Читать книгу: «Последний следопыт»

Пролог

Светильник, чаша с тлеющим мхом и жиром, отбрасывал на низкий потолок из брезента пляшущие, пульсирующие тени. Они напоминали то ли крылья гигантской моли, то ли пульсацию чего-то живого, растущего прямо над головой. Коди прижался к матери, чувствуя тепло ее тела сквозь рубаху и запах – запах дыма, целебных трав и родной, единственной в мире безопасности.

– Мама, – его шепот был громче, чем любой звук снаружи. – Расскажи еще раз. Про то, каким все было… до.

Бренда вздохнула. Это был не вздох раздражения, а звук, похожий на шелест старого пергамента, на котором написано что-то очень важное и очень болезненное.

– Опять, птенчик мой? Ты же знаешь ее наизусть.

– Ну расскажи. Про настоящее небо? – Он упирался подбородком ей в руку, его взгляд требовал не развлечения, а подтверждения. Что эта сказка – правда. Что голубизна и белизна не просто слова из забытого языка.

И она начала. Ее голос стал тише, ровнее, уводя их обоих из подземной темноты куда-то далеко, в пространство памяти, которое было для нее священной реликвией, а для него – волшебной картой.

– Небо… – прошептала она, и ее глаза, глядя в потолок, будто видели сквозь него. – Оно не было одним. Оно менялось. Утром оно могло быть розовым и перламутровым, как внутренность раковины, которую мы нашли у старого русла. Днем – таким глубоким синим, что глазам было больно. Цвета… цвета радости. А по нему плыли облака. Не споровые тучи, серые и тяжелые, что несут яд. Нет. Облака были белыми, пушистыми. Как гигантские клубы чистого пара. Они могли быть похожи на корабли, на драконов, на горы… и ты мог лежать на траве и часами угадывать, на что. И солнце… оно не было красным диском, просвечивающим сквозь смог. Оно было золотым. Теплым. Оно ласкало кожу, а не жгло ее.

Коди зажмурился, пытаясь представить. Золото. Радость. Белые горы в небе. Его мир знал только багровый рассвет, желтоватую мглу дня и кромешную, жуткую черноту ночи, разрываемую всполохами биолюминесценции и далекими вспышками молний в споровых бурях.

– А города? – прошептал он, уже уносясь.

– Города… – голос Бренды на миг оживился, в нем зазвучала гордость, которой она уже почти не помнила. – Они были из стекла и стали. Высотные, до самых облаков. По ночам они светились миллионами огней – не как наш светильник, а ровным, холодным, уверенным светом. И люди… их были миллионы. Они не прятались. Они ходили по улицам, смеялись, ели в местах, где тебе приносили еду, которую не ты сам вырастил или поймал. Они летали по небу на… машинах с крыльями. И все было… тихо. Не тишиной пустоты, как здесь ночью, а мирным, спокойным гулом жизни. Гудком машин, музыкой из окон, смехом. Никто не боялся выйти за порог. За порогом не было гигантских растений пытающихся тебя схватить.

Она замолчала, и в тишине стало слышно, как снаружи скребется о стену что-то маленькое и цепкое. Коди не шевелился, боясь разорвать хрупкую ткань рассказа.

– А потом… – его голос был еле слышен.

Лицо Бренды напряглось. Тени под ее глазами стали глубже. Она обняла его крепче.

– А потом небо… разорвалось. Это было не сразу. Сначала пришли вести от ученых. Потом… мы увидели сами. – Она говорила теперь монотонно, как заклинание, как молитву об окончании кошмара. – Они появились ночью. Не один, как в древних историях. Множество. Сотни. Они падали не так, как падает камень. Они… горели. Ярче, чем солнце. Полосы ослепительного, жестокого белого и зеленого света раздирали черноту. Они не молчали. Они гудели. Гул стоял в костях, в зубах, земля дрожала, даже когда они были еще высоко. А потом… удары.

Она замолчала, прислушиваясь к эху тех ударов, которые все еще звучали в ее черепе.

– Мир стал ярко-белым. Не от огня – от света в атмосфере. Как будто небо раскалилось добела. А потом пришел Пепел. Не тот, что от огня. Другой. Серебристый, тяжелый, живой. Он закрыл солнце. И когда он начал оседать… все стало меняться. Расти. Мутировать. Исчезать.

Коди видел это. В своем воображении он видел огненные стрелы, белый ужас, падающую тьму. Его сердце колотилось.

– Ладно, милый, – голос Бренды внезапно вернулся в настоящее, стал твердым, бытовым. Она поправила одеяло. – Довольно на сегодня. Пора спать.

– Но мама! – он вскочил на локте, глаза его горели. – А что было потом? Как вы выжили? Как нашли это место? Как…

– Коди. – В ее голосе прозвучала сталь, та самая, что позволила ей выжить. – Ложись. Спи. Это уже другая история. Длинная и не для ночи.

Он хотел спорить, но увидел в ее глазах ту самую усталость, края которой были подернуты непролитыми слезами. И страх. Не за них здесь, в относительной безопасности. А за того, кого сейчас не было.

– Папа расскажет? – спросил он, уже покорно укладываясь.

– Папа расскажет, – ее голос снова смягчился, став теплым и обещающим. Она наклонилась, и ее губы, шершавые и потрескавшиеся, коснулись его лба. Это был поцелуй-печать, поцелуй-оберег. – Когда вернется. Он знает эти истории лучше меня. Он… видел больше. А теперь – сон. Спи крепко. Не слушай ветер.

Она еще мгновение посидела на краю его постели, пока его дыхание не стало ровным и глубоким. Потом осторожно встала, взяла светильник и, отбрасывая перед собой море тревожных теней, вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой занавес из плотной ткани.

В темноте Коди лежал с открытыми глазами. Перед ним плясали не тени от окружения, а образы: синее небо-радость, белые облака-города, огненные стрелы, рвущие мир, и лицо отца, которое должно было вернуться и рассказать конец. Именно в этот момент, в этой тишине, наполненной образами апокалипсиса и обещанием отцовского возвращения, и родилось в нем то самое семя. Семя, которое однажды, когда обещание будет нарушено, прорастет безумной, отчаянной решимостью: уйти за Частокол и найти конец истории самому.

Глава 1: Тень отца

«Самая прочная нить – та, что натянута между двумя сердцами через бездну. Её не видно. Её не слышно. Но по ней можно идти, даже в кромешной тьме»

Тиканье часов, отмеряющих секунды в глухой шахтной тиши, было единственным звуком, конкурирующим с ворчанием Коди. Он сидел, поджав ноги, на грубой деревянной лавке, заваленной железным хламом, который пах пылью, окисленной медью и надеждой. На коленях у него лежала причина сегодняшнего раздражения – «Голос Древних», как пафосно окрестил его отец.

Старый портативный радиоприёмник, добытый на прошлой вылазке в «Стальных Руинах». Корпус из потрескавшегося желтого пластика, шкала со стершимися цифрами, прилипшая к динамику сетка. Предмет культа. Связующая нить с призраками прошлого. И, на данный момент, абсолютно бесполезная куча мусора.

– Ну почему? – прошептал Коди, отверткой с магнитом на ручке ковыряясь в недрах открытого корпуса. – Папа же сказал, что на складе их было десятки. Хоть один должен был… хоть пискнуть.

Он знал, как это должно работать. Отец, Луис, рассказывал у костра, размахивая руками: «Представь, Код: голоса из воздуха! Музыка, новости, чьи-то разговоры за сотни километров! Без проводов! Как птицы, только словами!». Коди представлял. Он представлял слишком часто. И теперь, глядя на кучку резисторов и конденсаторов, чувствовал себя обманутым.

Его взгляд, оторвавшись от платы, ускользнул через открытый проем штрека – их «окно в мир». Там, в двадцати метрах, зияла главная шахта, а за ней – Стена. Не метафорическая. Самая что ни на есть настоящая. Частокол из заостренных стальных балок и стволов чертополоха-гиганта, вплетенных в старую решетку шахтного подъема. Сквозь щели в этом импровизированном куполе пробивался тусклый, свет Спрингфилдской Пустоши. Свет, который никогда не был по-настоящему ярким, но никогда и не гас полностью. За Стеной гудело, шелестело и пело свою бесконечную, угрожающую песню то, что они просто называли «Снаружи». Внутри же, в убежище «Ковчег», царила своя, знакомая и убаюкивающая суета. Воздух пах дымом, вареной брюквой и человеческим потом – запах жизни, за которую надо бороться. У дальних сводов, под самодельными светильниками из автомобильных фар, женщины возились на «огороде» – длинных желобах с почвой, подсвечиваемых тусклыми фиолетовыми лампами, где тянулись к свету бледные побеги картошки и гороха. Ритмичный стук дерева по дереву доносился от Гретхен, штопавшей кожаную куртку. Она напевала под нос старую мелодию, слова которой забылись еще у ее бабушки.

Мужчины расположились ближе к центру, к «площади» у старой вагонетки. Старый Барнс с младшим сыном разбирал и чистил единственную на всю общину исправную полуавтоматическую винтовку, движения его были отточены и почтительны. Рядом трое играли в краплёные карты на щепотку соли, их приглушенные возгласы и смех были частью общего фона. А над всем этим, на самом видном месте, возвышалась ветряная мельница. Вернее, ее изуродованный каркас, вокруг которого копошились двое механиков. Лопасть треснула после прошлой споровой бури, и теперь Дирк, огромный рыжебородый детина, держал ее на весу, ворча что-то сквозь зубы, а ловкий, тщедушный Луис пытался стянуть трещину стальными хомутами.

