Читать книгу: «Император Николай II. Мученик»

© Мультатули П. В., 2016

© ООО «Издательство «Вече», 2016

* * *

Часть I. Во главе обновленной империи

Глава 1. Борьба за сохранение неблокового статуса России и недопущение европейской войны. 1906–1908 гг.

Альхесирасская конференция и вопрос о предоставлении России займов

Внешняя политика Императора Николая II после окончания Русско-японской войны не будет понятна, если не учитывать внутриполитическую обстановку, которая ей предшествовала. Очевидно, что именно революция 1905–1907 гг. имела решающее влияние на преждевременное окончание войны с Японией, которое в свою очередь привело Россию к поискам компромисса с её главным геополитическим противником Великобританией.

Русско-японская война серьёзно подорвала международный имидж России. Раздуваемая всеми её врагами кампания о слабости русской армии, о бездарности её командования, о косности бюрократического аппарата, об «огромных жертвах», якобы понесённых Россией в этой войне, сочетались с утверждениями, что царское Правительство способно успешно воевать только с собственным народом. Эта кампания способствовала созданию на западе образа России-пугала, огромного, кровавого и в то же время слабого, неспособного справиться даже с маленькой Японией. Левые европейские круги, тесно связанные с российскими революционерами, предсказывали скорое падение Монархии. Конечно, это сильно подрывало авторитет России в Европе, особенно во Франции, в которой всё чаще стали слышаться призывы разорвать союз с «царским правительством». Частные лица, которые ещё недавно с такой охотой подписывались на русские займы, теперь не решались на это и отзывали свои подписи.

В новой международной обстановке, сложившейся под влиянием военных неудач и революции 1905–1907 гг., Николаю II пришлось внести принципиальные изменения в свою внешнюю политику. Теперь Россия уже не была настолько сильна, чтобы проявлять активность одновременно в Европе, Центральной Азии и на Дальнем Востоке. По оценке Министерства иностранных дел, безопасность России к 1906 г. оказалась под угрозой «на всём протяжении её восточных границ…»¹

Если раньше Николай II ставил своей главной целью продвижение России на Восток при сохранении добрососедских отношений на Западе, то теперь речь шла о временном отказе от восточной экспансии и переключении внешней политики на Запад. Первой и самой важной причиной этого было катастрофическое положение с финансовыми средствами в России. Внутренний кризис вызвал падение курса российских государственных облигаций, вынудив Правительство выплачивать по ним высокие проценты. В ходе революции 1905–1907 гг. российские облигации, обращавшиеся в Западной Европе, существенно упали в цене.

Напуганные ростом революционного движения, представители российских деловых кругов и другие состоятельные люди стали в срочном порядке переводить золотые рубли в заграничные банки и тем самым еще более усложнили финансовое положение России. Появилась реальная угроза, что русская денежная система золотого обращения рубля, столь недавно созданная, может рухнуть.

Ещё во время своего нахождения в Портсмуте С. Ю. Витте вёл переговоры с американскими деловыми кругами во главе с крупным капиталистом Дж. Морганом о предоставлении России займа. Морган от лица американского делового сообщества отклонил предложение о распределении всего займа в САСШ, но согласился принять участие в международном займе².

В декабре 1905 г. Витте, заручившись поддержкой французского премьера М. Рувье, обратился к банкирскому сообществу Ротшильдов с просьбой принять участие в этой финансовой операции. Однако Ротшильды имели в Российской Империи не только экономические, но и политические интересы. Дом Ротшильдов был врагом русского Самодержавия и в немалой степени финансировал революцию 1905–1907 гг. На словах предоставление России займа Ротшильды увязывали с расширением прав русских евреев³. На самом деле этот банковский дом стремился к устранению России как опасного экономического конкурента.

15 декабря 1905 г. Николай II поручил статс-секретарю В. Н. Коковцову отправиться срочно в Париж для получения небольшого займа. По словам Коковцова, этот заём преследовал две цели: «не допустить введения принудительного курса, то есть разрушить введённое у нас с таким трудом денежное обращение, и получить некоторый аванс в счёт неизбежного большого ликвидационного займа»⁴.

Кроме того, Государь поручил В. Н. Коковцову напрямую довести до сведения французского правительства о своей готовности поддержать Францию на предстоящей Альхесирасской конференции, которая должна была начать свою работу в январе 1906 г. и урегулировать франко-германский спор вокруг Марокко. «Я думаю, – сказал Николай II, – что моя поддержка, особенно ясно заявленная французскому правительству, помимо обыкновенной передачи через Министерство и нашего посла, могла бы быть особенно полезна»⁵.

Государь велел В. Н. Коковцову на обратном пути из Парижа заехать в Берлин и добиться от банкира Мендельсона отсрочки платежей 1905 г., выплата по которым приходилась на весну 1906 г. Он должен был также объяснить императору Вильгельму цель своей поездки в Париж, дабы устранить всякие ее ложные толкования германской стороной⁶. В. Н. Коковцов вспоминал: «Государь сказал мне, что обострения между Францией и Германией по вопросу о Танжере его настолько беспокоят, что он не желал бы их усугублять, давая пищу выдумывать, что на меня возложено какое-либо политическое поручение, и что он предпочитает прямо и откровенно изложить через меня для чего именно я был в Париже и что мною там сделано»⁷.

Деловой Париж встретил Коковцова неприветливо. Ему было заявлено, что во Франции не верят в быстрое подавление московского мятежа и революции в целом. Французские банкиры предлагали России отказаться от золотого обеспечения своей денежной единицы и ввести принудительный курс кредитного рубля. До тех пор, заявляли они, ни о каких займах для России речи идти не может. Не лучше встретили русского финансиста и политические круги Франции. Коковцов прождал главу французского кабинета Мориса Рувье около 2 часов, после чего тот неприветливо принял Коковцова и раскритиковал русскую экономическую политику во время Русско-японской войны. Рувье, однако, сказал, что готов быть посредником между русским Правительством и французскими банкирами⁸.

Рувье высказал пожелание, чтобы Россия поддержала Францию на Альхесирасской конференции. Коковцов в ответ сказал, что Император Николай II уже выразил свою готовность поддержать Францию, и соответствующие указания посланы русскому представителю в Альхесирасе. Эти слова подействовали на Рувье самым благотворным образом, и он обещал Коковцову своё полное содействие в получении займа. Прощаясь, Рувье просил передать «Его Величеству, что правительство Республики глубоко тронуто тем, как тонко оценил Император наше трудное положение и какую неоцененную услугу он нам оказывает, обеспечивая, конечно, сохранение мира, так как на конференции мы выступим компактною массою против наших противников, всегда рассчитывающих на наше несогласие»⁹.

На встрече с банкирами Рувье энергично потребовал от них выполнить просьбу России о займе, а когда представитель «Лионского кредита» попытался возражать, Рувье на повышенных тонах сказал, что устойчивое положение денежного обращения в России нужно для Франции и для её правительства. Причём эту фразу французский премьер сопроводил «такой энергичной репликой, что вся оппозиция замолкла»¹⁰.

В результате 29 декабря/11 января 1905 г. Россия получила заём Парижско-Нидерландского банка, директором которого был Э. Нейцлин, в 267 млн франков (100 млн рублей) под весьма выгодный процент. Эта сумма рассматривалась как аванс будущего большого международного займа¹¹. Получение Россией этого займа предстояло обсудить после окончания Альхесирасской конференции¹². Главную роль в положительном исходе поездки В. Н. Коковцова в Париж сыграло переданное Николаем II его заверение французскому правительству о поддержке в вопросе по Марокко.

10 января 1906 г. Коковцов, возвращаясь в Петербург, остановился в Берлине, где встретился с императором Вильгельмом. Встречу эту никак нельзя назвать тёплой, причём ни в прямом, ни в переносном смысле. Кайзер, который совершал прогулку по Тиргартену, заставил Коковцова более часа ожидать его в едва отапливаемом холодном помещении. Когда же, наконец, Вильгельм появился, то сухо предложил Коковцову прохаживаться вместе с ним по зале, чтобы не замёрзнуть, так как он, кайзер, озяб, а топить помещение не имеет смысла. Выслушав рассказ Коковцова о результатах его поездки в Париж, Вильгельм II также сухо и безучастно сказал: «Я не большой финансист, и не совсем понимаю, почему России так нужно заботиться о своей денежной системе, когда у неё столько других забот». При этом Вильгельм спросил Коковцова, не считает ли он странным, что «среди общего развала, среди постоянных волнений, которые могут снести всё, что есть ещё консервативного в Европе, две монархические страны не могут соединиться между собою, чтобы составить одно плотное ядро и защищать своё существование. Разве это не прямое безумие, что вместо этого, монархическая Россия через голову монархической же Германии ищет опоры в революционной Франции и вместе с нею идёт всегда против своего естественного и исторического друга?»¹³

При этом «естественный и исторический друг» ни словом не обмолвился о том, что его правительство, пользуясь различными рычагами, оказывает давление на Англию и Францию с целью не допустить предоставления кредитов России. Кстати, по утверждению В. Н. Коковцова, одним из таких «рычагов» кайзера был не кто иной, как С. Ю. Витте, который в беседе с рейхсканцлером Б. фон Бюловом 25 сентября 1905 г. сообщал, что «ему удалось в последнюю минуту помешать заключению русского займа во Франции и Англии» при встречах с Рувье и Лубе в Париже¹⁴.

Коковцов от ответа германскому императору уклонился. Он «как бывший министр финансов, лучше, нежели кто-либо другой, понимал, что России для того, чтобы она осталась монархической, придётся ещё не раз выступать вместе с Францией против своего “естественного и исторического друга”»¹⁵.

Дальнейшее получение денег было связано с позитивным для Франции окончанием Альхесирасской конференции. 20 марта 1906 г. Государь снова поручил В. Н. Коковцову отправиться в Париж для заключения большого займа по ликвидации последствий войны¹⁶. Визит Коковцова в Париж совпал с резким обострением франко-германского спора из-за Марокко в Альхесирасе. Вообще, само проведение конференции явилось ярким образцом недальновидности германского императора как дипломата. Ещё летом 1905 г., когда Вильгельм II настаивал на международной конференции, Рувье предлагал кайзеру покончить дело полюбовным соглашением между Парижем и Берлином, причём французы уступили бы Германии часть Марокко. Для Берлина это было весьма выгодное предложение, но кайзер на него не согласился. Впоследствии германская дипломатия весьма сожалела об этой ошибке Императора: случая утвердиться в Марокко уже больше никогда не представилось¹⁷.

В декабре 1905 г. между германской и французской делегациями возник острый спор по поводу марокканской полиции. Немцы считали, что полицейский надзор должен осуществляться марокканским султаном, а французы добивались мандата самим руководить полицией, в крайнем случае соглашаясь разделить это право с Испанией¹⁸. Рейхсканцлер Бюлов на совещании в германском МИД 10/23 декабря 1905 г. высказал своё убеждение, что в случае если французы будут настаивать на своём мандате в Марокко, то Германии следует не допускать этого любыми средствами, вплоть до вооружённого конфликта¹⁹.

25 января/8 февраля 1906 г. М. Рувье попросил русского посла А. И. Нелидова телеграфировать в Петербург просьбу французского правительства «о срочном вмешательстве в Берлине с поддержкой франко-испанского решения о полиции»²⁰. 27 января/10 февраля французский посол М. Бомпар на приёме у В. Н. Ламздорфа заявил, что вопрос о полиции – «это гвоздь всей конференции» и, как только он будет решён, успех её будет обеспечен²¹. Бомпар намекнул, что парижский кабинет рассчитывает на личное вмешательство Императора Николая II²². Ламздорф обещал доложить Николаю II о просьбе французского правительства²³. При этом Ламздорф в свою очередь намекнул послу, что вопрос с русской помощью по Марокко связан с вопросом французской помощи по займу.

На следующий день, 28 января, Ламздорф подал Государю докладную записку с изложением просьбы французского правительства. Николай II написал на ней резолюцию: «Об этом вопросе я много думаю»²⁴. Царь решил оказать давление на императора Вильгельма с целью смягчить его позицию по марокканскому вопросу, так как решимость германского императора настоять на своём неуклонно возрастала. Русский посол в Берлине граф Н. Д. Остен-Сакен писал Ламздорфу: «Германия будет твёрдо держаться намеченной позиции, и что сам император будет настаивать на выполнении своей программы»²⁵.

Когда известие об этом дошло до французских правящих кругов, оно вызвало там неподдельный страх. М. Рувье был готов в очередной раз уступить немцам. Кайзер Вильгельм считал, что Франция полностью покорилась его воле и вся конференция в Альхесирасе должна была эту покорность лишний раз продемонстрировать. Во время аудиенции германский император заявил А. П. Извольскому: «Я бросил перчатку Франции по поводу марокканского дела, и она не осмелилась её принять»²⁶.

По поручению Николая II Ламздорф писал графу Н. Д. Остен-Сакену: «Франция дошла до крайних пределов уступчивости, согласившись принять почти все пункты последних предложений Берлинского кабинета»²⁷. Ламздорф считал, что эта позиция Берлина направлена не только против Франции, но и против России. «Германскому правительству, – писал Ламздорф послу, – хорошо известно, что с благополучным окончанием Альхесирасской конференции тесно связан вопрос чрезвычайно важных для России денежных операций. Только с осуществлением последних, Императорское правительство в состоянии будет принять все необходимые меры к окончательному искоренению революционного движения»²⁸.

Далее Ламздорф поручил Остен-Сакену довести до сведения высших германских сфер нижеследующее: «Мы отказываемся верить, чтобы Император Вильгельм, с твёрдым убеждением высказывавшийся перед нашим Августейшим Монархом за необходимость, в интересах всего человечества, сохранения мира, а также сближения, при посредстве России, между Германией и Францией, решился бы вызвать разрыв конференции, и таким образом не только отказался бы от намеченной политической программы, но и вместе с тем, посеял среди европейских Держав тревогу, которая по многочисленным последствиям не менее пагубна, чем открытая война»²⁹.

Это письмо ставило кайзера в весьма двусмысленное положение. Дело в том, что после окончания Русско-японской войны официально вступил в силу Бьёркский договор между Россией и Германией. При этом Царь и кайзер договорились делать всё, чтобы убедить Францию присоединиться к этому договору. В случае разрыва и военного конфликта Германии с Францией из-за Марокко Вильгельм II сам оттолкнул бы от себя Париж и сделал бы присоединение Франции к Бьёркскому договору невозможным, о чём тонко и намекал в письме Ламздорф.

С другой стороны, Государь понимал, что отказ Вильгельма II от соблюдения статей Бьёркского договора, а враждебные действия в отношении Франции являлись именно таким нарушением, даст возможность России поступить подобным же образом. Если бы кайзер продолжил свою агрессивную риторику в отношении Парижа, то она заставила бы Францию быстрее соглашаться на предоставление России займа.

9 февраля 1906 г. Николай II принял французского посла М. Бомпара, который привёз письмо нового президента республики Армана Фальера, извещавшее о вступлении его в президентскую должность³⁰. Во время встречи Николай II заверил Бомпара в своей неизменной поддержке Франции и выразил недоумение поведением Германии, которое противоречило Бьёркским договорённостям³¹.

Между тем для России поддержка Франции на Альхесирасской конференции была весьма важна не только из-за вопроса предоставления ей интернационального займа. Дело в том, что неудача в Русско-японской войне крайне ослабила влияние России на международной арене, чем не преминула воспользоваться кайзеровская Германия. Английская «Вестминстерская газета» отмечала: «Нельзя игнорировать того факта, что многие вещи, которые были неважны для Германии, пока Россия была сильна, стали важными, когда она ослабела»³². В Берлин из германского посольства в Лондоне поступали сообщения о том, что «бритты жалуются, что вследствие краха России, Германия на Западе сделалась всемогущей»³³.

Осознание роли России как сдерживающего фактора стало приходить даже к англичанам. Та же «Вестминстерская газета» писала: «Россия рассматривала себя как хранительницу равновесия в Европе. Последние события в Европе показали, что Германия имеет первенство в Европе и намерена использовать это преимущество для практических целей. Мы узнали, что ослабление России означает усиление Германии, и ничем нельзя этому помешать»³⁴.

Предположения английских и французских правящих кругов, что между Россией и Германией существует секретный союзный договор, приводили государства Антанты к мысли о том, что Петербург перешёл в подчинение рейху и не способен вести самостоятельную политику. Ходили упорные слухи, что Россия будто бы отказалась поддерживать Францию в вопросе по Марокко и всецело приняла сторону Германии³⁵. Вильгельм II ставил себе целью доказать Франции на конференции в Альхесирасе, что её союзники Россия и Англия ничего не могут сделать в ее поддержку, а потому III Республике следует капитулировать в Марокко и заключить союз с Германией.

В связи с этим России было весьма важно продемонстрировать на конференции, что, несмотря на Русско-японскую войну и революционную смуту, она по-прежнему является великой державой, способной влиять на мировую политику. Для этого Николай II поручил В. Н. Ламздорфу отправить послу в Париже А. И. Нелидову циркулярную ноту, в которой послу предписывалось довести до представителя на конференции В. Р. Бахерахта, что русская делегация должна на этой конференции всецело поддерживать Францию. По негласному одобрению Царя, Нелидову было рекомендовано в качестве «личной инициативы» довести эту циркулярную ноту до сведения французской прессы, что посол и сделал: нота Ламздорфа была опубликована во французской газете LeTemps. Публикация вызвала ярость Берлина. Вильгельм II настолько утратил над собой контроль, что начал публично критиковать Императора Николая II в очень резких выражениях «за чёрную неблагодарность по отношению к Германии». В германской прессе началась антирусская кампания, а немецкие финансисты отказались участвовать в большом интернациональном русском займе, переговоры о котором велись в Париже³⁶.

Однако подобная реакция германского императора в отношении России была предвзята и несправедлива. Петербургу сам по себе спор вокруг Марокко был безразличен, ибо напрямую его интересы не затрагивались ни в случае успеха Берлина, ни в случае успеха Парижа. Но что выигрывала Россия, поддерживая Германию на Альхесирасской конференции? Ровным счётом ничего, а теряла она при этом очень многое. Во-первых, вопрос о предоставлении интернационального займа отпадал сам собой, так как Франция была главным заимодателем и ей принадлежала львиная доля предоставляемых России финансовых средств. Во-вторых, русско-французский союз был обречён на глубокий кризис, а возможно и на распад. Вместо французского союзника Россия бы получила двух противников: Англию и Францию. В-третьих, Россия подтвердила бы сомнения мирового сообщества о своей самостоятельности и независимости, убедила бы в полной своей подчинённости Берлину. Таким образом, Россия осталась бы без союзников, один на один с Германией, а каким «надёжным» партнёром был кайзер Вильгельм, Государь знал хорошо.

При этом Россия не отталкивала Германию и не стремилась к её поражению на конференции. Николай II лишь просил кайзера во имя дружбы с Россией пойти на определённые уступки Франции, чтобы помочь получить от неё столь необходимый заём. Но кайзер не хотел прислушиваться к просьбам Государя и делал всё, чтобы усложнить получение Петербургом финансовой помощи. В Берлине думали только о том, как использовать Россию против Франции, а Францию – против России. «Чем сильнее желание русских получить заём до открытия Думы, – писал Бюлов кайзеру, – тем более мы имеем возможность через Россию и Витте давить на Рувье и французов»³⁷.

С. Ю. Витте во Всеподданнейшем докладе сообщал: «Для Германии ныне представляется такой случай надавить на Францию, который редко представляется и, вероятно, долго не представится. Германия, конечно, может помять Францию», но даже если она не доведёт дело до войны, то будет всячески стремиться «с одной стороны, помешать России быстро получить заём, с другой – показать Франции малую ценность для неё союза с Россией»³⁸.

Поддержка Франции давала столь необходимые для русской экономики финансы, с новой силой укрепляла франко-русский союз, давала возможность налаживания диалога с Англией, значительно поддерживала пошатнувшийся международный престиж России и давала возможность остудить пыл Германии, уверившейся в своей безнаказанности.

Поэтому Николай II сделал всё от него зависящее, чтобы Альхесирасская конференция закончилась в пользу Франции, что и произошло в апреле 1906 г., когда Германия потерпела сокрушительное поражение. Против неё выступили все участники, кроме Австро-Венгрии. Даже Италия, союзник рейха по Тройственному союзу, не поддержала Берлин, и тот вынужден была признать «особые интересы» Франции в Марокко.

Уже 9 апреля 1906 г., в «день окончательного подписания акта Марокканской конференции», посол Франции в Петербурге М. Бомпар по поручению министра иностранных дел Леона Буржуа передал «Его Императорскому Величеству чувства самой глубокой благодарности Президента Республики и французского правительства за ту мужественную официальную поддержку, какую получила Франция от России в Альхесирасе»³⁹.

Между тем борьба В. Н. Коковцова в Париже за получение международного займа была изначально тяжёлой. Министр финансов Раймонд Пуанкаре обещал России поддержку, но при этом сказал, что во французских правящих кругах большое влияние получили левые партии, которые резко выступают против предоставления денег России. Справедливость этих слов Коковцов почувствовал во время беседы с министром внутренних дел радикальным республиканцем Жоржем Клемансо, который к 1906 г. успел забыть свои восторги 1896 года по поводу визита Царя в Париж. Теперь Клемансо не без лукавства спрашивал Коковцова: «Думаете ли Вы, господин статс-секретарь, что Ваше правительство избрало подходящий момент для займа крупной суммы денег на французском рынке?»

После же того как Коковцов ответил, что не видит «никаких неблагоприятных условий в состоянии парижского рынка для такой операции», Клемансо намекнул, что вопрос займа зависит от либеральных реформ в России. «Отчего бы вашему Государю, – спросил французский министр, – не пригласить господина Милюкова возглавить новое Правительство? Мне кажется, что это было бы очень хорошо и с точки зрения удовлетворения общественного мнения и разрешило бы многие вопросы»⁴⁰.

Коковцову пришлось напомнить Клемансо, что Основные законы Российской Империи ни в чем не изменились – ни в отношении прав Императора по избранию министров, ни в отношении ответственности министров, которые не подчиняются вотуму законодательных учреждений. На эти слова Клемансо ответил, провожая Коковцова в приёмную: «Очень жаль, мне кажется, что это было бы очень хорошо»⁴¹.

Переговоры о предоставлении России займа шли в условиях самой настоящей антицарской истерии, которую подняла социалистическая пресса Франции. Особенно неистовствовал социалистический ежедневник социалиста Жана Жореса L’Humanité. 9 апреля 1906 г. газета поместила передовицей статью Максима Горького «Ни копейки русскому правительству!» В своей статье Горький писал: «Русское правительство сегодня не более чем политическая клика, которая потеряла все моральные связи с русским народом и которая противостоит ему насмерть во всех устремлениях». Заканчивалась статья призывом: «Не давайте ни копейки в руки этих варваров, чья политика была всегда враждебна цивилизаторскому курсу Европы. Они ограбили Россию. Покупательная способность народа – мизерная. Её индустрия – малоразвитая. И народ будет вынужден в течение долгих лет бороться за свою свободу, если вы дадите деньги Романовым, чтобы воевать против русского народа. Не давайте, ни копейки Романовым, чтобы убивать!»⁴² Интересно, что эти памфлеты Горький сочинял в Берлине.

Но, несмотря на все старания врагов императорской России, 17 апреля 1906 г. был выпущен «Российский государственный 5 % заём 1906 г.» на общую сумму 2250 млн французских франков. Из них французским банкам предстояло разместить 1200 млн, русским – 500 млн, английским 330 млн, австро-венгерским – 165 млн и голландским – 55 млн. Заём был заключён сроком на 50 лет и должен был быть погашен до 1956 г. Это был крайне выгодный для России выход из положения. Император Николай II в телеграмме на имя В. Н. Коковцова писал: «Вы оказали огромную услугу России и Мне. Я никогда не забуду её и ясно вижу, какой огромный труд выполнили Вы в тяжёлых условиях переживаемой минуты»⁴³.

Причины сближения с Великобританией

Военные неудачи и революции 1905–1907 гг. обозначили опасность вынуждения Петербурга примкнуть либо к германскому блоку, либо к Антанте. Между тем Николай II считал такое развитие событий крайне опасным для России. Политику Государя этого периода хорошо определил Н. В. Греков: «Уклончивая тактика Петербурга нервировала и Лондон, и Берлин. Обе группировки стремились привлечь Россию на свою сторону, так как она по-прежнему обладала самой многочисленной армией в мире. Петербург же, опираясь на поддержку то Берлина, то Лондона, пытался упрочить свою внешнюю безопасность»⁴⁴.

Между тем перед лицом всё более растущей германской экспансии в Лондоне тоже искали взаимопонимания с Россией. В 1906 г. начальник русского Генерального штаба генерал Ф. Ф. Палицын писал, что Англия стремится сделать войну с Германией «невероятною путём создания англо-французского и англо-русского соглашений и затем вести борьбу с германской державой только торгово-экономическую»⁴⁵.

Подобные планы Лондона отвечали интересам русской внешней политики по сдерживанию не считающегося ни с кем Берлина. С другой стороны, сохранение нормальных отношений с Германией должно было, по замыслу Государя, сдерживать экспансионистские планы Лондона.

В этих условиях стало возможным англо-русское сближение. Стараниями советской историографии его, завершившееся соглашением 1907 г., принято воспринимать как присоединение России к Антанте, то есть создание военного союза Англии, России и Франции против Германии. Но «царская дипломатия воспринимала это соглашение только как элемент “политики неприсоединения и лавирования между двумя блоками держав”»⁴⁶.

Русско-английская договорённость 1907 г. была вызвана стремлением обоих государств разграничить сферу влияния в Азии и договориться о взаимовыгодных уступках в других регионах. Причиной того, что и в России, и в Англии пришли к выводу о необходимости такого сближения, стало упорное стремление рейха проникнуть в геополитические регионы, представляющие исключительный интерес как для Англии, так и для России.

Тем временем Германия активно распространяла своё влияние в Османской империи. Именно этот фактор английский дипломат сэр Артур Никольсон считал весьма важным противоречием в русско-германских отношениях. «Интересы России и Германии, – писал он министру иностранных дел Эдварду Грею, – нигде прямо не сталкиваются, за одним исключением, правда, очень большим: я имею в виду германскую политику по отношению к Оттоманской империи»⁴⁷.

Россия была заинтересована в усилении своего союза с Францией и в договорённостях о разграничении сфер интересов с Англией, договор с которой позволил бы Петербургу не беспокоиться за свои восточные рубежи и приступить к активной политике в Европе. Соперничество с Англией становилось для России более обременительным, чем договорённость с нею.

В Лондоне понимали, что в случае прекращения действия франко-русского союза поражение Франции в войне с германским рейхом будет неминуемым. Тогда Германия будет доминировать в Европе, а Англия обречена на огромные уступки, граничащие с потерей ею статуса великой державы. Больше всего Англию пугал германский военный флот, который стремительно развивался, и она этому ничего не могла противопоставить. Было очевидно, что через десяток лет немцы вполне смогут соперничать с англичанами на море. Король и Грей считали Германию гораздо большей угрозой своему могуществу, «чем Россию, с её призрачными угрозами Индии»⁴⁸.

Ещё больше, чем германская военная угроза, Лондон тревожила торгово-экономическая экспансия рейха⁴⁹. Официально английские правящие круги не хотели признавать этого факта. Но С. Д. Сазонов, тогда советник русского посольства в Лондоне, сообщал: в Англии уверены, что Германия вытесняет её из всемирных рынков⁵⁰.

Дальнейший рост германского экономического могущества полностью подтвердил эти опасения. За период с 1887 по 1911 г. увеличение роста производства чугуна в Германии составило 387 %, производство стали – 1375 %. (Для сравнения: за тот же период Англия увеличила производства чугуна только на 30,6 %, стали – на 154,0 %)⁵¹.

Но Германия не только производила чугуна и стали больше, чем Англия, она ещё и вывозила их в большом количестве, причем вывозила в английские и французские колонии. Она быстро захватывала нужные ей экономические рынки в чужих колониях. В Австралийский союз, в Алжир, в Канаду, в Британскую Индию и в Азиатскую Турцию, Германия в целом вывозила во много раз больше, чем в принадлежащие ей Самоа, Новую Гвинею и Камерун⁵².

В Лондоне все больше приходили к мысли, что ослабление России в ходе Русско-японской войны, которому он столь содействовал, рикошетом ударило по нему самому, оставив один на один с Берлином.

Глава 2. Обновление Империи

Император Николай II как реформатор

В исторической науке, да и в общественном сознании, преобразования и реформы, осуществленные в монархических государствах, принято связывать с личностью царствующего в то время монарха. Никому в голову не приходит называть преобразования Петра Великого, Екатерины II или Александра II реформами Меншикова, Потёмкина или Милютина. Существуют исторические понятия: «Петровские преобразования», «Екатерининский век», «Великие реформы Александра II». Знаменитый Code Napoléon (Кодекс Наполеона) никто не вздумает называть «Кодексом Франсуа Тронше» или «Кодексом Жана Порталиса», хотя именно эти люди являлись непосредственными исполнителями воли Первого консула по составлению законодательного акта. Это так же верно, как и то, что Петербург основал Петр Великий, а Версаль построил Людовик XIV.

Но как только речь заходит об эпохе последнего Государя, почему-то оперируют терминами: «реформа Витте» или «Столыпинская реформа». Между тем сами Витте и Столыпин неизменно называли эти преобразования реформами Императора Николая II. С. Ю. Витте говорил о денежной реформе 1897 г.: «Россия металлическим золотым обращением обязана исключительно Императору Николаю II»⁹⁴. П. А. Столыпин 6 марта 1907 г., выступая в Государственной думе, сказал: «Правительство задалось одною целью – сохранить те заветы, те устои, те начала, которые были положены в основу реформ Императора Николая II»⁹⁵. Витте и Столыпин хорошо знали, что вся их реформаторская деятельность была бы невозможной без одобрения и руководства ею Самодержцем.

