Читать книгу: «Сосед сверху»
ДИСКЛЕЙМЕР
«Все персонажи и события являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, организациями и событиями случайны. Упоминания реальных организаций используются в художественном контексте и не отражают их реальную деятельность».
ПРОЛОГ
Первый звук она запомнила навсегда.
Не крик. Не взрыв. Не женский голос, зовущий на помощь, — она переслушала эту запись сто раз, и там не было слов, только воздух, выходящий из лёгких со свистом, и потом глухой удар, будто кто-то уронил мешок с картошкой.
Это было в три семнадцать ночи.
Она тогда ещё не знала, что сосед сверху двигает мебель. Она вообще не знала, что у неё есть сосед сверху, — въехала две недели назад, видела в подъезде только старуху с первого этажа и парня в форме, который курил на лестнице. Квартира на пятом этаже пустовала, ей сказали в управляющей компании. Пустовала год, два, может, пять. Никто не знал точно.
Но в ту ночь кто-то был там.
Она лежала на диване в гостиной, смотрела в потолок и считала трещины. Их было семь. Три тонкие, расходящиеся от люстры к углам, четыре глубокие, похожие на разряды молний, залитые жёлтой шпаклёвкой. Восьмая появилась на следующее утро — и каждое утро появлялась новая, как будто сверху давили, продавливали бетон, и он трещал, но не падал.
Она включила диктофон. Не знала зачем, просто захотелось записать. Грохот сверху гремел пятнадцать секунд, потом скрип, потом тишина, потом снова грохот. Так пять раз. Шестой не случился. Вместо него пришёл тот самый звук — выдох, свист, удар.
Она перемотала запись, поставила на паузу, снова включила. Двадцать раз. На двадцать первом она поняла, что это был не удар мебели. Это было тело.
Она не знала, чьё. Она не знала, живое оно или мёртвое. Она знала только, что звук остался на плёнке, и если она сотрёт его, никто никогда не узнает, что в ту ночь наверху что-то произошло.
Она не стёрла.
Алина сидела на кухне до самого утра, глядя в телефон. На экране — чёрный прямоугольник аудиофайла. Длина — две минуты сорок три секунды. Она дала ему имя. Одно слово.
«Ночь_1».
И в тот момент, когда она нажала «сохранить», сверху раздался стук. Три удара. Пауза. Ещё три. Она подняла голову.
Потолок на кухне был мокрым. Серая выпуклость в центре, тёмное пятно у люстры, капли воды на обоях. Она коснулась пальцем — влажно, холодно, пахнет сырой штукатуркой и чем-то ещё, металлическим, кислым.
Стук повторился.
Она отшатнулась. Не потому что испугалась — она уже не могла бояться, — а потому что поняла: там, наверху, кто-то знает, что она слушает. Кто-то отвечает на её молчание.
Она посмотрела на диктофон. Красная кнопка записи мигала, но она не нажимала её. Она просто смотрела на потолок и ждала, что он провалится, и тогда она увидит того, кто стучит.
Потолок не провалился.
Но через месяц он провалится.
И когда это случится, Алина уже будет знать все звуки, которые издаёт её дом. Она будет знать шаги соседа сверху, его дыхание, его походку, его шёпот. Она будет знать, что он никогда не выходит из квартиры по ночам, никогда не открывает дверь, никогда не говорит вслух — только шёпотом, через пол, через трещины, через трубы отопления.
Она будет знать, что его зовут Николай Петрович Шведов. И что он был звукорежиссёром.
Она будет знать всё, кроме одного.
Почему он выбрал именно её.
Утром она не пошла в полицию. Не позвонила в управляющую компанию. Не написала в чат дома.
Она выключила диктофон, убрала телефон в карман и пошла на кухню заваривать чай.
Потолок капал. Ровно, мерно, как метроном.
Она заварила чай, села за стол и открыла ноутбук. На экране — пустой документ. Она напечатала:
«Дневник шумов. Квартира 15. Начало: 14 октября».
Под ним — дата, время, описание звука.
«03:17. Грохот. 15 секунд. Мебель. 03:22. Скрип. 03:27. Грохот. 03:32. Тишина. 03:35. Выдох. Свист. Удар. 03:36. Стук. Три раза. Пауза. Ещё три».
Она сохранила файл. Назвала «Шум_дневник».
И в этот момент телефон завибрировал. Она взяла — уведомление от приложения «Умный домофон». Она установила его, чтобы открывать входную дверь с телефона. На экране — чёрно-белое видео с камеры подъезда.
Там стоял мужчина в сером тренировочном костюме.
Он смотрел прямо в объектив. Лысый, с глубоко посаженными глазами, с бледным лицом, как у человека, который не выходил на свет много лет.
Он поднял руку и постучал по стеклу камеры.
Три удара. Пауза. Ещё три.
Алина замерла. Она не знала, видит ли он её через камеру. Не знала, знает ли, что она смотрит на экран.
Но он улыбнулся. Широко, обнажив жёлтые зубы. И прошептал — она не услышала звука, но прочитала по губам:
«Слышу тебя».
Камера отключилась. Экран погас.
Алина сидела, глядя на чёрный прямоугольник, и её руки дрожали так, что чашка с чаем опрокинулась на стол. Горячая жидкость растеклась по клавиатуре, но она не заметила.
Она смотрела на экран, где только что была улыбка соседа.
И понимала, что дневник шумов ей больше не нужен.
Теперь он знает, где она живёт.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ГРОХОТ
Глава 1
Алина проснулась от того, что кто-то дышит ей в затылок.
Она резко обернулась — пусто. Комната залита утренним светом, серым и бесцветным, как всегда в октябре. На подушке — только её волосы, вмятина от головы, складка от простыни, которая съехала на пол. Дышать некому.
Но она слышала дыхание.
Она сидела на кровати три минуты, глядя на дверь. Закрыта. Задвижка — на месте. Никто не входил. Она проверила: под кроватью пусто, в шкафу пусто, за шторой пусто. Только ветер с улицы, тонкий и противный, сочится через щели в раме.
Алина выдохнула. Встала. Прошла в коридор, заглянула в ванную. Зеркало запотело — она не мылась, значит, пар пришёл из труб. Старые трубы, ржавые, они дышат паром по утрам, потому что соседи сверху включают горячую воду. Она знала это.
Она знала это.
Но всё равно проверила.
Ванная была пуста. Туалет пуст. Коридор пуст. Она заглянула в кухню — и остановилась.
На столе лежал ключ.
Не её ключ. У неё было два ключа от квартиры: один на связке с брелоком, второй под ковриком у двери. Она никогда не оставляла ключи на столе. Этот был другим — старым, тёмным, с облупившейся позолотой, с длинной ножкой и бородкой, выпиленной в форме креста.
Она взяла его двумя пальцами, как берут дохлого таракана. Холодный, тяжёлый. На кольце — клочок бумаги, оторванный от тетради, с одной надписью шариковой ручкой: «25».
Пятая квартира на пятом этаже.
Алина сжала ключ в кулаке. Она не поднималась на пятый этаж ни разу за две недели. Она вообще старалась не выходить из квартиры, потому что на лестнице пахло сыростью, а у входной двери всегда кто-то стоял — то ли сосед, то ли почтальон, то ли просто тень. Она слышала, как затихают шаги, когда она подходит к двери.
Она положила ключ обратно на стол. Села. Сделала глубокий вдох.
Вчера она видела его в домофоне. В сером костюме, лысого, с улыбкой. Он постучал по камере три раза. Он знает её имя. Он знает, где она живёт. И теперь у неё на столе лежит ключ от его квартиры.
Она не брала этот ключ. Она не открывала дверь. Никто не входил.
Значит, он был здесь.
Пока она спала.
Она медленно перевела взгляд на потолок. Над кухней — пятно сырости, которое растёт с каждым днём. Сейчас оно было похоже на лицо: два круга — глаза, продолговатое пятно — нос, кривая линия — рот. Лицо смотрело на неё.
Алина не верила в лица на потолке. Она верила в то, что может объяснить. Трещина, сырость, плесень, грибок. Всё это можно объяснить.
Ключ на столе объяснить было нельзя.
Она взяла телефон и открыла чат дома. Там было двенадцать человек, но писали только двое — Галина Петровна с первого этажа и Максим, участковый, который иногда отвечал на жалобы.
Алина напечатала:
«У меня вопрос. Кто живёт в квартире 25?»
Отправила.
Ждала. Три минуты. Пять. Тишина.
Она закрыла чат, открыла поиск и набрала: «Николай Петрович Шведов».
Результатов не было. Никаких. Ни страницы ВКонтакте, ни Одноклассников, ни упоминаний в новостях, ни судебных дел. Только одна ссылка — на архив газеты «Городские вести» за 2014 год. Заметка на третьей полосе: «Уволен звукорежиссёр местного телеканала. Причина — нарушение трудовой дисциплины».
Больше ничего.
Она ещё раз посмотрела на ключ. Потом на потолок.
Потом на телефон — в чате дома появилось новое сообщение.
Галина Петровна:
«Алёночка, ты чего? Там же никто не живёт. Квартира 25 пустует лет десять».
Алина перечитала сообщение три раза.
Потом посмотрела на ключ. Потом на потолок, где пятно сырости улыбалось ей беззубым ртом.
Она подошла к входной двери, вставила ключ в замок и повернула. Он подошёл.
И в этот момент сверху раздался стук.
Три удара.
Пауза.
Ещё три.
Алина повернула голову к потолку. Стук повторился, но теперь он был громче, будто кто-то бил ногой в пол прямо над её головой.
