно рекомендую остановиться и прочитать её. Без этого многие сюжетные повороты могут показаться нелогичными или потерять свою силу.

Клиника «Обскур»

Часть 2.

Акт: 3. Мёртвый я был с самого утра.

Фабрика грёз. Глава VII

1.ВСЁ БЫЛО КАК ВО СНЕ...

В кромешной тьме он лежал, продрогший от головы до пят, голый, и тело его было покрыто липкой жидкостью, которая холодила кожу и пахла чем-то химическим, больничным, тошнотворным. На губах держался отвратительный пресный вкус, от которого желудок выворачивало наизнанку, хотя внутри уже давно ничего не было — только пустота, только спазмы. Вдруг впереди появился небольшой огонёк — дрожащий, жёлтый, как свет далёкой звезды, — он становился всё ближе и ближе, и вскоре можно было различить силуэт человека, склонившегося над ним.

Он присел на корточки рядом с Диланом и поднёс к его лицу лампу со свечой, и пламя качнулось от его дыхания. Он что-то сказал — губы его шевелились медленно, отчётливо, — но Дилан не слышал ни слова, только видел движение губ, беззвучное, как в немом кино.

Дальше Дилан живёт вспышками, постоянно теряя сознание и снова просыпаясь, и каждый раз это похоже на выныривание из глубины — глоток воздуха, и снова вниз. Глаза очень плохо видели и болели, как после долгой травмы, как будто он смотрел на мир сквозь мутное, исцарапанное стекло.

Под ногами меняется пол — от коричневого дерева к чёрно-белому кафелю, знакомому до дрожи, до мурашек на коже. Его куда-то перенесли, схватив под руки, и бросили на холодный пол. Он почти не чувствует своего тела, руки и кожа красные — то ли от крови, то ли от холода. Приглядевшись, Дилан видит вокруг белый мелкий кафель, а поодаль, в нескольких метрах, — двое мужчин в белых штанах и рубашках, и трудно рассмотреть их лица, как будто они в тумане.

Напор ледяной воды накрыл его, и на секунду кожа словно загорелась — ожог и холод одновременно, — но затем холод проник до самых костей, до самого позвоночника, до мозга. Кровь окрасила белый кафель, расплываясь розовыми разводами, и Дилан почувствовал, что каждая его кость сломана — он почувствовал это с такой ясностью, что перехватило дыхание, — и вновь потерял сознание от боли, провалился в темноту, как в спасительную яму.

Проснулся он позже — уже в белой комнате, от яркого света резало глаза, и он зажмурился, застонав. Тёплая постель не спасала тело от холода, кости ныли, как будто заново срастались, и каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью в самых глубоких тканях. Он ослаб настолько, что не мог пошевелить рукой, голова раскалывалась, будто после тонны выпитого алкоголя. Ему это точно знакомо — это хуже любого похмелья, хуже любой абстиненции.

После того как Дилан очнулся, он обнаружил, что находится в той же комнате, с теми же ощущениями, а вокруг его кровати кружили люди в белых халатах. Силуэты ходили по комнате: две женщины, судя по длинным волосам, и не менее трёх мужчин. Они переговаривались, склонялись над ним, и их лица были размытыми пятнами.

Второй раз Дилан проснулся от боли в горле — резкой, саднящей, как будто туда вставили нож. Первым, кого он увидел, был мужчина, лысый, в белом халате и круглых очках, поблёскивавших в свете ламп. Из гортани Дилана торчала трубка — пластиковая, прозрачная, — и он испугался, дёрнулся и понял, что его руки и ноги пристёгнуты ремнями, которые врезались в кожу. Увидев, что он дёргается, трубку сразу же вытащили, и Дилана чуть не стошнило — спазм прошёл по горлу, и он закашлялся.

Мужчина спросил что-то у него, но Дилан всё ещё ничего не слышал. Он покачал головой, и мужчина понял, сказал что-то женщине, и они оба вышли из комнаты и выключили свет.

Когда его глаза немного привыкли к темноте, он увидел рядом худого парня, спящего на стуле, уронив голову на грудь. У Дилана было чувство жажды — дикой, невыносимой, иссушающей, — он попытался попросить воды, но не услышал своего голоса. Однако он продолжал говорить, шевеля пересохшими, потрескавшимися губами. Молодой человек услышал его, встрепенулся, взял стакан с водой и помог Дилану напиться. Вода была холодной и чистой, и он почувствовал, как она проходит по горлу, как живительная влага разливается по телу.

Дилан снова проснулся, но на этот раз от голосов в комнате. Голоса были нечёткими, слышно было только непонятное шипение, но уже можно было различить женский и мужской голоса — как будто радио настраивали на нужную волну, и сквозь помехи пробивались слова.

В комнате находился короткими густыми волосами, блондин, и в свете его кожа казалась золотистой, он был похож на тот силуэт, которого он видел в прошлый раз в темноте, и вместе с ним был лысый мужчина в очках. Они спорили о чём-то, их лица были напряжены, но, увидев, что Дилан проснулся, они прекратили ругаться и подошли к нему.

