Читать книгу: «Новый нуар»

 
И пусть я псих.
А кто не псих?
А вы не псих?
 

Александр Галич

@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ

© Н. Колокольчиков, 2024

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2024

Пролог
В эмпиреях

…и их шаги навсегда теряются в тени ветра.

Карлос Руис Сафон

Боже мой, как же хорошо, когда ничего не болит! А ведь казалось, что это невозможно, что так просто не бывает. Оказывается, возможно!

Со всех сторон обдувает свежим ветерком, можно поворачиваться, подставляя то бок, то спину. Кажется, голый, хотя не очень понятно. Эта бесплотность приятна, но и раздражает; наверное, с непривычки. Во всяком случае, погоды больше никакой нет.

И еще ощущение необыкновенной легкости, простирающегося вокруг бесконечного времени, предвосхищение необъятных возможностей, – но это все впереди. Конечно, странно немножко…

Колокольчиков, как будто, наблюдал теперь за всем тысячью глаз. Не то, чтобы научился летать, но находился во многих местах одновременно. Попросту везде. И одновременно нигде. Не очень ясно, как нужно повернуться, чтобы лучше все видеть и слышать. Со временем разберемся.

Он помнил: это началось, когда внутренняя жизнь начала постепенно становиться важнее внешней. Колокольчиков поначалу страдал – боялся оторваться от этой самой внешней жизни. Ведь кто его знает, что будет потом… Но все произошло как-то само собой. И ничего! В смысле, ничего страшного…

На самом деле, это как учить иностранный язык: нужно полностью в него погрузиться. Но боишься оторваться от родной речи, будто можешь ее забыть. И в результате спотыкаешься и запинаешься в этом самом иностранном языке, как убогий троечник. Или как писать роман: нужно бы полностью уйти в придуманный сюжет, но боишься, что не сможешь вернуться в реальную жизнь…

А теперь пришло внутреннее спокойствие, уверенность, что ни о чем не надо тревожиться. Словно, избавился от нервной болезни, от мучительного стресса, и было даже как-то не по себе – слишком уж все было хорошо. И никуда не хотелось возвращаться.

Мучившие всю жизнь демоны исчезли, в душе воцарился абсолютный покой, и стало очевидно: то, что есть сейчас, будет всегда.

«Будто, это и не я вовсе, – думал иногда Колокольчиков. – Точно, это не я. А где же я тогда?» Напрягшись, он не без труда различал в полумраке контуры лежащей на полу в неестественной позе фигуры с чужим лицом и с пятном запекшейся крови возле головы.

Раньше всегда что-то раздражало: кололо в боку, жал ботинок, цеплялся за одежду неподстриженный ноготь. Теперь жизнь от всего этого очистилась, и он знал, что это навсегда. Не нужно больше ни на кого оглядываться, стараться не ляпнуть лишнего, думать о том, застегнута ли ширинка. Все это облетело, как сухие листья с дерева, и можно было наконец полностью отдаться вещам настоящим.

Но кое-что осталось по-прежнему. Например, когда Колокольчиков закрывал глаза, то в темноте сразу открывались тысячи других глаз, которые неотрывно за ним следили. Выражение их было разным, но обычно недобрым – от равнодушия до злорадства. Но сделать ему они все равно уже ничего не могли.

Теперь он, кажется, окончательно ушел в себя, но удивительным образом остался и в той жизни, в которой был прежде. А она, жизнь, продолжалась, как будто ничего и не случилось.

«Интересно, так со всеми бывает?» – спрашивал себя иногда Колокольчиков. Ответ приходил сам собой: «А какое мне дело?»

Глава 1
Ночной пассажир

За рулем «Ситроена-Пикассо» Василика рулил по 7-му округу Парижа. На ночных улицах было безлюдно, и он никуда не спешил. Поздний час, моросивший дождь и отблески разноцветных реклам на мокром асфальте наводили меланхолию.

Василика, однако, был человеком действия и этого не любил. Задумчивость, уныние, грусть – все это ему представлялось чем-то вроде болезни. Поэтому, когда он увидел на перекрестке мужчину в длинном пальто, который помахал ему рукой, то сразу встряхнулся и плавно причалил к тротуару. Ведь Василика был парижским таксистом.

Мужчина открыл заднюю дверь, рухнул на сидение и буркнул:

– Площадь Бурбонского дворца…

Затем вытащил из портфеля какие-то бумаги и принялся их перелистывать. Василика поднял брови, но ничего не сказал и тронул машину с места. Ехали по Университетской улице в полном молчании. Оказавшись на площади, Василика остановил машину. Пассажир выбрался наружу, сунул ему синюю бумажку в 20 евро и сказал:

– Подожди меня здесь… Минут двадцать.

Василика смотрел на удалявшуюся фигуру с развевавшимися полами черного пальто и колебался. Он совершенно не был обязан его ждать. И вообще, во Франции пассажиры так себя с таксистами не ведут. С другой же стороны, делать ему было нечего, а лишний заработок не помешает. Так что Василика развернул машину и занял место на пустой парковке.

В ожидании он принялся разглядывать мраморную скульптуру Жан-Жака Фешера, изображавшую Конституцию в лавровом венке и с золотым жезлом. Прямо перед ним стоял дворец, где заседала Национальная ассамблея, а вокруг были многочисленные здания, составлявшие парламентский комплекс, среди которых и скрылся его пассажир.

Действительно, через четверть часа мужчина в пальто вынырнул из тени и пересек площадь, помахивая портфелем. Он сел в машину и заметно повеселевшим голосом сказал:

– Ну а теперь, – площадь Йена.

Василика повернул ключ и поехал в сторону Сены. Набережная д’Орсэ, Дом Инвалидов, мост Альма – вот и площадь Йена.

