Читать книгу: «Индус»

Тогда я впервые увидел океан. Это был конец декабря, мы вылетали из Внуково, а Москва была завалена снегом и задушена пробками. Чтобы не таскать с собой тяжёлые зимние вещи, мы надели тонкие пуховики и осенние кроссовки на тёплый носок. Перебежками меняли маршрутку на метро, метро на экспресс до аэропорта, и не почувствовали сильного холода (только Оля намочила левый кроссовок, зачерпнув холодной воды из лужи грязного снега), а пройдя паспортный контроль и досмотр, ворвались в дьюти фри и первым делом купили Джим Бим и колы. Мы всякий раз приезжаем к самолёту сильно заранее – раньше мы просто боялись опоздать, а в дальнейшем полюбили сидеть в аэропортах по нескольку часов перед отлётом, выпивать, болтать и рассматривать людей. Летающая публика отличается от простых смертных которые, например, едут с тобой в одном вагоне метро, или стоят в очереди на кассу. Тут, в аэропорту, народец крупнее, богаче и движутся они от магазина к магазину, словно их не самолёт в скором времени унесёт, а они сами умеют летать и очень горды этим. В основном такой вид у русских людей. У меня, думаю, тоже такой вид. Русские, как мне кажется, долгое время были всего лишены и унижены, и только недавно смогли сравнить себя с европейцами, или американцами и скачок до уровня западного мира пришлось преодолеть очень быстро, вот он и отразился на лицах и поведении людей из России. В Европе, конечно, не так – там люди привыкли к комфортной жизни и пользование самолётом для них дело обыденное и не дорогое.

Конечно, среди этих возвышенных русских иногда попадаются малобюджетные рейсы в Таджикистан, например, или ещё куда-то туда, и тогда по залу начинают расхаживать обнявшись шершавые мужики с открытыми ртами и шапками с надписью Россия, висящими только лишь на макушке. А этим, простым работягам, хоть бы хрен. Плевали они на гламур и всё прочее. Они настолько просты, что свободно могут пялиться на жопу твоей жены и даже не замечать что ты гневно и с угрозой смотришь в их сторону. Они слушают на телефоне песни своего народа и эти песни, конечно же, страшно бесят всех окружающих, как и сам факт их прослушивания громко и на телефоне, но никто не скажет им. А таджики, в свою очередь, не сомневаются, что они на гребне жизненной волны и, в принципе, у них нет никаких сомнений и стыда по какому-либо поводу. Как видно, я тоже скептически настроен в их адрес, скрывать нечего. Но они также являются частью аэропортового колорита, который мы с Олей любим наблюдать, выпивая виски из бутылки, обёрнутой пакетом, запивая колой и зажевывая не самым вкусным холодным сэндвичем. За огромным панорамным окном уже чернеет зимний вечер и сквозь снег видно, как садятся и взлетают самолёты, а после посадки медленно и тяжело катяся к пассажирскому рукаву, торчащему из стены второго этажа, как хобот муравьеда, готовый высосать из утробы самолёта человечков. Мы нашли свободные строенные кресла и в этой части аэропорта было спокойно, только малолетка таращился в окно, а папаша его пас, придерживая за капюшон кофты. Когда я чувствую первый приход от бурбона, у меня теплееют ноги и звуки притупляются. Наш отдых начался, как мне кажется. Теперь точно можно расслабиться и ближайшую неделю не думать ни о чем. Выпив ещё по разу мне захотелось разговаривать о детстве.

–Болит? – спрашивает Оля, когда я поморщился и слегка качнул туловищем из стороны в сторону.

– Нормально, – говорю. Хотя спина мучает уже несколько дней. Но теперь я к этой боли отношусь по другому, так как примерно месяц назад случайно прочитал статью очередного жулика про психосоматику и пришёл к выводу, что скорей всего спина болит не от того, что я, как папа Карло, батрачу на работе, а от нервов и всяких там переживаний. Значит, как утверждает этот писака, я на подсознательном уровне взвалил на себя какую-то ответственность и тащу её, бесполезную, как верблюжий горб. Несколько ночей я ворочался и пытался понять, что это за ответственность такая, которую я тащу? Работа моя что ли? Поганые отношения с мамой? Или жена Оля? Не понял пока, хотя, это может и что-то другое, до чего пока сам не могу докапаться.