– Эй, Коди! – крикнул Луис, заметив его взгляд. – Брось свою игрушку, иди подержи! Руки чешутся?

– У меня своя играшка, – огрызнулся Коди, не отрываясь от приемника. – И она важнее. Она может… говорить.

– Может, она скажет, где Барнс свой гаечный ключ заныкал? – вставил реплику один из картежников, и все кругом фыркнули.

Коди покраснел, но не ответил. Он привык. «Мечтатель», «голова в облаках». Он знал, что они считают радио бесполезной блажью Луиса, переданной по наследству чудаковатому сыну. Но отец верил. Говорил, что если найти правильную волну, можно услышать не только прошлое. Можно услышать, что «мы не одни».

И сегодня Луис должен был вернуться. Именно сегодня. С очередной вылазки в Руины. Он ушел три дня назад с Гарреттом и Сильвой. Их задача – разведка старого индустриального квартала на предмет непотревоженных складов. «Там, – таинственно сказал на прощание Луис, похлопывая по рюкзаку с инструментами, – могут быть сокровища. Не золото. Знания. Детали. Может, даже… книги».

Коди украдкой посмотрел на часы – грубый кустарный механизм, с треснутым стеклом помеченный зарубками. Стрелка из гвоздя показывала на «Закат». Отец обещал быть к «Полудню». Опоздание на шесть часов.

Полоска света, падающая сквозь щели Частокола, уже не была желтой. Она стала густой, медовой, почти осязаемой, и в ней кружились мириады пылинок – вечных спутников жизни под землей. Шесть часов. Шесть долгих, тягучих часов тишины. Коди чувствовал, как эта тишина въедается под кожу, сверлит висок. Он прикидывал в уме все возможные причины задержки: нашли большой склад, засели на ночь, чтобы разгрузить; попали в споровый туман и вынуждены были отсиживаться; просто отец, вечный мечтатель, увлекся какой-нибудь находкой и потерял счет времени…

«Потерял счет времени». Луис? Никогда. Время для следопыта – кровь и воздух. Он всегда возвращался минута в минуту. «Пунктуальность, сынок, – это уважение к тем, кто ждет. А ждать в нашем мире – самое тяжелое дело».

Коди с такой силой вдавил отвертку в пайку на плате, что та затрещала. Он вздрогнул и отбросил инструмент, будто обжегся.

– Опять ворон считаешь? Скоро они вернутся.

Голос прозвучал прямо у него за ухом, звонкий и чуть хрипловатый от вечного бега по штрекам. Коди даже не обернулся. Он знал, кто это. Знакомый запах – пыль, немного пота и едва уловимый аромат сушеной мяты, которую она жевала, чтобы заглушить постоянный привкус металла в воздухе.

Рыжеволосая с веснушками, как россыпь медных монет по всему лицу, Мэй плюхнулась на лавку рядом, отчего та жалобно скрипнула. Ее движения всегда были немного размашистыми, неловкими, будто ее тело росло быстрее, чем она успевала к нему привыкнуть. Двенадцать лет, как и ему, но она казалась и старше, и беспечнее одновременно.

– Не ворон, – буркнул Коди, не отрывая глаз от клубка проводов. – Ворон здесь не бывает. Их съели летучие мыши-переростки еще до моего рождения.

– Ну так чего уставился? – Мэй без церемоний схватила отвертку с пола и начала вертеть ее в пальцах. – Твоя железяка все равно молчит. Как рыба. Нет, как Барнс после того, как ему на ногу упала та балка.

– Она не молчит. Она… думает, – прошептал Коди, сам понимая, как это звучит глупо. – И отец говорил, что если починить…

– Если починить, мы услышим, как поют призраки? – Мэй фыркнула, но без злобы. Она придвинулась ближе, и ее рыжая грива почти касалась его щеки. – Ладно, показывай, гений. Что у тебя там?

Она уткнулась носом в открытый корпус приемника, и Коди почувствовал, как обычное для него одиночество вдруг отступило, сменившись знакомым, чуть раздражающим, но живым теплом ее присутствия. Мэй была единственной, кто не смеялся над его «железками». Она просто считала их бесполезными, но в силу врожденного любопытства не могла пройти мимо.

– Видишь, вот эта штуковина – это, кажется, конденсатор, – он ткнул пальцем в маленький цилиндр. – А вот эти ножки идут к динамику… к той штуке, которая должна говорить. Но тут… смотри. Коди осторожно приподнял плату пинцетом. Мэй пригнулась еще ниже, почти уткнув нос в потрескавшийся желтый пластик корпуса. Пыль пахла древностью, словно из могилы времени.

– Но тут… смотри, – прошептал он, указывая на черный, аккуратный срез. – Его перерезали. Намеренно.

Мэй присвистнула – тихо, почти неслышно, как змея. Ее веселая беспечность мгновенно испарилась, уступив место сосредоточенной, острой внимательности охотника. Она была дочерью механика и видела разницу между случайной поломкой и вредительством с первого взгляда.

– Кто-то не хотел болтуна, – констатировала она. Ее глаза, зеленые, как молодые побеги в фиолетовом свете гидропоники, сузились. – Страшно становится. Как будто кто-то там, наверху, давно решил, что мы не должны ничего слышать. Кроме…

Она не договорила, но Коди понял. Кроме шелеста Пустоши за Стеной. Кроме скрипа балок и вздохов шахты. Кроме собственных страхов.

– Коди! Мэй!

Голос матери прозвучал негромко, но четко, разрезая тяжелый воздух штрека. Они оба вздрогнули и подняли головы. Из-под низкого свода, ведущего в жилые тоннели, вышла Бренда. Высокая, худая, с лицом, на котором годы жизни в «Ковчеге» высекли не морщины, а скорее, стальные прожилки – линии напряжения вокруг рта, тени под глубоко посаженными карими глазами. Она несла в руках деревянную миску, от которой шел скудный пар.

– Ужин стынет. Или домой, а то так и ночь будешь сидеть с этой… шумовкой, – сказала она, и в ее голосе не было раздражения, только усталая, бесконечная забота, похожая на еще один слой шахтной породы на плечах.

– Мам, – Коди взмолился, не вставая. – Он же скоро должен быть. Я… я могу первый увидеть, когда они откроют ворота.

Бренда подошла ближе, поставила миску на край верстака. Вареная брюква с крошками сушеного гриба. Запах был скудный, но родной.

– Он вернется, когда вернется, – сказала она мягко, но твердо. Положила руку на его взъерошенную темную голову. Рука была шершавой, но тепло ее ладони проникло сквозь волосы прямо в тревожный холод, скопившийся у него внутри. – А ты не вернешься, если сядешь на вечную мерзлоту и простудишь почки. Заканчивай. Иди. Он появится – ты первый узнаешь. Я обещаю.

В ее тоне была та сама непоколебимая уверенность, которая держала на плаву весь их маленький мир. Коди хотел сопротивляться, но его тело, затекшее и продрогшее, уже соглашалось с матерью. Он вздохнул, капитулировав.

– Ладно, – буркнул он, начиная аккуратно собирать разбросанные детали обратно в корпус «Голоса Древних». Работа нервных, чуть дрожащих пальцев.

Мэй поднялась, потянулась, хрустнув костяшками пальцев.

– Ну, мозги, завтра продолжим? Может, найдем проводок, который заставит его спеть тебе колыбельную?

Она ухмыльнулась, стараясь вернуть прежнее, легкое настроение, но тревога застыла у нее в уголках глаз. Коди кивнул, не глядя.

– Ага. Завтра. Спасибо, что посидела.

– Не за что. Скучно было бы одной гонять крыс от огорода, – она щелкнула его по уху и, грациозно перепрыгнув через ящик с гайками, скрылась в тени, по направлению к своему семейному углу, где уже слышался громовой голос Дирка, звавший дочь умываться.

Коди защелкнул последний винт на корпусе радио. Оно снова стало цельным, молчаливым желтым кирпичиком. Он положил его в старую сумку отца, висевшую на гвозде, и поднялся. Ноги затекли и заныли.

– Пошли, сынок, – сказала Бренда, беря миску. Ее движения были экономными, точными. Никакой лишней траты энергии.

Они пошли вглубь штрека, прочь от центральной «площади», где уже зажигали ночные светильники. Звуки жизни в «Ковчеге» менялись: смех и возгласы стихали, сменяясь приглушенными разговорами, скрипом кроватей, плачем младенца. Запах еды и пота становился гуще.

Их дом был в боковом ответвлении, в небольшой, давно выработанной камере. Их дом – это было громко сказано. Это была хижина, втиснутая в каменное лоно шахты. Каркас из подобранных досок и ржавых труб, стены – сшитые и прибитые куски брезента, просмоленной ткани и листов жести с полустершимися надписями. Навес из того же брезента создавал подобие крыши, по которой с тихим стуком капала вечная грунтовая вода, собираемая в пластиковую бочку.

Бренда откинула тяжелую, сшитую из брезента занавес.

Внутри пахло по-другому. Дымом их маленькой печурки-буржуйки, сушеными травами, висевшими пучками у входа, и особым, неуловимым запахом дома – смесью воска, старой бумаги и спокойствия.

Комнатка была не большой. Три узкие койки, приподнятые на ящиках от сырости. Стол, сколоченный из поддона. Полки, вырубленные прямо в мягкой сланцевой породе стены, заставленные немногими сокровищами: книгами в разваливающихся переплетах, коллекцией странных болтов и шестеренок, которую собирал Коди, склянками Бренды с лекарственными настоями. На «стене» из натянутого брезента висела единственная цветная вещь – выцветшая, потрескавшаяся фотография молодых Луиса и Бренды на фоне чего-то зеленого и солнечного. «До». Святыня.