– Отсюда на авеню президента Вильсона, – скомандовал пассажир.

Василика объехал конную статую Джорджа Вашингтона, но остановился перед въездом на авеню.

– Здесь закрыто движение, месье, – объяснил он. – Палатки ставят, завтра субботний рынок.

– Ну ладно, я здесь выйду, – благодушно сказал мужчина и протянул оранжевую бумажку в 50 евро. Когда, однако, Василика попытался ее взять, то обнаружил, что пассажир не выпускает банкноту из пальцев, и, нахмурившись, взглянул на него.

– Вопрос! – сказал мужчина. – Ты можешь меня в Страсбург отвезти?

– Когда?

– В воскресенье.

– Почему нет, месье? – ответил после недолгого раздумья Василика. – 800 евро.

– Договорились! – сказал пассажир, выпуская из пальцев бумажку. – Тогда в 11 часов на этом месте.

Глава 2
Счастливое детство

Память работает как-то странно. Точнее сказать, вообще никак не работает. Возникают отдельные, бессвязные фразы и картинки из прошлого. И все. Чтобы превратить эту мешанину в нечто осмысленное, нужна изрядная доля воображения, а, может быть, и фантазии.

Помочь что-то вспомнить могут старые фотографии, письма или дневники, если они, конечно, есть. Это отдельный повод удивиться: смотришь на эти снимки, листаешь эти страницы и – ничего! Совсем ничего. Просто это не ты. Какой-то ребенок в вязаной шапочке смотрит в объектив фотоаппарата. Причем тут ты? Или читаешь записанные собственной рукой мысли и не узнаешь их. Чужие мысли, это не ты писал.

Обычно книжки о детстве это – выдумки взрослых о детстве. А на самом деле? Самое раннее воспоминание это – тазик, в котором Колокольчикова купала мама. Хорошо помнил очертания отколовшегося кусочка белой эмали на краю тазика и плававшую в нем пластмассовую утку с облезшей краской.

Потом – выцветший тканый коврик с тремя богатырями над его деревянной кроватью на колесиках. Маленький Колокольчиков раскачивал кровать, выталкивал на середину комнаты и катался на ней взад-вперед к возмущению/восхищению родителей.

У Колокольчиковых была комната в коммунальной квартире четырехэтажного дома в подмосковном железнодорожном поселке. В квартире жили три семьи – у каждой по комнате. Кухня, ванная и уборная – общие. Другие жили в бараках и даже в отцепленных вагонах, стоявших на запасных путях в депо за железной дорогой. В поселке была конюшня, где стояла унылая лошадь и приятно пахло сеном.

По утрам Колокольчиков выходил через кухню на балкон. Воздух был прохладно-свежим, солнце – празднично-ярким. Он стоял, положив руки на каменные перила, и смотрел на проезжавшие электрички. Пассажиры сидели на полу в дверях с болтающимися створками, свесив вниз ноги, и даже на крышах вагонов – предтечи нынешних зацеперов. Было весело.

Смутно помнилось, как, гуляя по вечерам с мамой около дома, собирал в мокрой траве маленьких лягушек и складывал их в кузов игрушечного железного грузовика. Потом бежал по асфальтированной дорожке, с грохотом волоча за собой грузовик на веревке, а испуганные лягушки с кваканьем прыгали в разные стороны, приводя Колокольчикова в неописуемый восторг.

Иногда по поселку проезжал цыган-тряпичник на запряженной лошадью телеге. Ребята тащили из дома старую одежду или посуду, а он взамен доставал из деревянного ящика на замке леденцовые петушки на палочке или разноцветные мячики на резинке. Все мечтали об оловянном пугаче, громко стрелявшем пороховыми пробками, однако его можно было получить только за деньги.

В местном магазине продавались две шоколадки – дорогая «Миньон» и подешевле «Соевый с арахисом». Колокольчиков предпочитал «Соевый», потому что «Миньон» была горькой. Чаще всего, однако, обходился купленным в аптеке гематогеном. Понятно, не было денег.

А еще в аптеке покупали песочные часы. Выходили на улицу и становились кругом. Один из ребят осторожно брал клепсидру за верхнюю часть и разжимал пальцы над асфальтом. Предмет падал вертикально, при ударе об асфальт хрупкое стекло рассыпалось, а верхняя и нижняя деревянные крышки складывались вместе и оставались лежать на небольшой горке мелкого стеклянного песка. Все завороженно смотрели, пытаясь, видимо, найти в загадочном зрелище некий смысл. Потом молча шли дальше, ничуть не жалея о потраченных деньгах.

Дома ели картофельный суп, гречневую кашу, «хрущевские» котлеты с хрустящей корочкой по 60 копеек за десяток. На 1 мая или 7 ноября на столе появлялись селедка с луком и подсолнечным маслом, винегрет из свеклы с солеными огурцами, вино и водка. А мама душилась «Красной Москвой», тяжелый запах которой нос Колокольчикова запомнил на всю жизнь.

Однажды Колокольчиков за что-то обиделся на маму, ушел в комнату к соседке и сказал: «Тетя Тоня, я теперь буду жить у вас». И занялся своими делами. Тетя Тоня, конечно, удивилась, накормила Колокольчикова, переговорила тишком с его мамой, а вечером мягко объяснила ему, что спать нужно все-таки идти домой. Колокольчиков не стал спорить и вернулся к родителям. Никто об этом больше не говорил.

Однажды в дверь позвонили. Незнакомая женщина спросила отца.