Она не шевелилась.
И тогда стук прекратился.
А вместо него раздался голос — громкий, чёткий, через бетон, через трубы, через слои старой краски и штукатурки.
«Ты нашла ключ, Алина».
Она не могла дышать. Она стояла у двери, сжимая в руке ключ, и смотрела вверх.
«Приходи», — сказал голос. — «Я жду».
Сверху заиграла музыка.
Она не знала, что это за мелодия. Длинная, тягучая, на одной ноте, как будто кто-то зажал клавишу пианино и не отпускал.
Алина повернула ключ в замке — наоборот, чтобы вытащить. Но ключ застрял. Она дёрнула. Не выходит.
Она рванула сильнее — и ключ сломался.
Половина осталась в замке.
Она смотрела на обломок в своей руке. Потом на дверь. Потом на потолок.
Музыка сверху затихла.
И голос сказал тихо, почти ласково:
«Теперь ты не сможешь уйти».
Глава 2
Алина стояла у двери и смотрела на торчащий из замка обломок ключа. Металл блестел тускло, как зуб, застрявший в десне. Она попыталась подцепить его ногтями — безуспешно. Ногти скользили по гладкой поверхности, царапали, но не цепляли. Она взяла пинцет из аптечки, зажала обломок, потянула. Он не поддавался. Тогда она взяла тонкие плоскогубцы — те самые, которыми бабушка когда-то перекусывала проволоку. Сжала, потянула, сильнее, ещё сильнее. Обломок даже не шелохнулся. Сидел в замке мёртво, будто врос.
Она бросила плоскогубцы на пол и выругалась. Тихо, зло, смачно, как когда-то ругался её отец. Она не ругалась обычно, но сейчас слова пришли сами — грязные, тягучие, они повисли в воздухе кухни и растворились в запахе сырости.
Алина взяла телефон. Нашла номер управляющей компании. Набрала. Длинные гудки, голос автоответчика: «Ваш звонок очень важен для нас, ожидайте, пожалуйста». Музыка — попсовая, бодрая, совершенно неуместная в семь утра. Она ждала. Минуту. Две. Пять. На шестой минуте в трубке щёлкнуло, и женский голос сказал:
— Управляющая компания «ДомСервис». Лариса Викторовна слушает.
— Здравствуйте, это Алина Соболева, квартира пятнадцать. У меня сломался ключ в замке, я не могу выйти из квартиры, и мастер мне нужен срочно.
— Сломался ключ, говорите? — голос Ларисы Викторовны был ровным, безразличным, как у человека, который слышит это в сотый раз. — А вы пробовали смазать замок?
— Я не могу даже повернуть, — сказала Алина, сжимая телефон. — Там обломок застрял. Мне нужен слесарь. Сегодня.
— Сегодня не получится, — Лариса Викторовна вздохнула. — У нас все мастера на объектах. Ближайшее окно — пятница. К обеду. Можем прислать к двум часам.
— Но у меня работа, — сказала Алина. — Я не могу выйти. Мне нужно к врачу. Я заперта здесь.
— У вас есть вода? — спросила Лариса Викторовна.
— Что?
— Вода в кране есть?
— Есть.
— Отопление работает?
— Работает, но я не об этом...
— Ну и хорошо, — перебила Лариса Викторовна. — Значит, вы не умрёте до пятницы. В пятницу вам откроют. Ждите.
И положила трубку.
Алина смотрела на тёмный экран телефона. Она не верила, что разговор закончился вот так, просто, без объяснений, без попытки помочь. Она перезвонила. Сбросили. Ещё раз. Сбросили. Она написала в чат управляющей компании — сообщение ушло, прочитано, ответа нет.
Она осталась одна.
Алина прислонилась спиной к двери и закрыла глаза. Холодный металл впивался в лопатки через тонкую футболку. Она не могла выйти. Она была заперта. В собственной квартире. Ключ, который она нашла на столе, не принадлежал ей. Ключ, который открывал чужую дверь, сломался в её замке. И сосед сверху знал об этом.
Она подняла голову.
И услышала шаги.
Тяжёлые. Размеренные. От угла до угла. Над её головой, через бетонное перекрытие, через старую штукатурку и слои краски. Шаг — пауза — шаг — пауза. Как маятник. Как метроном. Человек ходил по комнате на пятом этаже, и каждый шаг отдавался в её груди, как удар.
Она замерла. Слушала. Шаги шли из угла в угол, потом останавливались, потом снова. Она насчитала двадцать три шага. Потом они стихли. Тишина длилась несколько секунд. Потом шаги возобновились — теперь быстрее, как будто кто-то бегал по комнате кругами. Или танцевал.
Алина взяла телефон. Открыла диктофон. Нажала запись. Она поднесла телефон к потолку и стояла так, закинув голову, слушая, как телефон впитывает звуки.
Шаги. Скрип половиц. Ещё шаги. Где-то далеко — звук льющейся воды. И вдруг — резкая тишина.
Шаги прекратились.
Алина смотрела на экран. Запись шла, секунды бежали, но звука больше не было. Она уже хотела остановить, как вдруг из динамика донёсся голос.
Женский. Тихий. Словно шёпот через слой ваты.
«Не молчи».
Алина отдернула телефон от уха, как будто он обжёг её. Она перемотала запись на несколько секунд назад, поставила на паузу, снова включила.
Тишина.
Шаги.
И снова — отчётливо, ясно, как будто кто-то стоял рядом с ней и шептал в ухо:
«Не молчи».
Она уронила телефон на пол. Он глухо ударился о линолеум, экран треснул, но запись продолжалась. Алина не могла дышать. Она смотрела на потолок, на то самое пятно сырости, которое росло и расползалось как живое.
Над ней — никого. Только старуха, которая открыла дверь Максиму. Только пустая квартира, по которой ходят шаги.
Но голос был.
Она нажала «стоп». Сохранила запись. Поставила её на повтор. И слушала снова. Шаги, скрип, шёпот: «Не молчи». Она перемотала, приблизила, отдалила. Голос был настоящим. И он был женским.
Она подняла телефон с пола. Экран покрылся паутиной трещин, но диктофон работал. Она убрала его в карман и снова посмотрела на замок. Обломок ключа всё ещё торчал из скважины, как маленькая железная насмешка.
Она могла бы попытаться ещё раз. Могла бы выбить дверь. Могла бы кричать в окно, звать на помощь.
Но вместо этого она села на корточки и прижалась ухом к полу. К тому самому полу, под которым проходили трубы отопления. Она прислушалась. Дом дышал — вода в трубах гудела, где-то капал кран, ветер завывал в вентиляции. Алина закрыла глаза и вслушивалась в эти звуки, как музыку.
И среди них — снова, отчётливо, будто из-под земли:
«Алина...»
Она вскочила. Сердце колотилось, руки дрожали. Она не могла понять, где источник звука — сверху, снизу, сбоку, внутри стен. Дом говорил с ней. Или кто-то в нём говорил через стены.
Она подошла к входной двери, постучала костяшками пальцев по металлу — три раза, пауза, ещё три. На всякий случай. Просто чтобы услышать, ответит ли кто-то.
И с верхнего этажа, из-за бетонного перекрытия, пришёл ответ.
Три удара. Пауза. Ещё три.
Алина отступила на шаг. Потом ещё на шаг. Она вжалась в стену коридора, прижала ладони к холодным обоям и смотрела на дверь.
Она знала: сейчас он спустится. Он услышал её стук. Он ответил. Он идёт.
И в этот момент за дверью раздался звук шагов. Не сверху. С лестницы. Кто-то поднимался по ступеням. Медленно, тяжело, с остановкой на каждой площадке.
Алина затаила дыхание. Шаги приближались. Она слышала их всё отчётливее, и каждый новый шаг отзывался в груди.
Шаги остановились у её двери.
Она не шевелилась. Не дышала. Глядела на дверной глазок — круглое стекло, за которым был коридор.
И вдруг глазок потемнел.
Кто-то стоял снаружи и смотрел внутрь.
Алина прижала руку ко рту, чтобы не закричать. Она не знала, видит ли он её. Она не знала, слышит ли он, как колотится её сердце.
Она смотрела в глазок. Он был чёрным. И в этом чёрном ничего не было.
И тогда снаружи раздался голос. Тот самый. Низкий, хриплый, который она слышала через потолок минуту назад.
«Ты стучала, Алина. Я пришёл».
Тишина.
А потом он добавил — тихо, почти нежно:
«Открой».
Глава 3
Алина не открыла.
Она стояла за дверью, прижав ладони к холодному металлу, и слушала, как затихают шаги на лестнице. Медленно, тяжело, с остановкой на каждой площадке. Сначала вниз, потом — тишина. Он ушёл. Но она не могла пошевелиться ещё долго, пока пульс не вернулся к норме.
Тогда она взяла телефон и открыла запись.
Там были шаги, скрип, тишина — и голос. Женский. Отчётливый. Алина поставила запись на паузу, перемотала в самое начало, где был только фоновый шум. Включила. Слушала. Пустой звук — ветер в трубах, гул воды, далёкий шум машин за окном.
Голоса не было.
Она перемотала на ту минуту, где его запомнила. Поставила на повтор. Снова. Тишина, шаги, тишина. Никакого шёпота. Она приблизила звук, отдалила, переключила наушники, потом динамик. Голос исчез. Как будто его и не было.
Алина откинулась на спинку стула. Посмотрела на телефон, на чашку остывшего чая, на дыру в замке, откуда торчал обломок ключа. Она закрыла глаза и заставила себя дышать медленно и глубоко.