Бренда поставила миску на стол, разожгла фитиль в маленькой масляной лампе. Мягкий, теплый свет выхватил из темноты знакомые очертания, отбросил на брезент огромные, уютные тени.

– Садись, ешь, пока не остыло, – сказала она, снимая свой потертый платок. Коди молча опустился на свою койку. Одеяло было грубым, но чистым. Он взял миску, но не сразу начал есть. Смотрел на фотографию.

– Он точно вернется, да, мам? – его голос прозвучал совсем по-детски, тонко и беззащитно, здесь, в этих стенах, где можно было не казаться сильным. Бренда, стоявшая у печурки и поправлявшая дрова, замерла на мгновение. Потом обернулась. В колеблющемся свете лампы ее лицо казалось высеченным из темного камня, но глаза были живыми и бесконечно глубокими.

– Луис, – произнесла она имя мужа с той особой интонацией, в которой было все: и любовь, и знание, и принятие всей его сути, – он человек слова. Если сказал «вернусь» – вернется. Может, не сегодня. Пустошь… она любит вносить свои поправки. Но он борется. За каждую минуту, за каждый шаг назад к нам. Так всегда было. Так и будет.

Она подошла, села рядом на его койку, обняла за плечи. Коди прижался к ее худому, но невероятно прочному плечу.

– А теперь ешь. Силы понадобятся. И ему, когда вернется, будет приятно видеть сына, а не тень. Коди кивнул, наконец поднес ложку ко рту. Пресная, знакомая до боли еда. Но сегодня она казалась особенно важной. Актом веры. Подкреплением для ожидания.

Снаружи, сквозь слои камня, ткани и страха, донесся последний перед ночным затишьем звук – тяжелый, окончательный скрежет засовов на главных воротах. «Ковчег» закрылся на ночь. Мир снаружи оставался за Стеной. Со всеми своими опасностями, тайнами…

После ужина в комнате повисла особая, приглушенная тишина, которую Коди ненавидел больше всего. Это была не просто тишина отсутствия звуков – это была тишина ожидания, плотная и звенящая, как натянутая струна. Она заполняла пространство между скрипом кровати, между вздохами матери, между падением редких капель воды в бочку.

Коди лежал, сгорбившись под одеялом из грубой шерсти, и уставился в потолок из сшитых кусков брезента. Свет погасшей масляной лампы еще стоял в глазах цветными пятнами, но скоро они растворились, оставив его в совершенной, почти осязаемой темноте. Лишь слабое, фосфоресцирующее зеленоватое пятно на стене – колония выжившего светящегося мха – мерцало, как далекий, больной звездный свет. Оно отбрасывало на потолок причудливые, пульсирующие тени, похожие на внутренности какого-то гигантского, спящего существа.

Слова отца. Они вертелись в голове, не предложениями, а обломками, острыми и ранящими.

«Слушай сюда, Код…» – низкий, хрипловатый от вечного шахтного воздуха голос, которым Луис говорил о важном.

«Пока меня нет – ты в доме мужчина…» – ладонь, тяжелая и теплая, на макушке. Давление, которое было не грузом, а знаком доверия. Печатью.

«Глаза и руки…»

Коди сглотнул комок, застрявший в горле. Глаза? Он весь день пялился в потолок шахты и в потроха мертвого радио. Руки? Они дрожали, когда он нашел тот перерезанный провод.

Он был не мужчиной. Он был мальчишкой, который боится темноты за Стеной и скучает по отцу так, что от этого болит в груди.

«Заботься о маме…»

В темноте он слышал ее дыхание – ровное, слишком ровное для спящего человека. Бренда умела лежать без движения, растворяясь в тишине. Но Коди знал – она не спит. Она слушает. Слушает шахту, слушает его беспокойное ворочанье, слушает пустоту за воротами, из которой не доносится знакомого свиста. Заботиться о ней? Она была скалой, о которую разбивались все тревоги «Ковчега». Она не нуждалась в заботе. Она нуждалась лишь в том, чтобы ее сын не видел, как трескается эта скала изнутри.

Стыд, горячий и едкий, подкатил к горлу. Он зажмурился, вжимаясь лицом в грубую ткань подушки, пахнущую дымом и мылом. Он пытался думать о чем-то другом. О схемах в старых книгах отца. О том, как должен был бы выглядеть «обходной путь» для радиоволн. Но вместо схем перед внутренним взором вставали открытые ворота и молчащая, зловещая тишина Снаружи.

Усталость, накопленная за день нервного ожидания, все же взяла свое. Мысли поплыли, потеряли четкость. Граница между реальностью и забытьем стала зыбкой, как туман над болотом. Дыхание выровнялось, тело обмякло. Темнота за веками сменилась иной темнотой – внутренней, бездонной, из которой начали проявляться образы.

Он стоял посреди главной шахты, на том самом месте, где днем кипела жизнь «Ковчега». Но сейчас это место было мертво. Не просто пусто – а вымерло, как будто все люди испарились в одночасье, оставив после себя лишь холодные следы своего присутствия. Столы и скамьи стояли криво, будто их отшвырнула уходящая сила. На одном из них лежала разбросанная колода карт, и одна, туз пик, медленно съезжала на грязный пол, совершая бесконечное, беззвучное падение.

Воздух был неподвижным и густым. Он не просто не двигался – он, казалось, загустел, превратился в желе. Им было тяжело дышать. Запах… Запах был не их, не человеческий. Это был запах сырой, нетронутой породы из самых глубоких штреков, смешанный со сладковатым, тошнотворным душком гниющей плоти огромного растения. Запах Пустоши, но не снаружи, а здесь, внутри. Как будто она просочилась сквозь Стены, пока он спал.

Он повернул голову, и скрип этого движения отдался в тишине гулким, неприличным эхом. Его взгляд, скользнув по пустым нишам, темным проходам в жилые места, наконец упал на главные ворота.

И сердце его во сне остановилось, а потом рванулось в бешеной, хаотичной пляске.

Ворота были открыты.

Не распахнуты настежь в жесте гостеприимства или бегства. Они были приоткрыты ровно настолько, чтобы в щель мог протиснуться человек. И эта щель была самым ужасным. За ней не было знакомого желтоватого сумрака Спрингфилдской Пустоши. За ней зияла абсолютная чернота. Не цвет, а отсутствие света, плотное, бархатистое, пульсирующее собственной, чуждой жизнью. Оно втягивало в себя взгляд, сулило падение в ничто. И на границе этого ничто, на самой кромке, где слабый зеленый свет мха из шахты пытался бороться с тьмой, стоял силуэт. Высокий. Плечи, знакомые до боли, чуть ссутуленные под невидимой тяжестью. Голова, повернутая в профиль. Образ был его, отцовский, высеченный из памяти тысячами взглядов.

Надежда, дикая, слепая, болезненная, рванулась из груди Коди жгучим потоком.

– Отец? – его голос прозвучал во сне хрипло, глухо, будто его рот был полон той самой густой тишины.

Он не побежал – он поплыл, отталкиваясь от загустевшего воздуха. Ноги двигались с кошмарной медлительностью, каждый шаг требовал нечеловеческих усилий. Он плыл сквозь мертвую пустоту «Ковчега», и вокруг него, в темных проемах тоннелей, чудилось шевеление – будто там, в глубине, что-то наблюдало.

Силуэт не двигался. Не оборачивался. Он стоял, как изваяние, как мраморная стела на краю пропасти. И чем ближе подходил Коди, тем яснее становилась странность. Силуэт не был темным на светлом фоне. Он был провалом. Областью, где свет не отражался, а поглощался без остатка. У него не было черт, не было глубины. Он был дырой в ткани сна.

– Пап! – крикнул Коди уже в нескольких шагах, протягивая руку.

В этот миг силуэт исчез.

Не отвернулся, не шагнул в темноту. Он просто перестал существовать. Растворился, как клякса чернил в стакане воды, не оставив после себя ни колебания воздуха, ни воспоминания о форме. Будто его и не было никогда.

И из черного зева открытых ворот на Коди пахнуло дыханием.

Это не был ветер. Это было движение самой тьмы, ледяное и безжалостное. Оно несло в себе запах космического холода, пыли мертвых планет, древнего, немого равнодушия вселенной ко всему живому. И вместе с этим дыханием, вкрадчиво, едва уловимо, донесся звук.

Тихий, мерцающий, непрерывный треск.

Шшшшшшш-кх-шшшшшш-цк-шшшшш…

Точно такой же белый шум пустоты, какой ловил радиоприемник на мертвых частотах. Звук отсутствия сигнала. Звук абсолютного одиночества.

Коди проснулся. Он не просто открыл глаза. Он вырвался из сна с таким усилием, что все его тело дернулось, ударившись о стенку кровати. Он сидел, опершись на дрожащие руки, грудь вздымалась в немых, хриплых рывках, выжимая из легких отравленный воздух кошмара. Холодный пот струился по спине, пропитывая тонкую рубашку. Во рту пересохло и горчило адреналином.

Он уставился в темноту, глаза широко раскрыты, впиваясь в знакомые очертания. Брезент. Полка с книгами. Слабое зеленое свечение. Дом. Реальность.

Никакого треска. Никакого дыхания Пустоши внутри. Только далекий, успокаивающе обыденный храп и вечный скрип шахты.