Колокольчиков сказал, что его нет дома. Женщина постояла, потом неприятно улыбнулась и сказала:

– А ты знаешь, что он не настоящий твой отец? Настоящий…

– Ничего такого не знаю, – сказал Колокольчиков, стараясь говорить как можно грубее, и закрыл дверь.

Вечером рассказал об этом маме. Глаза у нее сделались совсем злыми.

– Вот стерва! – процедила сквозь зубы. – Ну, я ей устрою.

Характер у мамы был неустойчивый: порывы нежности сменялись приступами гнева, как будто Колокольчиков был взрослый. Любила его, как умела. Со всем этим как-то уживалась житейская мудрость, душевная отзывчивость. Колокольчиков смутно отдавал себе отчет, что иногда мешает ей жить, не очень понимал, что ему делать, чувствовал себя одиноким и обижался.

Возле дома был палисадник с кустами акации. Здесь было хорошо играть в прятки, и однажды Колокольчиков сидел за кустом с маленькой Леной. А потом к нему вдруг подошла большая девочка, которая уже училась в школе, и глумливо сказала: «А вот я расскажу родителям, чем ты с ней там занимался…» Колокольчиков ничем таким не занимался и даже не понял, что она хочет сказать, но почему-то испугался.

Глава 3
Румынский Гаврош

Когда-то беспризорник Василика вместе с другими бездомными пацанами жил в бухарестском канализационном коллекторе. Деньги, которые он собирал, играя возле рынка на расстроенном аккордеоне, у него отбирали взрослые бродяги. Вечно голодный он, как и его сверстники, все чаще подносил ко рту желтый целлофановый пакет с надписью «Ауролак» и жадно вдыхал эфирные пары, привыкая постепенно к сладкому головокружению.

21 декабря 1989 года, когда в Бухаресте вспыхнули беспорядки, Василика сорвал со здания почтамта трехцветный флаг с гербом, обмотал его вокруг пояса и во все горло заорал: «Долой тирана!» Маленького бродяжку сфотографировали французские журналисты, а снимок с эффектной подписью «Румынский Гаврош» украсил обложку журнала «Paris Match». Так о Василике узнал мир.

Василика остался с французами – помогал таскать тяжелую фотоаппаратуру, водил на экскурсии в цыганский квартал Ферентарь, знакомил с колоритными персонажами бухарестского дна. Французы щелкали фотоаппаратами и платили долларами – все были довольны. Василика смотрел на них и пытался представить себе, что где-то есть другой мир, совсем не похожий на тот, в котором он живет.

Прошли зимние праздники, приближался срок отъезда новых друзей, и Василика изо всех сил старался быть полезным. Французы все понимали и улыбались. После того, как багаж был загружен в минивэн, Пьер подмигнул Василике и кивнул в сторону машины. Уговаривать не пришлось: он мгновенно шмыгнул внутрь и залег за баулами с камерами, штативами, объективами.

 
Voyage, voyage…
 

Далида

Границы тогда, по сути, не было, и к вечеру минивэн уже оказался в Венгрии, на аэродроме, где было много французских военных в камуфляже. Французы договаривались о чем-то между собой, а Василика усердно помогал переносить сумки из машины в самолет. Потом – несколько часов полета, во время которых Василика сидел среди французов на дощатом полу в грузовом отделении, и посадка на аэродроме в Вилакубле.

Светало. Французы прощались, и по спине у Василики пробежал холодок. Пьер положил ему руку на плечо и повел к машине. По дороге Василика смотрел на мелькавшие за окном ухоженные поля и дрожал. Меньше, чем через час они были в городе. Возле площади Италии Пьер заехал во двор и припарковался. В холостяцкой квартире он сначала отвел Василику в ванную, потом уложил на диване под пледом, а сам скрылся в спальне. Заснуть Василика в эту ночь так и не смог.

Глава 4
Честное пионерское!

Колокольчиков пошел в школу. Вспоминается игра в пинг-понг и поездки на велосипеде летом, лыжные вылазки и походы на каток зимой. Колокольчиков сменил коньки с «фигурных», у которых на передке лезвия были зубцы, на «канадки» с закругленным передком. На катке по привычке оттолкнулся носком и, понятно, грохнулся головой об лед. Однокашники привели его домой, а напугавшаяся мама присыпала стрептоцидом и заклеила пластырем разбитую бровь. Потом Колокольчиков увидел на столе какие-то пакеты и спросил, что это такое. «Подарки», – ответила удивленно мама. «Какие еще подарки?», – разозлился Колокольчиков, чувствуя какую-то пустоту в голове. «Да ты что, Коля, у тебя же день рождения!», – совсем испугалась мама. Колокольчиков ничего не помнил. Вообще ничего. Мама уложила его в постель и вызвала доктора. Диагноз – сотрясение мозга, лечение – покой. Через неделю всё вспомнилось.

Поезд выехал из туннеля на метромост, и вагон залил дневной свет. В больших окнах были видны Москва-река и Ленинские горы с остатками снега на бурых склонах. Колокольчиков вышел на «Юго-Западной» и зашагал по улице вдоль забора, за которым была какая-то стройка. Вошел в подъезд и нажал кнопку звонка у одной из квартир на первом этаже.

Здесь жил старенький журналист из газеты «64», у которого по вечерам собиралась компания из шахматного клуба на Гоголевском бульваре. Каким-то образом в нее попала и мама Колокольчикова, которая брала его с собой. Взрослые болтали, выпивали, играли в карты, а Колокольчиков листал книжки, ел салат «Оливье», бродил по квартире.

У журналиста был сын Саша – беззаботный и самоуверенный мужчина лет тридцати. Мама, похоже, была к нему неравнодушна, но взаимности не получала, и поэтому Колокольчиков испытывал к Саше смутную неприязнь.