Галлюцинация. Слуховая галлюцинация. Она читала об этом — когда человек долго живёт в стрессе, мозг начинает дорисовывать звуки, которых нет. Шаги, голоса, стуки. Это называется парейдолия. Или просто — срыв.
Она не спала три ночи. Она не ела нормально. Она сидела в этой квартире одна, без окон во двор, и слушала, как потолок трещит над головой. Конечно, у неё начались галлюцинации.
Алина встала, подошла к раковине и умылась ледяной водой. Посмотрела на себя в зеркало — бледное лицо, тёмные круги под глазами, волосы спутаны. Она выглядела как сумасшедшая. Она чувствовала себя как сумасшедшая.
Она взяла телефон и набрала 112.
Гудки. Долгие, тягучие. Потом женский голос: «Все операторы заняты, оставайтесь на линии». Музыка. Попсовая, бодрая, как в управляющей компании. Она ждала пять минут, потом десять. Музыка не прекращалась. Она сбросила звонок.
Попробовала снова. Опять занято. Ещё раз — сброс.
Она написала в чат дома. Сообщение ушло в пустоту, никто не отвечал. Она уже хотела закрыть приложение, как вдруг появилась зелёная точка — кто-то печатал. Галина Петровна.
«Алёночка, ты жива?»
Алина быстро напечатала:
«Галина Петровна, у меня тут странные вещи происходят. Сосед сверху, квартира 25, там кто-то живёт. Я слышу шаги, стуки, голоса. Участковый сказал, что там старуха, но я видела в домофоне мужчину. Мне кажется, я схожу с ума».
Она отправила.
Ждала. Три минуты. Пять.
Ответ пришёл неожиданно, коротко и без смайликов:
«Ты не первая, кто жалуется на шум сверху. Приходи ко мне на чай. Первый этаж, квартира 3. Через час».
Алина перечитала сообщение. «Ты не первая». Значит, до неё кто-то ещё жаловался. Значит, это не галлюцинации. Она быстро написала:
«Спасибо. Я приду».
Она посмотрела на замок, потом на окно. Через окно можно было вылезти на балкон, а с балкона спуститься по водосточной трубе? Она жила на четвёртом этаже, высота приличная, труба ржавая, но если осторожно...
Она подошла к балконной двери, дёрнула ручку. Заперто. Она никогда не запирала балкон. Ключ торчал в замке снаружи. Она выглянула в щель между шторой и рамой — на балконе никого не было, но ключа в замке не было тоже. Кто-то запер её снаружи.
Она дёрнула дверь сильнее. Бесполезно.
Тогда она вернулась к входной двери и снова посмотрела на обломок ключа. Он всё ещё торчал, как насмешка. Она попыталась вытащить его ещё раз, уже с ножом, поддевая сбоку. Ничего. Тогда она вспомнила про старую швабру в коридоре. Если сломать ручку и использовать как рычаг?
Она схватила швабру, ударила о колено — треск, дерево раскололось. Острый край она засунула в скважину и надавила. Обломок не шевелился. Она надавила сильнее, и древко треснуло ещё раз, разлетевшись на куски. Алина отбросила обломки в сторону, села на пол и уставилась в пустоту.
Она не может выйти через дверь. Не может выйти через балкон. Телефон не ловит нормально, окна выходят во двор, кричать бесполезно — соседи не откроют.
Квартира превратилась в клетку.
Но Галина Петровна ждала её. Алина нахмурилась, подошла к двери и приложила ухо к замочной скважине. Тишина. Она снова взяла в руки плоскогубцы — в последний раз, на отчаянную попытку. Сжала обломок, навалилась всем телом. Он чуть-чуть шевельнулся. Она обрадовалась, но в тот же миг металл прокрутился в пазах и ушёл глубже, в самое нутро замка.
Обломок исчез. Теперь дверь вообще нельзя было открыть с внутренней стороны.
Алина уронила плоскогубцы на пол. Она стояла посреди коридора, смотрела на дверь, и в голове пульсировала одна мысль: «Теперь ты не сможешь уйти». Сосед знал. Он знал, что так будет. Он знал, что ключ сломается. Он всё спланировал заранее.
Она отогнала эту мысль. Взяла себя в руки. Собралась. Вышла на кухню, сняла с вешалки куртку, надела ботинки. Потом подошла к балкону, выбила рукой стекло в нижней секции. Замотала руку полотенцем, просунула руку в образовавшуюся дыру, нащупала ручку снаружи и повернула. Дверь открылась.
Балкон встретил её холодным ветром. Она перегнулась через перила, посмотрела вниз — четвёртый этаж, серый двор, пустые скамейки. Труба водосточная, ржавая, в двух метрах от балкона. Если дотянуться...
Она перелезла через перила. Ветер дул в лицо, волосы развевались, руки дрожали. Она ухватилась за трубу, повисла на ней. Труба заскрипела, но выдержала. Она начала спускаться, перебирая руками, сантиметр за сантиметром. Третий этаж, второй, первый. Прыжок — и она на земле. Колени подогнулись, она упала в грязь, испачкала джинсы, но была жива. И свободна.
Она встала, отряхнулась и пошла к подъезду.
Внутри было тихо. Она прошла мимо почтовых ящиков, мимо колясок, мимо старого лифта, который не работал уже год. Поднялась на первый этаж, нашла квартиру 3 и постучала.
Дверь открылась почти сразу. Галина Петровна — маленькая, седая, с ярко-синими глазами — стояла на пороге и улыбалась. На ней был цветастый халат, в руках — дымящаяся кружка.
— Проходи, Алёночка, — сказала она. — Я тебя ждала.
Алина перешагнула порог и вдохнула запах старого дома — кошек, борща, пыльных ковров. Галина Петровна закрыла дверь и провела её в маленькую кухню, заставленную фикусами. На столе стоял чайник, две кружки, вазочка с печеньем.
— Садись, рассказывай, — Галина села напротив и сложила руки на столе.
Алина села. Ноги тряслись. Она обхватила кружку, согревая ладони, и начала говорить. Всё по порядку: ключ, голос, стук, запись, шёпот, сломанный замок, балкон. Галина Петровна слушала, не перебивая, только кивала.
Когда Алина закончила, Галина долго молчала. Потом встала, подошла к шкафу, достала старый альбом. Открыла на середине и протянула Алине.
— Посмотри. Это она.
На фотографии была девушка. Молодая, с тёмными волосами, с улыбкой. Алина узнала её — то же лицо, что и на плёнке в квартире Шведова. То же выражение глаз. Она не могла ошибиться.
— Кто это? — спросила Алина, чувствуя, как внутри холодеет.
— Ольга, — сказала Галина Петровна. — Она жила в твоей квартире до тебя. Тоже жаловалась на шум. Тоже звонила мне. А потом — пропала.
Галина вздохнула и поставила чайник на плиту.
— Ты не первая, Алёночка. И не последняя.
Алина смотрела на фотографию. Девушка улыбалась ей с пожелтевшего снимка, и в этой улыбке было что-то знакомое. Что-то, что она видела в зеркале каждое утро.
Она перевернула фотографию. На обороте было написано шариковой ручкой:
«Ольга. Квартира 15. Неделя третья».
Алина посмотрела на Галину Петровну. Та молча наливала чай.
— Где она? — спросила Алина.
Галина не ответила. Она поставила перед Алиной кружку и сказала:
— Иди домой. Уже темно.
Алина встала. Она поблагодарила, но внутри всё кипело. Она вышла из квартиры и направилась к лестнице. Но на первом же пролёте остановилась.
Потому что дверь квартиры 25 на пятом этаже была приоткрыта.
В щели — темнота. И запах старой плёнки.
Алина стояла на лестнице, глядя вверх, на чёрную полосу приоткрытой двери. Ступеньки убегали вверх, и на пятой площадке горела тусклая лампочка, выхватывая из мрака край двери, облупившуюся краску, ржавую ручку.
Она сделала шаг вверх. Потом ещё один. Ноги двигались сами, не спрашивая разрешения. Она поднималась медленно, считая ступени. Третий этаж, четвёртый, пятый.
Она остановилась перед дверью. Щель была шириной в ладонь. Там, внутри, было темно и тихо.
Она прислушалась. И в этом безмолвии родился звук — тонкий, как нитка. Сначала неслышный, потом отчётливый. Музыка. Та самая, на одной ноте, которую она слышала сквозь потолок.
Алина замерла. Рука сама потянулась к двери. Она коснулась деревянной поверхности — холодной, шершавой. И в этот момент дверь начала открываться.
Медленно. Бесшумно. Как будто кто-то стоял за ней и ждал, когда она сделает первый шаг.
Алина не могла отвести глаз от темноты, которая расширялась и затягивала, как воронка. Она слышала только музыку — тягучую, бесконечную, на одной ноте.
И вдруг музыка оборвалась. Резко, как обрезанная струна.
Из темноты донёсся голос. Тот самый. Мужской. Низкий. Он сказал всего одно слово.
— Заходи.
Глава 4
Алина не зашла.
Она стояла перед приоткрытой дверью, смотрела в чёрную щель, и всё внутри кричало: не делай этого. Не сейчас. Не одна. Она отступила на шаг, потом на второй. Потом развернулась и почти побежала вниз, перепрыгивая через ступени, хватаясь за перила, сбивая дыхание. Она бежала, пока не оказалась на первом этаже, у двери Галины Петровны.
Она постучала. Громко, настойчиво, несколько раз. Дверь открылась почти сразу, будто Галина стояла за ней и ждала.