Он сглотнул, и звук этот показался ему оглушительно громким. Медленно, не веря собственным мышцам, он потянулся к жестяной кружке с водой. Пальцы обхватили холодный металл. Он поднес ее к губам, и вода, теплая, с легким привкусом железа, хлынула в пересохшее горло, возвращая его к телу, к этой комнате, к этой кровати.

Просто сон, – заставил он себя подумать. Просто мозг. Страх. Ничего больше. Но образ был слишком ярок. Открытые ворота. Силуэт-призрак. И этот треск… Этот треск был точной копией звука из реальности. Не случайность.

Коди опустил кружку, лег обратно, уставившись в потолок. Сон не отпускал. Он впился в сознание холодными когтями. Он был не просто порождением страха. Он был предупреждением. Или зовом.

Он лежал без сна, слушая, как в глубинах «Ковчега» начинает пробуждаться жизнь. Где-то далеко скрипнула дверь. Кто-то закашлял. Начался новый день.

…

Серая пыль утра, пробивающаяся сквозь решетку вентиляционного хода в потолке, лениво кружила в луче самодельной люминесцентной лампы. Коди сидел за грубым столом, подпирая голову руками. Его взгляд был прикован к спине матери. Бренда стояла у печки. Пламя под старой, облупившейся сковородой плясало оранжевыми языками, отбрасывая гигантские, трепещущие тени на стену из шахтных балок. Шипели две лепешки из муки грубого помола и измельченных корнеплодов – обычный завтрак. Каждое ее движение было отточенным, экономичным, лишенным суеты. Она переворачивала лепешки лопаткой, сделанной из куска жести, и Коди видел, как сухожилия на ее тонкой, но сильной руке напрягались и расслаблялись. Этот ритм был знаком ему с детства, он был таким же постоянным, как тиканье часов. Но сегодня этот ритм звучал как барабанная дробь, отсчитывающая часы отсутствия.

– Срок прошел вчера, с закатом, – произнес Коди, и его голос прозвучал неестественно громко в утренней тишине отсека.

Рука Бренды на мгновение замерла над сковородой. Всего на долю секунды. Затем лопатка снова скользнула под подрумяненную лепешку.

– Я знаю, сынок, – сказала она, и ее голос был ровным, как поверхность воды в их самом глубоком водохранилище. Слишком ровным. – Группа Луиса, опытные следопыты. Маршрут до Стальных Руин и обратно сложный. Они могли задержаться из-за погоды, или… или нашли что-то важное, что требует времени. Твоему отцу всегда везло на находки.

– Но он никогда не нарушал сроков, – настаивал Коди, отрывая взгляд от ее спины и уставившись на трещину на столе. Он знал каждую из этих трещин. – Никогда. Он говорил: «Срок – это обещание. Обещание тем, кто ждет». Мы ждем.

Бренда глубоко вздохнула, и ее плечи поднялись, а затем медленно опустились. Она сняла сковороду с огня и поставила ее на керамическую подставку. Повернулась. Ее лицо, еще красивое, но изрезанное сеточкой мелких морщин от постоянного напряжения и недостатка солнца, было спокойно. Но в глазах, серых и глубоких, как сама шахта, плавала тень – тревожная и неуловимая.

– Я жду, Коди. Каждое мгновение. И верю, что он вернется. Он сильный. Умный. Он найдет дорогу домой.– Она подошла к столу, вытерла руки о грубый фартук. Ее пальцы, на секунду, коснулись его взъерошенных волос, едва сдерживая дрожь. – Мы должны верить. Иначе что у нас остается?

– Остаются поиски, – сказал Коди, поднимая на нее взгляд. В его глазах горел огонь, которого так не хватало в ее усталых. – Мы не можем просто сидеть и ждать! Нужно отправить людей. Хоть маленький отряд. По их маршруту. Они могли… могли попасть в ловушку, могли получить ранения. Им нужна помощь!

Бренда опустила руку. Ее спокойствие слегка дрогнуло, уступив место суровой, выстраданной реальности.

– Коди, мы с тобой такие вопросы не решаем. Это решает Совет Старейшин. Они взвешивают риски. На каждого следопыта, отправленного на поиски, не хватит рук на стенах, на гидропонике. Каждая вылазка – это шанс потерять еще кого-то. Закон общины…

– Закон «не рисковать многими ради одного», – закончил за нее Коди, и голос его сорвался. Он знал этот закон наизусть. Он звучал разумно на общих собраниях. Но сейчас он резал как стекло.

Он опустил голову, сжал кулаки под столом. Внутри него бушевала буря из страха, беспомощности и назревающего бунта. Он медленно выдохнул, пытаясь найти слова, которые могли бы пробить эту стену практичности.

– А если… если с ними поговорить? – тихо спросил он. – Со старейшинами. Объяснить. Это же папа. Он принес столько пользы общине. Его карты, его находки…

– Ты знаешь наши устои, Коди, – сказала Бренда, и в ее голосе впервые прозвучала сталь. Та самая сталь, что позволила ей выжить после Падения, пройти Пустошь и построить дом в этой сырой норе. – Решения принимаются на Совете, для общего блага. Личное горе… личное горе не должно вести общину к гибели. Мы все потеряли близких. Каждый за этим столом в столовой. Луис знал и принимал этот риск. Как и я.

Она посмотрела на него долгим, пронизывающим взглядом, в котором смешались материнская боль и суровая правда их мира.

– Но это же только старейшины смогут решить, – почти прошептал Коди, но не как вопрос, а как горькую констатацию факта. – Только они. А они уже решили. Еще вчера. Я видел, как старейшина Марта вышла из зала Совета и покачала головой Майклу-механику. Они не пойдут. Они уже… смирились.

Бренда промолчала. Это молчание было страшнее любых слов. Оно означало, что она знала. Знает все. И, возможно, в глубине души, даже понимает их решение, каким бы ужасным оно не было. Она лишь пододвинула к нему тарелку, на которой дымились две золотистые лепешки. Скромный, скудный, но такой знакомый запах дома.

– Ешь, – сказала она, и голос ее внезапно стал мягким, почти хрупким. – Не думай о плохом. Думай о том, что он сильный и находчивый. Что он, наверное, прямо сейчас находит способ дать о себе знать. Скоро он вернется. И тогда… тогда мы все вместе посмеемся над нашими страхами.

Она отвернулась, чтобы снова заняться печкой, но Коди видел, как она на секунду сжала край стола, и ее костяшки побелели. Он посмотрел на пар, поднимающийся от лепешки. На ее ровные, аккуратные края. На идеальный, размеренный, мертвый порядок этой тарелки. И в этот момент, глядя на согнутую спину матери, которая изо всех сил пыталась сохранить мир в их маленькой вселенной, Коди понял абсолютно четко.

Его отец не вернется сам.

И община не поможет.

Законы и устои – это стена, почти такая же непреодолимая, как Частокол.

И если хоть что-то можно сделать, то сделать это придется ему. Одному.

Он взял лепешку. Она была горячей, почти обжигающей пальцы. Как решение, которое начало обжигать его изнутри.

Холодный, влажный ветер, рожденный где-то на просторах Пустоши, гудел в растяжках высокого ветрогенератора. Старая турбина, собранная из запчастей времен Допадения, скрипела и вздрагивала, словно жалуясь на свою судьбу. Коди стоял, прислонясь спиной к холодной металлической мачте, и смотрел вниз, на сердце «Ковчега».

Прямо у подножия шахтного отвала, под огромным, потертым брезентовым шатром, находился Зал Совета. Сейчас там, за плотно задернутыми пологами, горел свет – тусклый, желтый, питаемый от тех самых аккумуляторов, что заряжала эта самая турбина. Там, в круге света, решались судьбы. Там, скорее всего, вчера вечером, старейшины молча развели руками. «Не рисковать многими ради одного». Закон.

Рука Коди непроизвольно сжала гаечный ключ, который он должен был проверить на креплении. Металл впился в ладонь. Он не видел ни турбины, ни туч, плывущих по свинцовому небу. Он видел только этот шатер. Молчаливый, непоколебимый символ порядка, который предал его отца.

– Эй, Следопыт! Чего завис, как гриб на коряге после дождя? Опять звезды в потолке шахты считаешь?

Голос был звонким, как удар металла о чистый кварц, и вырвал Коди из оцепенения. Он обернулся. К нему, перепрыгивая через лужи и груды старого железа, легко и стремительно подбегала Мэй. На лице ее играла привычная, озорная улыбка, а в глазах, умных и слишком проницательных для ее лет, сверкали искорки любопытства. Ее рыжие волосы, собранные в беспорядочный пучок, выбивались из-под старой кепки механика, на которой все еще можно было разобрать логотип какой-то давно умершей компании.

Она запрыгнула на бетонное основание генератора рядом с ним и толкнула его плечом. – Чего такой хмурый? Опять не сходятся концы с концами в твоем «Голосе Древних»?

Коди не ответил сразу. Он снова посмотрел на шатер, потом на ее лицо. Улыбка на его губах не возникла. Не смогла.

– Они не вернулись, Мэй, – сказал он тихо, и ветер сразу же подхватил его слова, едва не унес прочь. – Срок истек вчера. Группа отца.

Улыбка на лице Мэй растаяла, как лед под струей пара. Все ее озорство, вся показная легкость исчезли в мгновение ока, смытые холодной волной реальности. Ее глаза стали серьезными, внимательными.

– Они… должны были вернуться, – проговорила она, не как вопрос, а как констатацию сломанного правила. – Там же твой отец. Луис… он никогда не сбивался с маршрута. Она замолчала, изучая его лицо. – А что… что твоя мама говорит?

Коди горько усмехнулся, коротко и беззвучно.