Дверь открылась, и на пороге появился Саша, который, увидев Колокольчикова, поднял брови. Мальчику совершенно нечего было здесь делать одному. Все же прошли в квартиру, и, не снимая куртки, Колокольчиков сел на стул.

– Вот, – сказал он глухим от волнения голосом. – Извините. Мне спросить некого…

Сидевший напротив Саша смотрел настороженно. Вероятно, опасался, что речь пойдет о маме.

– В общем, вот что… Я не понимаю… Все вокруг говорят одно, в школе там, в книжках… Надо, мол, дружить, всем помогать… А на самом деле все не так. В жизни, то есть… Никому ни до кого нет дела. Каждый за себя. В общем, получается, что кругом вранье. Говорят одно, а делают другое… В общем… Кому верить?

От неожиданности у Саши расширились глаза. И отлегло на душе. Он не умел разговаривать с детьми и опускаться до уровня мальчишки не собирался. А отмахнуться было совестно.

– Ну, конечно, верить книжкам нельзя, – сказал он как-то просто. – В жизни все по-другому. Ты потом поймешь…

Саша замолчал, не желая, видимо, говорить лишнего: кто его знает, какие выводы сделает подросток.

– Так, – сказал сухо Колокольчиков, у которого от напряжения гудела голова. – Я понял. Спасибо. Ну, я пойду.

Саша закрыл за ним дверь. Колокольчиков вышел на крыльцо и, оглядываясь вокруг, глубоко вдохнул грудью сырой весенний воздух.

Учебой Колокольчиков себя не обременял – зачитывался дома «Тремя мушкетерами», ходил в кино в подвальном агитпункте на «Королеву Шантеклера». В результате получил аттестат с «тройками».

Перед выпускным вечером закопали с приятелями под кустами у шоссе несколько бутылок портвейна «777». Когда начались танцы, пошли выпить, но в темноте никак не могли найти спрятанное вино. А тут еще пришли выпускники из параллельного класса, которые тоже зарыли бутылки где-то в этих кустах, и пришлось выяснять отношения.

Глава 5
Золоченая клетка

Утром они вышли на улицу и позавтракали в квартальном кафе. Василика смотрел вокруг во все глаза. Потом сели в машину и приехали в префектуру. Там Василика долго сидел на стуле в длинном коридоре и слушал, как Пьер громко спорил с чиновником в кабинете. Потом его позвали внутрь. Сидевший за столом француз с усами щеточкой посмотрел на него внимательно, потом спросил что-то. Василика ответил наугад, наверное, невпопад. Потом снова долго ждал в коридоре. Подмывало бросить все и уйти. Но куда? От этого бессилия его буквально мутило.

Наконец, Пьер с бумагами в руках вышел из кабинета. Они приехали в парк и зашли в ресторан-стекляшку, где сели за стол. Поели, и Пьер сказал примерно следующее:

– Ну вот, смотри! Завтра я отвезу тебя в школу-интернат в Вильбон-сюр-Иветт. Здесь у меня письмо из префектуры, ты включен в специальную программу для беженцев, – он кивнул на портфель. – Там у тебя будет все, что нужно. Через некоторое время получишь вид на жительство. Выучишь язык, освоишь профессию, будешь жить во Франции. Я не знаю, понимаешь ли ты, что это для тебя большая удача. Многие добиваются этого годами. Тебе повезло. Ты поймешь позднее. А повезло вот почему, – и он достал из портфеля журнал с фотографией Василики на обложке и помахал им. – Конечно, поначалу будет трудно, придется набраться терпения… Ну, а если не хочешь, можем поехать в посольство, скажем, что ты спрятался в багаже, и они отправят тебя домой… Это очень легко.

Василика понял, что решается его судьба, и не знал, что делать. Все вокруг было чистое, светлое, красивое, но – чужое. А там… Там все было, как было, но – свое. Там он был как рыба в воде, а здесь не знал, как шагнуть правильно. А главное, – все произошло так быстро, так неожиданно… И тут Василика представил бухарестский коллектор с запахом гнилой воды и крыс, где он каждую ночь засыпал в грязной ветоши, и не раздумывая больше выпалил:

– Я согласен!

В интернате Василике не понравилось. Все там было расписано по часам – от подъема до отбоя, а директрису – пожилую француженку с платиновым шиньоном – заботило только скрупулезное соблюдение этого распорядка. Да, теперь у Василики было трехразовое питание и чистая постель, был даже учитель французского, но все равно он чувствовал себя как в тюрьме. Другие воспитанники с непонятной интонацией – то ли сочувственной, то ли насмешливой – звали его «жертвой коммунизма» и «героем революции». Местные драчуны попытались было опустить Василику, но получили жесткий отпор. Французы драться совсем не умели, а для него уличные потасовки были развлечением. В результате Василика приобрел авторитет, но остался в полном одиночестве. Tout seul¹.

Однажды в интернат приехала группа важных французов в темных костюмах.

Они зашли в кабинет директрисы, и туда по одному стали вызывать воспитанников. Василика без стеснения разглядывал гостей, и особенно ему не понравился один из них – наглый, жирный и красный как индюк.

Вечером к Василике подошел один из воспитанников и сказал с подковыркой:

– Ну что, опять повезло, герой революции!?

Василика не понял, и тот объяснил, что индюк был миллионером, который приехал, чтобы усыновить подростка, и, вроде бы, выбор остановился на Василике…

Глава 6
Студенты

Когда Колокольчиков поступил на журфак МГУ, маму спрашивали, сколько она заплатила. Мама возмущенно фыркала, удивляясь про себя удаче сына. Колокольчиков же и сам не очень понимал, что произошло, – просто плыл по течению.