— Я передумала, — выдохнула Алина. — Я не могу одна.
Галина Петровна молча посторонилась, пропуская её внутрь. Алина влетела в прихожую, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Сердце колотилось так, что она слышала его в ушах.
— Ты видела её? — спросила Галина, прикрывая дверь.
— Кого?
— Дверь. Квартиры двадцать пять. Она открыта?
Алина кивнула, не открывая глаз.
— Приоткрыта. Я слышала музыку. И голос.
Галина вздохнула, прошла на кухню и села за стол. Жестом показала Алине садиться напротив. Алина опустилась на стул, всё ещё тяжело дыша. На столе стояла та же кружка с недопитым чаем, лежало то же печенье. Галина Петровна сидела неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрела на Алину с выражением, которое трудно было прочитать.
— Я не хотела тебе говорить, — сказала она тихо. — Но раз ты её видела... значит, пора.
Алина подняла глаза.
— Кого? Ольгу?
Галина кивнула.
— Да. Ольга жила в твоей квартире до тебя. Снимала её год назад. Молодая, хорошая девушка, тихая. Работала в библиотеке, кажется, или в архиве — я точно не помню. Она въехала весной, а уже через месяц начала жаловаться на шум сверху.
— Шум? Какой?
— Такой же, как ты описываешь. Грохот по ночам, мебель, шаги. Она приходила ко мне почти каждую неделю, пила чай, плакала. Говорила, что не может спать, что кто-то ходит над ней и не даёт уснуть. Я советовала ей вызвать полицию. Она вызывала. Они приезжали, поднимались на пятый этаж, стучали — никто не открывал. Участковый говорил, что квартира пустует.
— Но она не пустует, — перебила Алина. — Я слышала шаги. Я видела мужчину в домофоне.
Галина медленно кивнула.
— Знаю. Я знаю это уже много лет. Но никто не хочет слушать старуху. Они думают, что у меня деменция, что я выдумываю. А я видела его. И видела их. И слышала — каждую ночь.
— Кого — их? — спросила Алина.
Галина помолчала, опустила глаза. Пальцы её дрожали, когда она взяла кружку и поднесла к губам, но так и не отпила.
— Ольга не уехала, — сказала она. — Она собрала вещи, написала записку соседям, что уезжает к родителям, положила ключи под коврик и исчезла. Я видела, как она выходила из подъезда. С рюкзаком. Она сказала, что вернётся через неделю. Больше я её не видела.
Алина молчала. Пальцы вцепились в край стола.
— Ты говорила с ней в тот день? — спросила она. — Она что-то сказала перед уходом?
Галина подняла глаза. В них стояли слёзы, но она держалась.
— Она сказала: «Я знаю, кто там живёт. Я его видела. Я видела, что он делает».
— Что делает?
— Она не успела сказать. Она ушла, а через неделю её вещи выставили на помойку. Квартира снова сдавалась. Никто её не искал, потому что никто не знал, что она пропала. У неё не было родственников. Она была одна.
Алина смотрела на Галину Петровну, и внутри неё росло холодное, липкое чувство. Она знала, что старуха говорит правду. Она чувствовала это так же, как чувствовала шаги над головой.
— А полиция? — спросила она. — Они искали её?
Галина покачала головой.
— Участковому сказали, что она съехала. Сказали, что аренда закончилась, что она написала заявление. Он не стал проверять. Зачем? Девушка съехала — дело закрыто. Так всегда.
Галина встала, подошла к шкафу и выдвинула нижний ящик. Достала оттуда конверт, старый, пожелтевший, завязанный бечёвкой. Положила его на стол перед Алиной.
— Это её записка. Копия. Оригинал я отдала в полицию, но они его потеряли. У меня осталась ксерокопия. Я храню её уже год.
Алина развязала бечёвку, достала лист бумаги. Текст был написан от руки, каллиграфическим почерком:
«Я уезжаю к родителям. Вернусь через неделю. Ключи под ковриком. Если кто-то будет спрашивать — скажите, что я уехала по личным причинам. Не ищите меня. Мне нужно время. Ольга».
Алина перечитала дважды. Что-то было не так. Слишком официально. Слишком чётко. Будто не Ольга писала, а кто-то за неё.
— Она всегда так писала? — спросила Алина.
Галина покачала головой.
— Она была библиотекарем. Она писала грамотно. Но она никогда не называла родителей — у неё их не было. Она говорила мне, что они умерли, когда она была ребёнком. И у неё никого не было.
Алина посмотрела на записку. Холодок пробежал по спине.
— Значит, это не она написала.
Галина медленно кивнула.
— Я думаю, это написал он. Тот, кто живёт на пятом этаже. Он хотел, чтобы все думали, что она уехала.
Алина сложила записку и убрала в карман. Она не спросила разрешения, и Галина не возразила.
— Спасибо, — сказала Алина. — Я разберусь.
Она встала. Ноги всё ещё дрожали, но внутри появилась твёрдость, которой не было раньше. Теперь она знала, что не сошла с ума. Теперь у неё была цель.
Она вышла из квартиры и направилась к лестнице. На этот раз она не смотрела вверх. Она поднялась на четвёртый этаж, остановилась у своей двери. Обломок ключа всё ещё торчал из замка. Она провела пальцем по металлу, как по шраму, потом повернулась к лестнице и замерла.
Дверь квартиры 25 была закрыта.
Плотно. Наглухо. Как будто её и не открывали. Никакой щели, никакого света. Только старая краска, облупившаяся, с белыми разводами.
Но на площадке, прямо у порога, лежал предмет.
Старый диктофон. Тяжёлый, чёрный, с потёртым корпусом, с кассетой внутри. На кассете — наклейка, сделанная от руки, шариковой ручкой.
«Ольга. Ночь 43».
Алина наклонилась. Она не хотела брать его. Она знала, что это ловушка, что Шведов ждёт, когда она прикоснётся к его вещам, войдёт в его мир. Но она взяла.
Диктофон был тёплым, будто его только что держали в руках. Она нажала кнопку воспроизведения. Из динамика донеслось шипение, потом — тишина. А потом голос. Женский. Слабый, уставший, как будто человек говорил с последних сил.
«Я здесь уже сорок третью ночь... Он не даёт мне уйти. Он запер меня. Я слышу его шаги над головой, я слышу, как он ходит... Он говорит, что я нарушила тишину... Он сказал, что если я буду кричать — он зашьёт мне рот... Я не могу кричать... Но я стучу... Я стучу каждую ночь... Если кто-то слышит меня... Помогите...»
Запись оборвалась. На той же ноте. Без крика, без вздоха. Просто — тишина.
Алина стояла с диктофоном в руке и смотрела на дверь квартиры 25. Внутри неё что-то оборвалось. Она знала этот голос. Она слышала его на записи, которую сделала ночью. Это была Ольга.
Она была там. Внутри.
За этой дверью.
Алина подошла к двери и постучала. Три удара. Пауза. Ещё три.
И из-за двери, тихо, едва слышно, пришёл ответ. Три удара. Пауза. Ещё три.
Алина прижалась ухом к холодному дереву. Она слышала дыхание. Чьё-то дыхание за дверью. Неглубокое, прерывистое, как у человека, который боится сделать лишний звук.
Она прошептала в щель:
— Ольга? Ты там?
Тишина.
И потом — шёпот. Женский. Слабее, чем на записи, но такой же настоящий:
«Он придёт. Уходи».
Алина отшатнулась. Сделала шаг назад, потом ещё один. Она смотрела на дверь, на диктофон в своих руках, на тёмную лестницу, ведущую вниз.
Она знала, что должна уйти. Что должна вызвать полицию, приехать с обыском, вскрыть эту дверь.
Но ноги не слушались.
Она стояла и смотрела на дверь. Ждала.
И через минуту за дверью раздались шаги. Тяжёлые. Медленные. Шведов шёл к выходу.
Алина сжала диктофон в руке, повернулась и побежала вниз.
Глава 5
Алина влетела в свою квартиру, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце колотилось так сильно, что она слышала его в висках. Диктофон она всё ещё сжимала в руке, и пластиковый корпус нагрелся от её ладони.
Она перевела дыхание. Посмотрела на дверь, на обломок ключа в замке, на пустой коридор. Дома было тихо. Сверху — ни звука. Только гул труб и далёкий шум машин за окном.
Она прошла на кухню, села за стол и положила диктофон перед собой. Он был старым, советским, с большими кнопками и маленьким динамиком. Батарейки ещё работали — красный индикатор горел тусклым светом. Кассета внутри чуть слышно шуршала, как будто плёнка продолжала двигаться даже в бездействии.
Алина медленно перевела дух. Потом нажала воспроизведение.
Сначала шипение. Долгое, монотонное, как звук дождя. Она уже хотела перемотать, но вдруг сквозь шум пробилось дыхание. Ровное, глубокое. Женское. Оно продолжалось несколько секунд, и в нём было столько усталости, что у Алина сжалось сердце.
Потом голос. Тихий, хриплый, с паузами между словами.
«Я здесь уже сорок третью ночь... Он не даёт мне уйти. Он запер меня. Он говорит, что я нарушила тишину... Я слышу его шаги каждую ночь... Он ходит надо мной... Он записывает мои звуки... Моё дыхание, мои шаги, мои слёзы... Он говорит, что моя жизнь — это музыка, и он хочет сохранить её...»
Пауза. Только дыхание — прерывистое, сбитое.