Серьёзные современные исследователи приходят к однозначному выводу об Императоре Николае II как выдающемся реформаторе. Кандидат ист. наук С. В. Куликов задается вопросом: «В какой степени реформаторский проект Николая II воплощался в его реальной политике? Конечно же, историческое значение любого государственного деятеля определяется не его декларациями о намерениях, а тем, как они реализуются. Поэтому необходимо раскрыть личное участие Николая II в осуществлении наиболее важных социальных и политических реформ его царствования»⁹⁶.

Историк Д. Б. Струков отмечает: «По своей природе Николай II был весьма расположен к поискам новых решений и импровизации. Его государственная мысль не стояла на месте, он не был догматиком»⁹⁷.

Детальное и непредвзятое изучение хода реформ в России в начале ХХ в. неопровержимо доказывает, что Император Николай II являлся их главным инициатором и убежденным сторонником. Он не отказывался от преобразований даже в условиях революции 1905–1907 гг. При этом Николай II прекрасно разбирался в вопросах той стороны жизни страны, которую он собирался реформировать. В 1909 г. заместитель министра внутренних дел С. Е. Крыжановский докладывал Николаю II свои соображения относительно проекта децентрализации Империи. Позже он вспоминал: «Меня поражала лёгкость, с которой Государь, не имевший специальной подготовки, разбирался в сложных вопросах избирательной процедуры как у нас, так и в западных странах, и любознательность, которую он при этом проявлял»⁹⁸.

Более того, несомненно, что реформы никогда не рождались в голове у Государя спонтанно, многие из них он вынашивал ещё до вступления на престол. При Николае II было осуществлено в общей сложности преобразований больше, чем при Петре Великом и при Александре II. Достаточно только перечислить главные из них, чтобы убедиться в этом: 1) введение винной монополии; 2) денежная реформа; 3) реформа образования; 4) отмена крестьянской «круговой поруки»; 5) судебная реформа; 6) реформа государственного управления (учреждение Государственной думы, Совета министров и т. д.); 7) закон о веротерпимости; 8) введение гражданских свобод; 9) аграрная реформа 1906 г.; 10) военная реформа; 11) реформа здравоохранения. При этом следует учесть, что эти реформы прошли практически безболезненно для большей части населения Российской Империи именно потому, что Государь ставил во главу угла не само преобразование, а народ, во имя которого оно проводилось.

Пример Императора Николая II убедительно доказывает, что можно проводить самые масштабные, самые грандиозные реформы и преобразования без гибели и обнищания миллионов людей, как это будет при большевистских «преобразованиях». Но именно при Императоре Николае II были запрограммированы, начаты или осуществлены все «великие стройки коммунизма», которые большевики ставили себе в заслугу: электрификация всей страны, БАМ, освоение Дальнего Востока, строительство крупнейших железных дорог, строительство крупнейших на тот период ГЭС, основание незамерзающего порта за полярным кругом и так далее.

Наиболее ярко реформаторская деятельность Императора Николая II проявилась при проведении знаменитой Аграрной реформы 1906 г.

Аграрная реформа 1906 года

Крестьянскую реформу начала ХХ в. принято называть «Столыпинской». Однако это название весьма тенденциозно и ложно приписывает авторство реформы одному П. А. Столыпину. Кандидат ист. наук С. В. Куликов верно отмечает: «Анализ личного участия Царя в осуществлении аграрной реформы позволяет утверждать, что при ее подготовке и проведении Николай II воплощал собственные планы. <…> Царь фактически явился инициатором аграрной реформы, приступив к ее постепенной реализации сразу же после воцарения, задолго до усиления оппозиционного и революционного движения и независимо от них. Так называемая “столыпинская аграрная реформа” 1906–1911 гг., предпосылки которой были заложены намного ранее, являлась лишь одним из этапов аграрной реформы Николая II, продолжавшего и в 1906–1911 гг. давать руководящие указания по этому предмету. Император имел все основания считать аграрную реформу собственным детищем, и неудивительно, что он, как отмечал генерал Н. А. Епанчин, был “недоволен”, когда ее называли “столыпинской”, поскольку “это преобразование исходило от него”»⁹⁹.

И. Л. Солоневич считал, что Аграрную реформу «правильнее было бы называть Николаевской реформой», которую Государь проводил «как всегда медленно и как всегда с огромной степенью настойчивости, – ничего не ломая сразу, но все переделывая постепенно»¹⁰⁰.

Нельзя также не согласиться с Д. Б. Струковым, что аграрным преобразованиям 1906–1911 гг. предшествовал своего рода инкубационный период: практически по всем направлениям предстоящих широкомасштабных реформ Николаем II и его Правительством были сделаны первые шаги, благодаря чему и стал возможен «столыпинский прорыв»¹⁰¹. Д. Струков верно отмечает: «Без строительства Транссиба, определившего движение колонизационных потоков за Урал и заложившего там первичную хозяйственную и социальную инфраструктуру, Столыпин не смог бы реализовать свой грандиозный переселенческий проект. Таким же мероприятием Царя, расчищавшим почву для столыпинского переселения, стал закон об отмене ссылки на поселение в Сибирь. Тем самым Государь не хотел засорять сибирские просторы преступным элементом, стремясь привлечь в восточные края с целью их развития лучшие силы России»¹⁰².

Еще будучи Наследником, Николай II хорошо понимал необходимость осуществления аграрной реформы. В 1893 г. министр финансов С. Ю. Витте заметил, что Цесаревич «относится в высокой степени милостиво к крестьянским интересам и считает их первенствующими». Вступив на престол, Николай II не раз публично свидетельствовал о приоритетности для него аграрной реформы и в итоге стал ее инициатором¹⁰³. При этом в ходе ее осуществления следовало соблюдать неприкосновенность частной собственности. Государь помнил наставления Н. Х. Бунге, полагавшего, что «для урегулирования крестьянского землевладения не надо никакого коренного преобразования, необходимо лишь облегчить условия для образования частной собственности»¹⁰⁴. Аграрную реформу, нацеленную на введение в деревне частной собственности, Бунге советовал проводить, избегая резких скачков. Осуществляя ее постепенно, Государь не только воплощал идеи, привитые ему наставником, но и учитывал опасность дестабилизации обстановки в деревне вследствие возбуждения у крестьян неоправданных надежд на даровое увеличение наделов за счет помещичьей земли.

В отчёте Государственного контролера Т. И. Филиппова за 1896 г. прямо указывалось на то, что «платежные силы сельского населения находятся в чрезвычайном напряжении». На полях напротив этих слов Государь оставил помету: «Мне тоже кажется»¹⁰⁵. Весной 1898 г. Комитет министров, рассматривая отчет Филиппова, поддержал предложение министра финансов об образовании особой комиссии по крестьянскому вопросу. Николай II повелел оставить этот журнал Комитета «без движения», однако уже в декабре 1898 г. он утвердил доклад Витте, в котором упоминалось «о необходимости урегулировать положение крестьян», и сделал на полях отметку «о полном согласии со взглядами, высказанными относительно крестьянского дела». С образованием же особой комиссии Государь считал нужным «повременить»: студенческие волнения начала 1899 г. отвлекли его от аграрной реформы, хотя он по-прежнему продолжал усиленно размышлять о способах ее проведения. В сентябре 1901 г. в Компьене Николай II говорил французскому президенту Э. Лубе «о необходимости земельной реформы», заверяя его, что «давно думает об этом»¹⁰⁶. Таким образом, заключает С. В. Куликов, Николай II уже в 1901 г. намечал реформу, проведенную через 5 лет якобы под влиянием революции. Хотя, безусловно, революционная смута, в которую оказалось вовлечено испытывавшее сильное социальное напряжение крестьянство, сыграла свою роль в ускорении начала реформы. 11 августа 1904 г. в своем Манифесте по случаю рождения Наследника Цесаревича Государь сложил с крестьян все недоимки в сумме 130 млн рублей¹⁰⁷.

Начиная аграрную реформу, Император Николай II преследовал следующие задачи: 1) решить вопрос с недостатком крестьянских земельных наделов; 2) создать крепкие крестьянские частные хозяйства; 3) решить проблему недоедания в деревне; 4) лишить революционеров поддержки в крестьянской среде; 5) обеспечить продовольственное снабжение армии на случай большой европейской войны. Все эти задачи были тесно связаны друг с другом и вытекали одна из другой.

Император Николай II придавал крестьянской реформе первостепенное значение. 31 октября 1905 г. он писал: «Правильное и постепенное устройство крестьян на земле обеспечит России действительное спокойствие внутри на много десятков лет»¹⁰⁸.

Однако, как верно отмечает Д. Б. Струков, «Царь разумно опасался, что несвоевременный радикализм в государственных преобразованиях может расшатать духовные основы русского общества, оторвать людей от родной почвы и тем самым только ускорить наступление революции. Кроме того, само государство с его громоздким и неповоротливым административным аппаратом было не в состоянии проводить активную реформаторскую линию, бюрократия часто извращала и социально деформировала самые благие правительственные начинания»¹⁰⁹.

Главную цель, которую преследовал Николай II, проводя реформу, он выразил уже в самый ее разгар в рескрипте, данном Столыпину 19 февраля 1911 г. по поводу юбилея освобождения крепостных крестьян: «Я поставил себе целью завершение предуказанной еще в 1861 г. задачи – создать в лице русского крестьянина не только свободного, но и хозяйственно сильного собственника»¹¹⁰.

Важнейшую роль в успехе реформы, по убеждению Государя, играло переселенческое движение крестьян из центральных районов в Сибирь. В 1896 г. по инициативе Николая II было создано Переселенческое управление. На губернаторском отчете за 1894 г. он написал по поводу организации переселения крестьян: «Невозможно оставлять такое государственное дело в заведовании какого-то маленького отделения Земского отдела!!»¹¹¹ 6 июня 1904 г. Государь утвердил Временные правила о добровольном переселении крестьян и мещан в Сибирь и на Дальний Восток, распространенные затем и на другие категории переселенцев. Прерванное ненадолго Русско-японской войной переселение было продолжено с ещё большими темпами. Николай II указывал, что «с окончанием войны, нужно двинуть переселенческое дело». 10 марта 1906 г. Николай II повелел установить новый порядок переселения, создав «особо льготные условия для переселенцев». 26 апреля 1906 г. все узаконения по переселенческой части были приведены в соответствие с Временными правилами 6 июня 1904 г.

Что же предстояло реформировать Государю? В 1905 г. землевладение в 50 губерниях Европейской России представляло следующую картину: из 395 млн 155 десятин принадлежало государству («казне») и «учреждениям» (уделам, Церкви, монастырям). 139 млн десятин было надельных земель, из которых 124,5 млн принадлежало крестьянам и 14,5 млн – казакам. Частновладельческие земли составляли 101 млн десятин. Необходимо иметь в виду, что из казённых земель только незначительная часть была пригодна для земельной обработки, так как все земли сельскохозяйственного пользования были отданы в «надел» государственным крестьянам¹¹². С момента освобождения крестьян из крепостной зависимости в 1861 г., почти половина дворянских земель перешла в руки крестьян (26 млн десятин) и купцов (16 млн десятин). Дворянское землевладение неуклонно сокращалось, и к 1905 г. в руках дворян оставалась лишь 53 млн десятин. Таким образом, вопреки советской «историографии», аграрная реформа 1906 г. не ставила и не могла ставить своей целью перераспределение земель в пользу помещиков. Нехватка земли у крестьян была не из-за того, что она принадлежала помещикам, а потому, что она принадлежала крестьянской общине, не позволявшей крестьянам расширять свои земельные владения за счёт покупки земли.

Однако крестьяне ошибочно полагали, что помещичьи земли огромны, и стремились к их переделу. Революционеры всячески их к этому подстрекали. Позднее, уже после февральского и большевистского переворотов, представители революционных властей признавались, что лозунг дележа помещичьей земли был лишь «средством революционизирования деревни» и не имели «серьёзного экономического значения»¹¹³.

Император Николай II, отвергая принцип принудительного отчуждения частновладельческих земель, в то же время сознавал необходимость серьёзных мер для расширения площади крестьянского благосостояния. Правительство видело главную причину крестьянской бедноты в чрезвычайно примитивном и нерациональном строе крестьянского хозяйства, с его чересполосицей¹¹⁴, принудительным трёхпольем¹¹⁵ и низкой урожайностью крестьянских полей. П. А. Столыпин считал, что главным тормозом развития сельского хозяйства является общинное землевладение. Ещё будучи саратовским губернатором, он во Всеподданнейшем отчёте за 1904 г. писал: «Ваше Императорское Величество. Видимо, существует непреодолимое препятствие к обогащению, к улучшению быта крестьянского населения, что-то парализует личную инициативу, самодеятельность мужика и обрекает его на жалкое прозябание.

Доискиваясь причины этого зла, нельзя не остановиться на всепоглощающем влиянии на весь уклад сельской крестьянской жизни общинного владения землею, общинного строя. Строй этот вкоренился в понятия народа. Нельзя сказать, чтобы он его любил: он просто другого порядка не понимает и не считает возможным. Вместе с тем у русского крестьянина страсть всех уравнять, все привести к одному уровню, а так как массу нельзя поднять до уровня самого способного, самого деятельного и умного, то лучшие элементы деревни должны быть принижены к пониманию, к стремлениям худшего, инертного большинства. <…>

Жажда земли, аграрные беспорядки сами по себе указывают на те меры, которые могут вывести крестьянское население из настоящего ненормального положения. Естественным противовесом общинному началу является единоличная собственность. Она служит залогом порядка, так как мелкий собственник представляет из себя ту ячейку, на которой покоится устойчивый порядок в государстве»¹¹⁶.

П. А. Столыпин предлагал предоставить крестьянам возможность выхода из общины и перехода к личной земельной собственности. Следует сказать, что необходимость ликвидации общин и вовлечение надельных земель в свободный режимный оборот высказывались задолго до Столыпина. В частности, это предлагал сделать в 1903–1904 гг. С. Ю. Витте. Но Николай II относился весьма осторожно к резким действиям в вопросах сельского хозяйства.

Сегодня имеется немало историков и публицистов, которые считают, что Аграрная реформа Николая II разрушала общину, которая якобы была исконной системой крестьянского самоуправления на Руси. Однако это в корне неверно. Община, в том виде, в каком она была к моменту начала реформы, была наследием крепостного права. Ее начало восходит к Указу Императрицы Екатерины II от 19 мая 1769 г. Согласно этому Указу ответственность за подушные подати ложилась не на каждую «душу», а на старост. Отсюда и переделы земли. В Древней Руси ничего подобного не было. Там форма общины весьма напоминала кооперацию, где работник являлся хозяином средств производства. Как раз целью Аграрной реформы был расцвет кооперации на селе, неотделимый от бурного роста всей экономики. С этой задачей реформа успешно справилась: по количеству кооперативов Россия была на первом месте.

Кроме того, неправильно представлять дело таким образом, будто бы Аграрная реформа стала исключительно инициативой «сверху», чуть ли не навязанной крестьянству. Доктор ист. наук Б. Н. Миронов отмечает, что «около трети крестьян сделали шаг в сторону личной собственности на землю, ещё до столыпинской реформы. <…> К началу столыпинской реформы, около 3,7 млн дворов из 9,5 млн, или 39 % всех крестьян – членов передельных общин, разочаровались или не доверяли общине»¹¹⁷.

Правительство вовсе не считало во что бы то ни стало, сразу и повсеместно уничтожить общину. Сам Столыпин, при всём негативном отношении к общине, также не стремился к её революционному демонтажу. Выступая в Государственной думе 10 мая 1907 г., он говорил: «Пусть собственность будет общая там, где община ещё не отжила, пусть она будет подворная там, где община уже не жизненна, но пусть она будет крепкая, пусть будет наследственная. Такому собственнику-хозяину Правительство обязано помочь советом, помочь кредитом, то есть деньгами»¹¹⁸. Поэтому главной целью реформы было не повсеместное и необдуманное уничтожение общины, а освобождение крестьян от её тисков и укрепление земельной частной собственности, создание крепких крестьянских хозяйств. Общинные порядки не были насильственно сломаны Аграрной реформой: как до реформы, так и после нее проходил естественный процесс разложения общины и социальных отношений общинного типа¹¹⁹.

Большую роль при проведении реформы сыграл выкуп земель Крестьянским банком. Инициатива такого решения вопроса также принадлежала Государю Николаю II. 24 ноября 1895 г. он утвердил новый Устав Крестьянского банка, предоставивший ему право покупки помещичьей земли за свой счет и перепродажи ее крестьянам. Законом 2 июня 1900 г. было разрешено продавать крестьянам земли должников Дворянского банка. На губернаторских отчетах за 1902 г. Николай II указывал на то, что «необходимо поставить деятельность Крестьянского банка в ближайшую и теснейшую связь с землеустроительной политикой», и требовал «ускорить пересмотр Положения о Крестьянском банке совместно Министерствами внутренних дел и финансов»¹²⁰. Решение этой задачи подразумевалось и в Манифесте 26 февраля 1903 г., однако после начала Русско-японской войны оно было отложено. 3 ноября 1905 г. Государь наделил Крестьянский банк правом неограниченного выпуска своих свидетельств, что позволяло увеличивать его капитал, и установил более льготные правила для выдачи ссуд, возросших до 100 %. 12, 27 августа и 19 сентября 1906 г. были изданы указы о передаче Крестьянскому банку казённых и удельных земель сельскохозяйственного пользования для продажи на льготных условиях крестьянам, нуждающимся в земле. По воспоминаниям А. А. Вырубовой: «Государь от души радовался, когда слышал, как крестьяне богатеют и носят свои сбережения в Крестьянский банк»¹²¹.

5 октября 1906 г. Император Николай II издал очень важный, но мало оцененный обществом Указ «Об отмене некоторых ограничений в правах сельских обывателей и лиц иных бывших податных состояний»¹²². Им объявлялось: «Предоставить всем российским подданным безразлично от их происхождения, за исключением инородцев, одинаковые в отношении государственной службы права, применительно к таковым правам лиц дворянского сословия»¹²³. Так завершилось освобождение крестьян, провозглашённое Царём-Освободителем 19 февраля 1861 г. Отныне они могли по желанию менять место жительства, свободно избирать род занятий, поступать на государственную службу, не спрашивая на то разрешения «мира».

Дальнейшее развитие положения Указа от 5 октября получили в другом именном Высочайшем Указе Сенату 9 ноября 1906 г. «О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающегося крестьянского землевладения и землепользования»¹²⁴, который фактически и провозгласил начало Аграрной реформы. Первым пунктом в Указе объявлялось: «Каждый домохозяин, владеющий наделенной землёю на общинном праве, может во всякое время требовать укрепления за собою в личную собственность причитающейся ему части из означенной земли»¹²⁵.

Таким образом, Указ позволял крестьянину выходить из общины с принадлежащим ему на момент выхода Указа земельным наделом. После долгого обсуждения закон был принят Государственной думой и Государственным Советом. 14 июня 1910 г. закон о крестьянском землевладении был утвержден Государем.

Реформа отвечала назревшей потребности и встретила широкий отклик в массе крестьян. За 5 лет (1907–1911 гг.) свыше 2 ½ миллиона крестьян-домохозяев подали прошения о выходе из общины; особый успех имела реформа в Новороссии (в губерниях Таврической, Екатеринославской и Херсонской) и в Нижнем Поволжье (в губерниях Самарской и Саратовской). Аграрные преобразования предусматривали организацию массового переселения крестьян из европейской части России в Сибирь, на Дальний Восток, в Южную Сибирь (сегодня Казахстан). С этой целью в 1906 г. было реорганизовано Переселенческое управление. В Сибири и на Дальнем Востоке выделялись специальные переселенческие районы, в каждом из которых создавались переселенческие организации, имевшие землеотводные, гидротехнические и дорожные партии, склады сельскохозяйственной техники, агрономические отделы, свои школы и больницы.

Начиная с 1907 г. переселение крестьян в Сибирь осуществлялось организованно. В инструкции Переселенческого управления указывалось, что вновь приезжающие должны селиться на специально отведенных для них свободных участках земли, а не в селах старожилов. В обжитых районах между «новоселами» и «старожилами» в первый период проведения реформы, до тех пор пока не был отлажен механизм «водворения», возникали конфликты по поводу земли, лугов и пастбищ. Старожилы, осевшие на хороших местах, не хотели их терять. Среди них к началу реформы было немало весьма крепких хозяев. Они нуждались в рабочих руках, и новоселы часто становились у них батраками.

Возникали непредвиденные сложности. Оказалось, что численность переселявшихся и темпы переселения превышали темпы подготовки участков к заселению. Недостаточно было чиновников для этой работы, их квалификация не всегда отвечала требованиям. Это приводило к нарушениям порядка заселения: в ряде мест не успевали готовить участки, проводить к ним дороги. Переселенческие пункты еще строились, а переселенцы уже прибывали. Правительство предоставляло крестьянам, решившим ехать осваивать земли в Сибирь, хорошие кредиты с большим сроком погашения, но ссуды часто выдавались не в полном объеме, а частями. Переселенцы встретились с непривычными для них климатическими и погодными условиями. В общем, процесс реформирования был сложным, да он и не мог быть иным при решении такой сложнейшей задачи в такой огромной стране.

Тем не менее переселение крестьян Европейской России в Сибирь было массовым и дало свои положительные результаты. По данным Переселенческого управления земледелия и землепользования, за 1885–1905 гг. за Урал переселилось 1 млн 520 750 чел., тогда как в 1906–1913 гг. число переселенцев – 3 млн 233 803 человек¹²⁶. Из этого числа возвратилось на места прежнего проживания всего 529 тыс. 835 человек, то есть 10,8 %¹²⁷. Переселившиеся вместе с коренными жителями Сибири образовали тот человеческий потенциал, который вдохнул новую жизнь в этот огромный, сказочно богатый край.

Председатель Совета министров искал и находил новых, талантливых людей, способных проводить в жизнь намеченную Государем реформу. Так, благодаря Столыпину на должность Якутского губернатора был назначен ученый-самородок И. И. Крафт, прекрасно знавшего край, быт, особенности и потребности якут. Назначая Крафта на новую должность, Государь сказал ему: «По предшествующей службе Вам знаком быт инородцев, и я ожидаю от Вас энергичной и плодотворной работы для улучшения жизни в далекой, но близкой Моему сердцу окраине. Передайте населению мой привет и знайте, что Я буду внимательно следить за Вашей деятельностью. Пусть об этих Моих словах Пётр Аркадьевич сообщит остальным министрам»¹²⁸. Уже первый годовой Всеподданнейший доклад Крафта о состоянии Якутской области удостоился особого внимания Государя. Через три года результаты работы И. И. Крафта говорили сами за себя: в Якутии появились телефон, телеграф, кинематограф, электричество. В Якутске начали строить каменные здания: двухэтажное здание музея-библиотеки, здание окружного суда, казначейства. Во время губернаторства Крафта было проведено статистико-географическое обследование области, исследовано более 2200 хозяйств во всех улусах, все населённые пункты были нанесены на карту. Крафт в 1907 г. организовал геологическую экспедицию в Сунтарский район (Кемпендяй). 19 июня 1907 г. начала выходить общественно-политическая и литературная газета «Якутский край»/«Саха дойдута»: на русском и якутском языках. В 1911 г. Крафт организовал Тимптонскую экспедицию для изыскания скотогонного пути на золотые прииски. На третьем годовом докладе Якутского губернатора Государь написал: «Благодарю Крафта за службу. Он оправдал те ожидания, которые Я на него возлагал»¹²⁹.

Такое же внимание уделял Николай II ходу реформы и в других губерниях. В январе 1909 г. в Санкт-Петербурге открылся съезд непременных членов губернских присутствий для обсуждения вопросов, касающихся крестьянского землеустройства. 28 января все его участники были представлены Государю в Царскосельском Александровском дворце. Член пензенского губернского присутствия, впоследствии заведующий переселенческим делом в Акмолинской области, А. В. Цеклинский вспоминал: «Государь подходил к каждому из нас. Сенатор А. И. Лыкошин докладывал цифровые данные по каждой губернии. Мы их дополняли и разъясняли. Его Величество выказал исключительную осведомленность в состоянии работы по губерниям и к некоторым из непременных членов обращался со специальными вопросами, подтверждающими эту осведомленность. Например, непременного члена Владимирского губернского присутствия Император спросил: “Ну, скажите, меня очень интересует, как Вы вышли из положения с крестьянами селений по берегам Переяславского озера, не имеющих полевой земли и которые в наделе получили “право ловли рыбы в озере”. <…> Непременному члену нижегородского губернского присутствия Н. М. Ленивцеву, стоявшему близко от меня, Государь сказал: “Ну, а у Вас, по всей вероятности, успешнее подвигается землеустройство в нагорной правой части губернии, а уезд Семеновский и другие луговые и лесные труднее разверстывать и выселять?” – Ленивцев эти правильные предположения Монарха подтвердил тут же цифрами. Со мной рядом стоял непременный член полтавского губернского присутствия. Его Государь спросил, улыбаясь: “А у вас, наших пионеров-аграрников, что происходит? Идете, кажется, чуть ли не первыми?” Государь намекал на те аграрные беспорядки, которые имели место в 1900 году в Полтавской и Харьковской губерниях. Во время обеда Столыпин, между прочим, указал, что на всяком его приеме Государь всегда интересовался работами на местах. Дело землеустройства Его Величеству было очень близко, он прекрасно знал природу и условия крестьянского землевладения по губерниям, знал и интересовался земельными ресурсами государства»¹³⁰.

По распоряжению Государя в сентябре 1910 г. П. А. Столыпин инспектировал Сибирь. Глава Совета министров был поражен успехами преобразований, которые выражались стремительным ростом как переселенцев, так и новых населенных пунктов, крестьянских хозяйств. Только в Ключевской волости Алтайского округа в 1909 г. было основано 15 населенных пунктов¹³¹. Всего на Алтае в 1907–1914 гг. было основано 3415 сел и деревень, в которых проживало 600 тыс. крестьян, переехавших из Центральной России¹³². В результате резко увеличилась площадь посевных земель. По четырем сибирским губерниям в 1910–1914 гг. посевы увеличились на 43 %¹³³. Темпы роста посевных в Сибири были выше, чем в таких крупнейших странах – экспортерах хлеба, как США, Аргентина и Канада. Примечательно, что подобный рост посевов продолжался даже во время Первой мировой войны. Рост посевных привел к подъему сельского хозяйства в Сибири. Так, в 1909–1913 гг. одна только Томская губерния вывозила пшеницы больше, чем Воронежская, Тамбовская, Тульская, Рязанская и Орловская вместе взятые¹³⁴. Благодаря реформе большое развитие получила сибирская кооперация. Особенно успешно развивались маслоартели. Они имели собственные, специально построенные помещения, дорогое оборудование, квалифицированных специалистов. Заводы, поставлявшие масло в столицы, в том числе к Императорскому столу и за рубеж, весьма требовательно относились к качеству масла. Показатель качества масла – сухость (85,59 % жира) делал его привлекательным на зарубежных рынках. За 1901–1917 гг. Сибирь заняла одно из первых мест среди стран – экспортеров сливочного масла¹³⁵.

В связи с ростом новых поселков резко возросло строительство дорог. Только в Тобольском «колонизируемом» районе было проложено 19 новых дорог для обслуживания 50 переселенческих участков. Если в Томской губернии в 1906 г. было построено дорог протяженностью 133 версты, то в 1907 г. уже было построено 335 верст, а в 1910 г. намечено построить ещё 203 версты дорог¹³⁶.

Тарифы за проезд в поезде не повышались в течение 10 лет перед 1913 г., а если взять динамику с 1885 г., то даже снижались: начиная с 1894 г., тарифы снизились на 20 %.

Россия все более становилась богатым, сытым и процветающим государством. Исторические факты упорно свидетельствуют, что русский народ никогда, ни до, ни после, в своем большинстве не жил лучше и богаче, чем при Императоре Николае Александровиче.

Однако возникает вопрос: если вышеприведенное утверждение верно, то в чем же были причины социального недовольства, сыгравшего немалую роль в успехе революции? Весьма глубокое замечание по этому поводу принадлежит доктору ист. наук Б. Н. Миронову: «Русские революции не имели объективных предпосылок с точки зрения марксистско-ленинской теории; они являлись в первую очередь политическим и культурным переворотом; их причины надо искать не в провале, а в успехах модернизации, в трудностях перехода от традиции к модерну, в политических практиках, в особенностях политического дискурса»²³⁴.

Глава 3. Боснийский кризис

Две балканские провинции, Босния и Герцеговина, с 1482 г. входили в состав Османской империи. Они были населены в основном боснийцами, сербами и хорватами. После того как Османская империя потерпела поражение в войне с Россией 1877–1878 гг., встал вопрос о будущем её владений на Балканах. Берлинский конгресс признал за Австро-Венгрией право оккупировать Боснию и Герцеговину. В главе XXV трактата говорилось: «Провинции Босния и Герцеговина будут заняты и управляемы Австро-Венгрией»²³⁵, хотя формально они по-прежнему считались владениями султана. В 1897 г., когда Петербург и Вена договаривались о дальнейшем сохранении status quo на Балканах, австрийский министр иностранных дел граф Агенор Голуховский пытался склонить Петербург к следующей формулировке: «Вопрос об обладании Боснией, Герцеговиной и Новобазарским санджаком не может быть предметом какого-либо спора, причём правительство Его Императорского и Апостолического Величества сохраняет за собой право оккупации и содержания гарнизонов – право аннексии»²³⁶.