На самом деле журфак получился случайно. После школы Колокольчиков не мог определиться с вузом – не был готов. Логично было бы взять паузу. Но какая пауза, если уже через полгода заберут в армию!? И тогда Колокольчиков, не раздумывая, подал документы на журфак, полагая, что не будет там сильно обременен науками и получит необходимую передышку для того, чтобы окончательно сориентироваться в жизни. А там будет видно. Вступительные экзамены пришел сдавать, понадеявшись на русский авось, который на этот раз, как ни странно, не подвел.

О московских студенческих годах Колокольчиков хранил в общем-то приятные воспоминания. За исключением нудных семинаров по «Теории и практике партийной советской печати». Старался жить именно такой жизнью, какой, по его представлениям, должна была быть жизнь студента. Романтической!

Главными были, конечно же, не лекции в Ленинской и Коммунистической аудиториях в доме на Моховой, а вечера в московских кафе – «Метелица», «Лира» и «Космос». Часами стояли в очередях в Театре имени Моссовета и Театре сатиры за невыкупленной бронью. Проводили бессонные ночи в чужих квартирах, где не столько выпивали и танцевали, сколько спорили до умопомрачения… Большей частью, о вечных вопросах. Иногда до начала занятий, в утренних сумерках шли на первый сеанс в бассейн на Кропоткинской, где теперь стоит Храм Христа Спасителя, и плавали зимой в облаке пахнущего хлоркой пара.

Зимой зашли втроем во двор в Столешниковом переулке. Замерзшими ладонями сгребли снег со скамейки, поставили бутылку «Нежинской рябины на коньяке», разложили треугольные плавленые сырки. Все вокруг было белым, колючим, искрящимся. По очереди прикладывались к бутылке, топтались из-за мороза, обменивались какими-то словами. Необыкновенно уютный московский двор с заснеженными деревьями и сугробами, волшебный голубой свет из окон в домах вокруг, острое ощущение молодости…

Почти все будущие журналисты почему-то мечтали стать писателями и время от времени читали друг другу свои сочинения. Воображали себя то ли поэтами-гусарами пушкинской поры, то ли декадентами серебряного века. Однажды перед семинаром приятель Колокольчикова продекламировал ему свой последний стихотворный опус. Самолюбивый Колокольчиков сказал в ответ что-то вроде:

– Подумаешь! Так каждый может…

– Да? – сказал задетый приятель. – Ну попробуй!

Колокольчиков взял шариковую ручку и нацарапал на лежавшем на столе бланке библиотечного требования:

 
На берегу Черного моря
На лотках продавали зефир.
Белый.
На берегу Черного моря
На желтый песок голубой прилив
Бегал.
На берегу Черного моря
Обсыпанные ванильной пудрой
 Лежали.
На берегу Черного моря
Белые маски провинциальной труппы
Играли.
На берегу Черного моря
Волны белый грим смывали
Утомленно.
На берегу Черного моря
Мертвые, страшные лица вставали
Зеленые.
 

Приятель прочитал, молча посмотрел на Колокольчикова и ушел.

Глава 7
Это тяжкое слово – свобода

Весь следующий день Василика промучился, дожидаясь темноты, а ночью перемахнул через забор интерната и ушел в местный лес. Утром какой-то работяга в замасленном комбинезоне довез его на допотопном «Рено» до Венсенна. Когда Василика выходил из машины, сердце его колотилось от восторга и ужаса. Париж принадлежал ему!

Василика шел по парижским улицам, смотрел вокруг и негодовал: ну почему здесь все было таким чистым, ухоженным, красивым!? Почему улицы были выметены, памятники без уродливых граффити, люди с улыбками на лицах? Почему так не могло быть и в Бухаресте, по крайней мере, в Бухаресте, в котором он жил?

К середине дня Василика дошел до площади Согласия, умылся в фонтане и осмотрелся. Где-то в этом огромном городе он должен был найти себе место. Это оказалось совсем непросто. Еду он теперь добывал в основном на рынках, где можно было выпросить или стянуть что-нибудь съестное. Выручали булочные Paul, где вечером перед закрытием раздавали пакеты с непроданной выпечкой.

Подъезды запирались, парковки охранялись, а под мостами жили взрослые бродяги, которых Василика побаивался. Поэтому в поисках ночлега он уходил на окраины. Однажды в Булонском лесу Василика наткнулся на палатку с бородатым русским, который приехал в Париж туристом и решил остаться. У него не было документов, но откуда-то было ружье, и он охотился на булонских зайцев, которых они потом вместе жарили на костре. Через несколько дней, однако, нагрянули полицейские и повязали русского. Василика сумел улизнуть и наблюдал за облавой из кустов.

Все-таки были нужны деньги, и для этого Василика около полудня выходил на бульвар Сен-Мишель. В этот час солнце здесь слепило глаза туристам, которые поднимались от Сены к Люксембургскому саду. Василика налетал на какую-нибудь толстую американку, выхватывал у нее из рук сумочку и мчался по боковой улице прочь, пока потерпевшая беспомощно озиралась, испускала отчаянные крики и всплескивала руками. Затем спускался в подземную парковку возле медицинского факультета, где быстро потрошил и выбрасывал сумочку, поднимался в лифте на улицу и независимой походкой уходил в другой квартал. Этот трюк он проделал два-три раза, но потом заметил на бульваре явно поджидавших его полицейских, и благоразумно решил отказаться от лихого промысла.

Днем – куда ни шло, а ночами было тоскливо. Приближалась осень, и Василика все чаще думал о том, как быть дальше. О возвращении в Румынию не могло быть и речи, а его нынешняя парижская жизнь рано или поздно должна была плохо кончиться. И Василика скрепя сердце решил вернуться в интернат.