«Я стучала в стены... Сначала тихо, потом громко... Я звала на помощь... Никто не пришёл... Он сказал, что никто не услышит... Что я исчезла... Что меня нет...»
В голосе появились слёзы. Алина прикусила губу, чувствуя, как они подступают и к ней.
«Он говорит, что я нарушила тишину. Что я слишком громкая. Что я должна молчать... Но я не могу... Я пытаюсь, но когда он уходит, я стучу... Я стучу в стены, в пол, в батареи... Вдруг кто-то услышит? Вдруг кто-то придёт?...»
Дыхание участилось. Голос стал громче, истеричнее.
«Он вернулся. Я слышу его шаги. Он идёт ко мне. Пожалуйста, если кто-то слышит... Помогите... ПОМОГИТЕ!»
Запись оборвалась криком. Резким, пронзительным, как удар ножа. Алина откинулась на спинку стула. Руки дрожали. Она выключила диктофон и долго сидела неподвижно, глядя на серую стену.
Она поняла это раньше, чем осознала. Ольга не уехала. Ольга не съехала к родителям. Ольга была там — в этом доме, в стенах, в подвале, в квартире Шведова. Она была жива, когда делала эту запись. Она была жива, когда кричала.
Алина закрыла глаза. Сорок три ночи. Сорок три ночи она провела в заточении, в темноте, одна, с человеком, который записывал каждый её звук. Сорок три ночи она стучала в стены, и никто не слышал. Никто не пришёл.
Кроме Алины. Теперь она слышала. Она пришла.
Алина открыла глаза. Она посмотрела на диктофон, потом на потолок, потом на свои руки, всё ещё дрожащие. И в этот момент внутри неё что-то переключилось. Страх ушёл. Осталась только холодная, ясная решимость.
Она встала. Достала из шкафа блокнот и ручку. Села за стол и начала писать. Она записывала всё: время, когда услышала голос Ольги, что именно она сказала, где лежал диктофон, как открылась дверь. Она фиксировала детали, потому что знала — она должна доказать, что всё это было на самом деле. Что она не сошла с ума.
Закончив, она задумалась. Ольга сказала, что стучала в стены и батареи. Значит, она была в перекрытиях. Возможно, в подвале. Или в вентиляционной шахте. Или замурована в стене — как в старых страшилках, которые она читала в детстве.
Алина взяла фонарик, молоток и монтировку, которые нашла в коридорном шкафу. Надела куртку и вышла из квартиры. Она не знала, куда идти, но знала одно — она должна найти Ольгу. Там, внизу, под землёй, в подвале, где Шведов хранил свои записи и свой передатчик.
Она спустилась в подвал. Там было темно, пахло сыростью и плесенью. Она включила фонарик и прошла вдоль труб. Они гудели, вибрировали, как живые. Алина осматривала стены, трогала кирпичи, стучала по ним. И на одной из стен — той, что была сложена из нового кирпича и отличалась от остальных, — она услышала глухой звук.
Пустота.
Она приложила ухо к стене. Тишина. Но что-то было там. Она чувствовала это.
Она взяла молоток и ударила по кирпичу. Он не поддался. Она ударила снова — и услышала, как с другой стороны стены кто-то вздрогнул. Шорох, короткий, панический. И потом — стук.
Три удара. Пауза. Ещё три.
Алина замерла. Стук повторился. Она поднесла ладонь к холодному кирпичу и прошептала:
— Ольга, ты там?
Тишина. Потом — снова стук. Три удара. Пауза. Ещё три.
Алина улыбнулась. Она поняла. Ольга не умела говорить — или боялась, что её голос услышат. Но она стучала. Она отвечала.
Алина повернулась. Она собиралась бежать за помощью, звать соседей. Но в этот момент свет в подвале погас. Фонарик на телефоне дрогнул и погас. Она осталась в полной темноте.
И в темноте, совсем близко, почти над ухом, раздался голос Шведова:
«Ты нашла её. Я знал, что ты найдёшь».
Алина замерла. Она слышала его дыхание рядом с собой. Он стоял прямо за её спиной.
«Теперь ты тоже часть моей коллекции».
Глава 6
Алина не помнила, как выбралась из подвала.
Она просто бежала — вверх по лестнице, через площадки, мимо чужих дверей, пока не оказалась на улице. Холодный воздух ударил в лицо, и она остановилась, согнувшись пополам, хватая ртом воздух. Шведов не преследовал её. Он просто стоял там, в темноте, и смотрел, как она убегает. Она чувствовала его взгляд на своей спине даже сейчас, на солнце, среди прохожих.
Она выпрямилась. Посмотрела на дом. Серый, панельный, ничем не примечательный. Обычная хрущёвка, таких тысячи в городе. Никто не знал, что скрывается внутри. Никто не знал, что в подвале замурована девушка, а на пятом этаже живёт человек, который записывает её дыхание.
Алина вытащила телефон. Набрала номер управляющей компании.
— Управляющая компания «ДомСервис», — ответил тот же безразличный голос. — Лариса Викторовна слушает.
— Это Алина Соболева, квартира пятнадцать, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мне нужно с вами встретиться. Лично. По поводу квартиры двадцать пять.
Тишина. Потом Лариса Викторовна сказала:
— Приходите. Через час. Я вас приму.
Адрес управляющей компании был в другом конце города. Алина поймала такси, всю дорогу сжимая в кармане обломок ключа. Тот самый, что сломался в замке. И фотографию Ольги, которую ей дала Галина Петровна.
Она вошла в кабинет Ларисы Викторовны через сорок минут. Серая комната с пластиковыми стульями, стеллажами с папками и столом, заваленным бумагами. Лариса Викторовна сидела за компьютером — женщина лет сорока пяти, с острым лицом, тёмными волосами, собранными в пучок, и тяжёлым взглядом. Она смотрела на Алину без улыбки, сложив руки на столе.
— Садитесь, — сказала она. — У вас есть пять минут.
Алина села. Она не стала тянуть.
— В квартире двадцать пять живёт человек, — сказала она. — Мужчина. Он терроризирует меня по ночам. Он стучит, ходит, говорит со мной через потолок. Вчера я нашла его диктофон. И кассету с голосом женщины, которая жила в моей квартире до меня. Её зовут Ольга. Она пропала. Я думаю, он держит её в подвале.
Лариса Викторовна слушала, не перебивая. Лицо её оставалось неподвижным, как маска.
— Вы закончили? — спросила она.
— Я прошу вас дать мне информацию о квартире двадцать пять, — сказала Алина. — Кто там зарегистрирован, кто арендует, кто имеет доступ.
— Я не имею права разглашать личные данные жильцов, — сказала Лариса. — Это закон.
— Это не жилец, — сказала Алина. — Это преступник. Там заперта женщина. Я нашла её в подвале. Она стучала мне из-за стены.
Лариса Викторовна помолчала. Потом медленно, с явным усилием, ответила:
— В квартире двадцать пять никто не зарегистрирован. Там давно никто не живёт. Квартира пустует уже больше десяти лет. Я знаю это, потому что веду учёт. Если вы думаете, что там кто-то есть, вы ошибаетесь.
— Я не ошибаюсь, — сказала Алина.
Она вытащила из кармана обломок ключа и положила на стол. Тот самый ключ, который нашла утром на столе. Старый, тёмный, с облупившейся позолотой.
— Этот ключ я нашла у себя на столе, — сказала Алина. — Он от квартиры двадцать пять. Кто-то положил его туда, пока я спала. И этот человек знает, что я живу в квартире пятнадцать.
Лариса Викторовна посмотрела на ключ. И Алина увидела, как изменилось её лицо. Оно побелело. Всего на секунду, но достаточно, чтобы Алина заметила.
— Откуда он у вас? — спросила Лариса шёпотом.
— Я же вам сказала. Я нашла его на столе. Я не знаю, кто его там оставил, но...
— Вы должны уйти, — перебила Лариса, поднимаясь. — Сейчас. Немедленно.
— Что? — Алина растерялась. — Но я ещё не закончила...
— Вы закончили, — голос Ларисы стал резким, почти истеричным. — Уходите. И не возвращайтесь. Если вы ещё раз позвоните или придёте, я вызову полицию и заявлю о преследовании. Вы меня поняли?
Она вышла из-за стола, открыла дверь и жестом показала Алине на выход. Алина медленно поднялась. Взяла ключ. Она хотела что-то сказать, но увидела взгляд Ларисы — испуганный, молящий, и замолчала.
Она вышла в коридор и направилась к выходу. Но на пороге остановилась. Ей нужно было ещё раз взглянуть на стол Ларисы. Она обернулась — через стеклянную стену кабинета она увидела, как Лариса Викторовна стоит у стола и смотрит на бумаги. Её руки дрожали.
Алина заметила краешек документа, лежащего на столе. Белый лист с синей полосой, штамп, подпись. Договор аренды. Она не могла прочитать текст полностью, но смогла разобрать верхнюю часть.
«Договор аренды жилого помещения №25 по ул. Заречной, д. 7».
И ниже — дата. Три месяца назад.
И ещё ниже — подпись арендатора. Чёткая, разборчивая, шариковой ручкой.
«Шведов Н.П.»
Алина застыла. Она смотрела на бумагу через стекло, и мысли метались в голове. Лариса Викторовна солгала. Квартира не пустует. Квартира сдана в аренду Шведову. Три месяца назад. Она знала это. Она знала, что он там живёт.
Но почему она солгала? Почему она скрывает?
Алина медленно отошла от стекла. Она больше не хотела возвращаться в кабинет. Она хотела одного — выбраться отсюда и подумать. Но в голове уже созревала новая мысль.