Однако министр иностранных дел граф М. Н. Муравьёв выразил несогласие русского Правительства с этими намерениями и заявил австрийской стороне, что «аннексия этих двух провинций подняла бы более широкую проблему, которая потребует специального рассмотрения в надлежащее время и в надлежащем месте»²³⁷.

В начале ХХ в. в руководстве Австро-Венгрии сложилась группа сторонников активизации политики на Балканах. Присоединение Боснии и Герцеговины представлялось этой группе важным шагом по пути укрепления власти императора, создания противовеса венграм за счёт славянского населения, превращения Австро-Венгрии в ведущую силу на Балканах. К 1907 г. политическое влияние сторонников аннексии Боснии и Герцеговины резко возросло. Главной движущей силой в этом вопросе в 1908 г. стал министр иностранных дел барон Алоиз фон Эренталь. Военный агент в Вене полковник М. К. Марченко сообщал, что в «основу решимости провести аннексию легло непоколебимое убеждение барона Эренталя, что Россия, не оправившаяся ещё после Японской войны и внутренних волнений, не окажет серьёзного сопротивления, и согласится на соучастие при условии получения тех или иных гарантий»²³⁸.

Кроме того, в Вене понимали, что ослабленная потрясениями Турция не сможет препятствовать аннексии. С другой стороны, нужно было спешить, так как Стамбул мог позвать на помощь Лондон, что серьёзно осложнило бы реализацию австро-венгерских устремлений. Таким образом, план Эренталя сводился к возможно быстрой безнаказанной аннексии Боснии и Герцеговины. России в обмен на поддержку этой аннексии австрийцы были готовы дать обещание оказать помощь в обладании Проливами и Константинополем. В Хофбурге²³⁹ были убеждены, что Берлин поддержит его в вопросе аннексии всей своей мощью, а поэтому там действовали в заданном направлении уверенно и спокойно. Эренталь рассчитывал представить аннексию Боснии и Герцеговины осуществлённой якобы с позволения России, что, по его мнению, скомпрометировало бы её в глазах всего южного славянства и подорвало бы её влияние на Балканах²⁴⁰.

С началом нового, 1908 г. Вена начала приводить в действие свои экспансионистские планы. 14 января Эренталь поручил послу в Константинополе поднять вопрос об австрийской концессии на постройку железной дороги через Новобазарский санджак. Эта османская провинция отделяла Сербию от Черногории. Согласно Берлинскому трактату, Австрия могла держать там небольшие гарнизоны. Железная дорога, в случае её строительства, создавала прямой путь для Австро-Венгрии до Салоник и укрепляла связь Центральных держав с Турцией, что было прямым нарушением русско-австрийских договорённостей 1897 г.²⁴¹

15 февраля 1908 г. Николай II принял австро-венгерского посла графа Леопольда фон Берхтольда и заявил ему, что он ценит дружбу с императором Францем Иосифом, и, хотя политика сотрудничества с Австрией никогда не была популярной в России, он готов продолжить её. Правда, заметил Царь, эту задачу «ему весьма затрудняют» (Николай II имел в виду высказывания Эренталя)²⁴².

19 июня/2 июля 1908 г. Извольский написал Эренталю записку, в которой заявил о готовности обсудить в «дружественном духе» вопрос об аннексии Австро-Венгрией Боснии и Герцеговины в обмен на признание Константинополя и Проливов сферой интересов России, правда, оговорившись, что оба вопроса имеют европейский характер и не могут быть решены соглашениями между двумя империями²⁴³.

6/19 августа 1908 г. на совещании под председательством императора Франца Иосифа было принято решение совершить аннексию в ближайшее время. Опасения престарелого императора о возможной конфронтации с Россией поспешил развеять Эренталь, заверивший, что он сможет с ней договориться.

Чтобы прояснить ситуацию, Николай II поручил А. П. Извольскому вступить в переговоры с Эренталем²⁴⁴. При этом, однако, Государь не уполномочивал своего министра вести переговоры по поводу возможной аннексии. Николай II вообще не упоминал о ней в разговоре с Извольским.

Однако А. П. Извольский и его давний приятель товарищ министра иностранных дел Н. В. Чарыков решили использовать появившуюся возможность для далеко идущей дипломатической комбинации. Не ставя предварительно в известность ни Государя, ни Совет министров, они думали в обмен на признание Петербургом аннексии Боснии и Герцеговины добиться от Вены признания особых прав России в Проливах. Извольский и Чарыков исходили из того, что вопрос об аннексии австрийским правительством решён, а потому противостоять ему бесполезно, учитывая, что за Австрией стоит Германия.

В августе 1908 г. Извольский отправился в своё обычное «осеннее» турне по Европе. Эренталь пригласил русского министра посетить Бухлау, где находился его загородный особняк²⁴⁵. Там 2/16 сентября 1908 г. австрийский министр подтвердил, что аннексия Боснии и Герцеговины может быть провозглашена уже в начале октября. Эренталь заверил, что Извольский будет им «своевременно предупреждён об этом». Попытки Извольского добиться компенсаций для Сербии²⁴⁶ были отклонены Эренталем, так же как и требование русского министра поставить вопрос о созыве международной конференции для оформления намеченного пересмотра Берлинского трактата. Единственное, на что согласился Эренталь, это, не дожидаясь распада Османской империи, принять формулу России относительно Проливов, по которой все русские суда, включая военные, могли проходить через них, а на проход военных кораблей других государств продолжал бы действовать запрет.

На этом, собственно, встреча закончилась. Её результаты не были официально зафиксированы. Извольский утверждал позднее, что в Бухлау состоялось соглашение: Австро-Венгрия получала провинции, Россия – пересмотр вопроса о Дарданеллах. Эренталь в свою очередь это опровергал и утверждал, что никакого соглашения в Бухлау не было. Формально он был прав. Как пишет А. В. Игнатьев, «собеседники предпочли ограничиться неофициальным джентльменским соглашением, что оставляло каждому определённую свободу трактовки»²⁴⁷. Сторонами не были уточнены ни сроки аннексии, ни время выдвижения Россией вопроса о пересмотре статуса Проливов, ни процедура оформления предполагаемых изменений в Берлинском трактате. Не был в достаточной мере соблюдён баланс интересов в части компенсаций²⁴⁸. О договорённости не было сообщено ни Императору Николаю II, ни председателю Совета министров П. А. Столыпину.

Извольский активно использовал поддержку своих действий со стороны представителей думской оппозиции, в частности А. И. Гучкова. Министр писал Чарыкову: «…ещё раз с особенной настойчивостью считаю долгом обратить ваше внимание на необходимость подготовить общественное мнение и печать. Необходимо воздействовать не только на “Новое время”, но и на другие органы. Хорошо бы переговорить с Гучковым, и, если возможно, то и с Милюковым, который только что был на Балканском полуострове»²⁴⁹. Чарыков сообщил Извольскому в Париж 20 сентября: «Гучков, ознакомленный мною с сущностью дела, обещает полную поддержку своей фракции. Печать в достаточной мере в наших руках»²⁵⁰.

В связи с этим нельзя исключать, что усилия Извольского были заодно с либеральной думской оппозицией, которая в случае успеха авантюры с Проливами присвоила бы все лавры себе. Не могут не настораживать и контакты Извольского с Гучковым. Именно в это время Гучков установил тесные связи с захватившими власть в Стамбуле младотурками, у которых он перенимал «революционный опыт». «Посетив Турцию, – говорилось в секретном сообщении Охранного отделения, – после прошедшего там государственного переворота, Гучков решил последовать примеру “младотурок”, которые, по словам Гучкова, являются теми же октябристами»²⁵¹. Гучкову, как и Извольскому, всегда был нужен успех любой ценой. Кто знает, не закладывались ли тогда связи Гучкова не только с военными, но и с дипломатами? Связи, сыгравшие немалую роль в феврале 1917 г.

Между тем авантюру Извольского во время его европейского турне ждал полный крах. Извольский стремился получить от других держав такое же согласие на изменение режима Проливов, какого он добился от Эренталя. 13/26 сентября в Берхтесгадене русский министр встретился со статс-секретарём иностранных дел Вильгельмом фон Шёном, которого пытался убедить в изменении статуса Проливов для России. В ответ Шён в малообязывающих выражениях дал понять Извольскому, что Германия не будет против этого возражать, но в свою очередь потребует компенсаций²⁵².

В Италии, куда Извольский прибыл 16/29 сентября, его, казалось бы, ждал успех: министр иностранных дел Томазо Титтони к плану Извольского отнесся положительно, заявив, что в обмен на это Россия даст своё согласие на захват Италией Триполи.

Между тем 16/29 сентября император Франц Иосиф, зная о состоявшейся в Бухлау договорённости, направил Николаю II письмо, в котором сообщал, что «повелевающая необходимость общего положения» заставляют его «приступить к аннексии Боснии и Герцеговины». Австрийский император выражал уверенность, что Николай II благожелательно отнесётся к той мере, «которая нам внушается необходимостью и которую предвидели и приняли без возражений Твои покойные Отец и Дед»²⁵³. Примечательно, что Франц Иосиф ни словом не обмолвился о состоявшемся соглашении Извольского с Эренталем.

Между тем 19 сентября/2 октября Н. В. Чарыков сообщил о результатах встречи в Бухлау П. А. Столыпину. Тот был крайне возмущён, что Извольский ведёт переговоры втайне от Правительства. Кроме того, Столыпин был категорически не согласен с затеянными Извольским торгами о компенсациях²⁵⁴. Совершенно неожиданно Чарыков поддержал Столыпина и выступил против линии Извольского, которую же совместно с ним и готовил. Позже Чарыков объяснял перемену своих взглядов тем, что он боялся отставки Столыпина, которая почему-то в его представлении была неминуема, если бы позиция Извольского была бы поддержана Государем. А в случае отставки главы Совета министров, писал Чарыков, произошла бы неотвратимая «победа реакции»²⁵⁵. Эти лукавые объяснения не имели под собой, разумеется, никаких оснований.

21 сентября Н. В. Чарыков доложил Государю о результатах встречи в Бухлау. Со слов Чарыкова, Николай II был чрезвычайно доволен итогами переговоров. Он якобы принял точку зрения Извольского и заметил, что, в случае изменения режима Проливов в пользу России, «…нечего хлопотать о Константинополе», и добавил, что успешное решение было бы «решением векового вопроса»²⁵⁶.

Однако имеются сведения о совершенно иной реакции Николая II на переговоры в Бухлау и о его неосведомлённости о действиях Извольского. В. Н. Коковцов вспоминал, что в октябре 1908 г. П. А. Столыпин сообщил ему, что «имел длинный разговор с Государем и узнал от него, что никаких полномочий он Извольскому не давал, да тот их и не спрашивал». При этом Николай II был «глубоко возмущён этим инцидентом и прямо сказал Столыпину, что ему просто не хочется верить, чтобы Извольский мог сыграть такую недопустимую роль, которою он поставил и себя, и Государя в совершенно безвыходное положение, так как, если даже оправдается версия, что он обусловил наше согласие содействием нам Австрии в разрешении в нашу пользу вопроса о проливах, то всё же мы останемся в самом невыгодном для нас положении: всякий просто скажет, что мы помогли Австрии вытащить каштаны из печки без всякой для нас пользы, так как для всех ясно, что никакой реальной помощи мы от Австрии не получим, да и не от нее зависит разрешение такого “Мирового вопроса”. Столыпин сказал мне, что Государь два раза отметил, что ему, в особенности, противно, что всякий скажет, что русский министр получил от своего Государя полномочие без всякой надобности обещать нашу помощь Австрии в присоединении Боснии и Герцеговины, когда это дело всех подписавших Берлинский трактат, и мы должны быть последними, кто мог бы брать на себя какое-либо решающее участие в таком деле»²⁵⁷.

В данном случае не верить В. Н. Коковцову у нас нет никаких оснований в связи с его полной незаинтересованностью в вопросе. О своей неосведомленности о соглашении Извольского – Эренталя Николай II писал в письме к кайзеру от 15 декабря 1908 г.: «Извольский не успел мне сообщить об этом деле. Я был на “Штандарте» и ничего не знал о том, что должно произойти»²⁵⁸.

Совершенно несерьёзными представляются умозаключения английского историка Алана Тэйлора, который считал, что Николай II отвернулся от Извольского из-за страха перед возможной отставкой П. А. Столыпина, которого, по Тэйлору, «не интересовали Проливы», но «очень беспокоили настроения славян», поэтому, дескать, «он пригрозил отставкой, и Николаю II пришлось сделать вид, будто ему ничего не было известно о планах Извольского»²⁵⁹. Эти измышления опровергаются фактом встречи 21 сентября 1908 г. Императора Николая II и П. А. Столыпина в Царском Селе, в ходе которой последний посчитал, что действия Извольского недопустимы и рекомендовал Государю отозвать его из заграничного турне. Столыпин также предлагал не поддерживать аннексии Боснии и Герцеговины и обратиться к державам с предложением о созыве конференции по пересмотру Берлинского трактата. Для того чтобы не обидеть Османскую империю и балканские государства, Столыпин высказался за то, чтобы предусмотреть им компенсации²⁶⁰. Николай II согласился со Столыпиным, и Извольскому было указано, что в случае аннексии Боснии и Герцеговины никаких переговоров с Австрией не вести, а заявить ей протест²⁶¹. Чарыков признавал, что «проблема была улажена благодаря исключительно Императору»²⁶². Одновременно Государь поручил Чарыкову подготовить развёрнутые соображения по русско-турецкому сближению. Таким образом, мы видим, что как только Государю стало известно о планах сговора Извольского с Эренталем, он этот сговор запретил. Тем не менее поездку Извольского в Париж Николай II решил не прерывать: нужно было максимально узнать позицию европейских держав, а кроме того, не создавать у них впечатления возможности своевольных действий Извольского.

23 сентября/6 октября Чарыков представил Государю проект созыва международной конференции по пересмотру Берлинского трактата. Он предусматривал значительные компенсации Османской империи за отторжение от неё двух провинций: отмену ограничения суверенитета Турции в Македонии и в Малой Азии, прекращение выплаты России контрибуции за проигранную войну 1877–1878 гг. В обмен на это Стамбул должен был взять на себя обязательства не возражать против превращения Болгарии в независимое королевство, открыть Проливы для военного флота России и других черноморских стран при соблюдении безопасности турецкой территории. Намечались компенсации и для Сербии с Черногорией²⁶³.

Николай II одобрил представленный проект: если бы Стамбул поддержал инициативу России, то это было бы веским аргументом в диалоге с французами и англичанами.

Между тем прошло довольно много времени с момента получения Государем письма от австрийского императора, а он не спешил на него отвечать. Николай II объяснял это Чарыкову тем, что собирается «зрело обдумать проект» своего ответного письма, «вдохновляясь мыслями, высказанными в разговоре с Вами и со Столыпиным 21 сентября»²⁶⁴.

Однако, не отвечая Францу Иосифу, Государь руководствовался не только этим соображением. Через несколько дней после получения письма от австрийского императора Чарыков ознакомил Николая II с секретными документами, которые хранились в архиве МИД и касались Берлинского конгресса. Николай II сообщал Вдовствующей Императрице Марии Феодоровне, что из этих бумаг, он «узнал, что после бесконечных споров с Австрией, Россия согласилась на присоединение Боснии и Герцеговины в будущем! И об этом же согласии данном тогда Анпапа¹ пишет мне старик император. Fichue position!!! Я получил его письмо две недели назад и до сих пор ещё не ответил. Ты понимаешь, какой это сюрприз и в каком неудобном положении мы очутились. Я никогда не думал, что существует такая секретная статья и ничего не слышал об этом от Гирса и Лобанова, при которых эти события происходили»²⁶⁵.

Строго говоря, секретная статья, о которой писал Николай II, относилась не к Берлинскому конгрессу, а к секретному дополнению к договору о «Союзе трёх императоров», подписанному 6/18 июня 1881 г. Его основные положения разрабатывались ещё при жизни Александра II, но подписан договор уже при Александре III. Статья 1 Приложения гласила: «Австро-Венгрия сохраняет за собой право аннексировать Боснию и Герцеговину в момент, который она признает подходящим»²⁶⁶. В результате Царь вынужден был отказаться от ноты протеста Вене по поводу аннексии Боснии и Герцеговины.

Между тем 23 сентября/5 октября в Петербурге австро-венгерский посол сообщил о предстоящей «свободе действий» в Боснии и Герцеговине и передал памятную записку с предложением выступить совместно о признании Болгарии самостоятельным королевством²⁶⁷. 24 сентября/7 октября вышел указ императора Франца Иосифа о присоединении Боснии и Герцеговины. Николай II в послании Францу Иосифу указал, что это было сделано, «предупредив нас всего лишь за 24 часа и не посчитавшись ни в малейшей степени с моими возражениями»²⁶⁸.

Ночью 25 сентября/8 октября Николай II получил телеграмму от адмирала Ф. В. Дубасова, извещающую, что «Босния и Герцеговина присоединены к Австрии, как имперские земли, с обещанием в будущем постепенно очистить Санджак. К сербской границе стянуты части VII, XV корпусов»²⁶⁹. Чуть ранее в Париже о состоявшейся аннексии из газет узнал и Извольский. Вена поставила весь мир перед совершившимся фактом. Одновременно пришло известие о провозглашении Болгарией независимости.

Между тем Извольского в Париже ждало новое горькое разочарование. Как сообщал посол А. И. Нелидов, Франция «безучастно… взирает на международные события, когда она к ним непосредственно не причастна и когда не затронуты самые чувствительные для неё материальные интересы»²⁷⁰. А эти «материальные интересы» Парижа были связаны в тот момент гораздо больше с Австро-Венгрией, чем с Россией. Ещё во время Альхесирасской конференции Париж обещал поддержку Австро-Венгрии на Балканах в обмен на её поддержку в Марокко. По словам Б. М. Шапошникова: «Новые столкновения в этом вопросе с Германией были не исключены» и поэтому «лишаться будущей поддержки Австро-Венгрии в споре с Берлином Франция не хотела»²⁷¹.

Президент Французской республики Арман Фальер отреагировал на аннексию Боснии и Герцеговины в самом сердечном тоне, а министр иностранных дел Стефан Пишон отнёсся к идее Извольского о международной конференции весьма скептически. Кроме того, во французских правящих кругах были недовольны сепаратными переговорами Извольского с Эренталем. Франция выступила за уважение суверенитета Турции и настоятельно советовала согласовать этот вопрос с Лондоном²⁷².

Положение Извольского становилось весьма щекотливым. Он собирался ехать в Лондон, но Совет министров вновь требовал его возращения в Петербург. 25 сентября Извольский писал Чарыкову: «Благоволите доложить Государю, что отказ мой от поездки в Лондон, где в воскресенье у короля назначен в мою честь официальный обед и где меня ожидают с нетерпением для установления соглашения о созыве конференции и её программе, мог бы произвести нежелательное впечатление, вызвав превратное толкование, особенно опасное при настоящих критических обстоятельствах. Ввиду милостивой резолюции Его Императорского Величества, решаюсь ехать в пятницу в Лондон, и затем в кратчайший, по возможности, срок, вероятно прямо в Париж, Берлин, Петербург»²⁷³.

Государь полагал, что Извольский должен довести начатое дело до логического завершения. Кроме того, отказ от поездки в Англию, после всего происшедшего, действительно выглядел бы недружественным шагом. Поэтому Николай II разрешил Извольскому ехать в Лондон. Там министр встретился с тем же нежеланием помочь России, что и во Франции. Извольский попытался воздействовать на английское правительство угрозой омрачения дружественных отношений, с таким трудом намеченных во время Ревельской встречи русского и английского монархов. Выступая перед британским кабинетом, Э. Грей сообщил, что «Извольский заявил, что настоящий момент является наиболее критическим – он может укрепить и усилить добрые отношения между Англией и Россией или разорвать их совершенно»²⁷⁴. Извольский предупреждал Грея, что без Проливов ему в Петербург возвращаться нельзя и что он будет заменен «реакционным» министром²⁷⁵. Однако все его усилия не дали никакого результата.

26 сентября/9 октября Турхан-паша сообщил, что султанское правительство в целом согласилось с предложением России. «Против нашей формулы о Проливах Турция не возражает», – писал Чарыков Столыпину²⁷⁶. Но при этом турецкое правительство просило Петербург добиться согласия Англии и Франции на созыв конференции. В действительности, по сообщению посла в Константинополе И. А. Зиновьева, младотурецкое правительство было «не особенно расположено к разрешению вопроса о Проливах в желательном для России смысле»²⁷⁷.

26 сентября/12 октября Извольский в первый раз был вынужден публично признать, что ему было официально заранее сообщено австрийской стороной о намерении присоединить Боснию и Герцеговину. Он также признал, что обнадёжил Австрию, что Россия не сделает из этого факта casus belli²⁷⁸.

Между тем Эренталь публично заявил, что аннексия совершена по сговору с Извольским. Попав в столь щекотливую ситуацию, министр 29 сентября 1908 г. просил в письме к Чарыкову помочь ему «отмыться» от своих же интриг: «Благоволите доложить Государю: речь барона Эренталя, с подлинным текстом коей я познакомился сейчас, является образцом иезуитства и выставляет в совершенно ложном свете результат обмена мыслей в Бухлау»²⁷⁹. Извольский просил Государя разрешения выступить ему с разъяснениями в Государственной думе. Вскоре Н. В. Чарыков получил от Николая II телеграмму: «Обдумав предложение Извольского, нахожу, что его выступление в Думе полезно и лучше всякого другого способа для восстановления истины. НИКОЛАЙ»²⁸⁰.

Уехав из Лондона и Парижа с пустыми руками, Извольский хранил последнюю надежду на обратном пути остановиться в Берлине и договориться с германским руководством. Однако в ходе переговоров с В. фон Шёном Б. фон Бюловом и императором Вильгельмом Извольскому дали понять: Германия будет поддерживать свою союзницу Австро-Венгрию всеми силами и средствами; конференция, если она состоится, должна свестись только к двум пунктам: признание аннексии Боснии и Герцеговины и независимости Болгарии; вопрос о Проливах может решиться для России положительно лишь в том случае, если она договорится об этом с Турцией²⁸¹. Берлинские переговоры означали полный крах Извольского. Бюлов писал по этому поводу: «В боснийском вопросе Извольский делал ошибку за ошибкой. Грубой ошибкой было то, что 15 сентября 1908 г. в Бухлау он не спросил Эренталя прямо и без обиняков, когда и в какой форме он намеревается предпринять аннексию Боснии и Герцеговины. Дальнейшей ошибкой было то, что, когда Эренталь поразил его аннексией, он не вернулся в Петербург, чтобы перед Думой и Царём мужественно защищать свою политику. Вместо этого он комичным образом объездил все европейские столицы»²⁸².

Сам Извольский в письме к Нелидову признавался, что в ходе своего европейского турне он убедился, как радикально изменилась ситуация в Европе: державы оказались разделёнными на две группировки: Германия и Австро-Венгрия – с одной стороны, Россия, Англия и Франция – с другой²⁸³.

Вернувшись в Петербург, Извольский был подвергнут самой острой критике со стороны различных общественных и политических сил России. Саморазоблачения министра, его сговор с австрийцами против славян, согласие с захватом земель, на которые претендовала Сербия, вызвали бурю негодования среди русской славянофильской общественности. Извольский подвергся резкой критике и в Государственной думе, а патриотическая печать обвиняла его чуть ли не в предательстве. Все ожидали немедленной отставки Извольского. Он сам обратился к Государю с просьбой о ней. Однако Николай II не пошёл сразу на этот шаг. Французский посол Жорж Луи писал в своём дневнике, что Николай II «получил просьбу Извольского об отставке. Но Император не знает, кем его заменить»²⁸⁴.

Кроме того, отставка Извольского сразу же после его возращения из европейского турне, означала бы признание Россией полного провала как в вопросе признания аннексии, так и в вопросе созыва конференции. Столыпин также рекомендовал Государю не увольнять Извольского, ибо его смещение могло выглядеть так, будто Россия собирается решать балканский вопрос военным путём. К тому же отставки Извольского активно добивался Вильгельм II. Немедленное увольнение министра означало бы поощрение бесцеремонного вмешательства кайзера в деятельность русского правительства.

Тем не менее Извольский продолжал упорно настаивать на своей отставке. 13 января 1909 г. Николай II «имел с А. П. Извольским серьёзный разговор», после которого Государь сообщил Столыпину, что больше министр иностранных дел просить о своём уходе не будет²⁸⁵. Однако вопрос об увольнении Извольского был Николаем II в принципе решён. Речь шла только о выборе подходящего времени. Отставка должна была произойти в виде длительного отпуска с последующим назначением Извольского главой какой-либо миссии²⁸⁶.

Неутешительный итог деятельности Извольского привёл Николая II к выводу, что в дальнейшем во главе МИД следует поставить не профессионального дипломата, а человека со стороны. Казус в Бухлау заставлял Государя взять под свой полный контроль деятельность министра иностранных дел, фактически самому возглавив министерство. В преемники Извольскому рассматривались кандидатуры И. Л. Горемыкина, Н. В. Чарыкова, гофмаршала императорского двора князя Н. С. Долгорукого и министра-резидента при Святом престоле С. Д. Сазонова. Временно руководство министерством перешло к Н. В. Чарыкову, который в апреле стал управляющим МИД²⁸⁷.

После того как в Берлине и Вене стало ясно, что ни в Париже, ни в Лондоне Россия не получит поддержки, германские империи решили развить успех. Теперь уже Германия задавала тон на Балканах. Цель Вильгельма II была всё той же: оторвать Россию от Франции и Англии и максимально ослабить её. В свою очередь Вена рассчитывала продолжить экспансионистскую политику и при удобном случае разделаться с Сербией и Черногорией. Начальник австро-венгерского Генштаба Конрад фон Гётцендорф писал: «Самостоятельная Сербия и не усмирённая Черногория будут непримиримыми врагами при каждом шаге монархии, при каждом политическом обострении, постоянным очагом агитации для южнославянских областей»²⁸⁸. Конрад считал, что, если «будет решено ликвидировать сербский вопрос оружием, тогда необходимо теперь же использовать все средства для подготовки к войне».

К границам Сербии стягивались австро-венгерские войска. В ответ на это в Сербии призвали резервистов, черногорское командование начало разработку планов обороны морского побережья, шла подготовка мобилизации в Румынии.

В этот момент, 22 октября/4 ноября, Николай II счёл нужным ответить на сентябрьское письмо Франца Иосифа, в котором, с одной стороны, осуждал односторонние шаги Австро-Венгрии, а с другой – спешил заверить императора, что Россия предпримет все меры для мирного разрешения конфликта. «Положение Боснии и Герцеговины, – писал Николай II, – вверенных Берлинским трактатом оккупации Австро-Венгрии, не может быть изменено иначе, нежели постановлением держав, подписавших этот трактат. ‹…› Со своей стороны, я от всего сердца готов служить укреплению монархических и консервативных начал, столь благодетельных для России и для Австро-Венгрии, и приложу все усилия для дружественного разрешения этих затруднений, чтобы тем сильнее укрепить традиционные узы, связующие обе наши империи»²⁸⁹.

Однако поведение Австро-Венгрии и Германии не говорили об их стремлении идти навстречу России в преодолении конфликта. 15/28 октября 1908 г. в инструкциях послу в Петербурге Фридриху фон Пурталесу Бюлов указывал, что неудачи русской политики являются следствием поворота России в сторону Англии. Эта инструкция свидетельствовала, что главной целью Германии по-прежнему являлось стремление оторвать Россию от Антанты и тем самым максимально ослабить её и подчинить своей политике²⁹⁰.

23 ноября/8 декабря 1908 г. австро-венгерское правительство официально заявило, что отказывается передать вопрос об аннексии на международное обсуждение. Вена поясняла, что могла бы пойти на созыв конференции лишь при том условии, если бы все её участники заранее обязались не возражать против совершённого ею акта. Германия безоговорочно поддерживала Австрию, о чём в тот же день, 23 ноября/8 декабря, Бюлов заявил публично²⁹¹.

Между тем Извольский сообщал Совету министров, что Германия готовит нападение на Францию. Николай II не верил в возможность в настоящих условиях войны между ними. Гораздо вероятнее было нападение Австро-Венгрии на Сербию, которую охватила волна народного негодования действиями австрийцев. Правительства Сербии и Черногории выступили с совместным заявлением протеста²⁹². Возросла вероятность войны Османской империи с Болгарией и даже Австро-Венгрией, так как в Стамбуле были сильно раздражены австро-венгерской аннексией. В этих условиях Государь считал, что самое главное – не допустить войны на Балканах. 15 декабря 1908 г. Николай II написал Вильгельму II письмо, в котором указывал, что «аннексия Австрией Боснии и Герцеговины вызвала в России взрыв негодования»²⁹³. По мнению Государя, «единственная опасность политического положения в настоящий момент заключается в следующем: быть или не быть войне между Австрией и Сербией?»²⁹⁴

Государь сообщил кайзеру, что Россия успокоила правительства славянских государств. При этом Николай II в письме к кайзеру подчеркивал: «Ты можешь себе представить, в каком затруднительном положении я бы очутился, если бы Австрия напала на одно из этих малых государств». Государь просил Вильгельма II «во имя нашей давнишней дружбы» дать понять Вене, что война на Балканах «представляет опасность для европейского мира»²⁹⁵.

Вильгельм II тянул с ответом. Тем временем Николай II 17 декабря 1908 г. написал очередное послание императору Францу Иосифу, в котором спрашивал: ограничится ли австрийская политика «той смутой, которую она уже причинила, или же мы находимся накануне осложнений, ещё более опасных для общего мира». Царь писал, что «по сведениям, которые до меня доходят, Твоё правительство принимает военные меры в таком масштабе, из коего можно предположить, что оно готовится к возможному в ближайшее время конфликту с Твоими южными балканскими соседями. Если подобное столкновение произойдёт, то оно вызовет в ответ большое возмущение не только на Балканском полуострове, но также и в России, и Ты поймёшь, то особо трудное положение, в котором я окажусь. Избави нас, Боже, от подобной перспективы, которая положит конец всякой возможности сохранить хорошие отношения между Россией и Австро-Венгрией и может привести Европу к общей войне»²⁹⁶.