Увидев его, директриса с платиновым шиньоном, как ни странно, не удивилась. Она отвела его в столовую, где уже закончился обед, и он поел один в пустом зале. Потом – на работу в сад, где трудившиеся воспитанники поглядывали на него с любопытством, но вопросов не задавали. А потом все пошло своим чередом: подъем – отбой. Василика теперь знал, что все имеет свою цену, и, стиснув зубы, терпел. Терпел, терпел, а потом как-то и привык, – значит, не так уж все было и плохо!

Глава 8
В бухарест, в Бухарест!

Присматривались, пробовали друг друга на прочность, мерились силами. Была, однако, категория студентов, с которыми конкуренция была невозможна. Они разговаривали только между собой, а всех остальных просто не замечали. После занятий сразу уходили, никогда не участвуя в общих затеях, если только это не были обязательные мероприятия. Их не заботили ни стипендия, ни диплом, ни распределение, светлое будущее расстилалось перед ними уже сегодня. В гардеробе Колокольчиков забирал свою изношенную куртку, наблюдая краем глаза за двумя холеными студентками, которые одевали норковые шубки, натягивали длинные перчатки и проходили мимо него к выходу, как мимо стула.

И Колокольчиков понял, что ему в этой жизни ловить в общем-то нечего. Было ясно, что его ждет после факультета, – ничего хорошего. Поэтому, когда после зимней сессии Колокольчикова вызвали в учебную часть, и незнакомый пожилой мужчина спросил, не хочет ли он поехать учиться заграницу, Колокольчиков, не раздумывая, согласился. На самом деле, это была встреча с судьбой.

– Вы можете подумать несколько дней, посоветоваться с родителями, – сказал с сомнением мужчина.

– Нет-нет, – сказал Колокольчиков. – Я готов. Я поеду.

Мужчина полистал тощее дело Колокольчикова и задумчиво проговорил:

– Французский… Мы можем вам предложить только Румынию.

– Хорошо, – поспешно ответил Колокольчиков. – Я согласен.

Мужчина с некоторым удивлением посмотрел на него и закрыл дело.

Потом Колокольчиков часто спрашивал себя: почему так получилось? Почему Румыния? Ну, французский… Ну, наверное, на Румынию никто не претендовал. А, по большому счету, – случайность, стечение обстоятельств, каприз судьбы.

Один из приятелей, узнав новость, поморщился и сказал:

– Курица не птица, Румыния не заграница.

Домоуправ-ветеран, к которому Колокольчиков пришел подписать справку о жилплощади, хмыкнул и сказал:

– Румыны… Эти и маму родную закатают.

Мама задумалась и, вспомнив, вероятно, переводные романы, важно сказала:

– У Румынии в Европе репутация квартала красных фонарей.

Потом добавила:

– Когда я думаю о Румынии, то мне представляется драная кошка со страшно гордым видом.

Но остановить Колокольчикова было уже невозможно. Он был счастлив уже только от того, что в его жизни что-то происходит. Несколько месяцев Колокольчиков прожил в радостном ожидании, а в сентябре пришел с чемоданом на Киевский вокзал.

Глава 9
Как стать парижанином

Время летело быстро. Василика закончил лицей, получил диплом автомеханика и натурализовался. С интернатом было покончено, теперь он снимал комнату в респектабельном 7-м округе в центре Парижа на улице Сен-Доминик.

Комната предназначалась, вероятно, для прислуги, так как была совсем крошечной, и Василика называл ее про себя скворечником. Появилась мечта купить гарсоньеру, – ведь у него никогда не было собственной крыши над головой. Зато Василика теперь был владельцем счета в Societe Generale, который не быстро, но постоянно рос. Довольно долго искал работу и, наконец, устроился в кейтеринговую компанию – на велосипеде развозил клиентам пиццу и другую еду. Работа Василике нравилась, потому что давала возможность общаться с французами.

Василика был один. Однажды в кафе ему принесла салат Cesar темнокожая официантка, и он, не удержавшись, осторожно дотронулся пальцами до замшевой кожи на ее запястье. Она взглянула на него удивленно-насмешливо, а Василика спросил:

– Откуда ты?

– Дом-том, – сказала она.

– А я тогда – женьшень, – засмеялся Василика.

– Дом-том это – заморские территории², – обиделась креолка. – Мартиника.

– А зовут тебя как? – спросил тогда он.

– Франсуаза.

– Франсуаза Дом-том, – повторил Василика и позвал ее вечером в город.

Несколько раз она приходила к нему в скворечник, а потом пропала. Василика ее не искал.

Потом была Женевьева, с которой Василика познакомился на курсах в British Council. Владение хотя бы начатками английского было одним из условий получения профессиональной карты таксиста. Как-то вечером они вместе вышли с занятий на улицу Гренель, и Василика сказал:

– May I introduce me?³

Француженка захохотала как сумасшедшая и повела его к себе домой. Всю ночь они отчаянно занимались любовью, встретились еще несколько раз, а потом Женевьева вдруг просто перестала его замечать. Василика не настаивал.

Однажды у него появилась молчаливая девушка неизвестной национальности, кажется, откуда-то с Балкан. Она косила на оба глаза – крестообразно, и никогда не улыбалась. Занимаясь с ней любовью, Василика всякий раз холодел от ужаса. От нее он постарался поскорее избавиться сам.