Лариса Викторовна не просто знала о Шведове. Она была с ним связана. Она боялась его. Или помогала ему.
Алина вышла из здания. Стояла на крыльце, смотрела на серое небо, и внутри неё нарастала холодная ярость.
В этом доме все молчали. Галина Петровна знала. Лариса Викторовна знала. Участковый Максим знал. Все знали, но никто ничего не делал.
Алина сжала кулаки. Она подняла голову и посмотрела в сторону дома, где жила.
Заречная, семь.
Она вернётся. Она найдёт Ольгу. И она заставит их всех говорить.
Она набрала номер участкового.
— Максим, — сказала она, когда он ответил. — Мне нужно, чтобы вы приехали на Заречную, семь. Сейчас. С обыском. Я знаю, где Ольга.
На том конце провода повисла тишина. Потом Максим сказал:
— Я не могу. У меня нет оснований.
— Есть, — сказала Алина. — У меня есть запись её голоса. И у меня есть свидетельница — Галина Петровна. И я знаю, что в подвале замурована стена. И за ней — человек.
Максим молчал так долго, что Алина уже думала, что он повесил трубку. Но потом он сказал тихо, почти шёпотом:
— Ты не понимаешь, что делаешь. Этот дом... Ты не знаешь, что там.
— Тогда скажи мне, — сказала Алина.
И в этот момент Максим сказал то, что перевернуло всё:
— Шведов был звукорежиссёром. И он делал записи для моего отца. Мой отец был начальником полиции. Он знал про квартиру двадцать пять. Он знал, но ничего не делал. Потому что Шведов записывал не только их. Он записывал и полицейских. И моего отца тоже.
Алина не могла дышать. Она смотрела в телефон и не понимала, что слышит.
— Я не могу приехать, — сказал Максим. — Я увольняюсь. Ты сама. Ты должна справиться сама.
Он отключился.
Алина стояла на крыльце, сжимая телефон, и смотрела вдаль. Мир вокруг неё сужался до одного дома, до одной квартиры, до одной стены, за которой кто-то стучал.
Она убрала телефон в карман. И пошла к дому.
Глава 7
Алина шла по тротуару, и каждый шаг отдавался в висках. Она знала, что Максим не придёт. Знала, что Лариса Викторовна не поможет. Знала, что Галина Петровна старая и напуганная. Она была одна. Всё, что у неё было, — это запись голоса Ольги, фотография, обломок ключа и стена в подвале, за которой кто-то стучал.
Она вошла в подъезд. Лифт не работал, и она пошла пешком — медленно, тяжело, останавливаясь на каждой площадке. Второй этаж, третий. На четвёртом она задержалась, посмотрела на свою дверь. Обломок ключа всё ещё торчал из замка. Она хотела зайти, взять что-нибудь — молоток, фонарик, ещё раз послушать запись. Но ноги сами понесли её выше.
Пятый этаж. Она остановилась перед дверью квартиры 25. Серая, облупившаяся, с белыми разводами. Никакого света из-под двери, никаких звуков.
Алина вытащила обломок ключа. Тот самый, с которым она стояла в кабинете Ларисы Викторовны. Она вставила его в замочную скважину. Он не вошёл до конца. Она надавила — бесполезно. Ключ был не от этой двери. Он подходил к её замку, но не к двери Шведова. Он был приманкой.
Она вытащила ключ и постучала.
Три удара. Пауза. Ещё три.
Тишина.
Алина приложила ухо к холодной поверхности двери. Сначала ничего — только гул в трубах, далёкий звук машин, ветер в вентиляции. Она уже хотела отойти, но вдруг, сквозь бетон и штукатурку, пробилась музыка.
Та самая. Тягучая, на одной ноте. Как будто кто-то зажал клавишу пианино и не отпускал. Она шла из глубины квартиры — глухая, монотонная, она давила на барабанные перепонки. Алина стояла, не двигаясь, и слушала.
Минута. Две. Три. Музыка не прекращалась. Она вползала в уши, заполняла голову, мешала дышать. Алина закрыла глаза, пытаясь отгородиться от неё. Но звук был везде — в стенах, в полу, в трубах. Дом пел её голосом.
И вдруг музыка оборвалась.
Резко, как обрезанная струна. Тишина упала на плечи тяжестью. Алина открыла глаза и увидела, что дверь открывается.
Бесшумно. Плавно. Изнутри. Никто не толкал её — она просто поплыла в сторону, открывая чёрный проём. Внутри было темно. Алина вглядывалась в коридор, пытаясь разглядеть хоть что-то. Сначала ничего. Потом она заметила свет — тусклый, жёлтый, он шёл из комнаты в конце коридора. Оттуда, где открыта дверь.
Алина сделала шаг. Потом ещё один. Она перешагнула порог, и дверь за её спиной бесшумно закрылась.
Она была внутри.
Коридор квартиры 25 пах старой пылью и ещё чем-то — сладковатым, тяжёлым, как запах старых плёнок. Стены были заклеены газетами, и на них, сквозь пожелтевшие листы, проступали пятна. Вдоль стен стояли стеллажи — десятки, сотни кассет, дисков, плёнок. Они покрывали стены от пола до потолка. Каждая была подписана.
Алина прошла несколько шагов. Она смотрела на полки, и глаза выхватывали надписи на коробках: «Квартира 15. Ночь 1», «Квартира 15. Ночь 2», «Квартира 15. Утро», «Квартира 15. Голос». Дальше — другие номера квартир, другие названия. «Квартира 3. Шаги», «Квартира 8. Разговор», «Квартира 11. Ссора».
Это была не просто квартира. Это был архив. Коллекция звуков всего дома.
Алина шла дальше, и на каждой полке находила своё имя. «Алина. Шёпот», «Алина. Дыхание», «Алина. Сон». Она брала одну кассету за другой и смотрела на надписи. Он записывал её каждую ночь. Каждый вздох, каждый шорох, каждый скрип кровати. Всё, что она делала, он записывал и хранил здесь.
Она подошла к комнате, откуда шёл свет. Дверь была открыта, и она заглянула внутрь.
Комната была пустой. Только стул посередине и старый магнитофон на полу. На стуле сидело что-то, накрытое простынёй. Алина подошла ближе, протянула руку и дёрнула простыню.
Под ней оказался манекен. Старый, потрескавшийся, с женской фигурой. На нём был серый халат, а на шее висел диктофон. Алина отшатнулась. Она смотрела на манекен, и её сердце билось так громко, что она слышала его в ушах. Но манекен не шевелился.
И тогда из динамика диктофона донёсся голос Шведова:
«Привет, Алина. Я знал, что ты придёшь. Ты всегда приходишь».
Алина обернулась. Она смотрела на дверь — она всё ещё была открыта, ведущая в коридор. Но в проёме стояла тень. Высокая, широкая.
Шведов был в квартире. Он стоял и смотрел на неё.
— Я ждал тебя, — сказал он.
И шагнул вперёд.
Глава 8
Алина не побежала. Она не могла. Ноги приросли к полу, и она стояла, глядя на тень в проёме, на силуэт, который медленно шагнул вперёд. В руке Шведова горел фонарик, и свет ударил ей в лицо, ослепляя.
— Ты не уйдёшь, — сказал он. — Не сейчас. Ты только что пришла.
Алина отступила назад, упёрлась спиной в стену. Кассеты звякнули, одна упала на пол, раскрывшись. Она не знала, что делать — бежать, кричать, звать на помощь. Внутри всё онемело.
— Зачем ты здесь? — спросила она, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Шведов шагнул ближе. Теперь она видела его лицо — бледное, с глубоко посаженными глазами, с узкими губами, сложенными в полуулыбку. Он был в том же сером костюме, что и в домофоне. Только сейчас он стоял перед ней, настоящий, живой, и от него пахло старой бумагой и сыростью.
— Ты искала меня, — сказал он. — Ты стучала. Ты хотела узнать, кто я. Ну вот я перед тобой.
— Ты держишь Ольгу, — сказала Алина. — Где она?
Шведов улыбнулся. Улыбка не коснулась глаз.
— Ольга — моя лучшая запись, — сказал он. — Но она заканчивается. Ты — новая. Твой звук чище. Твой голос звонче. Я выбрал тебя, Алина. С первого дня.
Она смотрела на него, и внутри поднималась волна отвращения и страха.
— Ты сумасшедший.
— Нет, — сказал он. — Я коллекционер. Я сохраняю звуки, которые исчезают. Каждый человек издаёт уникальный звук — дыхание, шаги, голос. Когда человек умирает, его звук умирает вместе с ним. Но я сохраняю их. Моя коллекция будет жить вечно.
Он шагнул ещё ближе, и Алина вжалась в стену. Он остановился в метре от неё.
— Ты будешь моей лучшей записью, — сказал он. — Я уже записал твой сон, твой шёпот, твой плач. Но я ещё не записал твой крик. Я хочу записать твой крик.
Он протянул руку, чтобы коснуться её лица.
Алина вывернулась. Она ударила его локтем в грудь, он качнулся, и она проскочила мимо, в коридор, к выходу. Она добежала до двери, дёрнула ручку — заперто. Она дёрнула снова, колотя по металлу, и в этот момент Шведов схватил её за плечо и отбросил к стене.
Она упала, ударилась головой, на мгновение потеряла сознание. Когда очнулась, Шведов стоял над ней, держа в руке диктофон.
— Ты не убежишь, — сказал он. — Ты теперь часть моей коллекции.