В этом письме Государь был вынужден оправдывать действия Извольского, фактически признавая, что суть переговоров в Бухлау ему стала известна уже после свершившегося факта. Франц Иосиф не преминул заметить это Николаю II: «Я не могу, мой дорогой друг, скрыть удивления, что предложения эти не были предварительно представлены на твоё утверждение и стали Тебе известны после свершившегося факта в форме неожиданного и несвоевременно сделанного сообщения»²⁹⁷.

Что касается Сербии и Черногории, то Франц Иосиф заверил Николая II в том, что его поведение «в отношении сербских стран продиктовано мне с осени моим долгом и предусмотрительностью. Я никогда не думал посягать на их независимое существование и не питаю никаких завоевательных стремлений, могущих причинить им вред».

Между тем германские верхи пытались воспользоваться ситуацией, чтобы, с одной стороны, успокоить Россию, а с другой – оторвать её от Антанты. 18/31 декабря 1908 г., во время Новогоднего приёма в русском посольстве в Берлине, начальник Большого штаба генерал-фельдмаршал Гельмут фон Мольтке, поздравляя представителя Государя графа И. Л. Татищева с наступающим новолетием, сказал: «Желаю нам обоим, чтобы наступающий год протёк мирно. Нам с Россией делить нечего и между нами нет таких причин, которые требовали нарушения наших добрых отношений. Увеличивать ваши владения вам нет надобности, а если бы мы отвоевали у вас Польшу, то создали бы себе большие внутренние хлопоты. Однако мы союзники Австрии и должны её поддерживать, но если бы война началась, и мы бы дрались с вами и Францией, то это была бы катастрофа, равняющаяся уничтожению Европейской культуры. Исход войны никогда вперёд предусмотреть нельзя, и только одна Англия, которая в войне не приняла бы никакого участия, извлекла бы из неё существенную пользу»²⁹⁸. Мольтке не знал, произнося эти речи, что ещё осенью 1908 г. Император Николай II знал о планах наступательной войны Германии против России²⁹⁹.

9 января 1909 г. Государь получил наконец ответ от кайзера Вильгельма на своё письмо от 15 декабря, в котором кайзер утверждал, что для Германии австрийская аннексия была столь же неожиданной, как и для России. Кайзер жаловался, что политика России «постепенно всё более и более отклоняется от нас, всё теснее примыкая к комбинации держав нам враждебным»³⁰⁰. Вильгельм II объяснял «величайшую сдержанность» германского правительства к предложениям Извольского «стремлением русской политики опереться на Англию и Францию», которое «особенно проявилось во время теперешнего кризиса»³⁰¹. Главная мысль, которую Вильгельм II проводил в своём письме, заключалась в том, что если бы Россия обратилась с самого начала к Германии, то «мы бы подали мысль о предварительных конфиденциальных переговорах между кабинетами. Такие переговоры доставили бы нам ни один случай оказать России ценные услуги. Если бы Россия вовремя посоветовалась с нами, то дела не оказались бы в таком запутанном состоянии». Кайзер выражал уверенность, что Австрия не нападёт на Сербию и что, несмотря на многочисленные серьёзные затруднения, удастся уладить дело мирным путём.

О том, как на деле Вена и Берлин собирались «улаживать дело мирным путём», стало ясно в ближайшие месяцы. На антиавстрийское движение, поднявшееся в Сербии, Вена ответила военными приготовлениями. Эренталь выдвинул план раздела Сербии между Австрией, Болгарией и Румынией³⁰². Тем не менее Вена не была готова одна начинать войну против Сербии из-за опасения русского вмешательства. Ключ от мирного решения конфликта лежал в Берлине, а не в Вене. Нужно было воздействовать на кайзера с тем, чтобы тот оказал давление на австрийские правящие круги. Николай II написал Вильгельму II 30 декабря/12 января 1909 г. очередное письмо. Царь пояснял, что Сербия и Черногория «принадлежат к славянской расе и исповедуют ту же религию, что и мы. Вот почему национальное чувство России так всецело на их стороне. По отношению к Германии нет никакой враждебности». Николай II указывал кайзеру: «лишь Ты один в состоянии помочь нам всем, оказав дружеское воздействие на Вену в смысле смягчении курса её политики»³⁰³.

Однако кайзер был глух к просьбам Николая II. Наоборот, Вильгельм всемерно поощрял агрессивные действия своего союзника. 13/26 февраля 1908 г. Германия оказала большую помощь Австро-Венгрии в заключении договора с Турцией, по которому последняя, в обмен на 2,5 млн фунтов стерлингов, отказалась от своего суверенитета над Боснией и Герцеговиной³⁰⁴. В январе – марте 1909 г. шла активная переписка между Мольтке и Конрадом о взаимодействии в случае начала войны Австрии с Сербией или Россией. Мольтке обещал австрийскому командованию военную помощь и в случае прямого нападения России на Австрию, и даже в том случае, если Россия вмешается в австро-сербский конфликт³⁰⁵.

Весной 1909 г. Германия считала себя готовой вступить в войну как против России, так и против Франции. Но для Берлина также было выгодно и то, если бы Россия отступила. Этим, по мнению германского руководства, она показала бы свою слабость и скомпрометировала себя в глазах балканских народов. Поэтому кайзер, Бюлов и Мольтке всячески подстрекали «военную партию» в Вене действовать решительнее. 7/20 февраля Эренталь известил Бюлова, что мобилизация и выступление против Сербии назначены на середину марта. Сербии будут предъявлены требования: отказаться от притязаний на компенсации, от протеста против аннексии и дать заверения, что она не питает агрессивных замыслов против Австро-Венгрии. Если Белград не удовлетворит этих требований, Австрия предъявит ему ультиматум, а в случае его отклонения последует война³⁰⁶.

Между тем в Думе и в прессе шла яростная кампания в поддержку Сербии. Газеты помещали самые провокационные сообщения, которые могли дать повод австрийцам к эскалации конфликта. Так, «Русское Слово» 10 февраля 1908 г. писала: «Из Вены. Вчера отправлено на сербскую границу 50 000 солдат. В общем на границе Сербии расположено уже 200 000 человек. Ввиду намерения австрийского правительства удвоить число войск на днях ожидается призыв запасных. В здешней печати циркулируют слухи, будто уверенность Сербии и ее вызывающий образ действий по отношению к Австрии объясняются негласным обещанием поддержки Россией на случай войны. По уверениям газет, в Петербурге победила дипломатическая партия, стоящая за активное вмешательство России в балканские дела»³⁰⁷.

4/16 марта 1909 г. Император Николай II писал Императрице Марии Феодоровне: «Австрийские дела продолжают приносить всем большие неприятности. В пятницу вечером у меня соберётся Совет министров. Нужно потолковать о мерах, которые будет нужно принять у нас в случае войны Австрии и Сербии. Например, не позволять добровольцам ехать на войну, крепко держать газеты в руках, чтобы они не агитировали. Конечно, если на нас не нападут, мы драться не будем»³⁰⁸.

Николай II как никто знал, насколько Россия, только-только начавшая выходить из последствий войны с Японией и смуты, не готова к новому военному противостоянию, да ещё с такими мощными державами, как Германия и Австро-Венгрия. Государь хорошо понимал, что Германия не только не содействует мирному разрешению конфликта, но наоборот, всячески толкает Австро-Венгрию на войну. Об этом Николай II писал Марии Феодоровне уже после событий: «Нам со всех сторон было известно, что Германия совершенно готова к мобилизации. Против кого? Очевидно, что не против Австрии»³⁰⁹.

По мнению русского Главного штаба, основанного на анализе мобилизационных мероприятий Австро-Венгрии, последняя с января 1909 г. была готова вести войну против большой державы, под которой, безусловно, понималась Россия³¹⁰.

26 февраля/9 марта Австро-Венгрия в ультимативной форме потребовала от Сербии признания аннексии Боснии и Герцеговины, открыто угрожая ей войной, демонстративно начала военные приготовления и сосредоточила свои войска на сербской границе. На стороне Австро-Венгрии решительно выступила Германия. 8/21 марта 1909 г. посол Пурталес предложил русскому правительству «германское посредничество», которое фактически было ультиматумом России. Германия соглашалась повлиять на Австро-Венгрию не нападать на Сербию. За это от России требовали: заранее признать аннексию Боснии и Герцеговины, отказаться от требования созыва международной конференции по боснийскому вопросу и воздействовать на Белград, чтобы он принял условия венского кабинета. «Мы ожидаем точный ответ – да или нет, – говорилось в послании Пурталеса, – всякий уклончивый, условный или неясный ответ, мы будем вынуждены счесть отклонением от нашего предложения. В таком случае мы бы отошли в сторону и предоставили бы событиям идти своим ходом; ответственность за все дальнейшие последствия пала бы исключительно на г. Извольского»³¹¹.

Извольский немедленно доложил о немецком ультиматуме Государю. Николай II понимал, что в случае отказа от германских требований Россия неминуемо будет втянута в большую европейскую войну, к которой она не была готова. Действия Германии, а также имеющаяся оперативная информация убедительно доказывали, что она стремится к войне. Для России было жизненно важным предотвратить войну, что стало для Государя приоритетной задачей. Особое совещание под председательством Николая II, при участии П. А. Столыпина, военного министра генерала А. Ф. Редигера, морского министра вице-адмирала С. А. Воеводского и А. П. Извольского, сделало единодушный вывод: Россия в настоящий момент воевать не может. Поэтому Николай II 9/23 марта 1909 г. телеграфировал Вильгельму II, что Россия принимает германские требования. «Последнее предложение князя Бюлова, – писал Николай II кайзеру, – переданное нам через Пурталеса, выражает, по-видимому, желание Германии найти мирный исход из настоящего затруднительного положения. Я этому сердечно рад и предписал Извольскому проявить полную готовность пойти ему навстречу. Надеюсь, что благодаря Вашей сильной поддержке и Вашему влиянию в Вене нам удастся благополучно уладить это осложнение»³¹².

Однако ответ Николая II не означал капитуляцию перед Германией и Австро-Венгрией. В том же письме Николай II предупредил кайзера, что если он не окажет достаточного влияния на Австро-Венгрию и та начнёт войну с Сербией, то отношения России с германскими империями серьёзно ухудшатся. «Мы делаем и сделаем всё от нас зависящее, чтобы успокоить Сербию, – продолжал Государь, – но Эренталь, со своей стороны, должен говорить в более примирительном тоне. ‹…› Мы слышим из Вены, что он и Эстергази², оба желают войны. Я не могу понять, что может выиграть Австрия при таком исходе; уничтожение Сербии не прибавит ей лавров, а материальных выгод принесёт ещё меньше. С другой стороны, если бы даже нам удалось локализовать войну, что будет нелегко, ввиду возбуждения, которое она вызовет в моём народе и в других местах, то последствием её было бы нарушение status quo на Балканах, а, следовательно, наступление эры всеобщей тревоги и волнений в Европе. Во всяком случае, исчезнет всякая возможность какого-либо согласия между Россией и Австрией в будущем. ‹…› Окончательное отчуждение между Россией и Австрией безусловно повлияет также на наши отношения с Германией, и мне не нужно повторять Вам, как глубоко это меня огорчило бы»³¹³.

Объясняя причины своего согласия на германские условия, Николай II сообщал матери: «На прошлой неделе у меня состоялось заседание Совета министров по несносному вопросу о Сербии и Австрии. Это дело, тянувшееся уже 6 месяцев, сразу осложнилось для нас тем, что мы можем помочь делу и предотвратить войну, если мы дадим согласие на знаменитую аннексию, а если мы откажемся, последствия могу быть серьёзными и непредвиденными. Раз вопрос был поставлен ребром – пришлось отложить самолюбие в сторону и согласиться»³¹⁴.

Между тем германские империи настаивали на согласии Сербии с их условиями. В письме Царю от 14/27 марта Вильгельм II окончательно отказался от участия в каком-либо посредничестве в достижении компромисса с Австрией. Более того, кайзер считал, что война между Австро-Венгрией и Сербией стала почти неизбежной. «Я убеждён, – отмечал он, – что даже сегодня правительство императора Франца-Иосифа хочет избежать принятия военных мер против Сербии, но я боюсь, что Австрия, в конце концов, будет вынуждена сделать это благодаря угрожающему поведению Сербии. Вследствие этого я бессилен оказать какое-либо давление на венское правительство»³¹⁵.

16/29 марта 1909 г. в Австро-Венгрии была объявлена частичная мобилизация. Пять корпусов были сосредоточены на сербской границе. 18/30 марта перед угрозой неминуемого военного поражения сербское правительство признало, что аннексия Боснии и Герцеговины не нарушает её прав. В Германии и Австро-Венгрии наступило всеобщее ликование, а в России и в Сербии – всеобщее возмущение. Как писал С. С. Ольденбург: «Русское общественное мнение было плохо осведомлено о ходе переговоров, и когда в газетах 14 марта появилось сообщение об австрийском вопросе всем участникам Берлинского договора и о заранее данном согласии России на аннексию, в печати и в думских кругах поднялась целая буря. Спрашивали – почему Россия всё время требовала международной конференции и теперь признала аннексию раньше, чем менее в этом вопросе заинтересованные Англия и Франция? Писали о “дипломатической Цусиме”. Изображали происшедшее, как унизительное поражение России»³¹⁶.

Николай II писал Вдовствующей Императрице, что «у нас в обществе не хотят понять, что вопрос стоял так грозно несколько дней назад! ‹…› Кроме дурных людей в России никто теперь не желает войны, а, по-моему, она была очень близка. Как только опасность её прошла, сейчас же начинают кричать, что мы унижены, оскорблены и т. п. Из-за слова “аннексия” наши патриоты готовы были пожертвовать Сербией, т. к. в случае нападения на неё Австрии, мы не могли ей ничем помочь!»³¹⁷

Несмотря на весь свой внешний эффект, победа германских империй в Боснийском кризисе была во многом мнимой. Присоединение к Австро-Венгрии двух провинций, чьё население было настроено враждебно к австрийскому царствующему дому, лишь ослабило империю Габсбургов. Русское влияние на Балканах не только не было подорвано, но наоборот, принципиальное нежелание Государя идти на сговор с Австрией способствовало поднятию авторитета России в Сербии и Черногории. Кроме того, этим балканским государствам, кроме России, не к кому было обращаться за помощью от австро-германских агрессоров.

Ф. Пурталес, получив через Извольского согласие России с германскими условиями, телеграфировал своему правительству: «Не исключено, что это поворотный пункт. Теперь наступит новая ориентация русской политики в смысле сближения с Германией!»³¹⁸ Но Пурталес жестоко ошибался.

Грубое вмешательство Германии в пользу Вены, полное игнорирование кайзером просьб Николая II о воздействии на неё привели к резкому ухудшению русско-германских отношений. Государь пришёл к окончательному выводу о нежелании кайзера строить равноправные отношения с Россией. Вся дальнейшая политика Николая II в отношении Германии не несла в себе и тени дружественной откровенности. «Форма или приём германского правительства, – писал Николай II матери, – их обращение к нам, был груб, и мы этого не забудем!! Я думаю, что этим ещё раз хотели отделить нас от Англии и Франции, но опять это не удалось. Такие способы приводят скорее к обратным результатам»³¹⁹.

Однако на самом деле Николай II был разочарован и в действиях Антанты, не оказавшей никакой помощи России. Тем не менее он понимал, что продолжать прежний курс балансирования между блоками становилось всё труднее. Причиной этому была заданность германских империй на войну, так ярко проявившаяся в дни Боснийского кризиса. Тем более что после отставки летом 1909 г. рейхсканцлера Б. фон Бюлова его место занял ненавистник России Теобальд Бетман фон Гольвег, ставший впоследствии одним из активных поджигателей Первой мировой войны.

Глава 4. Император Николай II и П. А. Столыпин

Либеральное сообщество ещё с дореволюционных времён сумело навязать лживый миф о «слабом» и «завистливом» Царе, который всеми силами мешал «сильному» и «талантливому» Столыпину проводить реформы и все время мечтал отправить «великого реформатора» в отставку. Опровергая эти домыслы, Великая Княгиня Ольга Александровна утверждала: «В некоторых книгах, прочитанных мною, утверждается, будто мой Брат завидовал своему премьер-министру и делал всё, что в его силах, чтобы повредить Столыпину. Это подлая ложь – как и многое остальное»³²⁰.

Император Николай II приметил П. А. Столыпина на заре его чиновничьей карьеры, следил за его успехами и принимал личное участие в его служебном продвижении. Этого не дано понять большей части наших исследователей, которые всерьез предполагают, что молодой предводитель уездного ковенского дворянства, каким стал Столыпин в 1889 г., смог «сам» пройти путь до могущественного министра внутренних дел и председателя Совета министров Российской Империи. Писатель и публицист С. Ю. Рыбас вопрошает по поводу карьерного роста Столыпина: «Возникает вопрос: кто рекомендовал? Но на него нет прямого ответа»³²¹. В этом случае ответа и не будет, так как Рыбас, как и многие другие, практически сводит на нет роль Императора Николая II в судьбе Столыпина. Отсюда постоянные поиски лиц, «кто рекомендовал» его Государю (Плеве, Горемыкин и т. д.). Между тем роль Николая II в карьерном росте Столыпина была решающей, причём даже в том случае, если на Столыпина обращали внимание Государя и приближенные. Смешно и наивно искать лиц, «рекомендовавших» Петру Великому Меншикова, Екатерине II – Румянцева, Суворова, Потёмкина, Александру I – Сперанского, Александру II – Ланского и Милютина. Человеку, мало-мальски понимающему систему Самодержавной власти, ясно, что кто бы ни рекомендовал то или иное лицо Самодержцу на государственную должность, решающий выбор оставался за ним. То же самое было и со Столыпиным.

Уже 14 мая 1886 г. ему Высочайше было пожаловано звание камергера Двора Его Императорского Величества. 26 июля 1899 г. Столыпин утверждается в звании члена сельского хозяйства в сельскохозяйственном совете Ковенской губернии на 1901 г.³²² Нет сомнений, что это назначение было сделано Государем с дальним прицелом подборки кадров для будущей аграрной реформы. С самого начала своей карьеры Столыпин изучал вопросы сельского хозяйства именно по воле Государя. При этом будущий глава Совета министров в особых «рекомендациях» для Николая II не нуждался. П. А. Столыпин был выходцем из старинного дворянского рода, родственного Лермонтовым. Его отец, обер-камергер А. Д. Столыпин, герой Освободительной войны 1877–1878 гг., закончил жизнь в должности коменданта Кремлёвского дворца. Его прекрасно знал и уважал Император Александр II, в свите которого тот состоял. Мать П. А. Столыпина, урожденная княжна Горчакова, была прямым потомком святого Князя Михаила Черниговского, замученного в Орде за «стойкое стояние в Вере Православной» в 1246 г. Тесть Столыпина, обер-гофмейстер, действительный тайный советник Б. А. Нейдгардт, был почётным опекуном Опекунского совета учреждений Императрицы Марии. Супруга П. А. Столыпина, О. Б. Нейдгардт, была фрейлиной Вдовствующей Императрицы Марии Феодоровны. Так что какие Царю ещё нужны были рекомендации? Как верно пишет П. А. Пожигайло: «На всех ступенях административной службы П. А. Столыпин показал себя в качестве творческого, волевого и твердого администратора, способного оперативно реагировать на вызовы времени, инициативно и энергично решать поставленные задачи. Известно, что Всеподданнейшие доклады П. А. Столыпина неизменно получали одобрение Николая II. <…> Если даже допустить, что Николай II внял рекомендациям относительно П. А. Столыпина “со стороны”, то в данном конкретном случае Царь сделал правильный выбор»³²³.

30 мая 1902 г. Император Николай II своим Указом повелел: «Ковенскому Губернскому предводителю дворянства, Двора Нашего в звании Камергера, Статскому Советнику Столыпину Всемилостивейше повелеваем быть Исправляющим должность Гродненского Губернатора, с оставлением в придворном звании»³²⁴.

15 февраля 1903 г. именным Высочайшим Указом Столыпин назначен на должность Саратовского губернатора, в которой он пробыл вплоть до 8 июля 1906 г., когда волей Государя он был назначен на должность министра внутренних дел. Несомненно, что главную роль в этом назначении сыграли не чьи-либо «рекомендации», хотя они, конечно, были, а весьма эффективная деятельность Столыпина по наведению порядка в Саратовской губернии во время аграрных беспорядков.

Николай II нашел в Столыпине твердого, мужественного и умного помощника, который ставил во главу угла не свои личные амбиции, а интересы Царя и России. Императора Николая II и П. А. Столыпина связала большая личная симпатия – явление крайне редкое в истории последнего царствования. Столыпин был единственным министром, которого Николай II так долго бессменно оставлял в его должности. Однако фигуру Столыпина нельзя отделять от исторического контекста начала ХХ в. Нельзя забывать, что он всю свою жизнь находился на службе у Императора Николая II, был незаурядным, талантливым администратором, выдающимся государственным чиновником, но не самостоятельным государственным деятелем. Свои решения Столыпин должен был согласовывать с Государем, а чаще всего – просто выполнять его указания. Столыпин это делал всегда, или почти всегда, талантливо, добросовестно и точно. Не случайно Николай II, жалуя Столыпину чин статс-секретаря, писал ему в рескрипте: «В лице Вашем Я нашёл выдающегося исполнителя Моих предначертаний»³²⁵. Это хорошо понимал и сам Столыпин, когда говорил: «Я, прежде всего, верноподданный моего Государя и исполнитель его предначертаний и приказаний»³²⁶.

Особая творческая смычка Царя и его министра особенно проявилась во время их совместной работы по проведению в жизнь Аграрной реформы. Эта работа проходила в полном удивительном взаимодействии и взаимопонимании обоих. А. П. Столыпин, сын Петра Аркадьевича, писал: «Летом 1906 г. в Петергофском дворце, когда подготовлялась аграрная реформа, Царь работал с моим отцом целые ночи напролет. Вникал во все подробности, давал свои суждения, был неутомим»³²⁷.

12 августа 1906 г. на Столыпина было совершено покушение. Трое анархистов-максималистов, переодетых в форму жандармских офицеров, смогли пройти в переднюю министерской дачи на Аптекарском острове, где натолкнулись на генерал-майора А. Н. Замятина, ведавшего охраной Столыпина. Генерал, подоспевший швейцар и офицер охраны пытались задержать неизвестных. Но те с криком «Да здравствует свобода! Да здравствует анархия!» бросили свои портфели, в которых находилось три бомбы, содержащие более 20 кг взрывчатки. Мощные взрывы разрушили большую часть дома. Сами террористы, начальник службы охраны премьера генерал А. Н. Замятин и швейцар, пытавшиеся остановить злоумышленников, были разорваны на части. Двое детей Столыпина – пятнадцатилетняя дочь Наталия Петровна и трехлетний сын Аркадий – были тяжело ранены. Дочь от взрыва выбросило на мостовую, и она попала под ноги лошадей, запряженных в ландо, на котором приехали террористы. Ее ноги накрыло какой-то доской, которую топтали обезумевшие от боли лошади. После этого Наталия Петровна еще в течение двух лет не могла передвигаться. В результате теракта было убито свыше 30 человек. В числе погибших оказались бывший пензенский губернатор, крупный чин МВД С. А. Хвостов и управляющий канцелярией московского генерал-губернатора А. А. Воронин. Среди убитых были женщины, одна – на восьмом месяце беременности. Другая, вдова, пришла хлопотать о пособии вместе с маленьким сыном, ручку которого после взрыва нашли в саду.

Глава Правительства не пострадал: кабинет, в котором Столыпин находился во время теракта, был единственным помещением, которое не затронул взрыв.

Сразу же после покушения Государь направил Столыпину телеграмму соболезнования, а на следующий день, 13 августа, написал письмо, исполненное состраданием: «Пётр Аркадьевич! Благодарю Бога, оставившего Вас невредимым рядом с тем страшным разрушением, которому подвергся Ваш дом. Верьте чувству нашего сострадания, которое мы как родители, испытываем, думая о Вас и о Вашей супруге, как вы оба должны мучиться за бедных деток ваших! Надо твёрдо уповать на милость Господа Бога, что Он сохранит и исцелит их. Тяжело сознание сколько ещё невинных жертв пострадало при этом! Вчера я был не в состоянии написать Вам несколько связных слов. Поздно вечером я принял Щегловитова, который был на месте взрыва час спустя; от него я получил первое описание и объяснение того, что случилось. Положительно Ваше спасение есть чудо Божие, иначе нельзя смотреть на него. Надеюсь Вы не сильно потрясены случившимся и можете продолжать работать, хотя забота о детях, понятно должна угнетать душу. Да поможет вам Господь во всех Ваших трудах и укрепит Вас и супругу Вашу. Убеждён, что горячее сочувствие благомыслящей России на Вашей стороне более чем когда-либо. Мысленно с Вами. Искренно уважающий Вас, НИКОЛАЙ»³²⁸.

По распоряжению Николая II семья Столыпина была переведена на жительство в Зимний дворец. 13 августа 1906 г. взволнованный и тронутый царской милостью Столыпин написал письмо Николаю II: «Имею счастье доложить Вам, Государь, что все помыслы, стремления мои – благо России, что молитва моя ко Всевышнему – даровать мне высшее счастье: помочь Вашему Величеству вывести нашу несчастную Родину на путь законности, спокойствия и порядка. Вашего Императорского Величества Верноподданный, Петр Столыпин»³²⁹.

11 октября Николай II писал матери: «Я все еще боюсь за доброго Столыпина. Вследствие этого он живет с семейством в Зимнем и приходит с докладами в Петергоф на пароходе. Я Тебе не могу сказать, как я его полюбил и уважаю»³³⁰. Такие слова о своих министрах можно было услышать от сдержанного Николая II крайне редко.

В 1908 г., после всего пережитого в годы революции и в результате нервного перенапряжения, у П. А. Столыпина обострилась болезнь сердца, явившаяся осложнением на фоне перенесённой пневмонии. Николай II с тревогой писал Марии Феодоровне про Столыпина: «Оказывается у него сердце не в порядке, что, разумеется, представляло опасность при воспалении лёгких»³³¹. По настоянию Государя председатель Совета министров инкогнито отправился с семьёй в морское путешествие, для которого Николай II предоставил крейсерскую яхту «Алмаз». Путешествие подействовало на Столыпина весьма благотворно, и Государь с удовлетворением писал своей матушке: «Я видел Столыпина, у которого отличный вид. Плавание произвело на него самое лучшее впечатление»³³². 12 марта 1909 г. Столыпин писал Императору Николаю II: «Ваше Императорское Величество. Я не нахожу слов, чтобы выразить чувства, вызванные во мне милостивым ко мне вниманием Вашего Величества во время моей болезни. Вы знаете, Государь, что я не мастер, да и стесняюсь касаться этих вопросов, но есть вещи, которые не забываются и навсегда незабвенным останется для меня и жены то царственное отношение, которое Ваши Величества так человечески проявили к своему больному слуге. Я молю Бога, чтоб Он дал мне силы и возможность не словами, а делом отслужить своему Государю хоть частицу того добра, которое постоянно от Него вижу»³³³.

Причем, в отличие от мифических образов «слабого царя» и «сильного Столыпина», именно Государь поддерживал своего министра во время принятия трудных решений. Что, собственно говоря, не вызывает удивления. Николай II имел гораздо больше опыта государственного управления, чем глава его Правительства, кроме того, обладал железной выдержкой и глубоким чувством ответственности. Николай II понимал, что Столыпин, столь неожиданно оказавшийся на вершине власти, не привык и часто морально не готов принимать многие решения. Характерно письмо, которое написал Государь Столыпину 20 февраля 1907 г., после открытия Второй думы, которого Столыпин весьма опасался: «Будьте бодры, стойки и осторожны. Велик Бог Земли Русской»³³⁴.

Не только Е. С. Боткин, но и другие врачи до 4 сентября, когда наступило резкое ухудшение, не подозревали, насколько сильно были задеты внутренние органы. Это видно из медицинских бюллетеней о состоянии здоровья П. А. Столыпина. Утром 3 сентября медиками сообщалось: «По исследованию мочи предполагают, что печень задета слегка»⁴³⁰. Днем 3 сентября: «Здоровье министра лучше. Профессор Грейдлер очень доволен его видом. Врачи, осмотрев больного, высказали мнение, что в настоящее время есть девяносто процентов за то, что осложнения не будет»⁴³¹. В полдень 4 сентября (за день до смерти!): «Положение без перемен. Температура нормальная. Самочувствие удовлетворительное»⁴³². Только в 16 час. 11 мин. 4 сентября вышел первый грозный бюллетень: «Положение министра очень серьёзное»⁴³³. Поздно вечером поступила лаконичная телеграмма, не оставлявшая никаких надежд: «Положение безнадежно»⁴³⁴.

4 сентября умирающий премьер исповедовался, причастился. 5 сентября 1911 г. в 22 часа 12 минут П. А. Столыпин скончался. М. П. Бок вспоминала: «Государь вернулся из Чернигова в Киев 6 сентября рано утром и прямо с парохода поехал в больницу. Он преклонил колена перед телом своего верного слуги, долго молился, и присутствующие слыхали, как он много раз повторил слово: “Прости”. Потом была отслужена в его присутствии панихида»⁴³⁵. В дневнике от 6 сентября Николай II записал: «В 9 ¼ подошли к пристани в Киеве. Тут только узнал о кончине П. А. Столыпина вчера вечером. Отправился прямо в лечебницу, в кот.[оторой]он лежал и где была отслужена панихида»⁴³⁶.