Человек короткими густыми волосами снова поднёс воду к губам Дилана, и тот не спеша выпил, чувствуя, как влага успокаивает саднящее горло. Лысый мужчина начал что-то говорить.

Дилан попросил его говорить громче, пытаясь ориентироваться на вибрации в собственном горле. Мужчина наклонился к его рту, чтобы лучше расслышать. Дилан понял, что говорит тихо, поэтому увеличил тон, и его вроде услышали.

Мужчина начал говорить уже громче, но всё так же медленно, как будто разговаривал с ребёнком или со слабоумным. Дилан расслышал слово «доктор» — и дальше опять гул, опять тишина.

Тело пронзила боль, кости заныли — все разом, — и Дилан внезапно вспомнил, как незнакомец в капюшоне ломает ему рёбра молотком, как хрустит позвоночник, как трещат кость одна за другой. Он вырубился с криком — и этот крик был последним, что он помнил.

Как Дилан заснул с криком, так и проснулся — с криком же. Боль, боль, боль — нескончаемая и непрекращающаяся, пульсирующая в каждой клеточке тела, в каждом нерве.

Рядом была медсестра, сделала ему укол, и через минуту стало чуть легче — боль отступила, превратилась в тупой, далёкий гул, похожий на отголосок грозы.

— Вы слышите меня? — спросила женщина с бурыми волосами после того, как дала Дилану попить.

Впервые за долгое время он внятно что-то услышал. Звук её голоса был резким, но разборчивым — слово, целое слово, — и это было чудом.

— Да, — тихо произнёс Дилан, испытывая странную, почти детскую радость от того, что снова слышит свой голос.

— Отдыхайте, — сказала она, — к вам позже ещё зайдут.

Дилан получше рассмотрел её — она оказалась совсем молодой. Раньше, когда он видел её в моменты пробуждения, ему казалось, что ей лет тридцать, а сейчас ей не дашь и двадцати пяти. Она была худенькой, с узкими скулами, острым носом и глубоко посаженными глазами, над которыми виднелись острые, как нарисованные, брови. Когда она смотрела на Дилана, в её взгляде явно ощущалось презрение — холодное, почти брезгливое, — и он чувствовал его кожей. Более того, похоже, что она не любила свою работу, и все её слова звучали как заученная речь, как текст, прочитанный тысячу раз. Эта безучастность чувствовалась в каждом её движении, в каждом жесте, в том, как она поправляла одеяло, как отворачивалась. Но Дилану могло и показаться — ведь сложно быть в чём-то уверенным, когда ты только что вернулся с того света, когда твои кости только начали срастаться, когда твой слух только начал возвращаться. Сложно быть уверенным хоть в чём-то.

В следующий раз он увидел её рядом — она сидела на стуле, закинув ногу на ногу, и читала газету, и страницы тихо шелестели в тишине палаты. Увидев, что Дилан очнулся, она отложила газету и принялась ощупывать его — холодными, деловыми пальцами, которые двигались быстро и безжалостно.

— Чувствуете?

Дилан кивнул. Голос ещё не вернулся полностью.

— Вам больно? — ещё раз спросила она, и в её голосе не было ни капли сочувствия.

— Нет.

— Я хочу задать пару вопросов, вы в силах ответить? После я вас оставлю отдыхать дальше. — Она села обратно на стул, поправила халат. — Вы знаете, кто вы?

— Дилан Адамс.

— Сколько вам лет?

— Двадцать пять.

— Дата рождения?

— Меня записали на седьмое января.

— Записали? — её брови чуть приподнялись.

— Меня отдали в детский приют в восемь лет мои родители, не сказав дату рождения. У порога приюта я оказался седьмого января две тысячи шестнадцатого года, так и записали.

На её лице появилось удивление — живое, настоящее, — и это было лучше, чем её холодное презрение, которое виделось Дилану поначалу.

— Две тысячи шестнадцатого года? — переспросила она, и в её голосе прозвучало что-то похожее на недоверие.

— Да.

— Хм. Ладно. — Она снова спросила. — Что вы последнее помните?

— Где я?

— Вы в клинике. Давайте сначала вы ответите на мои вопросы, а потом...

Опять его вопросы отложили в сторону, но их накопилось достаточно — целая гора вопросов, — и так никто не мог дать внятный ответ.

— Я упал в шахту... — Дилан запнулся, чувствуя, как память услужливо подсовывает образ зверя. — После я увидел молодого человека со светильником в руках, таким старинным, со свечкой внутри...

— Ммм... — девушка улыбнулась, и в этой улыбке было что-то снисходительное. — Старинный.

Дилан подумал, что её насмешила подборка слов. Он продолжил:

— После я очнулся здесь. Боль, ничего не слышу, поначалу всё плыло, видел просто силуэты.

— Хорошо, — она взглянула на Дилана как на местного дурочка, и её глаза сузились.

— Что со мной?