Он не запер её. Он не ударил. Он просто ушёл в комнату и закрыл за собой дверь. Алина лежала на полу в коридоре, приходя в себя, слышала его шаги за дверью, и понимала, что он даёт ей шанс сбежать. Но она не сбежала.
Она встала, держась за стену. Голова гудела. Она посмотрела вокруг — на стены, завешанные плёнками, на стеллажи с диктофонами, на газеты, заклеивающие трещины.
И пошла дальше. Вглубь коридора.
Там была комната. Маленькая, без окон, освещённая одной лампочкой. В комнате стоял стул, стол, а на столе — диктофоны. Десятки диктофонов, соединённых проводами, как паутина. А над ними, на стене, было расписание.
«Понедельник: Катя. Вторник: Сергей. Среда: Алина. Четверг: Алина. Пятница: Алина. Суббота: Алина. Воскресенье: Алина».
Каждый день. Всю неделю. Её имя было везде.
Алина подошла к диктофонам. Они были старыми, с кассетами. Она взяла один из них, прочитала надпись: «Алина. Ночь 1». Вставила кассету, нажала воспроизведение.
Из динамика пошёл шум. А потом — её собственное дыхание. Ровное, глубокое. Она спала. Дыхание стало тише, потом снова громче. Потом она перевернулась, и диктофон записал звук простыни. И вдруг, совсем тихо, она заговорила во сне.
«Мама...»
Алина замерла.
Она произнесла имя. Имя своей матери. «Елена». Она никогда не произносила это имя вслух. Никому не рассказывала. Даже в дневнике не писала. Оно хранилось внутри неё, как тайна. И Шведов записал его. Через пол.
Алина выключила диктофон. Руки дрожали так, что кассета выпала. Она смотрела на стену, на расписание, на своё имя, написанное от руки. Он слушал её каждую ночь. Он знал все её тайны. Он знал её мать, её сны, её страхи. Он знал всё.
Она опустилась на колени. Не от страха. От отчаяния. Она поняла, что он не просто коллекционирует звуки. Он живёт через них. Он не выходит из дома, потому что дом — это его мир, его музыка. И она стала частью этой музыки.
Но внутри, среди отчаяния, что-то щёлкнуло. Он не просто слушает — он записывает. А значит, кассеты можно найти. Кассеты можно украсть. Кассеты можно использовать как доказательство.
Алина встала. Она быстро осмотрела комнату. Стеллажи, кассеты, плёнки. Она взяла несколько — те, где была надпись «Ольга», «Алина», «Катя». Сунула в карманы. Она не знала, сколько их, но взяла столько, сколько могла унести.
И когда она вышла из комнаты, она увидела, что дверь в коридор открыта.
Шведов стоял в проёме. Он смотрел на неё и улыбался.
— Ты взяла мои кассеты, — сказал он. — Ты можешь взять их. Но ты не сможешь уйти.
Алина сжала кассеты в карманах. Она смотрела на него, и внутри неё нарастала решимость.
— Ты не сможешь остановить меня, — сказала она. — Я выйду отсюда. И я вернусь с полицией.
— Полицией? — Шведов рассмеялся. — Ты думаешь, они придут? В этот дом? Они уже были здесь. Они знают. Но они ничего не делают. Потому что я записываю их. Всех. Их крики, их ссоры, их измены. Я знаю их секреты. И они знают, что я знаю. Поэтому они молчат.
Он шагнул к ней, и Алина снова отступила.
— Ты одна, Алина, — сказал он. — Ты всегда была одна. И ты всегда будешь одна. Ты можешь кричать. Но никто не услышит.
Он протянул руку, чтобы коснуться её лица.
И в этот момент Алина ударила его диктофоном по голове.
Он пошатнулся, упал на колени. Она перешагнула через него и побежала к выходу. Она распахнула дверь и вылетела на лестницу. Она бежала вниз, перепрыгивая через ступени, сжимая в карманах кассеты, и за спиной слышала только смех.
Смех Шведова. Он доносился из открытой двери, как музыка. И в этом смехе не было злобы. Только радость. Радость коллекционера, который получил новый экспонат.
Алина выбежала из подъезда. Стояла во дворе, дрожа, сжимая в руках кассеты. И знала: он прав. Она одна. Но теперь у неё есть доказательства. И она знала, что должна сделать. Она должна найти Ольгу. Она должна сломать ту стену в подвале. Она должна освободить её. И тогда Шведов проиграет.
Она посмотрела на кассеты в руках. «Ольга. Ночь 43». «Катя. Ночь 1». «Алина. Ночь 1».
Она посмотрела на дом. На пятый этаж, где горел свет. На подвал, где ждала стена.
Она знала, что должна вернуться.
И она вернётся.
Глава 9
Алина влетела в свою квартиру и захлопнула дверь. Задвинула задвижку — старую, ржавую, которую никогда не использовала. Потом придвинула к двери стул, потом стол, потом ещё стул. Она знала, что это не остановит его, но ей нужно было хоть что-то сделать. Хоть что-то, чтобы отделить себя от него, от его голоса, от его смеха, который всё ещё звучал в ушах.
Она прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. В кармане лежали кассеты — Ольга, Катя, её собственная. Она слышала, как они шуршат при каждом движении. Она сжала их в кулаке, потом вытащила, положила на стол. Они лежали перед ней, как доказательства, как улики, как ключи к чему-то, что она ещё не понимала.
Но сейчас ей нужно было другое. Ей нужно было убедиться, что он не слышит её. Что он не записывает каждое её слово. Что она может говорить свободно, без его присутствия в стенах.
Алина медленно прошла по квартире. Сначала коридор — провела рукой по стенам, заглянула в углы, осмотрела плинтусы. Ничего. Ванная — проверила трубы, краны, щели за унитазом. Всё чисто. Кухня — посмотрела за холодильником, за шкафами, под раковиной. И там, за трубой отопления, она заметила маленькую чёрную проволоку. Она потянула за неё, и из щели выпал маленький микрофон, примотанный к металлу синей изолентой. Он был старым, но работал — маленькая красная лампочка горела тусклым светом.
Она выдернула его и раздавила ногой.
Потом пошла в спальню. Это была самая маленькая комната, где она спала, где проводила каждую ночь, где он записывал её голос во сне. Она опустилась на колени и начала осматривать пол. Каждая доска, каждая трещина, каждая щель между паркетинами. Она провела пальцами по щелям, и нащупала ту, что была замазана шпаклёвкой, но не так давно. Шпаклёвка была мягкой — она нажала, и она легко вывалилась.
Под ней оказалась дыра. Маленькая, полсантиметра в диаметре. Алина поднесла глаза к дыре и заглянула внутрь. Там, в темноте, в слое пыли и старой штукатурки, она увидела блеск металла. Она просунула палец и нащупала предмет. Микрофон. Примотанный изолентой к трубе отопления, которая проходила через перекрытие.
Шведов установил его там. Когда? Вчера? Сегодня? Пока она была у Галины Петровны? Он мог зайти в её квартиру, когда она спала, когда её не было, когда она выходила на балкон или в подвал. Он мог сделать это в любой момент. И она даже не знала.
Она выдернула микрофон с корнем, разорвала провода. Сжала его в руке — маленький, чёрный, безобидный на вид. И в этот момент сверху раздался удар. Тяжёлый, яростный. Как будто нога топнула в пол со всей силы.
Алина замерла. Она смотрела на потолок, и внутри неё волной поднялся страх. Он знал. Он чувствовал, как она выдёргивает его микрофоны. Он был связан с ними, с каждым звуком, с каждой вибрацией. И когда она перерезала провода, он почувствовал это — как удар в собственное тело.
Удар повторился. Громче. Ещё. И ещё.
Она смотрела, как потолок дрожит, как штукатурка сыплется мелкими крошками. Он топал, как ребёнок в истерике. Она думала, что он спустится, выломает дверь, ворвётся. Но вместо этого он остановился.
Тишина. Потом — его голос. Приглушённый, но отчётливый, через бетон.
«Ты убрала мой подарок».
Алина молчала. Смотрела в потолок, сжимая микрофон в руке.
«Я подарю тебе новый».
Она ждала. Он не сказал больше ни слова. Только шаги — медленные, тяжёлые, удаляющиеся вглубь его квартиры. Потом хлопнула дверь. Потом тишина.
Алина выдохнула. Она не могла дышать несколько секунд, и когда воздух вернулся в лёгкие, она почувствовала, как ноги подкашиваются. Она села на пол, прижалась спиной к кровати и закрыла глаза.
Она знала, что он не ушёл. Он ждал. Он всегда ждал.
Она открыла глаза. В руке — чёрный микрофон. Она раздавила его пальцами. Пластмасса треснула, острые края впились в ладонь, но она не чувствовала боли. Она чувствовала только холодную ярость.
Она встала. Прошла на кухню, взяла молоток. Подошла к стене, которая отделяла её спальню от лестничной клетки, и прислушалась. Тишина.
Она подошла к другой стене — той, что граничила с соседней квартирой. Прислушалась. Там было тихо. Никто не кричал. Никто не звал на помощь.
Она прошла к входной двери, отодвинула стулья и выглянула в глазок. Коридор был пуст.
Она посмотрела на потолок. Пятно сырости стало больше. Оно расползлось по всей кухне, затекая в углы, на стены. Капли воды падали в таз, который она поставила накануне. Кап. Кап. Кап. Как метроном. Как счётчик времени.
Алина взяла телефон. Она хотела позвонить в полицию. Но понимала, что они не приедут. Максим сказал, что не может. Лариса Викторовна сказала, что она лжёт. Все молчали. Кроме неё.