Оля переобулась, сняла утеплённые кроссовки, которые она намочила, сняла носки и засунула всё в один пакет из дьютика. Надела летние кроссовки на босу ногу и посмотрела на меня серьёзно.

– Гера, давай договоримся, – начала она, пытаясь поймать мой взгляд. Блин, как я ненавижу такое начало, она постоянно так делает.

– Давай не надо, пожалуйста! – говорю, как бы предрекая интонацией, что ничего хорошего из этого разговора не выйдет. – Давай, может, без всяких твоих любимых договоров просто поедем и нормально отдохнём?

– Нет, – всё равно продолжает. – Давай сейчас пообещаем, что не будем придираться друг к другу. Я не буду тебе запрещать пить, курить, что хочешь, а ты не будешь до меня докапываться, что я не так сделала, не то сказала?

****ь, что за хрень? Какого хрена кто-то кому-то что-то имеет право запретить? Почему она думает, что я её собственность? На самом деле меня начала утомлять эта бесполезная игра в мужа и жену и прочие семейные моменты. Очевидно, что Оля под копирку снимает отношения своей матери и отца и переносит их на нас, потому, что думать собственной головой ей, кажется, не свойственно. Я пытался много раз создать свой сценарий отношений, не зависящий ни от родителей и вообще ни от кого, а основанный на мне и Оле, на наших индивидуальностях и прочем. И ещё дело в том, что Олины родители развелись и их брак с первых лет оказался помойной ямой, в которой сгнили все чувства – папашка трахал всё, что движется, а мать взвалила на себя ответственность за него и за Олю с братом, и тащила эту телегу больше двадцати лет, пока её муженёк совсем не охренел и стал водить ****ей домой – тогда уже моя будущая тёща не выдержала и развелась с ним. Но, общаясь с тёщей и поддерживая её, я всегда отмечал с каким наслаждением она рассказывает о своих проблемах и обо всех ужасах, которые совершил с ней её муж. Мне даже казалось, что она, как мазохист, кайфует от причинённой ей боли. А сейчас я вижу, что и Оля моя скопировала это ПО и тоже хочет страдать и обмусоливать какую-нибудь трагедию. А я, такой никчёмный, не способен подарить моей возлюбленной жене так много страданий, чтоб она наконец почувствовала себя настоящей женщиной, с драматичной судьбой. Единственное, что я могу, это придираться к глупым мелочам, или пёрднуть в кровати перед сном и тем самым вызвать всплеск негодования у моей феи. Но я чувствую, что Оле этого мало, она хочет страдать, ей нужно, чтоб я изменял ей с её же подругами; ей нужно, чтоб я пришёл ночью пьяный, со следами губной помады на рубашке и, вдобавок, немного поколотил её. А утром она в слезах будет замазывать тональником вспухшую губу и возбуждаться от сладкой жалости к себе и ненависти ко мне – думаю, такой сценарий подошел бы моей жене. А если б при этом всём у нас ещё были дети, штуки две – вообще бомба. Тогда Оля играла бы роль спасителя, как её и моя матери, и жизнь была бы насыщенной и счастливой. Но Оля, к удивлению, категорически не хочет детей и пьёт противозачаточные, говорит, что нам ещё рано и всякое такое, хотя наши родители вопят со всех сторон, что уже почти поздно. А мне пофиг на детей, я делаю так, как хочет Оля, мне так даже легче. И вообще, я не скандалист, не изменяю и не бью Олю, хотя иногда хочется. Возможно, я не прав, считая, что все женщины хотят страдать, но это моё собственное открытие.

Мы с Олей уже одиннадцать лет вместе. Оля нормальная, я к ней привык, а раньше каждый день говорил "я тебя люблю". Сейчас не говорю – нет смысла. Только иногда говорю, когда Оля просит: – Ты мне уже сто лет не говорил, что любишь!