— Давайте мы закончим с моими вопросами, а свои вопросы оставьте при себе, не мне вы их будете задавать! — она уже не сдержала раздражение, и её голос стал резким, как пощёчина.

Эта женщина точно не в восторге от работы. Видимо, Дилан забирал её драгоценное время — время, которое она могла бы потратить на газету, на кофе, на что угодно, только не на него. Пора бы уже привыкнуть, что его вопросы нужны только ему. Только ему одному.

— Что было после приюта? — спросила женщина.

— Я поступил в армию на контракт, был там журналистом... Но больше сидел в казарме и писал отчёты, — Дилан промолчал о своей службе в горячих точках. Мало ли кто сидит перед ним. Мало ли кому эта информация может пригодиться.

— «На контракт»?.. — снова она повторила за ним, и в её голосе прозвучала та же странная нотка, что и при дате рождения. — На сегодня с меня хватит.

Она демонстративно встала со стула и направилась к двери с максимальным пренебрежением, на которое только способен человек, — спина прямая, шаги отчётливые.

— Можно воды? — спросил Дилан, и голос его прозвучал хрипло.

Она остановилась у двери и обернулась через плечо:

— Что-нибудь ещё? Может, шоколадного пирога?

Издёвка было в её голосе, в её позе, в её улыбке — тонкой, как лезвие.

— Простите, я не понимаю вашего юмора.

Её лицо сменилось с ехидной улыбки на каменное — мгновенно, как будто кто-то щёлкнул выключателем.

— А я вашего! — с оскалом сказала девушка и, развернувшись, широким шагом вышла из комнаты. Дверь захлопнулась за ней с громким щелчком, и звук этот эхом разнёсся по палате.

Дилан остался один в белой комнате, глядя в потолок и размышляя о том, что странности только начинаются. Она смотрела на него как на дурочка. Что всё это значит? Где он? И что с ним сделали? Вопросы множились, как трещины на стекле, и ответов на них пока не было. Но он чувствовал: что-то не так. Что-то очень сильно не так.

На следующий день его попытались поставить на ноги, но кости были ещё слабы, и он долго не мог стоять — ноги подкашивались, как у новорождённого оленёнка. Зато его хотя бы ненадолго избавили от тугих ремней.

Последующие дни эти процедуры повторялись с методичной регулярностью. Дилан пытался поговорить с тем молодым человеком, которого увидел впервые, и спрашивал, где он находится. Но ответов не было — этот белобрысый парень не обращал внимания на его вопросы, только молча выполнял свою работу и уходил. Всё это заняло несколько дней, и Дилан научился передвигать ноги и стоять, чтобы не падать, — маленькая победа, которая давалась с огромным трудом.

Одной ночью к Дилану зашёл блондин в сопровождении двух санитаров — из его кошмаров, в белых рубашках и брюках. Они силой схватили его, посадили в коляску и привязали ремнями руки и ноги — туго, до боли в запястьях. Затем вкололи ему что-то в плечо, и разум Дилана помутился, поплыл, как от хорошей дозы алкоголя.

Его куда-то везли, ощущался холод, запах плесени и крови. Всё это было так знакомо для него — сразу же вспомнились кошмары, та самая психбольница, тот самый коридор с чёрно-белым кафелем.

Дилана завезли в тёплую комнату с приглушённым светом. Пахло шоколадом, дубом и виски. Виски — этот запах ему точно знаком, и во рту появилась сухость, мучительная, как в пустыне.

«Продал бы душу за глоток виски и сигарету. Продал бы душу просто за глоток». ― думал Дилан.

— Почему я ничего не вижу? — испуганно спросил Дилан, и его голос прозвучал глухо.

— Не волнуйтесь! — прозвучал уставший голос откуда-то из темноты. — Это побочный эффект от препарата.

Кресло Дилана остановилось. Голос человека стал ближе — теперь он звучал прямо перед ним.

— Что за препарат?

— Расслабляющий. Сам готовил, так скажем.

— Он меня не расслабляет! — произнёс Дилан, и это было правдой: он чувствовал напряжение в каждой мышце.

— Расслабляет ваш мозг. Это похоже на алкоголь. Вы становитесь более разговорчивым, без ужимок, так скажем.

— Для чего это?

— Я хочу, чтобы вы рассказали всё о себе, от рождения и до сегодняшнего дня. После я отвечу на все ваши вопросы. Хорошо?

— Можно было и без укола.

— Моя профессия такая.

— А что у вас за профессия?

— Я же говорю. Сначала вы отвечаете на вопросы. Потом я.

Опять одно и то же…

Дилан рассказал всё, что помнил. Он чувствовал, что ему ввели что-то, что заставляло его говорить без остановки, — слова лились из него, как вода из прорванной трубы. Когда он пытался перейти к другой теме, мужчина возвращал его к предыдущей и задавал всё новые и новые вопросы. Дилан дошёл до рассказа о военной службе, о горячих точках. Здесь он понял, что нужно остановить допрос, ведь он не знает, где находится. Вдруг его взяли в плен враги, вкололи ему что-то и таким образом допрашивают.