Она убрала телефон. Она смотрела на кассеты на столе, на разбитый микрофон в руке, на дыру в полу в спальне, на потолок, который капал.
И решила.
Она возьмёт кассеты, запись Ольги, и отнесёт в прокуратуру. Она напишет заявление, приложит доказательства. Она будет кричать, пока её не услышат.
Но сначала она должна убедиться, что Ольга жива. Что она не задохнулась, не умерла от голода, не исчезла навсегда. Она должна увидеть её. Своими глазами.
Она снова надела куртку. Собрала кассеты, положила в сумку. Взяла фонарик и молоток. Она спустилась в подвал.
Там было темно. И пахло мокрым бетоном. Она включила фонарик, прошла вдоль труб, мимо старых ящиков, мимо ржавых стеллажей. Она остановилась у стены из нового кирпича. Приложила ухо.
Тишина.
Она постучала. Три раза. Пауза. Ещё три.
И из-за стены, слабо, как эхо, пришёл ответ. Стук. Три удара. Пауза. Ещё три.
Алина улыбнулась. Ольга была там. Она была жива.
Она подняла молоток. И ударила.
Первый кирпич треснул. Второй — отвалился. Алина ударила снова, и стена начала открываться, как рана. Она работала яростно, не чувствуя усталости, разбивая кирпичи, отбрасывая их в сторону.
Пыль осела. Она поднесла фонарик к отверстию и заглянула внутрь.
Там была девушка. Худая, бледная, в грязной одежде. Она сидела, поджав колени к груди, и смотрела на Алину. В глазах её не было страха. Только усталость и неверие.
Алина протянула руку.
— Ольга? Я здесь. Я пришла.
Девушка медленно поднялась. Сделала шаг к отверстию. Она была слаба, едва держалась на ногах, но она шла. Она добралась до края стены и взяла Алину за руку.
Алина потянула её на себя. Ольга перешагнула через обломки, встала на пол в подвале, пошатнулась и упала. Она была лёгкой, как перо. Алина обняла её, пытаясь согреть, и чувствовала, как Ольга дрожит.
— Ты пришла, — прошептала Ольга. — Я думала, никто не придёт.
Алина сжала её крепче.
— Я здесь. Теперь я здесь.
Она помогла Ольге встать и повела её к выходу. Они шли медленно, через тёмный подвал, по лестнице, вверх. Когда они вышли во двор, солнце слепило, и Ольга зажмурилась.
Она сделала шаг вперёд. И упала на колени, не в силах идти.
Алина наклонилась, пытаясь поднять её.
И в этот момент она услышала голос с балкона пятого этажа.
Шведов стоял там. В сером костюме. Смотрел вниз. Он не кричал. Он улыбался. И он сказал громко, так, чтобы слышали все во дворе:
«Спасибо, что вернула её. Я уже скучал по её голосу».
Алина подняла голову. Она смотрела на него, и внутри неё не было страха. Только твёрдая, холодная ненависть.
— Ты её не получишь, — сказала она.
И повела Ольгу прочь.
Глава 10
Алина оставила Ольгу на диване, укрыла её пледом и тихо вышла в коридор. Она подошла к двери и остановилась. Баррикада, которую она соорудила в панике, когда вбежала в квартиру, всё ещё стояла — стул, стол, ещё стул, наспех наваленные друг на друга. Задвижка была задвинута.
Она смотрела на всё это и понимала: этого недостаточно. Стулья лёгкие, стол шаткий. Шведов, если захочет войти, сметёт их одной рукой. Ей нужно было что-то более надёжное.
Она оглянулась на коридор. В углу стоял старый шкаф-купе, тяжёлый, дубовый, который она не могла сдвинуть одна, когда въезжала. Но сейчас, с адреналином, она чувствовала в себе силы. Она упёрлась плечом в шкаф и начала толкать его к двери. Шкаф скрипел, царапая пол, но она толкала, пока он не встал вплотную к двери, перекрывая проход.
Она отошла, оценила работу, потом вернулась за столом и стульями. Она не убирала старую баррикаду — она усилила её, добавив шкаф, и придвинула всё это так плотно, что дверь теперь было не открыть снаружи. Она проверила задвижку — старую, ржавую, которую никогда не использовала. Она выдержала.
Потом она опустилась на колени с рулоном скотча. Она заклеила все щели в полу, все дыры в плинтусах, все вентиляционные отверстия, где мог бы пройти звук. Где мог бы пролезть микрофон. Она заклеивала, пока скотч не кончился. Потом встала, размяла затёкшую спину и села в кресло в гостиной, откуда видела дверь.
Она не знала, поможет ли это. Она не знала, остановит ли это Шведова. Но она должна была сделать хоть что-то. Хоть что-то, чтобы почувствовать себя в безопасности.
Она сидела в тишине и слушала, как капает вода в тазу на кухне. Кап-кап-кап. Как тикают часы. Как дышит Ольга.
Она ждала.
Час прошёл в тишине. Алина почти задремала в кресле, когда сверху раздался звук. Сначала скрип половиц — медленный, осторожный. Потом шаги — тяжёлые, от угла до угла, как всегда. А потом шёпот, приглушённый бетоном, но отчётливый, злой:
«Ты убрала мой подарок».
Алина открыла глаза. Она не шевелилась. Она смотрела в потолок, и внутри неё всё сжалось.
Шёпот повторился:
«Я подарю тебе новый».
Она не ответила. Она сидела неподвижно, стараясь дышать ровно. Ольга на диване вздрогнула, но не проснулась. Алина поднесла палец к губам, хотя знала, что Ольга не видит её.
Тишина. Шаги затихли. Потом снова — скрип, шаги, и снова — шёпот:
«Ты вернула её. Но ты не спрячешь её. Я всегда слышу».
Алина сжала кулаки. Она хотела закричать, но понимала, что это только даст ему то, чего он хочет. Звук. Её голос. Её крик. Она молчала.
Прошла минута. Две. Тишина. И вдруг она услышала шорох — не сверху, а у двери. Словно кто-то просунул что-то в щель под дверью.
Она медленно поднялась, стараясь не шуметь. Прошла в коридор. Там, на полу, лежал белый конверт. Обычный, бумажный, без марки, без адреса. Она наклонилась и взяла его. Он был лёгким.
Она открыла его и вытащила содержимое. Фотография. Глянцевая, цветная, напечатанная на обычной бумаге. Алина смотрела на неё, и внутри неё всё оборвалось.
На фотографии была она. Она лежала на диване, там же, где сейчас спала Ольга. Глаза закрыты, лицо спокойное, рука под головой. Она спала. Снимок был сделан сверху — через потолок, через пол. Он заснял её в тот момент, когда она не знала, что за ней наблюдают. В тот момент, когда она была беззащитна.
Алина перевернула фотографию. На обороте было написано шариковой ручкой:
«Ты не спишь, когда я хочу. Но я всегда слышу твоё дыхание. Я люблю его».
Она сжала фотографию в руке. Руки дрожали. Она хотела разорвать её, сжечь, выбросить, но понимала, что это не имеет значения. Он сделает новую. Он всегда делал новые.
Она положила фотографию на стол, рядом с кассетами. Посмотрела на неё, на своё спящее лицо, и почувствовала, как по телу пробегает холод.
Она знала, что должна уйти. Уйти из этого дома, забрать Ольгу, поехать в полицию, в прокуратуру, в больницу. Но она не могла. Не сейчас. Он ждал, когда она выйдет. Он ждал, когда она сделает шаг. И тогда он сделает свой.
Алина вернулась в гостиную. Ольга проснулась. Она сидела на диване, обхватив колени руками, и смотрела на Алину.
— Он пришёл? — спросила она тихо.
Алина кивнула.
— Он прислал фотографию. Меня. Спящей.
Ольга не удивилась. Она закрыла глаза и сказала:
— Он делал так со мной. Каждую ночь. Он присылал мне фотографии, где я сплю. Он говорил, что я красивая, когда молчу.
Алина села рядом с ней.
— Ольга, мы должны уйти. Мы должны вызвать полицию, рассказать всё. У нас есть доказательства.
Ольга покачала головой.
— Он не даст нам уйти. Он ждёт. Он всегда ждёт. Когда я пыталась сбежать, он нашёл меня. Он сказал, что если я ещё раз попытаюсь, он зашьёт мне рот. И я боялась.
Алина сжала её руку.
— Теперь ты не одна, — сказала она. — Мы справимся.
Она посмотрела на окно. Там, за стеклом, уже темнело. Стемнеет через час. И тогда он выйдет. Или не выйдет, но будет ждать.
Алина встала. Она подошла к шкафу и достала старый молоток, который остался от бабушки. Тот самый, которым она разбила стену в подвале. Она положила его на стол рядом с фотографией.
Она не знала, что будет делать. Но знала, что будет молчать. Молчать, чтобы он не слышал её. Молчать, чтобы он не победил.
И когда она снова села в кресло, сверху раздался голос:
«Ты не заговоришь?»
Она молчала.
«Ты не закричишь?»
Молчала.
«Я подожду, — сказал он. — Я умею ждать. Я ждал Ольгу сорок три ночи. Я подожду тебя столько, сколько надо».
И тишина.
Алина сидела в кресле, смотрела на молоток и фотографию, и внутри неё зрело решение. Она должна была действовать. Она должна была найти способ победить его. Не криком, не страхом. Чем-то другим. Чем-то, что он не сможет записать.
Она взяла молоток и встала. Она знала, что делать.
Бесплатный фрагмент закончился.