– Пожалуйста, – говорю, – я тебя люблю. – Мне это проще простого сказать.

– Спасибо, малыш, я тоже тебя очень люблю, – сладко говорит Оля.

Ну, круто, сказал несколько слов и, вроде как, можно жить некоторое время с чувством выполненного долга.

Я тоже переобулся, теперь мы были похожи на спортсменов: кроссовки, мягкие спортивные штаны и толстовки с капюшонами, у меня зелёная, у Оли серая, в цвет штанов. Мы уже ушептали больше половины бутылки, а до посадки ещё оставалось полтора часа. Я, махнув рукой, согласился с тем, будто мы договорились о взаимопонимании на отдыхе и о том, что я не буду придираться по мелочам и контролировать каждый Олин шаг, а она не будет контролировать меня и постарается расслабиться. Казалось бы, всё проще некуда.

– Посмотри, я красная? – у Оли пошла аллергия по

лицу.

– Немного, – говорю. – Эт нормально. Я, кажись, тоже краснею. Может, вискарь палёный?

– Пройдусь, посмотрю магазины, – поставила свой рюкзак на сиденье, чтоб никто не сел, взяла наш общий кошелёк. – Тебе купить что-нибудь?

– Кожаный плащ, пожалуйста. – Я достал наушники. В подпитом состоянии да ещё на фоне взлетающих в темноте самолётов самое время послушать музыку.

Два одинаковых мента проплыли мимо меня – мы с Тамарой ходим парой. Их тёплые шапки нахлобучены на макушки, также как у таджиков, да и выражения лиц чем-то схожи – рты приоткрыты, мутный и бесстыжий взгляд. Я машинально локтем задвинул бутылку бурбона глубже между кресел. С ментами лучше не связываться и не смотреть им в глаза, ведь они как гопники из девяностых, только и ищут до чего бы докапаться. Но я, конечно, добропорядочный гражданин, ничего не нарушаю и не буяню, зато в мыслях я настоящий преступник, злой и кровожадный.

Вернулась Оля и вырвала меня из музыки и грёз, нехотя стащил наушники. Она купила тушь себе и своей маме, естественно. Вот, почему нельзя купить только себе и вообще не вспоминать про маму в ближайшее время? Нет, обязательно надо и мамочке прикупить, ведь та ещё и обидеться может, узнав, что Оля себе купила классную тушь, а ей нет, а про неё не вспомнила. Бесит. Но я , промолчал, уж очень много раз я поднимал эту тему и, видимо, поэтому Оля и пыталась со мной договориться о том, что я не буду придираться к мелочам. Это, по её мнению мелочь. Ладно.

Допили бурбон, накинули рюкзаки и поплелись искать наш гейт. Ноги были ватные, и настроение тоже смягчилось, разомлело.

– Подожди, – говорю. – Возьму себе банку пива.

– Может хватит? – Оля смотрит с укором, а щёки у неё прямо алые от выпитого.

– Какого хрена хватит? Зачем ты тушь маме своей купила?

Оля замахала рукой, в бешенстве дёрнула головой, давая понять, что терпение её лопнуло.

– Ооо, началось, – даже хрипотца в её голосе появилась. – Песенка про белого бычка.

– Хересенка! – Меня в этом состоянии легко завести и Оля это знает, но всякий раз заводит. – Что в пиве тебе моём?

Она не захотела больше со мной разговаривать и, как дикая ослица, понеслась вперёд, а я завернул в магазин и купил банку Carlsberga, благо мой посадочный был у меня. В туалете, закрылся в кабинке и залпом всандалил пиво – торкнуло очень хорошо, реальность стала далёкой и нереальной.

Оля сидела у нашего двадцать первого гейта и разговаривала по телефону; я плюхнулся в кресло рядом и бросил рюкзак на пол у ног. Мне уже было безразлично что думает Оля, как она относится к выпитому пиву и куда летит весь этот мир. Я снова воткнул наушники и задремал, а очнулся, когда меня растолкала Оля и побрёл за ней на посадку в самолёт, два раза наступив ей на пятки.