– А что она могла сказать, Мэй? – в его голосе прозвучала горечь, которую он не мог сдержать. – «Жди». «Верь». «Совет решит». Она… она как скала. Вся в себе. Все чувства глубоко внутри, чтобы никто не видел, не волновался. Чтобы я не волновался. – Он ударил кулаком по холодной мачте, но звук получился глухим, бессильным.

Мэй кивнула. Она знала Бренду. Знала и свою собственную потерю. В «Ковчеге» все знали потерю. Прагматизм здесь был не чертой характера, а оболочкой от боли, панцирем, без которого нельзя выжить.

– И что ты думаешь делать? – спросила она прямо, без предисловий. Так говорила только Мэй.

Коди глубоко вдохнул, наполняя легкие холодным воздухом, пахнущим металлом и влажной землей. Он оторвал взгляд от шатра и посмотрел на нее.

– Я пойду к ним. Сам. В Совет.

Мэй замерла. Ее брови поползли вверх.

– Ты что, с ума сошел окончательно? Коди, ты же знаешь наши законы. Они тебя даже слушать не станут. Ты – ребенок в их глазах. А закон… закон ясен, как дистиллированная вода. Они не станут рисковать другими жизнями, отправлять людей в Руины на верную погибель из-за одной пропавшей группы. Даже если в ней Луис.

– Они должны меня выслушать! – вырвалось у Коди, и в его голосе впервые зазвучала непокорная нота. – Это не «одна группа»! Это мой отец! И Гаррет, и Сильва… они лучшие следопыты! Они могли найти что-то важное, что-то, что задержало их! Их опыт – это ценность для всего «Ковчега»! Может, они в ловушке, может, ранены… Мы не можем просто… вычеркнуть их!

Он говорил горячо, почти отчаянно, и его слова летели в лицо Мэй, смешиваясь с порывами ветра. Мэй смотрела на него. Не спорила. Не перебивала. Ее острый ум уже просчитывал шансы, анализировал, взвешивал. Она видела не просто друга в гневе. Она видела тень его отца в его позе, в упрямом сведении бровей.

– Может быть, – сказала она наконец, тихо, но четко. – Может быть, попробовать стоит. Если не закричишь, как птенец, выпавший из гнезда, а скажешь, как… как твой отец бы сказал. С холодной головой. О ценности, а не о жалости.

Ее слова были не одобрением, но и не отказом. Это был совет стратега. Последний шанс легитимного пути.

Коди посмотрел на нее, и в его глазах вспыхнула искра чего-то, отдаленно похожего на надежду. Он кивнул, коротко, решительно.

– Спасибо, Мэй.

Он сунул гаечный ключ в карман своей потертой куртки, сгреб со своего поста сумку с инструментами и спрыгнул с бетонного основания. Его движения были резкими, полными новой, нервной энергии.

Не сказав больше ни слова, он направился вниз, по грубо наклоненной тропе, ведущей к шатру Совета. Его фигурка, такая еще подростковая и неловкая на фоне громады шахтных отвалов и ржавого железа, выглядела одновременно хрупкой и невероятно упрямой. Мэй не пошла за ним. Она осталась стоять у скрипящей турбины, положив руку на холодный металл. Ветер трепал ее непослушные рыжие пряди. Она смотрела ему вслед, и ее обычно насмешливый, живой взгляд стал пристальным и серьезным. В нем читалось не только беспокойство за друга. Читалось понимание. Понимание того, что этот поход к шатру – не конец, а только начало. Начало чего-то большого, опасного и неизбежного. Она знала Коди. Знала, что если Совет скажет «нет», то это «нет» станет не концом надежды, а точкой, после которой для Коди перестанут существовать все остальные законы, кроме одного: закона долга.

Она проводила его взглядом до самых пологов шатра, сжала губы и прошептала на свистящем ветру, так тихо, что слова были предназначены только для нее самой и для старой, уставшей турбины:

– Удачи, Следопыт. Тебе она понадобится. Куда больше, чем ты думаешь.

Коди стоял перед тяжелым, сшитым из нескольких слоев брезента и кожи пологом, служившим дверью в Зал Совета. Слышен был приглушенный гул голосов изнутри – низкие, размеренные, лишенные истерики тона. Голоса, решающие судьбы без лишних эмоций. Ладонь, которую он поднял, чтобы постучать, дрожала. В голове метались обрывки фраз: «Отец – лучший следопыт… Их знания бесценны… Это не просто группа, это основа нашей защиты…» Все звучало слабо, детски, на фоне железного «Закона Общины».

Полог внезапно взметнулся изнутри, и на порог вышел Келлан. Бывший инженер, ныне один из старейшин. Человек с умными, уставшими глазами и бородой, заплетенной в аккуратную косу. Увидев Коди, он слегка удивился, но тут же кивнул, и на его суровом лице на мгновение мелькнуло что-то похожее на тепло.

– Коди. Приветствую. Чего тут на посту стоишь? Турбину починил? – его голос был привычно спокоен.

Коди сглотнул ком в горле. Собраться. Говорить, как отец.

– Я… я тут по поводу группы следопытов. Группы Луиса. Они не вернулись к сроку.

Тень скользнула по лицу Келлана. Он вздохнул, тяжело, по-взрослому устало.

– Мы знаем. Только что закончили обсуждение. Прискорбно. Очень прискорбно осознавать.

Слово «прискорбно» ударило Коди, как пощечина. Оно было таким… официальным. Безжизненным.

– Прискорбно!? – его голос срывался, вопреки всем обещаниям говорить спокойно. – Что значит «прискорбно»? Почему вы их уже… списываете?

Келлан нахмурился, не из-за дерзости, а из-за боли, которая сквозила в каждом слове мальчика.

– Никто никого не списывает, сынок. Мы реалисты. Мы готовимся к худшему, надеясь на лучшее. Твой отец… Луис был одним из лучших. Сильва, Гаррет – тоже. Их ценность для Ковчега невозможно переоценить. Но они знали о рисках. Каждый раз, переступая Частокол, они это знали.

– Значит, вы им поможете? – выпалил Коди, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Отправите людей! Хоть двоих! Чтобы проверить маршрут, последнюю известную точку!

Келлан покачал головой, и в его глазах Коди увидел не злость, а ту самую непробиваемую, страшную логику выживания.

– Коди, ты же знаешь наши правила. «Не рисковать многими…»

– Ради одного! Да, знаю! – крикнул Коди, и его уже не сдерживало. – Но это не «один»! Это наши глаза и уши за стеной! Это те, кто знает, где безопасная вода, где растет лечебный лишайник! Вы не людей теряете – вы теряете шанс всего Ковчега!

– Мы это и обсуждали, – голос Келлана стал тверже, но не злым. – И решение принято. Оно далось нелегко. Поверь. Мы скорбим вместе с тобой. Но мы не можем…

Коди больше не слушал. Волна горячего, слепого гнева нахлынула на него, смывая последние остатки разума. Эти слова, это спокойное, разумное, ужасное принятие потери. Он резко развернулся и бросился прочь, не дав Келлану договорить. В ушах стучала кровь, заглушая оклик старейшины и скрип брезента за спиной.

Он ворвался в свой дом и с силой затянул за собой брезентовый занавес. Дышал, как загнанный зверь. Подошел к столу и упал на стул, вцепившись пальцами в кромку столешницы так, что костяшки побелели. Перед ним лежала старая, потрескавшаяся фотография в самодельной раме из проволоки. Ее чудом сохранили. На ней – молодые Луис и Бренда. Они стоят на фоне еще строящегося Частокола, улыбаются солнцу, которого сейчас редко видно. Отец смотрел с фото своими спокойными, внимательными глазами. Глазами, которые все видели, все понимали и ничего не боялись.

Трусы. Им плевать. Они боятся. Всегда боятся. Сидят в своей сырой норе и дрожат. Группа там, может быть, ранены, а они… «Прискорбно».

Мысли метались, как летучие мыши в темной пещере: они умрут от ран, их съест что-то из Пустоши, они попали в ловушку мародёров, они ждут, верят, что за ним придут… А они не придут.

И среди этого хаоса одна мысль начинала биться настойчивее, тверже других, обрастая плотью и деталями: Уйти самому. Собрать отцовский рюкзак. Взять карту, которую он тебе показывал. Компас. Радио. Уйти. Найти. Спасти. Или… или хотя бы узнать правду.

Занавес тихо скрипнул.

– Ну что? – спросил тихий голос.

Коди даже не поднял головы. Он знал, что это Мэй. Она пришла, как и обещала.

– Им плевать, – прошипел он в стол. – Они боятся. Они всегда боятся. Их закон – это закон трусов.

Мэй вошла, закрыла занавес. Подошла и села на соседний стул, положив локти на стол. Она не пыталась его обнять или утешить. Она просто была рядом.

– Ты это не изменишь, Коди. Ни криком, ни слезами. Остается только ждать. Как все.

– И сколько можно ждать? – он наконец поднял на нее взгляд, и в его глазах стояла буря. – С ним может случиться что угодно в любой момент! Каждый час, каждая минута на счету! А они… они там пьют свой чай и «скорбят»!

В этот момент занавес снова открылся. На пороге стояла Бренда. Ее лицо было бледным, но выражение – привычно собранным. Увидев Мэй, она слабо улыбнулась.

– Мэй. Привет. Развлекаетесь?

Мэй моментально вскочила, приняв вид деловитой и слегка виноватой подруги.

– Да, мисс Мур. Но мы уже… почти закончили. Мне пора, пожалуй. Надо брата найти, отец дал ему поручение… – она сделала шаг к выходу, обменявшись с Коди быстрым, полным понимания взглядом. – Удачи, Коди. Держись. – И с этой своей вымученной, но обнадеживающей улыбкой она выскользнула наружу.