Словом, любовь у Василики в Париже была, но, как говорится, без фанатизма. Почему-то эта сторона парижской жизни его не очень привлекала. Может быть, потому что француженки казались ему неискренними и уж очень самостоятельными. Вроде лежали в постели вдвоем, а на самом деле он все равно был один. Un peu de tendresse, bordel de merde!⁴

Румын в Париже Василика избегал. Проходя мимо посольства, даже не поворачивал головы. На румынскую церковь неподалеку от Rue des Ecoles мельком посмотрел с тротуара напротив – и все. Не встречался и с румынами-эмигрантами, которые, как он быстро понял, постоянно грызлись между собой. Как-то в Версале Василика увидел табор, но подходить не стал, – цыгане ему не нравились и в Румынии.

Как-то на улице шагавший перед ним смуглый парень вдруг остановился, нагнулся и поднял с асфальта кольцо из желтого металла.

– Не вы обронили? – обратился он к Василике, который, однако, давно знал эту уловку и обложил соотечественника такой отборной румынской матерщиной, что жулика как ветром сдуло.

Однажды Василика должен был доставить клиенту пакет с биопродуктами из магазина La Vie Claire. Закрепляя сумку на багажнике, он не удержался и заглянул внутрь: в прозрачных пластмассовых контейнерах были вареные овощи и смесь из каких-то зерен или семян. Василика поморщился, сел на велосипед и поехал.

На узкой улочке Одеон в Латинском квартале он толкнул зеленую дверь с номером 21 и поднялся в мансарду, где потолок был такой низкий, что приходилось наклонять голову. Постучал, и на пороге появился мужчина хрупкого сложения и с гривой пепельных волос. Внутри повсюду были книги, на полу – ковер со странно знакомым узором, на балконе – цветы.

– Как много книг! – сказал вежливо Василика.

– Слишком много! – ответил обитатель мансарды, доставая портмоне. – Никому столько не нужно. Вполне хватило бы одной-единственной книги.

– Да? – удивился Василика. – Какой же?

– О бесполезной суете и смерти, – ответил чудной клиент, явно поглощенный своими мыслями. – Люди не видят настоящей жизни, живут неправильно. Вот о чем нужно писать…

– А как же жить правильно? – спросил Василика.

– Не надо ничего принимать всерьез, – объяснил клиент.

Получив плату, Василика поспешил оставить покупателя наедине с его чудными идеями.

Василика понимал, что во французской жизни ему отведено весьма скромное место. А что его ждало в Румынии? Он хорошо помнил зловонный бухарестский коллектор… В общем, как ни крути, а получалось, что нужно было беречь свое нынешнее положение как зеницу ока. Гордость вроде бы сопротивлялась, но инстинкт самосохранения не то, что подсказывал, а кричал ему во все горло, что следует оставаться благонамеренным и законопослушным французским гражданином. Главным оружием Василики, похоже, должно было стать терпение. Все было просто: чтобы хорошо чувствовать себя во Франции, ему было достаточно вспомнить Румынию. На этом и остановился.

…единственной и главной целью было прожить до конца своих дней в Париже…

Марио Варгас Льоса

И все же иногда, сидя на низкой оттоманке в своем скворечнике, Василика вдруг обхватывал голову руками и начинал с остановившимся взглядом раскачиваться взад-вперед, издавая негромкий утробный вой, похожий на заунывную фабричную сирену. Он мог так скулить бесконечно, потому что звук исходил откуда-то из самой глубины его естества, и, странным образом, не нарушал дыхания. В конце концов, Василика падал на оттоманку и лежал некоторое время, постепенно приходя в себя. Очевидно, с ним что-то происходило, – наверное, он становился французом.

Для того, чтобы получить разрешение работать таксистом, Василике пришлось собрать кучу документов и сдать уйму экзаменов. Когда с этим было покончено, выяснилось, что лицензия фрилэнсера ему не по карману. И скрепя сердце он подписал трудовой контракт с небольшой компанией Taxi-Tours. Молчаливый и исполнительный Василика быстро нашел общий язык с патроном, который после небольшого испытательного срока отдал ему разбитый «фольксваген». Проведя несколько вечеров в мастерской, Василика собственноручно привел машину в рабочее состояние и выехал на трассу. Со временем он освоил Большой Париж, сменил несколько машин, и почувствовал себя, наконец, настоящим парижским таксистом.

Глава 10
Выход в свет

Эти пять лет Колокольчиков вспоминал потом как чудо. Ему открылся другой мир, где все было иначе, чем там, где он жил прежде. На Колокольчикова обрушилась лавина новых впечатлений, ощущений, переживаний. Он не пытался выяснять, где лучше, а где хуже; просто был взволнован тем, что мир столь богат, интересен, разнолик…

Колокольчиков проник в этот другой мир, доверчиво впустил его в себя и стал его частью. А как же могло быть иначе?! Ведь ему не исполнилось еще и двадцати лет.

Жизнь Колокольчикова теперь делилась между общежитием, университетом и городом. Он просыпался рано, не просто в радостном, а в каком-то радужном настроении. В комнате был установлен динамик радиотрансляции, и каждое утро он слушал сообщение об уровне вод Дуная, а каждый вечер – передачу «Поэтический момент. О любви». Дышалось необыкновенно легко, и он удивлялся: «Давление здесь что ли меньше!?» В аудиториях пытался, как и румынские студенты, составлять конспекты, однако из этого, понятно, ничего не получалось. Поэтому он просто смотрел по сторонам и… жил. На бухарестских улицах по вечерам была праздничная атмосфера. Румыны умели беззаботно радоваться жизни, и Москва отсюда казалась городом тяжелых нравов.

В университете к советским студентам особых требований не предъявляли, от общественных дисциплин благоразумно освободили. Проходной балл на экзамене был гарантирован, нужно было только не попадать в скандальные истории. В посольство ходили лишь на нечастые комсомольские собрания и в бухгалтерию – за стипендией.