Почти демонстративная принадлежность Богрова к еврейству должна была сорвать наметившийся возможный компромисс между Императором и его иудейскими подданными. Не случайно после убийства Столыпина все ожидали еврейских погромов, а сами евреи массово покидали Киев. Н. В. Тальберг писал 5 сентября Н. В. Поливанову в Симбирскую губернию: «Негодование царит во всех слоях общества. Все возмущены, как самим преступлением, так и тем, что это нарушило редко радостное настроение, вызванное царским приездом. Были уже попытки погрома. Говорят, что войска во главе с офицерами открыто заявляют, что они не будут прекращать погрома. Начался повальный отъезд жидов»⁴³⁷. Начальник Киевского охранного отделения подполковник Н. Н. Кулябко докладывал в Департамент полиции: «В связи с <…> покушением на жизнь премьер-министра статс-секретаря Столыпина с 6-го сего сентября ожидается еврейский погром, о чём для принятия предупредительных мер сообщено местной полиции»⁴³⁸. 3 сентября 1911 г. в перлюстрированном полицией письме некая Соня писала в страхе своей подруге Б. М. Барской: «Вчера ночью мы узнали, что Столыпин ранен. Вообрази, какие могут быть теперь последствия! Сделал это один из наших. Уму непостижимо!»⁴³⁹

Киевские евреи были уверены, что погром «безусловно, будет, только вопрос, когда, может завтра с утра, а, вернее, после похорон Столыпина»⁴⁴⁰. Профессор В. Н. Перетц писал А. А. Шахматову в Петербург: «Ждем погрома 8-го. Говорят, грабежей не будет, будут убивать. Об этом говорят открыто лавочники, базарная толпа… И в истории многострадальной родины нашей впишется еще одна кровавая страница»⁴⁴¹.

Однако все эти страхи не подтвердились. Никаких погромов не было. Государь их не допустил. Тем не менее возможность договориться с раввинатом об объединении усилий против революции была упущена.

Дело Богрова было передано из окружного суда, который иногда проявлял снисхождение даже к участникам террористических актов, в военно-окружной суд, от которого нечего было ждать пощады. Суд начался 9 сентября 1911 г. при закрытых дверях в Косом Капонире Печерской военной крепости, где Богров содержался под следствием. Богров был признан виновным в преднамеренном убийстве Председателя Совета министров П. А. Столыпина и приговорен к смертной казни. 12 сентября 1911 года он был повешен.

П. А. Столыпин был похоронен в Киево-Печерской лавре. Новым председателем Совета министров Император Николай II назначил графа В. Н. Коковцова.

Открыто радовались покушению на Столыпина социалистические газеты Франции и Италии. Причем убийство Столыпина неразрывно связывалось с грядущим убийством Императора Николая II. «А теперь, Николай, – писал в L’Humanité Ж. Жорес, – великий всероссийский убийца, – твой черед!»⁴⁴² Ему вторил редактор итальянской социалистической газеты Avanti, ученик будущего секретаря Коминтерна и сподвижницы Ленина социалистки А. И. Балабановой Бенито Муссолини: «Мрачный, зловещий, кровавый Столыпин заслужил свою судьбу. Русский пролетариат торжествует и ждет, когда будут рассыпаны кости батюшки-царя, чьи руки обагрены кровью…»⁴⁴³

Вся же думающая верноподданная Россия скорбела по ушедшему премьеру. Пока Столыпин еще боролся со смертью, люди надеялись на его исцеление. Когда же рука смерти закрыла глаза Петра Аркадьевича, наступило понимание того, что из жизни ушел один из последних русских бояр, рухнул один из редких тогда уже исполинов, коих так много рождала раньше Русская земля. Оценивая роль Столыпина, В. В. Розанов писал: «Что ценили в Столыпине? Я думаю, не программу, а человека; вот этого “воина”, вставшего на защиту, в сущности, Руси. Вся Русь почувствовала, что это ее ударили»⁴⁴⁴. Как всякий политик, Столыпин мог ошибаться, недорабатывать, спешить. Но дорог он сердцу русского народа не за свои политические успехи. Дорог он своим честным, горячим, бескорыстным сердцем, в котором любовь к Царю и России слились воедино. Во имя этого идеала он был готов принести себя в жертву: «Рад умереть за Царя», – сказал смертельно раненный Столыпин. Эти его слова удивительным образом перекликаются с образом костромского крестьянина, который за 300 лет до этого отдал свою жизнь за Царя, положив конец Смутному времени. Но, в отличие от подвига Ивана Сусанина, убийство Столыпина стало первым предвестником надвигающегося нового смутного времени. Когда-то Столыпин сказал своей дочери: «Родина требует себе служения настолько жертвенно-чистого, что малейшая мысль о личной выгоде омрачает душу и парализует всю работу»⁴⁴⁵. В этом и заключается главный завет П. А. Столыпина.

Глава 5. Балканский узел

Боснийский кризис стал тревожным сигналом для России. Стало ясно, что Австро-Венгрия и стоящая за ней Германия твёрдо встали на путь эскалации военной напряжённости. «После Боснийского кризиса, и военным, и дипломатам, и царскому правительству было ясно, что Германия никогда не допустит войны один на один России и Австро-Венгрии и царским войскам придётся противостоять армиям обоих государств»⁴⁴⁶.

Возникала реальная угроза утверждения Австро-Венгрии на Балканах, захвата ею Босфора и Дарданелл. Россия этого допустить не могла. «Поперек австро-германских путей, – отмечал генерал А. И. Деникин, – стояла Россия, с её вековой традицией покровительства балканским славянам, с ясным сознанием опасности, грозящей ей самой от воинствующего пангерманизма, от приближения враждебных сил к морям Эгейскому и Мраморному, к полуоткрытым воротам Босфора»⁴⁴⁷.

В этих условиях Император Николай II предпринял попытку отколоть Италию от Тройственного союза. Готовя аннексию Боснии и Герцеговины, Эренталь обманул не только одного А. П. Извольского. Второй его жертвой стал министр иностранных дел Итальянского королевства Томмазо Титтони. Во время переговоров с Титтони в Зальцбурге австрийский министр ввёл последнего в заблуждение, точно так же, как в своё время Извольского в Бухлау. Эренталь утверждал, что в Зальцбурге он получил от Титтони согласие на аннексию Боснии и Герцеговины. Возмущённый итальянский премьер писал Эренталю: «При наших переговорах в Зальцбурге Вы <…> не сообщили мне о вашем намерении осуществить аннексию. Я не считал её ни вероятной, ни близкой и поэтому не высказывался на этот счёт»⁴⁴⁸.

Государь учитывал, что у Италии и у России имеется общая цель – не допустить дальнейшего продвижения Австро-Венгрии на Балканах. России было важно обезопасить Проливы, а Италии – присоединить к себе в Африке Триполитанию, в Европе – Албанию, на которую Вена имела виды, а также Триест и Трентино, входившие в состав Австро-Венгрии. Таким образом, налицо был предлог для конфликта между Римом и Веной. Государь не преминул этим воспользоваться.

«Сближение России с Италией, – писал А. П. Извольскому посол в Берлине Н. Д. Остен-Сакен, – произошло самым естественным образом. Его ускорило присоединение Боснии и Герцеговины. Не случись этого факта, сближение всё равно имело бы место только несколько позже»⁴⁴⁹.

Кроме обиды на Австрию, Италия была недовольна также и политикой Берлина, который весьма прохладно относился к планам Италии отвоевать у Османской империи Ливию. Поэтому Рим хотел получить от Петербурга гарантии нейтралитета в своей будущей войне с Турцией.

Исходя из этого, Николай II рассчитывал, что соглашение России с Италией могло затруднить дальнейшую для Австро-Венгрии возможность придерживаться на Балканах политики экспансии.

Переговоры русских и итальянских дипломатов создавали предпосылки для организации визита императора Николая II в Италию. Царь хотел встретиться с королём Виктором-Эммануилом III и закрепить общий политический курс России и Италии на Балканах. Встреча с итальянским королём должна была носить демонстративно антиавстрийский характер. В конфиденциальном разговоре с британским послом Извольский утверждал, что Государь был сильно оскорблен действиями Австро-Венгрии в начале года и что он не желал проезжать через территорию этой страны. 27 сентября 1909 г. Николай II писал Вдовствующей Императрице: «Поездка выходит длинная, но иначе нельзя, так как я ни за что не проеду через Австрию»⁴⁵⁰.

10/23 октября 1909 г. Императорский поезд остановился на вокзале итальянского города Раккониджи, где находилась резиденция короля Италии. Корреспондент газеты «Новое Время» сообщал из Италии в те дни: «Погода превосходная. В городе царит радостное настроение. В час двадцать восемь минут Императорский поезд подходит к дебаркадеру. Государь Император при выходе из вагона приветствуется королем. Встреча носит самый сердечный характер. Монархи облобызались. После приветственной речи мэра и представления должностных лиц монархи вышли на перрон вокзала. В занятый войсками вокзал были допущены лишь журналисты, которым и удалось первыми прокричать ура в честь Царя. В экипажах Царский кортеж проследовал в замок. Население настроено восторженно. Город улыбается. Приняты чрезвычайные меры охраны, оказавшиеся совершенно излишними»⁴⁵¹.

Посещение Николаем II Италии длилось два дня, в ходе которых он определил с королем главные направления взаимодействия двух стран на Балканах, а Извольский и Титтони обсудили технические стороны предстоящего соглашения. Извольский заявил Титтони о своем недоверии к Вене и высказал опасение, что она, освободившись от внутренних раздоров, может проявить стремление двинуться дальше к югу. Он объяснил, что Россия проявила стремление сохранить территориальный status quo на Балканском полуострове, а также привести различные балканские государства к взаимному соглашению. Титтони согласился на содействие Италии поддержанию территориального status quo. Извольский считал, что уверения, которые он получил от Титтони, стоили длинного путешествия по железной дороге до Раккониджи. Обе страны обещали «благожелательно относиться» к интересам друг друга.

В достигнутом соглашении обе стороны обязались сохранять status quo на Балканах и обеспечивать независимое существование малых стран региона. Стороны обязались также не заключать новых соглашений по делам Европейского Востока без привлечения к этому друг друга. Россию и Италию объединяло отрицательное отношение к австро-германской экспансии на Балканах. Российская дипломатия делала упор на защиту прав малых стран региона.

Следующий важный аспект соглашения касался Турции. Титтони обещал Извольскому благожелательное отношение своего правительства к русским интересам в вопросе о Проливах в обмен на аналогичное обязательство по отношению к итальянским интересам в Триполи и Киренаике.

Соглашение в Раккониджи было весьма значимо для России. Фактически можно было говорить о создании итало-русского союза, направленного против Турции и Австро-Венгрии, и это при том, что Италия оставалась членом Тройственного союза! Русско-итальянское сближение, дополняя франко-итальянское, отдаляло Рим от Тройственного союза и приближало его к Антанте. Важное значение имело установление добрых отношений между двумя монархами. Король Виктор-Эммануил позже писал Царю: «Твой визит в Раккониджи мы вспоминаем с таким удовольствием и часто думаем о прекрасных днях»⁴⁵². Посол России в Риме князь Долгорукий сообщал Извольскому 27 октября/9 ноября 1909 г.: «Приезд Государя Императора в Раккониджи, являясь событием в международной жизни, вызвал многотысячные отзывы итальянской прессы, судя по которым, встреча русского Императора с королём Италии произвела радостное впечатление во всех слоях населения»⁴⁵³.

Николай II добился от короля согласия на создание большого православного центра в Бари, где покоятся мощи Святителя Николая. 12 мая 1911 г. в рамках Императорского Палестинского Православного Общества был учрежден Барградский комитет под Высочайшим покровительством Императора Николая II, внесшего 10 тыс. рублей. Виктор-Эммануил писал Государю: «Я только что получил сведения от городских властей Бари, по поводу гостиницы для русских паломников, которые приезжают к нам для поклонения гробнице Святого Николая, епископа Мирликийского. Я лично займусь этим делом, о котором ты меня просил, и сделаю всё от меня возможное»⁴⁵⁴. В октябре 1911 г. королевским декретом было дано разрешение на строительство в Бари русского подворья и храма. 30 мая 1912 г. общий проект подворья был представлен его автором архитектором А. В. Щусевым Императору Николаю II и им одобрен. 22 мая (в день перенесения мощей Святителя Николая) 1913 г. состоялась торжественная закладка подворья. На строительный участок, украшенный государственными флагами России и Италии, прибыли городской глава Бари и президент провинции Апулии (католическое духовенство в церемонии закладки участия не приняло, как прежде во Флоренции). Была получена телеграмма от Государя, в которой он благодарил итальянские власти и строителей и желал «успешного окончания постройки храма»⁴⁵⁵. С началом Первой мировой войны строительство подворья не прекращалось и было завершено к двадцатым годам ХХ в.

12 октября 1909 г. Николай II выехал из Раккониджи. «Отбытие Государя Императора, – сообщала газета «Новое Время», – совершилось при восторженной манифестации населения. Русский Государь и король Италии были видимо тронуты взрывом народного восторга по их адресу. Историческое свидание Монархов навсегда оставит блестящую страницу в русско-итальянских отношениях»⁴⁵⁶.

Соглашение в Раккониджи можно считать успешным ответом германской дипломатии со стороны России. Это, конечно, не был реванш за Боснийский кризис, но серьёзный дипломатический выигрыш, который стал залогом того, что в августе 1914 г. Италия не вступила в войну вместе с Тройственным союзом, а, наоборот, в 1916 г. примкнула к Антанте.

Встреча в Раккониджи не осталась без внимания Берлина и Вены. Особенно неприятное впечатление она произвела в Австро-Венгрии. Князь Л. П. Урусов сообщал из Вены 14/27 октября 1909 г.: «Свидание Его Императорского Величества с королём Виктором-Эммануилом в Раккониджи и проезд Государя Императора мимо австро-венгерской территории вызвал здесь, несомненно, сильную досаду»⁴⁵⁷.

Между тем Николаю II было известно, что главный идеолог Боснийского кризиса, министр иностранных дел Австро-Венгрии граф Алоиз фон Эренталь, был противником каких-либо соглашений с Россией⁴⁵⁸. Помощи ни от Франции, ни от Англии в обуздании Вены ждать не приходилось. Таким образом, в ближайшей перспективе России угрожала война в одиночку с Австро-Венгрией, причём война эта тут же бы обернулась войной и с Германией. Морской агент капитан 2-го ранга А. Н. Щеглов в своём донесении писал, что для России «весьма важно иметь с собою для диверсии славянско-балканские государства» на случай войны с Австро-Венгрией и Османской империей⁴⁵⁹.

Но Николай II видел роль славянских государств гораздо шире. Государь в целом поддерживал неославистское движение, зародившееся в конце XIX в. в Чехии и ставившее своей целью объединение славян перед угрозой германской экспансии. Николай II понимал, что идеи неославизма можно с успехом использовать на пользу как России, так и славянству, а кроме того для предотвращения европейской войны⁴⁶⁰. Идея объединения балканских государств под эгидой России впервые нашла отражение в Особой записке статс-секретаря А. М. Безобразова, поданной им Государю в 1902 г. Это был пик развития Азиатской программы Императора Николая II, и поэтому Безобразов ставил вопрос об обеспечении «тыла» Российской Империи на Балканах. В записке утверждалось, что дружественный для России союз Балканских стран, в состав которого вошла бы и Турция, позволит Петербургу решить вопрос об использовании Проливов мирным путем⁴⁶¹.

В 1908 г. замыслом Николая II было примирение и объединение в военно-политический блок балканских славянских государств, что позволило бы России серьёзно влиять на политику Австро-Венгрии и Германии в регионе. В 1908 г. Государь открыто продемонстрировал свои симпатии неославистам, встретившись с основателем движения православным чехом Карелом Крамаржем, который передал Государю план создания Славянской империи под эгидой России. Николай II этот план в целом поддержал.

Осенью 1908 г., воспользовавшись тем, что Австро-Венгрия увязла в Боснийском кризисе, а Турция была крайне раздражена аннексией Боснии и Герцеговины, болгарский князь Фердинанд решил провозгласить Болгарию независимой державой. 18 сентября 1908 г. товарищ министра иностранных дел Н. В. Чарыков докладывал Императору Николаю II: «Болгарский дипломатический агент сообщил мне следующее: во время пребывания в Пеште князя Фердинанда, болгарское правительство решило провозгласить Болгарию независимым королевством в близком будущем, может быть завтра или послезавтра. Выслушав от меня повторение категорического совета данного гофмейстером Извольским Станчову³, не предпринимать этого шага без согласия России под угрозой оставления Болгарии на произвол судьбы, [болгарский дипломат] осознал ошибочность этого шага, которое его правительство готовится сделать»⁴⁶².

«Осознание» дипломатом ошибочности действий Софии не помешало 21 сентября/4 октября 1908 г. Совету министров во главе с князем провозгласить Болгарию независимым царством, а Фердинанда – «царём болгар». (В России и Европе Фердинанда долго предпочитали называть королём, а Болгарию – королевством.) С. Д. Сазонов отмечал, что принятие этого титула ясно свидетельствовало, что конечной целью Фердинанда является создание «великой Болгарии» от Чёрного моря до Эгейского, а то и до Адриатического, то есть Фердинанд хотел восстановление Болгарии в границах, определённых Сан-Стефанским договором 1878 г. Имеются сведения о том, что в самых смелых своих мечтах Фердинанд видел себя византийским императором, коронующимся в присоединённом к Болгарии Константинополе⁴⁶³.

Николай II считал время для провозглашения Болгарского царства неподходящим. Государь полагал, что обретение Болгарией независимости должно стать праздником всего славянского мира во главе с Россией, а не частным соглашением со злейшими врагами славянства – Австрийской и Турецкой империями. Несмотря на это, 8/21 апреля 1909 г. Николай II первым направил поздравительную телеграмму царю Фердинанду⁴⁶⁴.

Несмотря на то, что внешне Николай II проявлял к Фердинанду подобающее почтение как к главе иностранного государства, симпатий у русского Императора болгарский монарх не вызывал. Подозрительный и мнительный Фердинанд полагал, что от России можно ждать только вероломства. Будучи сам человеком коварным и склонным к интригам, он и в Государе видел несуществующее коварство и интриги против себя. Вернувшись в 1910 г. из Петербурга, где он находился с визитом, Фердинанд сказал посланнику России в Софии А. В. Неклюдову: «Дорогой посланник, я просил Вас прийти ко мне, потому что мне необходимы Ваши познания, чтобы разобраться во впечатлениях, привезённых из Петербурга. Мне не удалось, по правде говоря, понять, кого там больше ненавидят: мой народ, моё дело или меня самого»⁴⁶⁵. К 1912 г. князь Фердинанд стал фактически единоличным правителем Болгарии.

В 1909–1910 гг. в Петербург состоялся ряд визитов балканских монархов. Самыми важными стали, безусловно, встречи Императора Николая II с болгарским царём Фердинандом. Болгария была самым сильным и большим государством на Балканах и от её позиции зависело очень многое. Николай II видел в Болгарии ведущее звено будущего Балканского союза. По воспоминаниям сопровождавшего болгарского царя в Петербурге премьер-министра Александра Малинова, министр иностранных дел Извольский передал ему, что Государь «изъявил согласие, что Солоники войдут в границы будущей великой Болгарии»⁴⁶⁶. Однако Фердинанд не верил русским предложениям и позже под влиянием Вены от них фактически отказался.

Сближение с Болгарией встревожило сербское правительство. 24 февраля/9 марта 1910 г. в Петербург поспешил сербский король Петр I, который был встречен в русской столице самым торжественным образом. В официальных речах Царь подчёркивал преемственность вековых традиций русско-сербской дружбы, а сербский король – статус России как главной славянской твердыни⁴⁶⁷.

1/13 марта 1912 г. при поддержке России между Болгарией и Сербией было подписано двухстороннее союзническое соглашение. 16/29 марта 1912 г. такой же союз с Болгарией подписала Греция. Таким образом, под эгидой Императора Николая II был создан Балканский союз, который имел все возможности стать действенным инструментом по сдерживанию Австро-Венгрии. «Балканская Антанта», сохрани её члены согласие друг с другом, не позволила бы Вене совершить агрессию в отношении Сербии. В значительной степени снижался бы и риск мировой войны, так как на стороне России и Франции в непосредственной близости от границ Австро-Венгрии появлялась мощная сила. Поэтому образование Балканского союза вызвало в Берлине и Вене сильное раздражение: баланс сил на Балканах явно склонялся в пользу России. Наличие Балканского союза и усиление Сербии и Черногории вынуждали Вену держать на южном направлении большое количество войск, что ослабляло армию в Галиции на границе с Россией. Примечательно, что, приветствуя создание Балканского союза, русская дипломатия предупреждала его участников, что Императорское Правительство «от всего сердца желало бы видеть осуществление союза», но решительно предостерегает их «против всякого поползновения придать этому союзу характер наступательный»⁴⁶⁸.

Между тем балканские государства, идя на союзные соглашения друг с другом, стремились немедленно начать войну против Османской империи и за её счёт решить свои территориальные проблемы, заложенные ещё Берлинским конгрессом. Такая война была опасна для России, так как она грозила вылиться в большое европейское противостояние.

Сразу же после оформления Балканского союза между Болгарией, Сербией и Грецией глава болгарского коалиционного правительства Иван Евстиев Гешов направил к Императору Николаю II делегацию, которая должна была добиться одобрения войны союзных государств против Турции⁴⁶⁹.

Однако в Петербурге, на встрече с министром С. Д. Сазоновым, болгарской делегации было заявлено, что «активное вмешательство Болгарии и неминуемое после этого осложнение общего положения на Балканах не встретило бы сочувствия в России ни у Правительства, ни в общественном мнении и что поэтому невероятно, чтобы в случае общего столкновения события сложились в пользу Болгарии»⁴⁷⁰. Николай II довёл до сведения Софии, что в союзном договоре должны отсутствовать все статьи наступательного свойства.

Между тем усилия Вены и Берлина были сосредоточены на том, чтобы оторвать Болгарию от Сербии и России, рассорить между собой сербов и болгар. Австро-германские политики собирались разбить Балканский союз, создать для Сербии угрозу с тыла со стороны Болгарии. Николай II хорошо понимал это и пытался воздействовать как на Софию, так и на Белград, всячески отговаривая их от необдуманных действий, направленных на насильственное изменение существующего status quo.

Амбициозный монарх Болгарии Фердинанд Кобург мыслил исключительно интересами своего государства, весьма узко им понимаемыми. К тому же, в силу кровных и династических уз, он испытывал сильное тяготение к Германии и Австро-Венгрии.

Свержение правительства младотурок в июле 1912 г. сильно ускорило начало Первой Балканской войны. Анархия и мятежи, потрясавшие Османскую империю, давали повод Балканскому союзу надеяться на лёгкую победу. В этих условиях к нему поспешила присоединиться Черногория, которая неожиданно 25 сентября/8 октября 1912 г. объявила войну Турции, поставив своих балканских союзников и Россию перед свершившимся фактом. 18/31 октября 1912 г. вслед за Черногорией войну Турции объявили все другие государства Балканского союза.

Боевые действия развивались быстро и весьма успешно для государств Балканского союза. Черногорцы заняли большую часть турецкой Албании, болгары и сербы разгромили турецкие войска и изгнали их из европейских пределов. 24 октября/6 ноября 1912 г. болгарская армия стояла в 45 км от Константинополя. Для России такое развитие событий грозило серьёзным ударом по своим геополитическим интересам. Петербург был готов к высадке крупного десанта в район столицы Османской империи, так как вступление болгарской армии в Стамбул лишало бы Россию надежды на приобретение Проливов. Русская дипломатия начала оказывать давление на Софию, убеждая её остановить свои войска и не входить в город. Впрочем, вопрос о вступлении болгар в Константинополь отпал сам собой: болгарская армия не смогла прорвать линию обороны турок у Чаталджи.

16/29 декабря 1912 г. в Лондоне начались мирные переговоры между Османской империей и Балканскими странами. Османская империя отдавала под контроль Балканского союза почти все свои европейские владения (кроме Константинополя и Албании, статус которой был оговорён позже), а также отказывалась от Крита.

Успехи балканских союзников в войне с Турцией вызывали в Вене сильное беспокойство. Посол рейха в Вене фон Чиршки сообщал: «С беспокойством, в полной растерянности смотрят здесь на неожиданную победу славян и всюду задают один и тот же вопрос: что будет с Австрией? Некоторые утверждают, что после Турции настанет время Австро-Венгрии»⁴⁷¹. Не менее были напуганы и в Берлине. Канцлер Бетман-Гольвег заявил, что «поражение Турции есть поражение и немцев»⁴⁷². Австро-Венгрия объявила о мобилизации половины резервистов и начала сосредоточивать войска на границе с Россией, которая в ответ задержала демобилизацию 350 тыс. военнослужащих срочной службы⁴⁷³.

Отдав Балканскому союзу европейские территории, младотурецкое руководство, однако, подложило под Балканский союз мину замедленного действия. Хорошо зная нравы и аппетиты своих победителей, турки при заключении мира заявили, что делить завоёванное они предоставляют им самим. А каждый из победителей мечтал о своём государстве как обязательно о «великом»: Великой Болгарии, Великой Сербии, Великой Греции и даже о Великой Черногории. Между победителями начались горячие споры за ту или иную часть территории. Поэтому не успели высохнуть чернила под Лондонским мирным договором, положившим конец Первой Балканской войне, как тут же началась Вторая Балканская война, теперь уже между бывшими союзниками.

Уже в январе 1913 г. сербские газеты, принадлежавшие австрофильской партии либералов и тайной организации «Чёрная рука», развернули кампанию против сербо-болгарского союза. Правительство Николы Пашича упрекали в излишней уступчивости болгарам в территориальном вопросе. Поток «патриотической» пропаганды нарастал с каждым днём. На требования России прекратить антиболгарскую истерию Пашич 19 апреля 1913 г. заверил посланника в Белграде Н. Г. Гартвига: «Сербия не только не питает затаенных замыслов против Болгарии, но по-прежнему дорожит искренней дружбой с ней, являющейся залогом прочности Балканского Союза. Г-н Пашич указал, что при добросовестном и беспристрастном отношении к делу союзники сумеют прийти к примирительному результату, а на случай неудачи имеется другой выход – верховный арбитраж России»⁴⁷⁴.

Тем временем такая же волна, только против Сербии, поднялась и в Болгарии. С обеих сторон выдвигались обвинения, псевдоисторические обоснования «исконных» прав, претензии на обладание Македонией. Болгария, бывшая во главе союза Балканских государств и вынесшая на своих плечах основное бремя войны с Османской империей, претендовала на Македонию, а её заняли Сербия и Греция. Болгарские правящие круги стали требовать, чтобы сербские и греческие войска были выведены с тех македонских территорий, на которые распространялись их претензии. Сербия и Греция между тем заключили соглашение о совместной защите занятых территорий и их разделе между собой.

Николай II был категорическим противником распада Балканского союза. Его создание было большим дипломатическим успехом Петербурга, который стремился к урегулированию спора между Болгарией и Сербией мирным путем. Признавая, что притязания Болгарии на Македонию имеют под собой географические и этнографические основания, Россия вместе с тем советовала болгарам пойти на уступки. Российский МИД предлагал немедленно созвать конференцию премьер-министров стран Балканского союза (Сербии, Черногории, Болгарии и Греции) и при посредничестве и арбитраже России (кстати, предусмотренном сербо-болгарским союзным договором 1912 г.) найти выход из сложившегося положения, способный устроить все заинтересованные стороны⁴⁷⁵.

Балканские войны ещё больше углубили противостояние на полуострове России и Австро-Венгрии. Вена стремилась максимально ограничить приобретения победителей, особенно сербов и черногорцев, ослабить, а по возможности и развалить Балканский союз, стравив его участников в борьбе за раздел отвоеванных у Турции территорий.

Цели России были прямо противоположны австрийским. Российская дипломатия стремилась в сотрудничестве со всеми государствами, заинтересованными в сохранении мира на Балканах, не допустить там одностороннего австрийского выступления, отстоять мирными дипломатическими средствами завоевания сербов, черногорцев, болгар и греков, не допустить развала Балканского союза.

Пока Петербург мучительно искал решение, как сохранить мир на Балканах, Австро-Венгрия и Германия делали всё, чтобы в этом регионе не появилась мощная союзная России сила. Тем более что 1913 г. стал периодом активной подготовки германских империй к большой войне с ней.

Поэтому австрийская дипломатия в Белграде склоняла сербского короля к войне с Болгарией и Грецией, а в Софии – Фердинанда к войне с Сербией и Грецией. Сербскому правительству внушалось, что в Первой Балканской войне сербы не получили желаемого – доступа к Адриатике, но они могут это компенсировать, аннексировав Македонию и Салоники. Болгарскому правительству внушалось то же, что и сербскому, – аннексировать Македонию. Австро-Венгрия обещала Болгарии в этом вопросе поддержку⁴⁷⁶.

Российская дипломатия оказала жесткое давление на правительства Сербии и Болгарии, но достичь успеха не удалось. Тогда С. Д. Сазонов попросил Императора Николая II обратиться с личным посланием к правителям Сербии и Болгарии. Позже бывший министр вспоминал: «Государь сказал мне, что подпишет текст обращения к королю сербскому и царю болгарскому, так как в час опасности для славян он имеет не только право, но и обязанность возвысить свой голос, чтобы предостеречь их от её последствий. “Если они меня не послушают, – прибавил Государь, – то зачинщики понесут за это кару. Я исполню свой долг, и совесть моя ни в чем меня не упрекнет, чтобы затем ни произошло”»⁴⁷⁷.