Бренда закрыла занавес, повернулась к сыну. Молча подошла. Ее рука, грубоватая от работы, но нежная в прикосновении, легла ему на плечо. Он вздрогнул, но не отстранился.

– Милый… ты как? – спросила она тихо.

– Им всем плевать, – выдохнул он, снова глядя на фотографию.

Рука на его плече напряглась.

– Ты… ходил к Совету. Это был не вопрос.

Коди молчал. Молчание было ответом.

Бренда вздохнула. Глубоко, с дрожью в конце.

– Коди… ты прекрасно знаешь законы. Это то, что держит нас всех вместе. Что не дает разорвать нас на части.

– Отстойные законы! – сорвался он, вскочив с места и отворачиваясь, чтобы она не видела наворачивающихся слез. – Которые не могут защитить своих же людей! Которые бросают своих лучших!

В комнате повисла тишина, густая и тягучая. Бренда не стала спорить. Не стала читать нотации. Она просто смотрела на ссутулившуюся спину своего сына, в котором бушевала вся боль и ярость мира. Потом она подошла, обняла его сзади, прижалась щекой к его взъерошенным волосам. Он сначала сопротивлялся, потом обмяк, и его плечи задрожали.

– Всё будет хорошо, – прошептала она, и в ее голосе, наконец, прорвалась та самая, тщательно скрываемая трещина. – Мы должны верить. Просто верь, сынок. Верь, что он сильный. Что он найдет дорогу. Я… я схожу к Лайле, помогу с перевязками. А ты… попытайся отвлечься, ладно? Почитай старый журнал, покрути что-нибудь в своем радио. Она отпустила его, потрепала по волосам и, взяв корзинку с чистыми бинтами, вышла, оставив его в одиночестве с фотографией, с яростью и с той одной, теперь уже не просто мыслью, а решением, которое пустило в его сердце холодные, твердые корни.

Словно магнит, тянуло его к старому сундуку, сколоченному отцом из обломков ящиков с техникой времен Допадения. Он стоял в углу, подвешенный на деревянных подставках, чтобы сырость шахты не добралась до содержимого. Бренда никогда не запрещала Коди открывать его «Это твое наследие тоже», говорила она, но сам он заглядывал туда редко. Слишком остро пахло там отцом: смесью кожаного ремня, металла, древесного дыма и чего-то неуловимого, что было просто им.

Сейчас это был не просто сундук. Это был арсенал. Кладовая возможностей.

Коди откинул тяжелую крышку. Скрип петель прозвучал как вздох. Первое, что бросилось в глаза, аккуратно сложенная, потертая на плечах и локтях куртка из плотной ткани с нашитыми кожаными заплатами. Он на секунду прижал к ней лицо, вдыхая знакомый запах. Потом отложил в сторону, бережно, как что-то хрупкое. Под курткой лежал рюкзак. Не тот, с которым отец ушел, а старый, из прочного синтетического полотна, добытого в Пустошах. Этот был старше, меньше, дубовее. Из толстой, почти брезентовой ткани цвета хаки, с простыми, но надежными замками. Рюкзак его детства, в котором отец носил его самого, когда они впервые вместе вышли за Частокол – всего на сотню метров, чтобы посмотреть на «шепчущие ивы».

Коди вытащил его. Ткань была шершавой и холодной. Он расстегнул главный отсек.

Внутри царил образцовый, выстраданный годами порядок следопыта. Не бардак, а система. Каждая вещь на своем месте, каждая с историей. Складной нож в кожаных ножнах. Клинок был не длиннее его ладони, но сталь темная, матовая, с идеальной заточкой. На рукояти были выцарапаны три черточки «на удачу», как шутил отец. Коди помнил, как Луис учил его точить его на старом оселке, круговыми, неторопливыми движениями. «Нож – не для драки, сынок. Он для дела. Для того, чтобы выжить. Уважай его».

Сумка с инструментами: Миниатюрные плоскогубцы, отвертка с насадками, моток тончайшей, но невероятно прочной проволоки, катушка лески, несколько рыболовных крючков и грузил. Нехитрый, но бесценный набор для починки и добычи пропитания.

Компас. Не цифровой, а старый, аналоговый, в латунном корпусе, уже покрытом благородной патиной. Стрелка под стеклом дрогнула и уверенно указала на северо-восток. Отец говорил, что нашел его в брошенной военной машине. «Электроника может сломаться, сбиться. А эта штука… она верна магнитному полю Земли. Пока вертится планета – она тебя не подведет».

Аптечка: Йод в крошечной склянке, обернутый ватой и кожей, бинты, жгут, пакетик с горькими листьями «костяного корня» – природного антисептика.

И – главное. Свернутая в плотную трубку, перетянутая кожаным ремешком, карта. Сердце Коди заколотилось чаще. Он вытащил карту, развернул ее на столе, прижав края ножом и компасом.

Это была не просто схема. Это было полотно, испещренное жизнью и опасностью Пустоши. Основа – старый, пожелтевший топографический лист штата Массачусетс, но поверх него была нанесена целая паутина новых, куда более важных отметок. Отец рисовал их специальным, не смывающимся карандашом. Здесь было всё:

«Ковчег» – крошечный, аккуратный кружок в центре.

Синим – безопасные тропы, проверенные маршруты, источники чистой воды (подпись: «Родник, вкус – металл, но безопасен»). Красным – опасные зоны: «Трясина с пузырями», «Рой ос-бурильщиков», «Зона тихого пения» (рядом пометка: «Вызывает мигрень, не останавливаться»).

Зеленые крестики – места, богатые полезными растениями или дичью.

Черные квадратики – развалины, «Стальные Руины» на востоке были обозначены как большое, заштрихованное черное пятно с пометкой: «Материалы. Осторожно: «тихая ржавчина» и патрули?».

И – маршрут. Четкая линия, ведущая от Частокола на восток, к Руинам. На ней стояли даты предполагаемых переходов. А по пути к Руинам, почти на краю карты, было место, обведенное не просто кружком, а двойным, жирным кругом. Рядом – не буквы, а символ, который они с отцом придумали давно: схематичное изображение радиовышки. И стрелка, уводящая от этого круга на север, к другой, меньшей отметке у реки. Запасной путь? Место встречи?

Отец мог пойти к вышке. К старому ретранслятору. Вопросы роем кружились в голове, но теперь они не парализовали, а давали цель. Карта была не напоминанием о потере, а ключом. Руководством к действию. С методичностью, которой научила его мать, а отточил отец, Коди начал собирать свой походный набор. Он не хватал все подряд, а выбирал.

1. Рюкзак отца. Основа.

2. Нож, компас, инструменты, аптечка – безоговорочно.

3. Карта – бережно свернута и упакована в непромокаемый пакет из старой оболочки кабеля.

4. Еда: Он разделил свой паек на три дня: сушеное мясо (добыча отца с прошлой охоты), жесткие лепешки, горсть орехов. Не много, но чтобы не свалиться от голода.

5. Вода: Две пластиковые фляги, наполненные до краев. Фильтр-трубку он положил отдельно – вдруг придется пить из подозрительного источника.

6. Из своего: Праща и мешочек с гладкими камнями (меткость была его немногим умением, которым он мог гордиться) и фонарик-динамо

Подготовил он в самую прочную свою одежду, наверх отцовскую старую куртку – она была великовата, но согревала и давала странное ощущение защиты. Вес рюкзака, когда он поднял его в руки, был непривычным, но не неподъемным. Это был вес цели. Вес решения.

Он не мог оставить рюкзак дома – мать обязательно наткнется. Выскользнув наружу под предлогом «проверить антенну», Коди обошел их жилой отсек с тыла. Там, между ржавой стеной шахты и грудой старого, отсыревшего утеплителя, была щель. Место, где в детстве он прятал «клады» – красивый камень, обломок шестеренки. Теперь туда, в сухую нишу, закутанный в ту самую куртку, отправился рюкзак. Последняя проверка – карта и компас при нем, в кармане куртки.

Остаток дня Коди провел, сидя за столом с паяльником и разобранным «Голосом Древних». Внешне – полная нормальность. Мальчик увлечен своим хобби. Но его пальцы двигались автоматически. Взгляд, казалось, был прикован к микросхемам, а на самом деле видел только линию на карте, ведущую в сердце Руин. Он слышал, как мать ходит по комнате, как звякает посуда, как она тихо напевает старую мелодию, делала она это только когда нервничала.

Он знал каждое ее движение, каждый вздох. И он знал, что будет делать сегодня ночью. Когда «Ковчег» погрузится в сон, прерываемый лишь скрипом турбин и криками ночных стражей на Частоколе. Когда мать, измученная тревогой, наконец, уснет тяжелым, беспокойным сном. План был простым, как побег. И опасным, как сама Пустошь. Но иного пути не было. Община отказалась. Мать, скованная долгом и законом, ждала. Мир за стеной не ждал. И отец, если он был жив, тем более.

Коди припаял последний контакт, не глядя. Внутри него все было тихо и холодно, как в лезвии отцовского ножа. Страх никуда не делся. Он был, огромный и леденящий. Но поверх него теперь лежал слой твердой, недетской решимости. Он смотрел на приемник, который вот-вот заговорит, и думал не о далеких частотах, а о сигнале, который, возможно, пытался подать его отец. Сигнале, который никто, кроме него, не услышит и не поймет.

Он пойдет. Сегодня ночью.