А стипендия была приличной – примерно, как зарплата румынского инженера. Поэтому Колокольчиков мог водить свою девушку в театры и рестораны – «Миньон», «Селект», «Континенталь», ездить с ней в горы и на море.

Однажды в Нептуне они вдвоем сидели вечером на лавочке в парке. Было тепло, веял легкий бриз, шум морских волн смешивался со звуками негромкой музыки из ресторана поблизости. Колокольчиков, закинув голову, смотрел на усеянное звездами темное небо, а потом закрыл глаза. Он просто изнемогал от счастья, и подумал: «Будет ли мне еще когда-нибудь так хорошо!?»

Как-то Колокольчиков пил пиво с приятелем в рабочей забегаловке у Бессарабского вокзала. Два пожилых румына за соседним столиком услышали русскую речь и заговорили с ними. Оказалось, что после войны они отсидели сроки в сибирских лагерях, и Колокольчиков сначала струхнул, ожидая ссоры. Разговор, однако, вышел неожиданно добрым, и они даже выпили все вместе еще и по стаканчику цуйки.

Время от времени на факультете Колокольчиков улавливал беззлобные насмешки в свой адрес. Решил все же выяснить, что румыны думают о советских. Спросил свою девушку, и она рассказала анекдот: Ваня гонится за Маней по берегу Черного моря. Настигает ее, они падают на песок, он хватает ее и говорит: «Давай комсомольские взносы!» Колокольчиков хмыкнул, решил не обижаться, но запомнил.

Глава 11
Новый патрон

В 11 часов Василика за рулем «Ситроена-Пикассо» с полным баком был на площади Йены у въезда на авеню президента Вильсона. Вскоре появился знакомый мужчина, который бросил портфель и черное пальто на заднее сиденье и уселся впереди рядом с Василикой.

– Курс на Страсбург! – бодро провозгласил он.

Василика выехал на набережную Берси, пересек окружной бульвар Peripherique и вырвался на А4.

Предстояло примерно четыре часа скучной езды по автостраде. Клиент, судя по всему, находился в хорошем расположении духа, был разговорчив и шутил – комментировал рост цен, правительственные реформы, надвигающиеся забастовки. Василика поддерживал разговор лаконичными репликами: вежливость входила в круг его обязанностей. Уже за Кольмаром мужчина вдруг спросил:

– Ты румын?

Василика, которому вопрос совсем не понравился, помешкав немного, кивнул.

– Я тоже, – сказал пассажир и перешел на родной язык, но никаких личных вопросов не задавал.

На въезде в Страсбург, мужчина показал на большой дорожный указатель с надписью «Les institutions europeennes» и сказал:

– Туда.

Когда Василика остановил машину перед зданием Европейского парламента, мужчина повернулся к нему, протянул деньги и сказал:

– Послушай. Мне часто бывает нужен водитель. Иногда срочно, по звонку. Без формальностей, за наличные. Но не подводить! Тебя это устраивает?

Василика колебался, но 800 евро, которые он уже держал в руке, сделали свое дело.

– Почему нет? – сказал он, пожав плечами.

– Тогда давай номер сотового, – сказал мужчина и вручил ему визитную карточку:

Всю обратную дорогу Василика казнил себя за то, что согласился. Деньги грели карман, но тип смутно его настораживал. «Ну что я в самом деле! – разозлился, в конце концов, сам на себя Василика. – Все-таки он депутат, а я кто? Деньги есть деньги. И потом всегда же можно сказать ему adieu».

Глава 12
Позолоти ручку!

Вечер, дом на окраине Бухареста. Внутри задернуты занавески, слабый электрический свет. На стульях несколько румын, которые ждут своей очереди, как в поликлинике. Чувствуют себя явно неловко. Как выяснилось позже, – архитектор, балерина, доктор…

Девушка Колокольчикова уговорила его пойти вместе с ней к гадалке. Сначала он отпирался, твердя по-комсомольски, что это, мол, всё суеверия, но в конце концов любопытство взяло верх.

Румыны вполголоса переговаривались, и таким образом Колокольчиков узнал, что гадалка Лайла до войны, будто бы, была замужем за одним из главарей «Железной гвардии». Коммунисты ее арестовали, но на процессе она обвинила прокурора, что он изменяет жене. В результате за решетку упекли прокурора, а она стала работать на органы…

Сейчас живет в Плоешть, в Бухарест приезжает «на гастроли». Принимает людей в чужих квартирах. Никогда не бывает в одной квартире дважды.

Балерина вышла от гадалки вся заплаканная, архитектор, – смеясь как сумасшедший, доктор сказал, что пойдет последним.

Подошла их очередь. Зашли. На софе полулежит женщина лет семидесяти, смуглое лицо в морщинах, черные волосы собраны в пучок. Кажется, цыганка. Длинное платье с узорами, руки в браслетах до локтей. Настольная лампа повернута к стене, в комнате полумрак.

Сначала с Колокольчиковым. Сказала, чтобы написал несколько слов на листке бумаги. Посмотрела – и сразу назвала инициалы его имени и фамилии.

Потом угадала, что Колокольчиков занимается «чем-то близким к искусству». Подумав, добавила, что он необычайно, обостренно чувствителен. Долго жить не будет…

Перешла к девушке: «Замуж выйдешь сразу после факультета…. Ты же про мужа узнать пришла? С сыном будет несчастье. Зато второй сын станет исключительным человеком, но не будет знать удачи. Ведь удача – только для людей с мелкой душой».

Обоим: «Вы никогда не будете заниматься профессией, к которой готовитесь. Брак ваш всех удивит, а денег у вас никогда не будет. И еще: вам нужно очень заботиться о здоровье, потому что больше некому».

И за все это взяла сорок леев.