Сразу же после подписания телеграмм Николай II приказал Сазонову немедленно отправить их в Белград и Софию. Помимо этого, Государь приглашал представителей балканских государств прибыть на конференцию в Петербург и разрешить все спорные вопросы.

29 мая/11 июня 1913 г. царь Фердинанд отправил ответную телеграмму Императору Николаю II, в которой возлагал ответственность за назревавшее между союзниками столкновение на Сербию. Он указывал, что болгарское правительство стремится избежать братоубийственной войны, но не может идти против «единодушного возмущения народа» Сербией, пытающейся отнять у Болгарии плоды её побед⁴⁷⁸.

А. А. Савинский в своих донесениях в МИД считал, что воинственное поведение Болгарии, её «безумный» курс на новую войну «можно объяснить тем опьянением, которое охватило страну и ее правителей после всех предыдущих побед». Кроме того, на Фердинанда давили болгарские либералы, грозившие ему участью Стамболова, если болгарский монарх не начнёт войны за Македонию⁴⁷⁹.

Король Пётр в своей телеграмме Николаю II жаловался на болгарские притязания. Но российский МИД потребовал от сербского правительства немедленно принять предложение Петербурга о созыве конференции. Такие же усилия русские дипломаты предпринимали и в Софии. Но Вена заверила правительство Болгарии, что окажет поддержку его территориальным притязаниям в Македонии. София отклонила предложение Государя о созыве конференции премьер-министров и ещё раз официально заявила, что продолжает настаивать на точном соблюдении условий сербо-болгарского соглашения 1912 г. о разделе Македонии. Так как часть македонских территорий, которые по договору 1912 г. должны были отойти к Болгарии, занимали сербские и греческие войска, София настаивала на немедленном пропуске её войск в занятые сербами и греками районы Юго-Западной и Южной Македонии⁴⁸⁰. Сербия ответила отказом. Болгария отозвала своего посла из Белграда. В России этот шаг сочли равносильным объявлению войны и изменой славянскому делу.

16/29 июня командующий болгарской армией генерал Сава Савов отдал войскам приказ о наступлении. В ночь на 17/30 июня 1913 г. болгары атаковали сербские части, дислоцированные в Македонии, но получили отпор и были отброшены на исходные позиции. В Софии уже склонялись к тому, чтобы отвести армию из Македонии и объявить всё случившееся пограничным инцидентом. Но правительственные круги Сербии и Греции решили воспользоваться ситуацией и официально объявили Болгарии войну. Следом за ними последовала Черногория и Румыния, а затем и Османская империя. В результате Болгарская армия оказалась на грани полного поражения.

7/20 июня 1913 г. царь Фердинанд направил Императору Николаю II телеграмму, полную отчаяния: «Ваше Величество, Болгария, окружённая армиями пяти соседних государств, находится на пороге гибели. Через несколько дней, если Румыния и Турция будут продолжать беспрепятственное шествие вперёд, армия наша может быть уничтожена, не столько оружием, сколько голодом, болезнями и лишениями. В эту тяжёлую пору, надежды мои и болгарского народа устремлены к Вашему Величеству. Прошу заступничества Вашего Величества о том, чтобы они приостановили своё нашествие на территориях, приобретённых кровью сотен тысяч болгар и о том, чтобы положить конец истреблению христианских народов. Я и мой народ сумеем оценить эту историческую помощь. Фердинанд»⁴⁸¹.

Николай II ответил: «Близко принимаю к сердцу тяжёлое положение Болгарии. В нынешнюю минуту не буду входить в оценку обстоятельств его вызвавших. Болгарии приходится идти на жертвы. Неизменно относясь благожелательно к Болгарии, я с удовольствием осведомился о посылке правительством Вашего Величества уполномоченных с целью положить предел братоубийственной войне, начатой вопреки моим предостережениям. Надеюсь, что прекращение войны поможет Болгарии найти в себе достаточно сил, чтобы, не теряя времени приступить к своему мирному обновлению»⁴⁸².

При посредничестве России 18/31 июля 1913 г. было заключено перемирие, а через десять дней в Бухаресте завершились мирные переговоры. Болгария утратила практически все свои приобретения, завоеванные в Первой Балканской войне. Македония была поделена между Сербией и Грецией. Турция вернула себе большую часть Восточной Фракии с Адрианополем. Румыния захватила Южную Добруджу⁴⁸³.

Авантюра Фердинанда разрушила с таким трудом созданный Россией Балканский союз. 6/19 февраля 1914 г. посланник в Софии А. А. Савинский заявил болгарскому монарху, что Император Николай II «в своих постоянных заботах о славянах вообще и о болгарах в частности, не мог допустить мысли о возможности братоубийственной войны». Русский посланник далее заметил, что когда он «видел Государя Императора в Царском Селе перед отъездом, то мог лично убедиться, как Его Величеству было больно», что игнорирование Фердинандом его воли не начинать войны с Сербией «имело такие ужасные последствия на радость Австрии»⁴⁸⁴.

Тем не менее Николай II счёл нужным направить Фердинанду I по случаю его дня рождения поздравительную телеграмму, которая заканчивалась фразой: «Сердечно желаю Вашему Величеству благоденствия и Божьей помощи в исполнении лежащей на Вас задачи возрождения и укрепления Болгарии, за мирным развитием которой я продолжаю следить с неизменным сочувствием»⁴⁸⁵.

На самом деле подлинным победителем во Второй Балканской войне стали германские империи, прежде всего Австро-Венгрия. Хотя Сербия и увеличила свою территорию с 48,3 до 87,3 тыс. кв. км, а население – с 2,9 до 4,4 млн чел., на самом деле эта победа была пирровой. Исходя, как и все балканские государства, из узкоэгоистических интересов, Сербия не смогла правильно оценить ослабление позиций России на Балканах. Теперь Сербию ничего не отделяло от могущественной и крайне враждебной Австро-Венгерской империи. Вражда между Сербией и Болгарией имела в близком будущем самые тяжёлые последствия для всей Европы. Как верно писал уже после начала Первой мировой войны «Вестник Европы»: «Если бы Австрия знала, что Сербия может опереться на Болгарию, едва ли мы имели бы войну в 1914 г. Можно с уверенностью сказать, что её бы не было»⁴⁸⁶.

Глава 6. Последние торжества Империи

Столетие Победы в Отечественной войне 1812 г.

В 1912 г. Россия с особым торжеством отметила годовщину избавления от наполеоновского нашествия. Речь шла о величайшей национальной святыни, о национальном подвиге мирового масштаба. Однако была одна деликатная сторона: торжества не должны были задеть национальную гордость французов, ставших спустя век после Отечественной войны союзниками России. Государь решил, что наилучшим местом проведения торжеств станет Бородинское поле. Беседуя в 1908 г. со знаменитым французским археологом и по совместительству членом Особого комитета по устройству музея 1812 г. в Москве бароном Жозефом де Байем, Николай II заметил: «Я желаю, чтобы одинаковая благодарность чествовала героев двух наций 1812 года! Какая пропасть между двумя странами! Какая жертва! Сколько пролито крови! Но сколько и перемен за этот век! Русские и французы научились, сражаясь познавать друг друга»⁴⁸⁷. Бородинское поле как нельзя лучше подходило под эти слова Государя.

Подготовка к юбилею началась более чем за год. Было издано четыре выпуска «Вестника августовских торжеств 1812–1912 гг.». Подготовка к юбилею шла под личным наблюдением Императора Николая II. Бородинское поле должно было стать местом проведения главных торжеств.

Был учрежден специальный Комитет по созданию Музея 1812 года, который стал собирать экспонаты, связанные с войной. Брестский вокзал Москвы был переименован в Александровский в честь Императора Александра I⁴⁸⁸, на Чистых прудах было построено здание для панорамы Ф. А. Рубо «Бородино», открылась для посетителей Кутузовская изба в Филях, в селе Горки Можайского уезда, по дороге из Москвы в Бородино, установлен памятник генерал-фельдмаршалу светлейшему князю М. И. Кутузову. На самом Бородинском поле было установлено 33 монумента полкам, дивизиям, корпусам, артиллерийским ротам и бригадам русской армии, отличившимся в «Битве гигантов». У стен Спасо-Бородинского монастыря возвысился памятник «Благодарная Россия – своим защитникам». Прах генерала Д. П. Неверовского, погибшего в Битве народов под Лейпцигом, был перенесен из Германии и торжественно захоронен на Южной Багратионовой флеши у памятника его дивизии. Особыми монументами были отмечены командные пункты М. И. Кутузова и Наполеона, отреставрированы Шевардинский редут, Южная Багратионова флешь, Масловские флеши. Памятники строились не только за государственные деньги, но и на средства солдат и офицеров тех воинских частей, которые в 1812 г. принимали участие в битве.

В преддверии торжеств 1912 г. правительство Франции обратилось с просьбой к Императору Николаю II разрешить поставить на месте командного пункта Наполеона памятник всем французским воинам, погибшим при Бородине. Государь согласился. Памятник изготавливался во Франции по проекту известного архитектора П.-Л. Бесвильвальда на средства, собранные по подписке среди населения Французской республики. На памятнике была помещена надпись по-французски: «Павшим Великой армии. 5–7 сентября 1812 года».

Утром 25 августа 1912 г. Императорский поезд прибыл в Бородино. Московский генерал-губернатор В. Ф. Джунковский вспоминал: «В два часа дня торжественный звон колоколов Спасо-Бородинского монастыря оповестил о выезде их величеств из царской Ставки. Предшествуемые хором инокинь и митрополита, Государь с семьей проследовал в церковь Спаса Нерукотворного, где покоится прах убитого генерала Тучкова и его вдовы, основательницы монастыря. У могилы Государь удостоил беседы потомков Тучковых – главного смотрителя Шереметевского дома, отставного генерал-майора А. П. Тучкова и председателя Верейской земской управы П. А. Тучкова с сыновьями, подробно расспрашивая их и интересуясь степенью родства наличных представителей семьи Тучковых с двумя Тучковыми, погибшими в Отечественную войну. Тут же находилась и семья потомков графа Коновницына, памятник которому находился также в ограде монастыря»⁴⁸⁹.

25 августа Император Николай II, Императрица Александра Феодоровна и Августейшие дети посетили Спасо-Бородинский женский монастырь. Игуменья Ангелина поднесла Государю икону и пирамидку из неприятельских пуль, найденных в земле на полях. Сопровождаемая хором монастыря Царская Семья проследовала в храм Спаса Нерукотворного, где покоился прах убитого на Бородинском поле генерала А. А. Тучкова и его вдовы М. М. Тучковой, впоследствии игуменьи Марии, основательницы монастыря. У могилы героя-генерала Николай II милостиво побеседовал с потомками этого славного рода.

После посещения монастыря Император Николай II сел на коня и направился на Бородинское поле, а Императрица с Детьми отбыли в Царскую Ставку. В селе Горки Николай II принял хлеб-соль от местных крестьян и осмотрел памятник М. И. Кутузову и знаменитую батарею Раевского, вокруг которой были выстроены войска. Объехав их, Николай II осмотрел Бородинский музей, в саду которого он принял французскую военную депутацию, а затем, как записано в дневнике Государя, он «поговорил с участником сражения, кот. 122 года и с несколькими очевидцами Отечественной войны»⁴⁹⁰.

Этих старцев-героев по приказу Николая II искали по всей России и нашли в количестве 25 человек. Они были приглашены на торжества. История сохранила их имена. «Вестник августовских торжеств 1812–1912 гг.» от 29 августа 1912 г. сообщал: «В Москву прибыл на юбилейные торжества отставной фельдфебель Егор Иванович Винтанюк, участник Бородинского боя. По документам ему 122 года, но сам Винтанюк считает, что ему давно уже минуло – 130 лет. На вид ему нельзя дать больше 80-ти лет. Прекрасно видит, но слышит плохо. Память сохранила ему любопытные эпизоды Отечественной войны. Но, к сожалению, во время разговора он скоро утомляется»⁴⁹¹.

На Государя общение с ветераном произвело глубокое впечатление: «Подумай только, – писал он матери, – говорить с человеком, который все помнит и рассказывает великие подробности боя, показывает место, где был тогда ранен»⁴⁹².

Кроме Винтанюка, Государю были представлены и другие старцы-ветераны: Максим Пяточенков – 120 лет, Аким Бентенюк – 122 года, Петр Лаптев – 118 лет, Степан Жук – 110 лет. Николай II в сопровождении великих князей направился к сидящим в саду старикам, удостоив их беседы, причем Государь приказал им сидеть. Как вспоминал В. Ф. Джунковский: «Это всех очень тронуло, старики сидели, а Государь и Великие Князья стояли»⁴⁹³. Николай II лично наградил ветеранов медалью в честь 100-летнего юбилея Отечественной войны 1812 года, Положение о которой он утвердил 15 августа 1912 г. Все потомки лиц, участвовавших в Отечественной войне, и все, принимавшие участие в организации торжеств, получили Высочайшие награды.

Затем Царская Семья приняла участие в крестном ходе, который прибыл на Бородинское поле из Смоленска с иконой Божьей Матери Одигитрии. Это была та самая икона, перед которой молилось русское воинство в день Бородина. Участник торжеств полковник Лейб-Гвардии Измайловского полка И. Н. Смирнов вспоминал: «26 августа. В восемь часов обедня началась в соборе Владимирской Божией Матери….Царь, Царица с Семьей, Великие Князья слушают обедню и по окончании ее поднимается икона Одигитрии, преднесомая хоругвями, и начинается крестный ход. Благоговейно выходят из ограды митрополит, архиереи, Царь с Царицей, Великие Князья, потомки героев и за оградой присоединяется к ним народ. Народ стоит на пути шествия иконы. Никакою кистью художника не передать трогательной величественности этой картины. Входят на батарею, служится молебен»⁴⁹⁴.

Главные торжества прошли в день Бородинского сражения, 26 августа. По этому случаю Император Николай II издал манифест, в котором говорилось: «Сто лет тому назад тяжкому испытанию подверглось Наше Отечество. Многочисленные иноземные армии, предводимые величайшим полководцем того времени, вторглись в пределы Империи Нашей и направили свое победное шествие к сердцу ее – Первопрестольной Москве. Неминуемая, казалось, опасность угрожала Государству Нашему от противника, не знавшего дотоле поражений. Но милосердие Божье и величие духа народа Нашего спасли Россию. По призыву Верховного Вождя своего, блаженной памяти Прадеда Нашего, Императора Александра Благословенного встал русский народ на защиту Родины и ее Святынь. Неисчислимые подвиги совершены были русскими войсками – сухопутными и морскими, – удивившими мир беззаветною храбростью своею и непоколебимою верностью долгу»⁴⁹⁵. В Приказе по армии и флоту в связи с сотой годовщиной Бородинского сражения Император Николай II подчёркивал: «В сегодняшний торжественный день поминания столетней годовщины знаменательного сражения на полях Бородинских, воздаваемая вместе со Мною всею Россией дань уважения и признательности к подвигам ваших предков да укрепит в сердцах ваших сознание долга и да послужит источником к проявлению вами той же беззаветной преданности и мужества, когда Промыслу Божьему угодно будет призывать Отечество к новому испытанию. Сердца ваши да пребывают в уверенности, что потомки с уважением произнесут имена ваши и содеянные вами подвиги неизгладимо будут жить в памяти благодарного Отечества»⁴⁹⁶.

Утром Царь и Великие Княжны присутствовали на благодарственном молебне в походной церкви Императора Александра Благословенного. Затем перед Государем церемониальным маршем прошли полки, которые сто лет тому назад участвовали в Бородинской битве. По полю шли наследники славных традиций тех, кто сто лет назад отстоял здесь свободу и независимость Матушки-России, тех, кто сокрушил очередного антихриста – Наполеона Бонапарта.

После смотра этим полкам Николай II около полутора часов объезжал войска выстроенные на разных участках Бородинского поля, там, где проходили основные этапы сражения. После объезда Николай II посетил 4-тысячный лагерь войсковых старшин и крестьян, собранных со всей России. Как вспоминал В. Ф. Джунковский: «Могучее “ура” огласило воздух, энтузиазм был совершенно неописуемый, я много раз бывал на торжествах, но тот восторг, с которым крестьяне на Бородине встречали своего монарха, не поддается описанию. Государь, столь трогательной встречей в крестьянском лагере, видимо, был взволнован»⁴⁹⁷. Обращаясь к крестьянам, Николай II сказал: «Я счастлив, что вместе с вами провожу этот день знаменитой годовщины боя, где ваши деды бились со славным врагом и отстояли Родину, чему помогла вера в Бога, преданность Царю и любовь к Родине. Надеюсь, что и вы воспитаете ваших детей в тех же заветах преданности и любви к нашей Матушке России»⁴⁹⁸.

После обеда Государь участвовал в освящении французского памятника «Павшим Великой армии». Когда Николай II подъехал к членам французской военной делегации, они дружно крикнули: «Vive l’Empereur!» («Да здравствует Император!»). Так как этот клич был главным в Великой Армии Наполеона, то было не совсем понятно, кого французы приветствуют: русского Царя или память своего императора. Государь присутствовал при освящении католическим духовенством памятника павшим Великой армии. Со стороны французских властей это было скорее проявление уважения к религиозным чувствам Николая II, чем проявление собственных. Известно, что в армии Наполеона не было ни одного католического священника, а правительство III Республики вело открытую борьбу с католической церковью. После открытия французского памятника Николай II посетил знаменитый Шевардинский редут, возобновленный к празднику сапёрами Гренадерского сапёрного батальона.

Торжества на Бородинском поле произвели самое глубокое впечатление на Государя. «Впечатления пережитого самые отрадные», – записал Император Николай II в своем дневнике 26 августа⁴⁹⁹. Спустя 10 дней после торжеств он делился своими впечатлениями с матерью: «Столько впечатлений пережито и таких светлых, что становится трудно описать их. Конечно, самыми приятными днями было 25-е и 26-е августа в Бородине. Там мы все прониклись общим чувством благоговения к нашим предкам. Никакие описания сражения не дают той силы впечатления, которое проникает в сердце, когда сам находишься на этой земле, орошенной кровью 50 000 тысяч наших героев, убитых и раненых в эти два дня Бородинского сражения»⁵⁰⁰.

Дальнейшие торжества продолжились уже в Москве. 27 августа Царская Семья и вся Императорская Фамилия «приехали в Москву, чудным жарким утром. <….> Масса народа, на улицах, по другой стороне войска гарнизона шпалерами – порядок великолепный. Остановились у Иверской и прибыли в Кремль в 10 ч.»⁵⁰¹. Вокруг Кремля и внутри его собрались несметные толпы народа (свыше 100 тыс. человек). Государь во главе всего Императорского Дома проследовал через залы Большого Кремлёвского дворца и Красное крыльцо в Успенский собор. Туда были доставлены овеянные славой, простреленные и обожженные знамена русских полков, победивших Наполеона. Государь опустился перед ними на колени. После чего была отслужена Божественная литургия.

28 августа Государь направился на смотр войскам на Ходынском поле. Во время образцового парада внезапно произошел неприятный инцидент. Князь Гавриил Константинович вспоминал: «Я был рад присутствовать на параде на Ходынском поле и ехать в свите Государя. По новым правилам, когда Государь, объехав одну линию войск, объезжал следующую, стоявшую за ней, первая поворачивалась кругом, чтобы видеть Государя и не стоять к нему спиной. Вдруг я вижу, что из повернувшейся линии войск выбежал солдат с винтовкой в руках и бежит к Государю. Великий князь Сергей Михайлович, ехавший передо мной, в ужасе схватил за руку князя С. Г. Романовского, герцога Лейхтенбергского, ехавшего с ним рядом. Все это длилось одно мгновение. Солдат подбежал к Государю и подал ему прошение. Говорят, что ехавший за Государем дежурный генерал-адъютант Скалон, варшавский генерал-губернатор, схватился за шашку, а Государь сказал солдату: “Срам для полка!” и поехал дальше как ни в чем не бывало. Не знаю, какое впечатление произвело это неприятное происшествие на Государыню, ехавшую с Наследником за Государем, в экипаже. Оказалось, что солдат, подавший прошение, не должен был отбывать воинской повинности. Он хлопотал, чтобы его освободили, но ничего не мог добиться. Тогда он решил прибегнуть к последнему средству, раз представилась к тому возможность, то есть обратиться к самому Государю. Я думаю, что его простому крестьянскому уму этот способ казался нормальным. Государь поручил свиты генералу Дельсалю произвести следствие. Генерал Дельсаль мне рассказывал, что Государь лично написал приказ, налагавший различные наказания на прямых начальников этого солдата, начиная с командующего войсками Московского военного округа генерала Плеве»⁵⁰².

Сам Николай II об этом эпизоде написал в своем дневнике следующее: «Войска представились очень хорошо, но испортило мне впечатление то, что во время объезда рядовой Софийского полка выбежал с ружьем из строя и хотел подать мне прошение»⁵⁰³. В письме к Марии Феодоровне от 10 сентября 1912 г. Государь более подробно рассказал об этом случае: «28-го был большой парад на Ходынском поле, в котором приняли участие четыре армейских корпуса – 75000 человек. Тут случился невероятный случай – во время объезда из строя вышел солдат Софийского полка с прошением ко мне. Разные генералы ловили его, но он пробрался ко мне и остановился, когда я крикнул на него. Я очень рассердился, и всему московскому военному начальству досталось от меня сильно»⁵⁰⁴.

Как всегда, этот эпизод не остался без своего фальсификатора. В данном случае им оказался лгунишка Михаил Пазин, числящийся историком и журналистом одной петербургской газеты. Он написал в интернет-издании «Криминал.рф» публикацию под названием «Дело рядового Бахурина»⁵⁰⁵. В ней он ничтоже сумняшеся утверждает, что несчастного рядового, того самого, что выбежал с прошением к Царю, подвергли суровому наказанию. Пазину как-то невдомёк, что солдата, бегущего с винтовкой к Государю, имели полное право, даже обязанность, не то что наказать, а убить на месте. Кстати, сегодня с ним так бы и поступили, причем в любом государстве: от самого «демократического» до самого «тоталитарного». То, что этому солдату вообще дали добежать до Монарха, да еще вооруженным, говорит о плохой работе службы безопасности и удивительной гуманности дореволюционного общества. Пазин, однако, крайне возмущен суровым приговором суда: «После получасового совещания суд вынес приговор рядовому Григорию Бахурину – бессрочная каторга. Это чудовищное по своей несоразмерности проступку наказание вызывало в городе различные толки: может, царь помилует бедного солдатика? Нет – не помиловал. Николай II не простил Бахурину такой “дерзости” и тот пошел по этапу»⁵⁰⁶. Всё вышеизложенное, говоря булгаковским языком, представляет собой классический пример «классического вранья» и лишний раз доказывает, с какой осторожностью должны мы подходить ко всем «жареным» фактам, которые касаются личности последнего Государя. Генерал Джунковский, который был свидетелем этого эпизода и хорошо знал его последствия, писал: «С житейской точки зрения случай этот мог вызвать сочувствие к виновному, но с точки зрения военных законов поступок этот содержал в себе ряд преступлений. <…> Как бы ни драматичными были обстоятельства, побудившие его подать прошение, но они не могли послужить оправданием. Воинская служба должна покоиться на полном отречении от личных интересов. <…> Суд приговорил Бахурина к лишению воинского звания и ссылки в каторжные работы и представил приговор на Высочайшее благовоззрение. 25 октября последовало Высочайшее повеление о полном помиловании Бахурина»⁵⁰⁷.

29 августа Государь и весь Императорский Дом присутствовали на торжественном богослужении в храме Христа Спасителя. Затем Николай II с дочерями посетил Бородинскую панораму, которая тогда находилась на Чистопрудном бульваре. Объяснения Государю давали создатель панорамы художник Ф. А. Рубо и военный историк, генерал-лейтенант Б. М. Колюбакин, который являлся главным консультантом при создании панорамы.

В праздновании на Бородинском поле принимали участие все мужские потомки героев этой войны, в том числе и граф А. А. Коновницын, которому было тогда всего семь лет. В числе других потомков он был приглашен подняться на Царскую трибуну. Коновницын был одним из самых маленьких принимающих этот парад и стоял почти рядом с Государем, который ему даже что-то сказал и при этом погладил по голове. Граф А. А. Коновницын всегда говорил, что это был самый лучший момент в его многолетней жизни и что ласка Святого Царя его оберегала всю жизнь и всегда ему давала силы правильно жить⁵⁰⁸.

³⁰⁰ -летие Династии Романовых

В начале 1913 г. Россия жила одним событием – празднованием 300-летия царствующего Дома Романовых. Это празднование должно было стать символом единства Царя и России, незыблемости этого союза, преодоления революционных потрясений начала ХХ века.

Подготовка к юбилею началась еще за три года до торжества. Был образован «Комитет для устройства празднования трехсотлетия царствующего Дома Романовых», председателем которого стал член Государственного Совета и гофмейстер Высочайшего Двора А. Г. Булыгин. Комитет предложил Государю обнародовать «Всемилостивейший манифест к населению империи», в котором указывалось, что это чрезвычайной важности событие переживается русским народом в единении с Царской Семьей. Манифест торжественно зачитывали по всей России в самый канун юбилея. В нем была представлена обширная программа благотворительных акций, объявлялось о льготах малоимущим и амнистировании из тюрем тысяч заключенных, снимались задолженности с мелких предпринимателей и землевладельцев и т. д. В смете расходов учитывалось бесплатное угощение для народа и выдача из государственной казны пособий малоимущим. Торжественный юбилей должен был ознаменоваться особым богослужением во всех российских храмах, для чего были отпущены значительные средства на приобретение церковных облачений. «Церемониал» предусматривал, что «во всех храмах и церквах Российской Империи будут совершены торжественные литургии и после них благодарственные молебствия с возглашением многолетия Государю Императору Николаю Александровичу ‹…› и всему Царствующему Дому».

20 февраля 1913 г., накануне празднования 300-летия Дома Романовых, Император Николай II в форме 13-го Лейб-гвардии Эриванского полка прибыл вместе со всей Семьёй в Петропавловский собор на торжественную панихиду по всем почившим представителям Династии. Эриванский полк брал свое начало из организованного в 1642 г. Царем Михаилом Феодоровичем Бутырского полка, собранного из лучших надворных стрелков, служивших в охранной службе. После Романовских торжеств полк получил наименование Царя Михаила Феодоровича 12-го Лейб-гренадерского Эриванского полка.

Празднования начались с 21 февраля 1913 г., с того дня, когда Михаил Феодорович Романов был призван на царство, и продолжались целый год. 21 февраля 21-пушечный выстрел Петропавловской крепости возвестил начало торжеств. В 12 ¼ Императорское Семейство отбыло в Казанский собор. Генерал В. Ф. Джунковский вспоминал: «Удивительно красивую картину представлял царский поезд: сотня Собственного Его Величества Конвоя в своих красивых черкесках, с ружьями на бедре. За сотней – Государь с Наследником в открытой коляске, рядом с коляской верхом командир конвоя князь Трубецкой⁵⁰⁹. Затем Государыни Императрицы Мария Феодоровна и Александра Феодоровна в парадной карете, запряженной четвёркой белых, без отметины лошадей в русской упряжи с форейтором и двумя камер-казаками на запятках. Августейшие дочери Государя, Великие Княжны Ольга, Татьяна, Мария и Анастасия Николаевны в четырехместной карете, запряженной парой лошадей в русской упряжи, и затем другая сотня Собственного Его Величества Конвоя. У дверей собора Их Величества были встречены митрополитом Владимиром⁵¹⁰ с крестом и святой водой. Государь и все великие князья были в форме Императорских стрелков. Как только Государь занял свое место, протодиакон Косогорский⁵¹¹ прочел Высочайший манифест»⁵¹².

В Манифесте Императора Николая II говорилось: «Совокупными трудами Венценосных предшественников Наших на Престоле Российском и всех верных сынов России создалось и крепло Русское государство. Неоднократно подвергалось наше Отечество испытаниям, но Народ Русский, твердый в Вере Православной и сильный горячей любовью к Родине и самоотверженной преданностью своим Государям, преодолевал невзгоды и выходил из них обновленным и окрепшим. Тесные пределы Московской Руси раздвинулись, и Империя Российская стала ныне в ряду первых держав мира»⁵¹³.

На Николая II торжественный выезд и богослужение произвели самое отрадное впечатление: «Настроение было радостное, напомнившее мне Коронацию»⁵¹⁴.

23 февраля в Дворянском собрании Петербурга на Михайловской улице состоялся большой бал, посвященный торжеству Династии. Это было последний масштабный праздник дореволюционной России, на котором присутствовало свыше 3200 гостей. Для старшей царской дочери, Великой Княжны Ольги Николаевны, это был первый бал. Государь танцевал в первой паре с супругой Санкт-Петербургского уездного предводителя дворянства В. А. Сомовой, Императрица Александра Феодоровна – с Санкт-Петербургским уездным предводителем дворянства действительным статским советником С. М. Сомовым. После полонеза начались танцы – вальсы, кадриль, мазурка и котильон с обилием живых цветов и ярких лент. «Ольга много танцевала», – записал в своем дневнике Николай II⁵¹⁵. Во время бала Государыне, которая с большим трудом приходила в себя от потрясения, связанного с критической болезнью Наследника в минувшем году, стало дурно. Она едва не потеряла сознание. Николай II, Александра Феодоровна и Великая Княжна покинули бал, который продолжался всю ночь.

24 февраля в дневнике Императора появляется запись: «Благодарение Господу Богу, ниспославшему милость на Россию и на нас тем, что так достойно и так светло было нам дано отпраздновать дни трёхсотлетия воцарения Романовых»⁵¹⁶. В тот же день Государь принял в Николаевском зале Зимнего дворца большую депутацию крестьян. Однако уже 25 февраля Царская Семья была вынуждена вернуться в Царское Село, так как Великая Княжна Татьяна заболела тифом, который, впрочем, протекал в легкой форме.