Boing 747 – целый город. Никогда не летал в таком самолёте; войдя в него мне стало страшно – как он сможет взлететь такой огромный? Наши места, слава богу оказались не рядом, между нами был проход и Олино предложение – весь полёт держаться за руку через проход – машинально отпало, когда туда-обратно засновали стюардессы и пассажиры, тащившие своих детей в туалет перед взлётом. Наша недомолвка улетучилась сама собой, настроение у обоих воспрянуло в ожидании полёта и скором соприкосновении с неизвестной страной. Хмель тоже практически рассеялся – всё таки, что не говори, а мы с Олей романтики и я, может быть, люблю её, но всё чаще сердце сжимает очевидный факт, что всё летит в бездну, где мрак и холод. Неизбежно то, что мы станем (если уже не стали) обычной потребительской парочкой, будем ненавидеть друг друга, постоянно ходить злыми и неудовлетворёнными. Станем нашими родителями и, если появятся дети – они станут нами. И никто не будет счастлив. Интересно, был ли секс у моих родителей? Ну, два раза точно был, доказательство я и моя младшая сестрица. Но трахались ли они с удовольствием когда-нибудь? Открывались ли они, доверяли ли себя партнёру? Шептала ли мама влажными губами на ухо отцу – Глубже, глубже трахни меня, Николай!

Уверен, что нет. У меня тоже проблемы в сексе с Олей. Именно у меня, так как Оля говорит, что проблем нет. Она вообще об этом не думает. Иногда со злости я ей высказывал, что если мы однажды перестанем трахаться, она даже не заметит этого. А я тихо сдохну. Ладно, секс для меня это больная воспалённая тема, лучше не размышлять об этом, иначе захочется задушить Олю и потом убить себя.

Публика, летевшая в этом направлении, была разновозростная, и казалось, что все эти люди принадлежат к творчеству – все ярко одеты, у многих татуировки, дреды, пирсинг, и практически все какие-то адекватные – не толкаются, разговаривают негромко и лица их расслаблены. Было, конечно, несколько быдло пассажиров, этих видно издалека – одеты дорого и безвкусно, на каждой вещи огромные надписи фирмы производителя; у таких быдло-баб губищи раздутые от каких-то уколов, морды разукрашены и говорят они громко и дерзко; а быдло-мужики мало чем отличаются от обычных гопников, разве что наличием загара. К счастью, таких персонажей меньшинство. По громкой связи нас поприветствовал капитан самолёта, сказал, что немного задержимся из-за того, что шесть человек так и не пришли ко времени посадки в самолёт и теперь в багажном отделе ищут их чемоданы, чтобы те люди остались на новый год дома. Капитан общался с нами весело и живо, не как при обычных перелётах, а с шутками и остротами, потом начал представлять стюардесс, говорит, что нас сегодня будут обслуживать Лена, Таня, Наташа там, ещё кто-то, и Незабудка. Мы с Олей переглянулись – что? Да, он действительно сказал, что нас будет обслуживать Незабудка в компании людей. Бейджей на них не было, но позже я увидел среди стюардесс тощего гомика в обтянутой форме и подумал, что, видимо, Незабудка это он. Я даже улыбнулся, настолько это было мило. Не люблю педиков, но с годами мне становится пофигу, тут со своими бы тараканами разобраться, прежде чем незабудок осуждать. А сейчас наш самолёт загудел, затрясся и погнал по взлётке. Оля трижды мелко перекрестилась и не забыла осенить меня, взяла через проход мою руку и закрыла глаза, ведь взлёт и посадка – самая опасная часть полёта.