Матрас, набитый сухим мхом и обрывками ткани, никогда не казался таким жестким и враждебным. Коди лежал на спине, уставившись в темноту потолка, где трещина в балке образовывала знакомый силуэт, похожий на летящую птицу. Обычно он представлял, что это орел с древних книг. Сегодня это была просто трещина.

Рядом на стуле сидела Бренда. Она не шила, не чинила, не перебирала запасы. Она просто сидела, и тишина между ними была густой, как смола. Потом она заговорила. Голос ее был тихим, далеким, будто доносился из-за толстой стеклянной стены.

– Знаешь, вон ту вазу… – она кивнула в угол, где на грубо сколоченной полке стояла нелепая, прекрасная вещь: фаянсовая ваза с нежным синим узором, слегка потрескавшаяся, но целая. В мире Ковчега она выглядела пришельцем с другой планеты.

Коди повернул голову, смотря на мать. В свете единственной, приглушенной до минимума лампы ее лицо казалось изможденным, но в глазах, устремленных в прошлое, горел слабый огонек.

– Твой отец принес ее в первый же свой серьезный поход за Частокол. Не в разведку, а именно в поход. Они искали старые аптечные склады… А он нашел этот полуразрушенный домик. Говорил, ваза стояла на обвалившемся камине, вся в пыли, но целая. И он, представь, весь свой полезный груз бросил, набил рюкзак тряпьем и пронес ее через пол-Пустоши. Боялся, как бы не разбить. – Она усмехнулась, и эта усмешка была печальной и теплой одновременно. – Принес, поставил передо мной на тот самый старый ящик, и сказал: «С днем рождения, Бренди». Ей исполнилось в тот день пятьдесят семь лет, если верить клейму на дне. – А у меня… у меня как раз был день рождения.

Она говорила, глядя на вазу, а Коди смотрел на нее. Видел, как дрожит уголок ее губ, как пальцы бессознательно мнут край ее простой рубахи. Он видел не просто рассказ. Он видел ту девушку, которой она была, видел того молодого, рискового парня в лице отца. И сквозь эту теплую дымку воспоминаний он с невероятной ясностью разглядел то, что она так тщательно скрывала днем: панику. Такую же всепоглощающую, как у него. Ее страх был не слабее. Он был просто заперт глубже, завален грузом ответственности, долга перед общиной и необходимостью быть скалой для сына.

– Он всегда был таким… неожиданным, – прошептала она, уже больше не обращаясь к Коди, а к самой себе, к тому призраку счастливого прошлого.

Потом она вздохнула, встала, подошла, поправила его одеяло, жест отточенный тысячами вечеров. Ее рука задержалась на его лбу на секунду дольше обычного.

– Спокойной ночи, сынок. Спи. Завтра… завтра будет новый день.

– Спокойной ночи, мама, – выдавил он из себя, голос прозвучал хрипло.

Он натянул одеяло до подбородка и отвернулся к стене, к холодному, шершавому камню шахты. Глаза его были широко открыты. Он не спал. Он ждал. Каждая клеточка его тела была напряжена, как струна. Внутри тикали невидимые часы, отсчитывая минуты до точки невозврата. Он мысленно прокручивал маршрут: к щели за домом, вдоль тенистой стороны кузницы, мимо спящих свиней в загоне, к той самой пристройке у восточного сегмента Частокола… Охранники меняются в полночь. У них будет пятнадцать минут максимальной расслабленности перед сменой.

Прошло два часа. Может, три. Время в темноте тянулось иначе. Ритмичное, тяжелое дыхание матери с кровати за ширмой стало глубоким и ровным. Он замер, слушая еще минуту. Потом, движением, отрепетированным в уме десятки раз, он сбросил одеяло. Каждый его шаг по дощатому полу был продуман: сначала на носок, медленный перенос веса, тише, чем шелест падающей листвы.

Он подошел к ее кровати. В слабом свете, пробивающимся через заслонку вентиляции, ее лицо казалось уставшим, но спокойным. Морщины у глаз разгладились. В этом сне она, возможно, снова была той девушкой, получающей в подарок старую вазу. Сердце Коди сжалось от боли, от чудовищной тяжести того, что он собирался сделать. Он наклонился, едва коснувшись губами ее виска. Кожа была теплой и знакомой.

– Я его найду, – прошептал он, звук был тише дыхания. – Обещаю.

Потом он выскользнул за дверь, в коридорную темноту Ковчега. Воздух здесь пах сыростью, дымом и спящими людьми. Он был невидимкой, тенью, сливающейся с другими тенями. Рюкзак ждал его в тайнике, холодный и увесистый. Он накинул его на плечи, и мир вокруг словно накренился, обретя новую, опасную ось.

Путь к Частоколу был чередой замерзаний за углами и рывков между укрытиями. Вот два охранника у главных ворот, их силуэты видны на фоне тусклых ламп. Они курили самокрутку, тихо переговаривались. Коди прижался к грубой деревянной стене склада, сердце колотилось где-то в горле. Он ждал, пока они отвернутся, и метнулся дальше, к своей цели – небольшой, полуразрушенной пристройке у самого забора. Когда-то здесь хранили инструменты для ремонта стены. Здесь, за грудой старых мешков, и был его секрет. Их с Мэй секрет. Год назад, движимые неудержимым любопытством, они потихоньку, по осколку, выковыривали и отпиливали доски в нижней части стены. Мэй стояла на шухере, а он, с мозолистыми пальцами, копал лаз в земле под ними. Они мечтали просто посмотреть. Одно лишь мгновение.

Коди отодвинул мешки. Лаз был замаскирован старой, прогнившей фанерой, присыпанной землей. Его пальцы нашли знакомые щели. Он оттянул хлипкую конструкцию. Отверстие было маленьким, едва ли для ребенка. Он просунул в него рюкзак, толкая в темноту.

– Ты полный дурак, что ли?

Шепот прозвучал прямо у его уха, отчего он вздрогнул так, что чуть не вскрикнул. Из глубокой тени, где сходились стены, выступила Мэй. Она была босиком, в одной тонкой рубахе, и дрожала – то ли от холода, то ли от ярости. Ее глаза в темноте блестели, как у пойманной в капкан лисы.

– Ты решил свалить? Один? В эту… эту мясорубку?– ее шепот был резким, обвиняющим.

Коди прижал палец к губам, кивнул в сторону охранников. – И не отпускай, – прошептал он в ответ. – Только, ради всего святого, не кричи. Я найду его. И мы вернемся.

Мэй смотрела на него. Ее прагматичный ум, должно быть, рисовал самые страшные картины: его растерзанное тело, заблудившегося, умирающего от жажды. Но она видела и другое: то, чего не было у старейшин. Непоколебимую решимость. Ту самую, что была у его отца. Она закусила губу. Слова застряли у нее в горле. Что она могла сказать? Умоляю, не уходи? Я расскажу старшим? Или… удачи? Ни одно из этих слов не подходило.

Она молча отступила на шаг, давая ему дорогу. В ее молчании было больше, чем в любой речи: и ужас, и злость, и отчаянное понимание, и да, доля восхищения этой безумной храбростью.

Коди не стал ждать. Он опустился на четвереньки и втянулся в узкий лаз. Грубая земля сыпалась за воротник, доски цеплялись за куртку. На миг он застрял, сердце уйдя в пятки от паники, но потом рванулся вперед – и оказался по ту сторону. В мире без стен.

Глава 2: Шёпот прошлого

«Страх – лучший проводник. Он показывает, где спрятана правда»

Воздух ударил в лицо. Он был другим. Не спертым, пропитанным запахом людей и грибниц, а живым. Холодным, влажным, густым от ароматов гниющей листвы, хвои и чего-то цветущего, сладковато-приторного. И – абсолютно тихим. Тишина здесь была не отсутствием звука, а отдельной сущностью, напряженной и внимательной.

Частокол возвышался за его спиной черной, неприступной грядой. Впереди, под низким, облачным небом, усеянным редкими звездами, лежала Пустошь. Не «зеленый лес без края», каким он запомнился из детской вылазки. Ночью это было море чернильной темноты, из которого вздымались причудливые, корявые силуэты мутировавших деревьев. Что-то щелкало в глубине. Что-то очень далеко завыло – протяжно и тоскливо. Страх, настоящий, животный, сковал его на месте. Каждый инстинкт кричал: вернись! назад, в безопасность, к матери! Он сделал шаг. Потом второй. Ноги были ватными. Он отошел от стены, стараясь ступать бесшумно, как учил отец: с пятки на носок, обходя хрустящие ветки. Идти ночью было самоубийством. Он это знал. Нужно было переждать до рассвета. Нужно укрытие. На возвышенности.

Он вспомнил отцовские уроки: «На земле ты – гость. И часто – незваный. Дерево, скала – твои союзники. Подъем дает обзор. Обзор дает время. Время – жизнь.»

В сотне метрах от стены, у начала настоящего леса, стояла старая, могучая сосна. Ее кора была покрыта странными, серебристыми наростами, а верхушка частично обгорела, но нижние ветви были толстыми и крепкими. Это был его шанс.

Подойти к дереву было испытанием. Каждый шорох под ногами казался громом. Каждый скрип ветки – предвестником нападения. Он затянул лямки рюкзака плотнее, обхватил толстый сук. Кора была шершавой и холодной. Он полез, цепляясь руками и ногами, чувствуя, как дрожат мышцы от непривычной нагрузки. Через несколько мучительно долгих минут он оказался в развилке, метрах в четырех над землей, окруженный густой хвоей.

Отсюда было видно огни «Ковчега» – жалкая, но такая родная горсть желтых точек в огромной черной пустоте. И было видно бескрайнее, темное море, в которое он теперь бросился.