Во всех городах Империи в храмах служили благодарственные молебны, проходили войсковые парады местных гарнизонов, давались торжественные обеды и приемы губернаторами и градоначальниками, устраивались исторические выставки, народные гулянья. Витрины всех магазинов были украшены флагами и портретами Царя Михаила Феодоровича и Императора Николая II.

В продолжение юбилейного года, 15–27 мая 1913 г., Николай II с семьей совершили поездку по древнерусским городам и вотчинным землям бояр Романовых. 16 мая Царскую Семью встречал торжественным звоном колоколов древний Владимир. Посещением первым этого города, бывшей столицы Руси, Государь отдавал ему особую честь и выделял его в иерархии русских городов. На перроне был выстроен Почетный караул 9-го Гренадерского Сибирского полка. Там же Императора торжественно встречали депутации: от Владимирской ученой архивной комиссии, Владимирского купеческого общества, Владимирского мещанского общества, Владимирской общины старообрядцев, инославного духовенства. В открытых автомобилях Царская Семья первым делом проследовала в Успенский собор, где ее встречал Архиепископ Владимирский и Суздальский Николай (Налимов). После Успенского собора Государь посетил Дмитриевский.

После посещения Владимира Император Николай II и Великие Княжны в открытом автомобиле, в сопровождении свиты, направились в Суздаль. Императрица Александра Феодоровна и Наследник Цесаревич Алексей остались в Императорском поезде, так как Наследник в дороге приболел, и Государыня решила с ним остаться во Владимире.

Из Суздаля Николай II проследовал в Боголюбово – столицу Великого Князя Андрея Юрьевича, павшего от рук изуверов 4/17 июля 1774 г. Государь посетил собор Боголюбского монастыря, приложился к Боголюбской иконе Божьей Матери, с благоговением осмотрел место мученической кончины Великого Князя. Предчувствовал ли он в этот момент, что через четыре года, день в день, он и его Семья примут мученическую кончину?

17 мая Царская Семья прибыла в Нижний Новгород, где в кремлёвском соборе отслужила литию у гробницы гражданина Козьмы Минина. Д. Ф. Джунковский вспоминал: «Приложившись к кресту, Государь с Семьёй своей прошёл в нижнюю церковь к могиле русского героя Козьмы Минина и опустился на колени»⁵¹⁷. Затем в Высочайшем присутствии на Благовещенской площади состоялась закладка памятника К. Минину и князю Д. М. Пожарскому по проекту скульптора Симонова.

Особые торжества проходили в Костроме, откуда был призван на царство Михаил Феодорович. 19 мая Николай II записал в дневнике: «Около 6 час. утра пошли вверх и в 9 ч. проходили мимо Костромы. Чудное солнце озаряло множество белых церквей. Остановились у новой пристани в поле в 3 верстах выше города. В 10 час. сошел на берег. <…> Сели в коляски и поехали в Ипатьевский монастырь. По пути стояли шпалерами: Эриванский и 183-й Пулутский пехотные полки. В монастыре с другой стороны встретил подошедший из Костромы крестный ход с Феодоровской Божией Матерью и затем вошел в собор. Обедня и молебен были отслужены менее чем в полтора часа. Осмотрели со всей фамилией дом Михаила Феодоровича, где собранная богатая ризница из собора»⁵¹⁸. На следующий день в 10 часов утра Царская Семья торжественно въехала в Кострому. По всем сторонам улиц, где проезжал царский кортеж, народ толпами приветствовал своего Монарха. После посещения Успенского собора Государь и его Семья возглавили крестный ход к месту, где был заложен памятник к 300-летию Дома Романовых. Памятник, автором которого был скульптор А. И. Адамсон, представлял собой постамент в виде башни в древнерусском стиле, вокруг которой должны были быть расположены фигуры всех государей Дома Романовых. К 1916 г. башня уже была построена и даже поставлены две скульптуры, но Февральская революция прервала строительство памятника. При сталинском режиме власти взорвали Успенский собор, сбросили царские фигуры, а на видоизменённую башню водрузили бетонную скульптуру Ленина. Этот монумент-монстр до сих пор возвышается над родиной Династии Романовых. Когда царский пароход отчалил от Костромы, то тысячные толпы народа шли в Волгу по грудь, чтобы лишний раз увидеть Государя. С. К. Буксгевден намного позже писала: «Казалось едва ли возможным, чтобы люди, которые четыре года спустя с восторгом приветствовали революцию, могли обращаться с такими выражениями верности и участвовать в таких празднествах»⁵¹⁹.

После Костромы Царская Семья посетила Ярославль. При посещении там Спасского монастыря архиепископ Ярославский и Ростовский Тихон (Белавин), будущий Патриарх, и профессоры археологии Ф. И. Успенский и Е. В. Барсов знакомили Государя с обителью, где в 1613 г. проживал Михаил Феодорович Романов. Профессор Барсов преподнёс Николаю II для Наследника Цесаревича замечательную реликвию: уцелевшие от московского пожарища листы первого печатного издания знаменитого Слова о полку Игореве. Следуя историческим путем ополчения Минина и князя Пожарского, Государь с Семьей поздно вечером 21 мая отбыл из Ярославля в поезде в Москву через исторические местности – Ростов и Троице-Сергиеву лавру. По дороге в Ростов Великий Николай II посетил Толгский и Свято-Иаковлевский монастыри, а также церковь Благовещения, где приложился к чудотворной иконе Пресвятой Богородицы Умиления, явившейся в 1910 г. крестьянской девочке Лизе Лепешкиной и исцелившей ее от болезни. Затем Николай II посетил Ростов и Переславль, где осмотрел ботик Петра Великого и памятник ему, поставленный на том месте, где стоял дом первого Императора Всероссийского.

24 мая в 10 час. утра Царская Семья прибыла в Свято-Троицкую Сергиеву лавру, где к ней присоединилась Великая Княгиня Елизавета Феодоровна. После молебна и поклонения святым мощам преподобного игумена Сергия Радонежского Царская Семья на поезде отправилась в Москву, куда прибыла в 15 часов. Там «празднества проходили с огромным размахом, поскольку древняя столица всегда стремилась превзойти Санкт-Петербург в гостеприимстве»⁵²⁰. От Александровского вокзала Государь поехал в Кремль верхом, Императрица и дети сопровождали его в коляске. По словам Государя, «встреча народа на улицах напомнила въезды на коронацию»⁵²¹. Возле Иверской часовни Государь спешился и приложился к чудотворной иконе Пресвятой Богородицы. От Спасских ворот Николай II пешком за крестным ходом проследовал в Архангельский собор, где он возжег «сооруженную всем семейством лампаду над гробницею Михаила Феодоровича»⁵²². Кремль встретил Царя и Царицу звоном колоколов и кликами собравшегося народа. 25 мая, второй день юбилейных торжеств в Москве, совпал с днем рождения Императрицы Александры Феодоровны. В этот день в Кремле состоялся торжественный Высочайший выход в Успенский собор. В 9 часов утра в Кремле и по всей Москве начался «красный» звон, не умолкавший до самого выхода Царской Четы из дворца. В 11 часов утра члены Династии во главе с Императором и Императрицей двинулись шествием из Кремлёвского дворца в Успенский собор, где Царская Семья приложилась к мощам святителя Патриарха Ермогена, который только что, 13 мая 1913 г., был прославлен в лике святых при самом активном участии Государя.

После посещения Знаменского монастыря Николай II осмотрел палаты бояр Романовых на Варварке, где хранилась колыбель Царя Михаила Феодоровича и многие другие реликвии, относящиеся к его детству. 26 мая Государь с детьми отправился в Новоспасский монастырь, где покоится прах бояр Романовых, в том числе и одного из основателей рода боярина Романа Юрьевича Захарьина-Кошкина, отца первой супруги Царя Иоанна Грозного Царицы Анастасии Романовны. 28 мая Царская Семья покинула Москву и на следующий день вернулась в Царское Село, «с отрадным чувством исполненного долга по милости Божией»⁵²³.

В память о Романовских торжествах Николаем II была учреждена медаль, на которой были изображены профили Царя Михаила Федоровича и Императора Николая II.

31 декабря 1913 г. закончился последний мирный год Российской Империи. Государь в тот день записал в свой дневник: «В 11 ½ вечера поехали в полковую церковь на новогодний молебен. Благослови, Господи, Россию и нас миром, тишиною и благочестием!»⁵²⁴

Часть II. Война

Глава 1. Хотел ли Император Николай II войны с Германией?

Одним из самых распространённых мифов является утверждение, что Император Николай II «ввязался» в «ненужную» России Первую мировую войну. Казалось бы, нелепость этого утверждения доказывается в первую очередь тем, что не Россия объявила войну Германии и Австро-Венгрии, а, наоборот, Германия 19 июля/1 августа 1914 г. и Австро-Венгрия 24 июля/6 августа 1914 г. объявили войну России. Тем не менее обвинение Государя в начавшейся войне прочно вошло в сознание советского и постсоветского общества. Между тем обвинять Николая II в войне с Германией так же нелепо, как Александра I в войне с Наполеоном, а Сталина в войне с Гитлером.

В действительности Николай II делал всё, чтобы не допустить участия России в европейской войне. Более того, именно стремление неучастия в вооруженном противостоянии стало основой политики Николая II, особенно после окончания Русско-японской войны. При этом миротворческие усилия Государя летом 1914 г. не были чем-то спонтанным и неожиданным, а являлись закономерным продолжением всей его предыдущей внешней политики. В 1911 г. Николай II сказал русскому послу в Болгарии тайному советнику А. В. Неклюдову: «Я не хочу войны. Я сделал своим непреложным правилом предпринимать все, чтобы сохранить моему народу все преимущества мирной жизни. В этот исторический момент необходимо избегать всего, что может привести к войне»⁵²⁵. В октябре 1912 г. Государь заявил на совещании Совета министров: «Я не допускаю мысли о войне»⁵²⁶.

22 февраля/6 марта 1911 г. французский посол в Петербурге Жорж Луи записал в свой дневник: «Русское правительство не желает менять основы своей политики: оно желает сохранять отношения как с Германией, так и с Антантой. У всех русских, с какими приходилось мне беседовать, наблюдается озабоченность отношениями с Германией. Все думают, что надо быть с ней в хороших отношениях, чтобы Россия могла свободно посвятить себя внутреннему развитию»⁵²⁷.

П. А. Столыпин писал А. П. Извольскому: «Нам нужен мир: война в ближайшие годы, особенно по непонятному для народа поводу, будет гибельная для России и Династии. Напротив того, каждый год мира укрепляет Россию не только с военной и морской точек зрения, но и с финансовой и экономической»⁵²⁸.

Николай II ясно осознавал всю военную, внутриполитическую, экономическую неподготовленность России к большой войне. Генерал М. К. Дитерихс писал: «Государь с полной ясностью сознавал, что в пределах земных причин и влияний общая европейская война во всех случаях будет грозить гибелью Родине. В последствиях грядущей войны Государь видел не только ту опасность, которая грозила государству, России, но и тот ужас, который предстояло испытать вообще всему человечеству. ‹…› Царь не мог не предвидеть, что предстоящая борьба будет “ужасной, чудовищной” и затяжной, а потому другие народы с более слабо развитым сознанием национализма будут подвергнуты большим искушениям и испытаниям в принципах своего внутреннего единения»⁵²⁹.

Государя часто обвиняют в том, что он якобы поставил Россию в зависимость от союзной Франции и Англии, и якобы именно это сделало Россию их заложницей, заставив вступить в «чуждую» ей войну. Благодаря примитивизации и идеологизации исторической науки в советское время, в общественном сознании прочно утвердилось представление, будто бы Россия была опутана «сетями» французских займов и поэтому была вынуждена во всем уступать требованиям правительства Республики. Так, отмечая цели визита премьер-министра Раймонда Пуанкаре в Петербург в августе 1912 г., советская историография указывала, что «связав царизм по рукам кабальными займами, французский империализм считал, что пришло время, когда Россия должна расплачиваться по политическим векселям»⁵³⁰. Подобные утверждения не имеют ничего общего с действительностью. Императорское Правительство действительно прибегало к иностранным займам для развития собственной промышленности и инфраструктуры, так как модернизирующейся российской экономике нужны были средства, а их не было. Как отмечает доктор ист. наук Ю. А. Петров: «Заметного экономического прогресса Россия добилась не в последнюю очередь благодаря иностранному предпринимательству и заграничным инвестициям, которые сыграли немалую роль в деле индустриализации страны, облегчив ей первые шаги в этом направлении и подтолкнув создание ряда новых отраслей промышленности. Впрочем, в этом отношении империя принципиально ничем не отличалась от других стран, вступивших на путь капиталистической модернизации с некоторым опозданием и пользовавшихся поддержкой более развитых соседей (например, Германии, в течение ХIХ столетия совершившей громадный скачок в индустриальном развитии). Плата за помощь капиталами и технологиями («ноу-хау») была немалой, но, во-первых, хотя услуги иностранных бизнесменов отнюдь не были филантропией и щедро оплачивались, экономический эффект оказывался выше и в конечном счете эти инвестиции работали на дело индустриализации России. Их направления, отраслевая структура обусловливались внутренними потребностями страны. А во-вторых, значение иностранных инвестиций, о решающем вкладе которых в дело экономической модернизации России любит писать западная историография, безусловно, не было определяющим для экономического роста, отечественный капитал сохранял лидирующие позиции в народнохозяйственной системе страны»⁵³¹.

Франция нуждалась в предоставлении России займов не в меньшей степени, чем Россия в их получении. В начале ХХ в. основу находившейся в упадке французской экономики составляло ростовщичество. Помимо России, Франция щедро предоставляла займы Австро-Венгрии, Турции и Италии, что не помешало первым двум выступить в Первой мировой войне на стороне Германии. Крупнейший исследователь вопроса доктор ист. наук В. И. Бовыкин отмечал: «Подсчёты абсолютных размеров и удельного веса заграничных инвестиций по их “национальной” или блоковой принадлежности для доказательства подчинения ими российской экономики, получившие распространение в нашей литературе в 20-е годы и встречающиеся по сей день, абсолютно некорректны, поскольку исходят из совершенно ложной посылки о единстве интересов капиталистов, являющихся подданными одного государства или даже нескольких, но входящих в один военно-политический блок. Ни значительные общие размеры, ни высокий удельный вес иностранных инвестиций в России сами по себе не могут служить доказательством подчинения ими экономики страны»⁵³².

В связи с экономическим подъёмом и укреплением финансов русское правительство в предвоенное пятилетие существенно сократило свои внешние заимствования. В. И. Бовыкин писал: «Накануне мировой войны рост внешнего государственного долга России прекратился. В 1909 г. царское правительство выпустило последний государственный заём, предназначенный для размещения на денежных рынках Западной Европы. Сумма облигаций российский государственных займов, находившихся за границей, достигнув своего максимума на 1 января 1910 г. затем стала снижаться. К 1913 г. она сократилась на 405 млн рублей (т. е. на 8 %). В 1908–1913 гг. несмотря на возобновление размещения на Западе гарантированных правительством займов железнодорожных обществ, главной формой иностранных капиталовложений являлись прямые инвестиции в действующие в России акционерные предприятия»⁵³³.

Из расчёта государственной задолженности на душу населения Россия к 1913 г. занимала в Европе только десятое место (53 руб. на каждого жителя Империи), значительно отставая от признанного лидера среди стран-должников – Франции (253 руб.)⁵³⁴.

По размерам государственного долга Россия в мировой табели шла на втором месте после Франции и на первом – по абсолютным размерам связанных с займами платежей. В российской официальной статистике займы подразделялись на внешние и внутренние в зависимости от предполагаемого места их реализации. Однако в действительности часть внешних займов реализовывалась в России, а облигации внутренних выпусков нередко приобретались заграничными держателями. Примечательно, что долг внутренний, несмотря на шумную кампанию в правой и леворадикальной прессе против растущего «закабаления» России иностранным капиталом, рос опережающим темпом по сравнению с внешним, что свидетельствовало о постепенной переориентации займовой политики на внутренние резервы⁵³⁵.

Франция действительно являлась главным заимодавцем российского Императорского Правительства. В ней было размещено без малого 60 % русских фондов за границей. «Подчеркнём, однако, – пишет доктор ист. наук Ю. А. Петров, – что часто звучавший в советской литературе мотив о политической подоплёке внешних операций российской казны, о переходе России от германской к французской ориентации под влиянием смены финансовых приоритетов при всей своей внешней убедительности не находит подтверждения в исторической реальности»⁵³⁶.

Миф о «кабальной зависимости» России от французских займов опровергается отсутствием какого-либо решающего влияния французских правящих кругов на русскую внешнюю политику, хотя, естественно, интересы Франции как союзника учитывались.

В январе 1914 г. французский посол в Петербурге Морис Палеолог в разговоре с сенатором Александром Феликсом Жозефом Рибо довольно верно определил характер франко-русского союза: «В нынешнем европейском положении дел нет чисто русских или чисто французских вопросов. Есть два соперничающих блока: Тройственный союз и Тройственное согласие»⁵³⁷. Жаль, конечно, что сам Палеолог, как и его начальство в Париже, постоянно об этом забывали, что являлось проявлением общей вековой эгоистической природы внешней политики Запада в отношении России. Петербург игру вел честно, но не забывал о своих национальных интересах. Ярким примером этому служит попытка Парижа втянуть Россию в войну на Балканах осенью 1912 г., когда между Веной и Белградом возникло острое соперничество из-за стремления Сербии обеспечить себе выход к Адриатическому морю. Вопрос этот не имел важного значения даже для Петербурга, тем более для Парижа, который всегда подчеркивал, что русские интересы на Балканах ни в коей мере не могут стать причиной участия Франции в войне против Австро-Венгрии.

Ситуация резко изменилась 25 октября/7 ноября 1912 г., когда Р. Пуанкаре неожиданно сообщил императорскому послу в Париже А. П. Извольскому, что Франция в настоящий момент признаёт австро-сербский спор подпадающим под действие франко-русской конвенции. Говоря другими словами, Париж выражал свою готовность вступить в войну против Австро-Венгрии, если та нападёт на Сербию. Пуанкаре стал делать громкие заявления, что на Балканах нарушаются именно французские интересы и что Франция может быть вовлечена в войну на Балканах⁵³⁸.

Причина этого изменения курса французского правительства заключалась в том, что как оно, так и Форин-офис считали наступивший момент наилучшим для начала войны с Тройственным союзом. К этому времени под эгидой Петербурга был создан Балканский союз, серьёзно изменивший расклад сил в Европе и резко ослабивший позиции германских империй. Русский посланник в Софии А. В. Неклюдов сообщал в Петербург, что «известная и влиятельная часть английского политического мира» желает воспользоваться балканским кризисом, «дабы вызвать путём столкновения России и Австрии войну между двумя среднеевропейскими державами и державами Тройственного согласия, имея при этом главной и конечной целью истребление германского флота и разорение Германии»⁵³⁹.

Но Николай II твёрдо не желал войны. Это ярко продемонстрировало совещание у Государя 28 октября/10 ноября 1912 г. На нём военный министр генерал В. А. Сухомлинов предложил объявить мобилизацию Киевского и Варшавского военных округов и подготовить мобилизацию Одесского военного округа. Но Николай II не поддержал этого плана, заявив, что его осуществление может привести к войне⁵⁴⁰. Государь сказал: «Я не допускаю мысли о войне. Мы к ней не готовы».

В декабре 1912 г. из русского Главного штаба сообщили французскому военному министерству, что в Петербурге «не верят в нападение Австрии на Россию, а войну Австрии против Сербии считают крайне маловероятной»⁵⁴¹. Более того, французскому представителю в Главном штабе заявили, что даже если бы Австро-Венгрия напала на Сербию, то и тогда Россия в войну бы не вмешалась. Такой ответ произвёл в Париже удручающее впечатление. А. П. Извольский сообщал, что «Пуанкаре и весь состав кабинета крайне озадачены и встревожены»⁵⁴². 16/29 марта 1913 г. С. Д. Сазонов писал А. П. Извольскому, что «политические интересы России на Ближнем Востоке отнюдь не совпадают с экономическими и финансовыми интересами европейских держав, в том числе и Франции»⁵⁴³. Таким образом, мы видим, что ни о каких «зависимости», «подчинении» русских интересов французским мы не наблюдаем и в помине.

То же, но еще в большей степени, мы можем сказать и о Великобритании. В русской правой среде накануне Первой мировой войны получил развитие миф о том, что Англия втягивает Россию в войну с Германией. Этот же миф поддерживается сегодня некоторыми историками и публицистами. Вот как этот миф-страшилка звучит в сочинении В. Н. Рябцева: «Долгий период времени (даже среди просвещённой публики) не было чёткого понимания, что, по крайней мере с финальных аккордов войны с Наполеоном, Россия стала для Англии противником № 1 на европейском континенте. И к столкновению с ней (пусть и не прямо, но путем столкновения лбами немцев и русских в 1914 г.) коварные и беспощадные англо-саксы стали готовиться заранее – почти 100 лет до этого»⁵⁴⁴.

Этот образ «коварного Альбиона» словно сошел с немецкого агитплаката то ли 1914, то ли 1940 г. Дело представляется таким образом, будто бы жили-были коварная Англия, «туповатая» Россия и бесконечно «благородная» Германия. Последняя, как нас пытаются заверить, только и делала что пыталась убедить Царя в своих мирных намерениях, а тот, поддавшись влиянию англо-саксов и их «пятой», либеральной, колонны, упорно эти мирные намерения отвергал. То, что подобные утверждения беспочвенны и примитивны, доказывают исторические факты. Они свидетельствуют, что Император Николай II всегда воспринимал Англию как геополитического противника России и не строил по этому поводу никаких иллюзий. Однако он хорошо понимал, что в реалиях 10-х гг. ХХ в. Англия вынуждена объединиться с Россией против Германии, так же как 100 лет то этого, она была вынуждена объединяться с Россией против Наполеона. В 1912–1914 гг. Николай II руководствовался реальной международной обстановкой, которая ясно указывала, что главную опасность для России представляет не Англия, а кайзеровский рейх.

Для успешного развития русской экономики требовался контроль над Проливами, сохранение влияния в Персии и, по возможности, возвращение утраченных позиций в азиатском регионе. Царь готов был вести долгую дипломатическую борьбу за решение этих проблем. Он помнил, что его мирное продвижение на Восток было прервано негласной коалицией Англии, США и Японии, приведшей к нападению Японии на Россию. Главный урок, какой Россия вынесла из дальневосточной войны, заключался в том, что решение любой геополитической проблемы должно осуществляться путём договоров с другими государствами о разделе сфер влияний. Эта дипломатия принесла свои плоды с Англией, конфронтация с которой сменилась отношениями, при которых возможно было обсуждение и решение спорных вопросов между Петербургом и Лондоном.

Такой же договорённости Николай II хотел достичь и с Германией, Николай II был готов также гарантировать кайзеру нейтралитет России в случае войны рейха с Англией. Отправляясь на встречу с кайзером, Государь писал матери: «В настоящее время нам нужно жить с нашими соседями в постоянной дружбе». Но в том-то и дело, что сама Германия стремилась к совсем иным целям.

Одним из главных плодов большевистской мифологии является определение войны 1914–1917 гг., которую вела Российская Империя против германских, австро-венгерских и османских агрессоров, как «империалистической». Для начала надо определиться с самим термином «империализма», который в современной науке трактуется следующим образом: «государственная политика, направленная на завоевание территорий, колоний, установление политического или экономического контроля над другими государствами»⁵⁴⁵⁵⁴⁶. Очевидно, что это определение никак не подходит к внешней политике Российской Империи в конце XIX – нач. ХХ в., так как она не только не стремилась к захвату колоний и контролю над другими государствами, но, наоборот, всячески поддерживала их суверенитет и свободу. Этому свидетельствует помощь России Абиссинии, Таиланду, Корее, Китаю от попыток превращения их в колонии, расчленения и захвату их территорий со стороны ведущих европейских держав и Японии. Конечно, Россия, как любое великое государство, имела свои геополитические интересы, но они не имели ничего общего с агрессией и захватом чужих территорий, то есть с политикой пресловутого «империализма». Изучение внешней политики Российской Империи конца XIX – начала ХХ в. полностью опровергает ложь о её «империалистических» устремлениях. Наоборот, можно с уверенностью говорить о том, что Самодержавная Россия являлась самым «неимпериалистическим» государством, а Самодержец был готов отказываться от самых заманчивых геополитических возможностей перед опасностью большой войны. В первую очередь это объясняется православной основой личности Императора Николая II и той ответственностью перед Богом, которую он нёс за Россию. Генерал С. Д. Позднышев хорошо понял эту духовную сторону личности Самодержца: «Судьба поставила Государя во главе огромной Империи. На своё служение он смотрел, прежде всего, с религиозной точки зрения, как истинный сын Православной Церкви. До высоты и глубины этой мистики – нам не подняться и не понять её величайшего значения. Не по внешней только форме, но по духу – он был Помазанник Божий»⁵⁴⁷.

Эти духовные мотивы, которые двигали Государем и во многом определяли его политику, сознательно или по духовному невежеству не учитывают многие исследователи. Как верно отмечает кандидат ист. наук генерал-лейтенант Л. П. Решетников: «Современные исследователи, которые находятся вне поля православного мировоззрения, часто не в состоянии правильно проанализировать и объяснить те или иные решения и поступки руководителей исторической России, так как они исходили полностью или в значительной степени из православного мировоззрения. Поэтому так нередки утверждения об ошибках, влиянии жен, детей, других родственников, а также знакомых, на худой конец, о наивном идеализме, перерастающем в романтические мечтания. Соединив все это с “империалистическими” стремлениями России, получаем примитивную схему объяснений, почему русские совершали такие шаги на международной арене, которые заведомо выглядели как невыгодные или грозящие негативными последствиями»⁵⁴⁸.

Между тем лживый миф об «империалистической» войне был создан большевиками для оправдания своей изменнической деятельности в военные годы и легитимации незаконно захваченной власти. Ленин ещё осенью 1914 г. заявил, что «превращение империалистической войны в гражданскую войну есть единственно правильный пролетарский лозунг»⁵⁴⁹. Согласно лидеру большевизма желать поражения «царизму» было долгом и обязанностью каждого революционера. «Революционный класс в реакционной войне, – писал Ленин, – не может не желать поражения своему правительству. Это аксиома»⁵⁵⁰.

С точки зрения уголовного законодательства любого государства, да и с точки зрения морально-нравственной, такая «аксиома» является формой государственной измены.

Большевистско-советский режим до самого своего бесславного краха делал всё, чтобы опорочить, очернить характер и цели Самодержавной России в Первой мировой войне, стереть саму память о ней. При этом особую, а то и главную роль в развязывании войны большевики возлагали на Россию. Лев Троцкий писал: «Русский империализм, непосредственно контрреволюционный характер которого был несомненен для всех русских социал-демократов, сыграл виднейшую роль в подготовке нынешней войны»⁵⁵¹.

Усилиями большевистской пропаганды, вместо героического противостояния России натиску крупнейших государств Европы, сопряженного с огромными усилиями, великими победами и крупномасштабными геополитическими перспективами, в народном и общественном сознании утвердилось мнение о «преступной» и «ненужной войне».

В связи с этим, поразительно живучим остается миф о том, что «царизм», вступая в войну, стремился во что бы то ни стало захватить Черноморские проливы, жизненно необходимые для «русской буржуазии». Разумеется, схоластическое мышление советской историографии не хотело, да и не могло подняться до истинного осмысления роли Черноморских проливов и Константинополя для России, понять, что, помимо геополитического и экономического значения, обладание Царьградом, Вторым Римом, имело для русских огромный духовный смысл. В конце 1914 г. газета «Церковный вестник» писала: «Царьград – это колыбель нашего христианства, великий учитель веры славянских народов. Царьград – это наследие Константина, завещанное русскому Мономаху и идейно преданное короне московской. Царьград – это узел русского прошлого и ключ к русскому национальному будущему»⁵⁵². Известный общественный деятель Р. Д. Стрельцов точно определял и другое важное значение Проливов: «Господство над Босфором и Дарданеллами не только открывает двери на влияние в бассейне Чёрного и Средиземного морей, но и является источником преобладания над Балканским миром и передней Азией, в судьбе которых Россия заинтересована»⁵⁵³.

Однако всё это говорилось после начала войны. В августе же 1914 г. Россия никак не могла планировать захват Проливов, так как Османская империя вступила в войну на стороне германского блока лишь в конце октября того же года. При этом Россия прилагала немало усилий, для того чтобы не допустить вступления Стамбула в войну, отлично понимая всю опасность для себя возникновения нового фронта. Более того, вплоть до самого нападения османско-германского флота на российское побережье русская дипломатия вела упорную работу с целью убедить младотурецкое правительство выступить против германского блока на стороне Антанты. Взамен этого Петербург гарантировал полную территориальную неприкосновенность Османской империи, а значит, вопрос о Проливах и Константинополе автоматически снимался с повестки дня⁵⁵⁴. Как писал уже нами упоминаемый Р. Стрельцов: «Как бы ни была соблазнительна идея завоевания и присоединения этого овеянного романтикой города [Константинополя], необходимо помнить, что всякое приобретение ценно лишь постольку, поскольку сумма неизбежных жертв не превысит сумму приносимого им блага»⁵⁵⁵. О. В. Айрапетов отмечает, что ещё в сентябре 1914 г., во время Восточно-Прусской операции, «про Константинополь никто не думал»⁵⁵⁶.