Семь часов летели, я успел устать, отдохнуть и снова устать. Мы, конечно, сглупили, что не купили никакого бухлишка в самолёт. Практически все втихаря подбухивали и мои соседи, взрослая пара, между сном и сериалом на планшете, потягивали вискарёк. А одна корявенькая тётушка, явно за пятьдесят, накидалась конкретно и учинила мелкий скандал, правда это было в нескольких рядах от нас и мы не совсем поняли что там стряслось, но один из стюардов вместе с моим любимым Незабудкой волокли её, босую, к своему месту, а она брыкалась и кричала. Надо было что-нибудь купить в самолёт, Оля бы тоже бухнула со мной. У неё случаются бесячие закидоны, типа того, как с моим пивом в аэропорту, но, в целом, мы способны выпивать вместе, думаю, это большой плюс для семейной пары.

Начал было засыпать, как вдруг кресло подо мной задрожало и самолёт болтнуло вниз-вверх. Все очнулись, переглянулись с серьёзными лицами, загорелись лампочки "пристегните ремни" и свет в салоне стал ярче. По громкой связи стюардесса объявила, что мы вошли в зону турбулентности, чтоб все оставались на своих местах и пристегнули ремни. Я всегда в самолётах сижу пристёгнут, так как однажды мы летели с Олей в Будапешт и пожилой сосед подсел мне на ухо и вещал весь полёт, но я запомнил только один рассказ о том, как в каком-то полёте народ переломал себе шеи во время воздушной ямы, а он был пристёгнут и уцелел. Почему-то мне запомнилась эта история. Тем временем, нас больше не трясло и люди продолжили заниматься своими делами.

Мы прилетали в аэропорт Гоа "Васко де Гама". Он считается военным, поэтому гражданские суда впускают только по ночам. Посадка была мягкая и когда наш боинг докатывался до конечной своей точки, все резко стали переодеваться в шорты и майки – видимо, наученные опытом люди, мы же оставались в своих штанах, единственно – сняли кофты. Капитан по связи пожелал нам приятного отдыха и сказал, что погода в Гоа сейчас двадцать два градуса. Мы были счастливы.

– Будешь снимать? – Спрашивает Оля. Я взял свою экшн камеру и намеревался снять обзор нашего отдыха – сейчас это популярный жанр в интернете, всякая собака снимает всё подряд и выкладывает в интернет. У кого-то получается собрать приличную аудиторию и зарабатывать на рекламе. Я ничем не отличаюсь от других, поэтому тоже буду снимать каждый свой пук. Ну и ещё у меня с видеосъёмкой связаны щемящие сердце воспоминания – мне было лет пять, сестре моей три и в новогоднюю ночь отец принес домой видеокамеру, взял у кого-то на время. Это был огромный Panasonic, надо было камеру класть на плечо и смотреть в прицел, запись велась на VHS кассеты. У нас и видеомагнитофона то не было, а камера казалась космосом. И вот папа несколько часов снимал нас и маму – мы по очереди читали стишки, пели песни и танцевали. Пару лет назад я спрашивал у сестры, помнит ли она про то, что отец снимал нас маленьких на камеру? Она не помнит, а я точно знаю, что он снимал и, думаю, это был самый счастливый Новый Год в моей жизни; я помню, что прыгал и плясал как безумный, а мама нас брала на руки, кружила и целовала, отец смеялся, продолжая снимать. Камеру отец вернул на следующий день и никто никогда не вспоминал про эту съёмку и о местонахождении кадров с той счастливой ночи теперь не у кого спросить. А через несколько лет наша семья полетела ко всем чертям – родители развелись и даже мы с сестрой почему-то стали избегать друг-друга.

К самолёту подогнали машины с трапами и нас начали выпускать в тёплую индийскую ночь.

– Смотри, индусики! – Оля с детским восторгом зашептала мне, показывая на тех, кто пристыковывал трап.

– Бля, на автобусах ещё повезут, – говорю. Хочется уже закончить этот долгий трип.

Мы шагнули из самолёта на трап и сделали первые вдохи незнакомого воздуха. Было тепло для ночи и немного пахло горелым сладким мясом. Поистине незнакомые ощущения. Мы поднялись в старый автобус через переднюю дверь. Темнокожий молодой водитель в кожаных шлёпанцах с длинными пальцами ног добродушно кивнул, мы ему улыбнулись и сказали "хэллоу".