Конечно, в Главном Морском штабе Российской Империи ещё со времён Императора Александра II существовало несколько проектов и записок по поводу необходимости и возможности высадки на Босфоре⁵⁵⁷, но это были именно проекты, которые обязан иметь любой Генштаб любого государства на случай войны. Реально же подготовка к Босфорской операции началась по приказу Николая II лишь во второй половине 1916 г.

Осознавая, что Германия сделала ставку на большую войну, Николай II, хотя и делал все от него зависящее, чтобы её избежать, тем не менее тщательно готовился к почти неизбежному противостоянию. Россия прилагала огромные усилия, чтобы встретить войну готовой. Перед лицом военной опасности страна тратила огромные средства на оборону и развитие вооружений. Военные расходы России были самими высокими в Европе. В середине октября 1913 г. была принята так называемая «Большая программа», призванная коренным образом переустроить русскую армию, доведя ее по всем показателям до современного уровня. Программа должна была быть выполнена к осени 1917 г. Б. М. Шапошников писал: «“Большая программа по усилению армии” была утверждена в октябре 1913 года и предусматривала проведение до осени 1917 года мероприятий по коренному преобразованию армии, особенно в области ее технического оснащения (количественное и качественное усиление артиллерии, развитие авиации, автомобильного транспорта и т. д.). С началом Первой мировой войны выполнение программы было отменено»⁵⁵⁸.

Историк А. А. Керсновский так оценивал цели «Большой программы»: «По этой программе, русская армия к концу 1917 г. сравнивалась техникой с германской. По Большой программе наша сухопутная вооруженная сила доводилась с 1 230 тыс. человек до 1 710 тыс. человек в мирное время. <…> По Большой программе предположено было на 1914–1917 гг. сформировать 26 кавалерийских полков. <…> Особенно усиливалась артиллерия»⁵⁵⁹.

Тем не менее Николай II сделал все, что было в его силах, чтобы не допустить войны. В первые ее дни Государь сказал Пьеру Жильяру: «Я сделал все, что мог, чтобы избежать этой войны, я шел навстречу всем уступкам, совместимым с нашим достоинством и национальной честью»⁵⁶⁰.

Глава 2. Попытки Императора Николая II достичь компромисса с Германией. 1909–1914 гг.

Идеологическая основа Второго рейха

Антагонизм между Россией и Германией в начале ХХ в. был вызван не только геополитическими противоречиями. Не менее важной причиной была духовно-идеологическая основа Второго рейха. Ещё начиная с 1848 г. в Пруссии всё более усиливается роль либеральных идей и франкмасонства. При этом следует отметить, что прусское масонство было тесным образом связано с масонством английским. Именно из Англии масонство пришло в Германию. Через ложи Лондон весьма сильно влиял на Пруссию вплоть до конца XIX в. Во время франко-прусской войны 1870–1871 гг. Англия поддерживала прусского короля-масона Вильгельма I, ставшего в 1871 г. императором объединенной Германии. Масоном был и преемник Вильгельма I, его сын император Фридрих III, отец Вильгельма II.

В 1840 г. английская королева Виктория вышла замуж за принца Альберта Саксен-Кобург-Готского. Либеральный дух, царивший в Доме Саксен-Кобургов, был унаследован дочерью королевы Виктории и Альберта принцессой Викторией, которая в 1858 г. вышла замуж за принца Фридриха Прусского, ставшего в 1888 г. германским императором Фридрихом III. Этот брак получил широкую поддержку со стороны правящих кругов Великобритании. Как отмечал английский автор Э. Бенсон, «Викки⁵⁶¹ было предназначено играть в Германии ту же роль, которую исполнял Альберт при Виктории, – роль монарха де-факто»⁵⁶². В течение двух лет, предшествовавших свадьбе, шла тщательная обработка английской принцессы. Девушке говорили о двух основных задачах – желательности объединения Германии и необходимости либерализации Пруссии. Нет сомнений, что Виктория была частью большого масонского проекта, целью которого было превращение Пруссии в мощное проанглийское и либеральное государство – Германский рейх. Став прусской принцессой и супругой наследника престола, Виктория начала быстро претворять в жизнь полученные в Лондоне наставления. Она открыто презирала всё прусское и внушала супругу, что он «не проникся как следует либеральными и конституционными традициями и ценностями». Фридрих, боготворивший жену, полностью попал под ее влияние. Помимо этого, вступление на престол после смерти русофила Фридриха Вильгельма IV англофила Вильгельма I явно способствовало осуществлению планов Лондона. Главными направлениями «Новой эры» короля Вильгельма стали «отход от России, опора на Англию, больше свободы, больше согласия, меньше власти и давления сверху»⁵⁶³.

Однако при Дворе, да и в народе, открыто недолюбливали «англичанку». В Берлине была достаточно сильна «русофильская партия», ориентировавшаяся на укрепление союза с Самодержавной Россией. Правящим кругам Лондона требовалось окончательно упрочить свой успех, для чего им был нужен воспитанный в английских ценностях германский император. Кронпринц Фридрих на эту роль подходил недостаточно, поэтому надежда была на его потомство.

25 января 1859 г. у Фридриха и Виктории родился сын принц Вилли, который в 1888 г. стал германским императором Вильгельмом II. Британский историк Д. Макдоно уверен, что «для будущего кайзера программа была разработана задолго до его рождения. Соединить военную мощь Пруссии и парламентский либерализм Англии – в этом заключалась миссия Вильгельма. Брак его родителей, наследного принца Фридриха Вильгельма Прусского и английской принцессы Виктории, был начальной фазой политического проекта, который должен был завершить их наследник»⁵⁶⁴. Таким образом, «маленький Вильгельм призван был стать воплощением англо-прусского альянса»⁵⁶⁵.

Однако с первых же дней «проект» не заладился. Ребенок при родах едва не скончался от долгой асфиксии, результатом которой стали левосторонний тремор (подергивания на лице и судороги) и сухость левой руки, которая на несколько сантиметров была короче правой. Маленького Вильгельма пытались лечить тогдашними средствами (в частности, электрошоковой терапией), которые он сам позднее определял «пытками». Несомненно, что эти физические недуги наложили свой отпечаток на личность будущего императора. Кроме того, он явно не испытывал избытка материнской любви. Виктория, которая восприняла рождение больного ребенка прежде всего как удар по своим проанглийским планам, явно недолюбливала своего первенца.

Чем больше взрослел Вильгельм, тем больше разочаровывалась в нем его мать. «Он от природы ужасный бездельник и тунеядец, он ничего не читает, разве что идиотские истории ‹…› у него нет жажды знаний, – жаловалась она в 1877 г. – я боюсь, что его сердце совсем невоспитанно»; у Вильгельма нет «скромности, доброты, доброжелательности, уважения к другим людям, способности забывать о себе, смирения». Виктория желала, чтобы удалось «сломить его эгоизм и его душевную холодность»⁵⁶⁶.

Неудивительно, что Вильгельм платил матери теми же чувствами, которые невольно переносились им и на Англию. Военные парады прусской армии в честь разбитых ею Дании, Австрии, Франции, величественный дед-император, героический отец, непосредственный участник победоносных войн, – всё это наполняло душу мальчика гордостью за свою родину. Поэтому мать со своим презрением к Пруссии и любовью к Англии вызывала в юном Вильгельме непонимание и раздражение. Будущий кайзер не раз сокрушался, что «герб нашего рода запятнан, а империя загнана на край гибели английской принцессой, которая приходится мне матерью»⁵⁶⁷. Он также предостерегал: «Пусть Англия остерегается того времени, когда я смогу сказать свое слово»⁵⁶⁸.

Однако, несмотря на свои противоречия с матерью и восприятие Британии как соперника Германской империи, Вильгельм II с первых дней своего царствования и до последнего предвоенного часа 1914 г. не собирался воевать с туманным Альбионом. Более того, Вильгельм II был сторонником сближения с Англией, которую он считал «естественным союзником» рейха. Д. Макдоно пишет: «Прусская традиция диктовала необходимость добрых отношений с Россией, могучим восточным соседом, однако в этом вопросе сказалось влияние матери, к тому же семейные связи действовали в ином направлении: для Вильгельма приоритетом стало установление хороших отношений с Великобританией. Он всегда говорил, что Германия и Англия – естественные союзники: немцы должны владычествовать на суше, англичане – на море»⁵⁶⁹. Через сорок лет в этом же ключе будет рассуждать и Адольф Гитлер. Немецкий историк Фриц Фишер подчёркивает, что «желание Вильгельма сделать Германию подобной Англии пропитывает его политические взгляды в такой же степени как взгляды большей части его министров и статс-секретарей»⁵⁷⁰.

Надо сказать, что и в Лондоне было достаточно влиятельных сторонников сближения и даже союза с Германией. В 1898 г. лорд Дж.-О. Чемберлен заявил германскому послу в Лондоне, что «период блестящей изоляции Англии миновал… мы предпочитали бы примкнуть к Германии и Тройственному союзу»⁵⁷¹.

Говоря об империи Вильгельма II, не следует упускать из виду, что она находилась под сильным влиянием германских банкирских домов, тесно связанных родственными узами с ведущими банкирскими домами США. Так, глава банкирского дома «Лёб, Кун энд Компани» Якоб Генрих Шифф, выходец из богатой раввинской семьи Гессена, тесно связанной с банкирским домом германских Ротшильдов, родился и вырос во Франкфурте-на-Майне. В 1865 г. он эмигрировал в США, где женился на Терезе Лёб, дочери крупного банкира, тоже, как и он, германо-еврейского происхождения Самуила Лёба, уроженца города Вормса (Рейланд-Пфальц). В 1894 г. дочь Шиффа Фрида вышла замуж за финансиста Феликса Варбурга, родившегося в Гамбурге в семье богатого банкира. Феликс приходился родным братом основателю Федеральной резервной системы США Полу Варбургу и директору гамбургского банкирского дома Варбургов Максу. Последний был назначен Вильгельмом II начальником секретной службы по взаимодействию между американским банкирским сообществом и германским правительством⁵⁷².

Одним из самых крупных банковских домов во Франкфурте-на-Майне конца XIX в. был дом банкиров Бетманов, также связанных с Ротшильдами⁵⁷³. Представитель Бетманов станет при Вильгельме II рейхсканцлером Германии, одним из главных поджигателей Первой мировой войны и яростным врагом России. Он войдет в историю как Теобальд фон Бетман-Гольвег⁵⁷⁴. Кстати, дед Теобальда читал курс истории деду Вильгельма II принцу Альберту Саксен-Кобургскому.

Первый секретарь русского посольства в Вашингтоне граф И. Г. Лорис-Меликов сообщал 17/30 марта 1916 г., что «никакая иностранная нация не имеет в Америке столько банков, сколько Германия. Чтобы перечислить только крупнейшие из них, достаточно упомянуть о фирмах: “Кун, Лёйб и К°”, “Ляденбург, Тальман и К°”, “Селигман и К°” и прочие. Эти банки всецело немецкие по происхождению, и если в настоящее время они и считаются американскими, то не подлежит сомнению, что интересами своими они всё ещё тесно связаны с Германией»⁵⁷⁵.

Одновременно многие банки и промышленные компании Великобритании находились в руках выходцев из Германии. Одним из них был судопромышленник германо-еврейского происхождения Г.-В. Вульф, игравший видную роль на англо-германо-американском рынке. Историк С. П. Мельгунов утверждал, что «Николай II указывал в телеграмме английскому королю на возможное влияние [английских] банков, находившихся в немецких руках» на революционное движение в России⁵⁷⁶.

К началу ХХ в. роль транснационального капитала, имевшего своей целью передел мира и создание Нового мирового порядка, чрезвычайно возросла и его эпицентр находился в США. Вильгельм II через банковские и промышленные круги поддерживал тесные контакты с Америкой и лично с президентом Теодором Рузвельтом, которого называл своим «большим приятелем».

Такова была подлинная суть Второго рейха, не имевшего ничего общего с благостным лубком «братской» страны, который так популярен у некоторых российских германофилов. На самом деле в лице кайзеровской Германии Россия имела смертельного и опасного врага.

Николай II и кайзер Вильгельм: путь к войне. 1909–1914 гг.

Несмотря на, мягко говоря, недружелюбное поведение кайзера во время Боснийского кризиса, Николай II рассчитывал при личных встречах убедить его оказать давление на Вену относительно её дальнейшей политики на Балканах в обмен на гарантию нейтралитета России в случае англо-германской войны. Вильгельм II, однако, воспринимал эти шаги Царя как продолжающуюся после Боснийского инцидента капитуляцию России.

Во время встречи Николая II и кайзера Вильгельма 4/17–5/18 июня 1909 г. в местечке Виролахти, в 8 км от границы с Россией, Вильгельм II и Бюлов решили, что Царь готов полностью изменить свою политику и развернуться в сторону Германии. Сам кайзер ни на какие уступки России идти не хотел, а саму встречу рассчитывал использовать исключительно для демонстрации силы и закрепления достигнутого в 1908 г. дипломатического успеха. На неоднократные попытки Извольского поднять вопрос о недопустимом поведении Австрии немцы отвечали отговорками. Из общего разговора с германской делегацией Николай II сделал вывод, что Берлин не собирается идти навстречу России по вопросу сдерживания Австро-Венгрии. Одной из главных причин этого нежелания было стремление Германии самой закрепиться с помощью Вены на Балканах, а оттуда усилить своё влияние в Турции, развернув продвижение в Персию, зону русско-английских интересов. В таких условиях всякая попытка России начать переговоры о соглашении с Германией теряла всякий смысл.

15/28 октября 1910 г. в Петербурге было созвано Особое совещание для обсуждения возможного соглашения с Германией⁵⁷⁷. Оно пришло к выводу, что переговоры с германской стороной должны носить «лишь очень общий характер» и желательно не связывать себя «никакими определенными обещаниями»⁵⁷⁸. Но Николай II видел, что мир быстрыми шагами идёт к войне, которой он всеми силами пытался не допустить. Поэтому Государь хотел достичь с Берлином таких же договоренностей, какие он достиг с Лондоном: о разделе сфер влияния. По большому счёту всё, что хотел Государь от Берлина, – это отказ от поощрения австро-венгерской экспансии на Балканах и соблюдение приоритетных прав России в Проливах и Персии. Немцы, чьё торговое присутствие в Персии постоянно росло, были заинтересованы в согласии России на продолжение строящейся ими ветки Багдадской железной дороги в Персию. Николай II был готов пойти навстречу немецким торговым интересам, несмотря на то, что России, конечно, строительство этой железной дороги было невыгодно, так как она способствовала проникновению в Северную Персию конкурентов, прежде всего Германии. Однако, опасаясь дальнейшего ухудшения отношений с Берлином, Николай II счёл необходимым согласиться с его пожеланиями. Предложения немцев самим построить участок дороги были русским Правительством отвергнуты из-за опасения возникновения постоянных германских интересов в русской сфере влияния⁵⁷⁹.

С. Д. Сазонов, сменивший на посту министра иностранных дел А. П. Извольского, вспоминал: «Русскому правительству необходимо было, прежде всего, обезвредить Германию на долгий срок путём возможных уступок в области её экономических интересов. Положение её было довольно выигрышное, и нам трудно было удержаться на почве экономической монополии Северной Персии. Надо было сохранить, главным образом, в неприкосновенности наше политическое положение в Тегеране и добиться его официального признания со стороны Германии, что было недостижимо без соответственных уступок»⁵⁸⁰.

Эти вопросы Николай II 21 октября/3 ноября 1910 г. обсуждал с императором Вильгельмом во время их встречи в Потсдаме. Государь стремился перевернуть страницу, связанную с Боснийским кризисом, пытался нормализовать отношения с Берлином. По указанию Николая II Сазонов предложил заключить Германии соглашение по железной дороге в Персии на следующих условиях: 1) Россия не будет препятствовать строительству Багдадской железной дороги; 2) Багдадская железная дорога не будет соединяться с будущими персидскими линиями без предварительного согласия России; 3) Германия объявит, что не имеет в Персии политических интересов, а также согласится с существованием особых стратегических и коммерческих интересов России в Северной Персии.

Казалось бы, германская сторона пошла навстречу России. После того как Сазонов озвучил рейхсканцлеру Бетману-Гольвегу весьма выгодные экономические предложения по Персии, тот заявил, что «если бы Австро-Венгрия обнаружила стремление к политике захватов на Балканах, то она не встретила бы ни малейшей поддержки со стороны своей союзницы, не обязанной к тому никакими договорами и не склонной к подобной политике в силу собственных интересов»⁵⁸¹.

Это было долгожданное обещание Германии не потворствовать экспансии Австро-Венгрии на Балканах! Казалось, появилась ниточка, с помощью которой можно было начать разматывать балканский клубок. Сазонов сказал Бетману, что это чрезвычайно важное заявление, о котором он должен немедленно сообщить Государю⁵⁸². Далее германский рейхсканцлер подтвердил, что Германия не преследует в Персии никаких политических целей и не будет домогаться в русской зоне для себя никаких территориальных уступок⁵⁸³.

Русский министр ещё раз заверил германскую сторону, что договорённости с Англией 1907 г. вызваны исключительно разграничением сфер влияния и не направлены против Германии. «Если Англия захочет вести враждебную Германию политику, то она не найдёт нас на своей стороне», – заявил Сазонов⁵⁸⁴.

Тем временем в Потсдаме Николай II и Вильгельм II достигли устной договорённости не поддерживать политики, направленной друг против друга. Германия гарантировала отказ от поощрения агрессивной линии Австро-Венгрии на Балканах, а Россия – от участия в агрессивных планах Англии против Германии.

Но в момент переговоров Сазонов получил от русского посла в Берлине графа Н. Д. Остен-Сакена конфиденциальную информацию, в которой сообщалось, что Берлин уже тайно предупредил Вену, чтобы та не очень обращала внимание на возможные обязательства перед Россией в отношении неё. Остен-Сакен призвал Сазонова не питать никаких иллюзий ни в отношении русской политики Германии, ни возможной перемены её отношений с Австро-Венгрией⁵⁸⁵. Как доказывал посол, Германия стремится использовать переходное время, пока «наше главное внимание сосредоточено на внутренних реформах, чтобы умножить и закрепить свои мировые позиции». Остен-Сакен подчеркнул, что союз с Веной служит краеугольным камнем нынешней политики Берлина⁵⁸⁶.

6/19 августа 1911 г. было подписано выработанное в Потсдаме «Соглашение по персидским делам», которое допускало германский бизнес в Персию⁵⁸⁷. Это соглашение вызвало в Англии большое беспокойство. Лондон стал оказывать на русское Правительство сильное давление, с целью заставить его отказаться от соглашения по Персии. Однако это не возымело никакого действия. Компромисс с Берлином по Персии был нужен России для того, чтобы его умиротворить. Сазонов при этом надеялся, что строительство будет идти долго, а потому согласие России на соединение сети персидских железных дорог с Багдадской магистралью может оказаться «чисто фиктивным». Но он не учёл энергии и деловитости немецких чиновников и инженеров. Строительство Багдадской железной дороги продвигалось стремительными темпами.

В качестве жеста доброй воли в отношении Германии Николай II приказал перебросить часть русских войск с западной границы на восток.

Однако, несмотря на соглашение по Персии и демонстративное проявление Россией своего миролюбия, кайзеровский рейх продолжал вооружаться усиленными темпами. 25 января/7 февраля 1912 г. император Вильгельм, выступая в рейхстаге, объявил о внесении на рассмотрение депутатов закона об увеличении вооружённых сил. На Балканах всё больше разгоралось пламя войны. Опасность представляло то обстоятельство, что в случае военного вмешательства Австро-Венгрии в балканский конфликт почти неминуемо могло последовать и вмешательство Германии, что было чревато всеобщей европейской войной. Поэтому Николай II считал необходимым до конца прояснить позиции обеих стран.

В феврале 1912 г. Николай II послал в Австро-Венгрию Великого Князя Андрея Владимировича. Это был первый после Боснийского кризиса визит в Вену представителя царствующего русского Дома, который должен был продемонстрировать стремление России к нормализации отношений между двумя странами. Посол России в Вене заявил, что «Великий Князь Андрей Владимирович нанёс визит Императору Францу-Иосифу вовсе не случайно, как об этом многие думают. Это произошло по прямому приказу Императора Николая»⁵⁸⁸.

Летом 1912 г. Николай II пригласил кайзера в Балтийский порт Палдиски для обсуждения двусторонних отношений. Встреча двух императоров состоялась 21 июня/4 июля 1912 г. Государя сопровождали граф В. Н. Коковцов и С. Д. Сазонов. Вместе с германским императором прибыли канцлер Т. фон Бетман-Гольвег с многочисленной военной свитой и посол в Петербурге граф Ф. фон Пурталес. Переговоры происходили на обеих императорских яхтах.

Коковцов заявил Бетману-Гольвегу, что Россию сильно тревожит германская программа вооружения 1911 г. и вотированный рейхстагом чрезвычайный военный налог. «Мы ясно видим, – отмечал Коковцов, – что Германия вооружается лихорадочным темпом, и я бессилен противостоять такому стремлению и у нас». Коковцов развил перед канцлером мысль, что «Россия доказала Германии свою чисто оборонительную политику тем планом, который она провела по инициативе её военных деятелей в 1910 году упразднением польских крепостей и отводом на Восток своего выдающегося фронта в Польше. Из этого одного факта с непреложною ясностью вытекает, что у России нет наступательного плана и что она думает только об одной обороне, рассчитанной на отражение нападения, которое было бы сделано на неё»⁵⁸⁹.

Бетман-Гольвег ответил Коковцову, что «Германия хорошо знает, что Россия не отойдёт от своего союза, глубоко скорбит теперь о том, что 30 лет тому назад произошёл роковой поворот в традиционной политике Германии по отношению к России, и что ей не остаётся ничего другого, как сдерживать этот неизбежный ход событий»⁵⁹⁰.

Слова канцлера были малоутешительны для Петербурга. В них как бы уже содержался ответ, что Берлин, также «глубоко скорбя», в определённый день и час не сможет сдержать «неизбежный ход событий» и начнет войну. Когда Коковцов сообщил Государю об этих словах канцлера, Николай II сказал: «Готовиться нужно, и хорошо, что нам удалось провести Морскую программу, необходимо готовиться и к сухопутной обороне»⁵⁹¹.

Второй день встречи подходил к концу, когда император Вильгельм, внезапно пригласил С. Д. Сазонова к разговору. Главный смысл сказанного кайзером был заключён в последних его словах: «Жёлтая опасность не только не перестала существовать, но стала еще грознее прежнего и, конечно, прежде всего, для России. Что вами делается для её предотвращения? Вам остаётся только одно – взять в руки создание военной силы Китая, чтобы сделать из него оплот против японского натиска. Это совсем не трудно ввиду бесконечного его богатства в людях и иных естественных ресурсах. Задачу эту может взять на себя только одна Россия, которая к тому предназначена, во-первых, потому, что она наиболее всех заинтересована в ее выполнении, а во-вторых, потому, что ее географическое положение ей прямо на неё указывает. Если же Россия не возьмет этого дела в свои руки и не доведет его до конца, то за реорганизацию Китая примется Япония и тогда Россия утратит раз и навсегда свои дальневосточные владения, а с ними вместе и доступ к Тихому океану»⁵⁹². Более ясного указания России не вмешиваться в европейские дела и повернуться лицом на Восток представить было невозможно.

1913 г. стал временем наивысшего расцвета Российской Империи. Её небывалый промышленный подъём, развитие науки, экономики, вооруженных сил не могли не волновать главного претендента на мировое господство – кайзеровскую Германию и всё более подконтрольную ей Австро-Венгрию. Именно 1913 г. стал периодом дипломатической подготовки германским блоком войны против России. К этому времени Германия и Австро-Венгрия уже создали для себя наиболее выгодные плацдармы для обеспечения успеха в предстоящей агрессии. В 1913 г. они стремились укрепить своё господство на Балканах и в Турции. С другой стороны, не произошло создания единого блока России, Франции и Англии. Последняя, несмотря на все свои заверения, так и не взяла на себя никаких военных обязательств перед Россией и Францией. Во время визита С. Д. Сазонова в сентябре 1912 г. в Англию сторонам удалось договориться только о взаимодействии в Персии. Что же касается русско-английской морской программы, о необходимости подписания которой Сазонов убеждал Грея, то английская сторона с энтузиазмом поддержала саму идею и благополучно затянула вопрос по ней до самого начала войны. В начале 1913 г. посланник Объединённого комитета еврейских политических организаций Р. М. Бланк, участвовавший в заседании межпарламентской организации в Париже, узнал от французского сенатора Поля Анри д’Эстурнель де Константа, что Англия в случае войны России и Франции против Германии не будет в ней участвовать. Это же подтвердил Бланку находящийся рядом председатель межпарламентской организации лорд Вердель⁵⁹³.

Единственным союзником России оставалась Франция, впрочем, и этот союзник был ненадёжен. В случае начала новой войны на Балканах и вмешательства в неё России не было никакой уверенности, что Париж окажет своему союзнику военную помощь, даже если бы в войну вступила Германия. В Париже постоянно давали понять, что условия русско-французской конвенции подразумевают вмешательство только в случае нападения Германии или Австро-Венгрии на одного из них.

Россия находилась в чрезвычайно опасном положении. Ей нужно было любой ценой сохранить мир. Весь 1913 г. Император Николай II и его дипломаты предпринимали попытки по недопущению создания военной угрозы, постоянно стремясь умиротворить всё более агрессивный Берлин.

В мае 1913 г. Император Николай II прибыл в Берлин на свадьбу дочери кайзера принцессы Виктории-Луизы, выходившей замуж за принца Эрнста-Августа Брауншвейгского. Этому визиту было суждено стать последним посещением Николаем II Германии, в ходе которого произошла его последняя встреча с императором Вильгельмом II. Словно в предзнаменование этого визит Государя в Берлин был особенно торжественен и прошёл в обстановке особой теплоты и внимания со стороны кайзера. Вернувшись в Петербург, Государь признавал: «Я остался очень доволен своим пребыванием в Берлине. Прежде всего, приём, оказанный мне императором Вильгельмом, меня очень тронул»⁵⁹⁴.

Николай II был поражён и тёплой встречей, оказанной ему простыми берлинцами. «Говоря о своих берлинских впечатлениях, – вспоминал С. Д. Сазонов, – он сказал мне, что ему была оказана в Германии чрезвычайно любезная встреча не только со стороны Двора, что было в порядке вещей, но и со стороны населения столицы, приветствовавшего каждое его появление»⁵⁹⁵.

Однако Государь за 1,5 месяца до своего отъезда в Берлин, 12/25 марта 1913 г., ознакомился с сообщением военного агента в Берлине полковника П. А. Базарова о прениях в рейхстаге по новому военному законопроекту. В нём депутатами рейхстага «впервые открыто германство противопоставлено славянству, усиление которого и развитие панславизма, вызвавшие националистическое движение во Франции, обусловливают необходимость спешного увеличения вооруженных сил Германии»⁵⁹⁶.

Когда в мае 1913 г. Император Николай II встречался с Вильгельмом в Потсдаме, кайзер, между прочим, среди других маловажных вопросов, сообщил, что собирается послать в Константинополь военную миссию во главе с генерал-лейтенантом Отто Лиманом фон Сандерсом. Эта миссия, по словам кайзера, ничем не будет отличаться от других военных германских миссий, которые до того посылались в Турцию. Вильгельм поинтересовался у Государя, не будет ли тот против посылки миссии? Николай II ответил, что если она не будет отличаться от прежних, то никаких возражений у него не вызовет⁵⁹⁷.

Между тем, направляя миссию во главе с Сандерсом, кайзер преследовал далеко идущие цели. Подготавливая войну, германское руководство видело Османскую империю своим союзником. Однако тяжёлые поражения турецкой армии в ходе Балканской войны вызвали в Берлине чувство глубокого разочарования. Там стало ясно, что без кардинальной перестройки турецкую армию в новой войне ждёт не менее тяжёлое поражение. Но на перевооружение и реформирование турецких вооруженных сил у Германии не было времени. Для начала нужно было подчинить своему командованию генеральский и старший офицерский корпус армии султана, а затем с помощью своих генералов и офицеров начать реорганизацию турецкой армии. Германская военная миссия из 42 офицеров была направлена в Турцию в ноябре 1913 г. Глава миссии Лиман фон Сандерс был назначен султаном верховным инструктором турецких войск и командующим I турецким корпусом, расположенным в Константинополе. Германское правительство не сочло нужным ознакомлять с этим Петербург. В Берлине прекрасно знали, что реакция русского Правительства на это будет крайне негативной.

Так оно и случилось. С. Д. Сазонов вызвал германского посла Пурталеса и заявил ему, что «не может себе представить, чтобы в Берлине не отдавали себе отчета в том, что русское правительство не может относиться безразлично к такому факту, как переход в руки германских офицеров командования Константинопольским гарнизоном. Германский канцлер должен был знать, что если есть на земном шаре пункт, на котором сосредоточено наше ревнивое внимание, и где мы не могли допустить никаких изменений, затрагивавших непосредственно наши жизненные интересы, то этот пункт есть Константинополь»⁵⁹⁸.

Одновременно Государь поручил председателю Совета министров графу В. Н. Коковцову, возвращавшемуся в Петербург из заграничного турне, сделать 26 октября/4 ноября остановку в Берлине, для того чтобы обсудить с германскими правящими кругами вопрос вокруг миссии Сандерса.

Коковцов встретился с Бетманом-Гольвегом, который утверждал, что посылка генерала в Турцию является лишь помощью одного союзника другому. При встрече Коковцова с Вильгельмом II, тот разразился гневной тирадой, в которой иносказательно обвинил Царя в непостоянстве, утверждая, что он предупреждал его о грядущей смене главы германской миссии в Константинополе и получил на это царское согласие. Директору Кредитной канцелярии Н. Ф. Давыдову кайзер открыто заявил, что скоро начнется война между Германией и Россией.