Он привязал рюкзак ремнем к ветке, съехал в самое глухое место развилки, натянул на себя куртку и прижался спиной к твердому стволу. В кармане его рука сжала холодный корпус компаса. В ушах звенела тишина Пустоши, прерываемая странными, незнакомыми звуками. Он не спал. Он ждал. Не сна, а рассвета. Первого шага в своем собственном походе. Мальчик, который нашел в себе силы уйти, чтобы найти дорогу домой для другого. Его путь только начался, и первая ночь, холодная и одинокая на дереве, была его первым настоящим испытанием. И он его выдержал. Пока – тихо, не дыша, прислушиваясь к биению собственного сердца в такт с таинственным, пугающим дыханием мира за стеной.

Холодный, влажный свет пробивался сквозь полог чудовищного леса, окрашивая мир в синие и изумрудные тона. Спать Коди почти не удалось. Каждый шорох, каждый скрип ветки под собственной тяжестью заставлял сердце колотиться как пулемет. Он спустился с великана, тело ныло и протестовало после ночи, проведенной в скрюченной позе. Земля под ногами была незнакомой – мягкой, упругой, покрытой странным мхом, который светился тусклым оранжевым светом там, где на него падала его тень, и тут же гас, стоило Коди отойти.

Он отряхнулся, взялся за рюкзак отца и огляделся. Лес был не просто большим. Он был чудовищным. Деревья, которые он знал по картинкам в уцелевших книжках – дубы, клены – здесь были деформированы, гипертрофированы. Их стволы искривлялись спиралями, как будто кто-то пытался выжать из них сок, а кора отслаивалась пластинами, напоминающими броню какого-то древнего зверя. Повсюду вились лианы толщиной в его руку, некоторые – гладкие и черные, как кабели, другие – покрытые колючими шипами, на которые были нанизаны высохшие останки мелких существ. Между гигантами ютились невысокие растения с мясистыми, почти прозрачными листьями, в прожилках которых пульсировал слабый бирюзовый свет. Воздух был густым и насыщенным – пахло влажной землей, сладковатой, одуряющей гнилью цветения и чем-то еще, металлическим и едким, словно от расплавленной пластмассы.

Коди, стараясь дышать тише, достал из внутреннего кармана рюкзака свернутую в трубку ламинированную карту и вынув из кармана куртки старый, потрепанный компас отца. Металлический корпус был теплым от тепла его тела. Он положил компас на карту, вспоминая уроки Луиса.

«Север – это не просто стрелка, сынок, – слышался в памяти спокойный голос отца. – Это твой якорь. В мире, где дороги съел лес, а реки поменяли русло, только он и карта, нарисованная тем, кто уже прошел этот путь, не дадут тебе стать обедом для Пустоши». Коди нашел на карте крошечную, едва заметную точку, которую сам же и поставил карандашом – «СОСНА-КОВЧЕГ». От нее тонкой линией, прерывистой, как пульс, был проложен маршрут на восток. Отец рисовал его, ориентируясь не на дороги, а на уцелевшие рукотворные «маяки»: «РАЗБИТАЯ ВЫШКА», «РЕКА С МОСТОМ». И первая отметка на пути – «ФЕРМА (возм. укрытие)». От нее уже прямая стрелка вела к главной цели: «СТАЛЬНЫЕ РУИНЫ».

Соориентировав карту по компасу, Коди увидел, куда нужно идти. На юго-восток. Туда, где деревья, казалось, редели. Он двинулся, стараясь ступать бесшумно, как учил отец: переносить вес плавно, обходить хрустящие ветки и участки с тем самым оранжевым мхом, который теперь казался ему подозрительным. Через полчаса трудной, напряженной ходьбы лес действительно начал отступать. На смену гигантским деревьям пришли заросли колючего кустарника с фиолетовыми, похожими на лезвия цветами. И тут он увидел ее – старую асфальтовую ленту. Дорога. Она была почти полностью поглощена Пустошью. Сквозь трещины в асфальте проросли странные серые наросты мутировавшего растения, тянущегося к любой металлической руде и буквально впивающегося в нее, растворяя и вплетая в свою структуру. Асфальт был вспучен и изогнут, словно под ним копошился гигантский червь. Но направление было читаемо.

Следуя по дороге, Коди почувствовал странный прилив уверенности. Он шел по пути, по которому, возможно, ходили люди до Падения. Путь занял около часа. И вот, за очередным поворотом, где дорогу окончательно перекрыло упавшее, полуразложившееся дерево, покрытое ярко-алыми грибами-наростами, открылась цель.Ферма. Точнее, то, что от нее осталось.

Два скособоченных сарая из почерневшего дерева, крыши которые давно провалились внутрь. Заброшенное поле, где теперь буйствовали не пшеница или кукуруза, а высокие, похожие на тростник стебли с тяжелыми метелками, источавшими облако серебристой пыльцы. И главный дом. Двухэтажный, некогда, должно быть, крепкий, обшитый белой вагонкой, которая теперь была серая, облупившаяся, местами покрытая ползучим лишайником цвета ржавчины. Окна первого этажа были заколочены грубыми, почерневшими от времени досками. Над дверью висел покосившийся флюгер в виде петуха, который больше не поворачивался к ветру.

Тишина здесь была иной, чем в лесу. Глухой, застойной, как в склепе. Даже странные щелчки и шелесты Пустоши сюда, казалось, не долетали. Коди сверился с картой. Да, здесь. «Ферма (возм. укрытие)». Отец считал это место безопасным. Или, по крайней мере, потенциально полезным. Возможно, внутри можно было найти воду, укрыться от непогоды. А может, и следы – ведь Луис с группой должны были проходить здесь по пути к Руинам.

Он осторожно обошел дом по периметру. Сзади был небольшой двор, заросший колючками, и еще одна постройка – возможно, уборная, почти полностью рухнувшая. И тут он увидел его – окно на первом этаже, в стене, противоположной от заколоченной двери. Оно тоже было забито, но одна из досок отвалилась, а стекло было разбито. В проеме зияла темнота, обрамленная острыми, коричневыми от грязи зубьями стекол, торчащих из рамы.

Сердце Коди забилось чаще. Любопытство – то самое, что всегда влекло его к старым механизмам и картам, – боролось с инстинктивным страхом перед темной, замкнутой чуждой средой. Почему дверь заколочена снаружи? – пронеслось в голове. Чтобы что-то не вышло? Или чтобы что-то не вошло?

Он снял рюкзак, достал фонарик на динамо-ручке (подарок от Мэй, «на всякий пожарный») и несколько раз энергично повернул рукоятку. Слабый, но верный луч света вырвался из линзы. Затем он нашел на земле обломок трубы, тщательно, стараясь не производить лишнего шума, обстучал им острые края стекла в оконной раме, очищая проем. Дыхание стало прерывистым. Он взгромоздился на подоконник, почувствовав холод старого дерева и пыли под ладонями, направил луч фонарика внутрь и заглянул.

Луч выхватывал из мрака клочья былой жизни: угол обшарпанного дивана, покрытого толстым слоем пыли и плесени; опрокинутый стул; осколки фарфоровой тарелки на полу. Воздух изнутри пахнул затхлостью, сухой гнилью и… чем-то еще. Сладковатым и тяжелым.

– Отец бы вошел, – сказал себе Коди. – Он проверял бы каждое возможное укрытие. И искал бы знаки.

Это решило дело. Перевесив рюкзак через плечо и держа фонарик перед собой, как щит, Коди протиснулся в узкий проем, чувствуя, как когти стекол цепляются за его куртку. Он мягко приземлился на скрипящие половицы внутри.

Тишина дома поглотила его целиком.

Тишина в доме была не просто отсутствием звука. Это была густая, пыльная субстанция, давившая на барабанные перепонки. Свет из разбитого окна ложился на пол косой, мутной колонной, в которой танцевали мириады пылинок. Коди замер на месте, давая глазам привыкнуть к полумраку, а себе – к роли, которую он теперь играл. Следопыт. Я – следопыт, как отец. Он не просто шел, он читал места. Он мысленно повторил правила, вбитые с детства: Стой на пороге. Слушай. Чувствуй воздух. Ищи признаки – свежие сломы, следы, запахи, не вписывающиеся в картину забвения.

Он прислушался. Дом был мертв. Только его собственное сердцебиение отдавалось гулко в тишине. Он понюхал воздух: пыль, древесная гниль, затхлость закрытого пространства… и да, тот сладковатый, тяжелый запах. Он исходил откуда-то справа. Не гниль, а скорее… как забродившие ягоды или заплесневелая бумага.

Первым делом – периметр. Двигаясь вдоль стены, луч фонарика выхватывал призрачные очертания былого уюта. Тень от вешалки, похожая на висельника. Зеркало в темной раме, покрытое таким слоем грязи, что оно отражало лишь смутное, искаженное пятно – самого Коди, ставшего частью этого морока. Он почувствовал холодный комок в горле, но проглотил его.

Следопыт не боится теней. Он ищет то, что их отбрасывает.

Кухня оказалась справа. Дверь висела на одной петле. Внутри царил хаос: шкафы распахнуты, пустые консервные банки старого мира (с яркими, почти не потускневшими этикетками «Бобы в томатном соусе», «Кукуруза») валялись на полу рядом с потемневшими столовыми приборами. Холодильник стоял открытый, черной пастью, из которой давно исчез даже запах пищи. Но на плите, заваленной осколками кружки, лежала она – металлическая зажигалка, цилиндрическая, с колесиком. Почти как у механика в «Ковчеге». Коди осторожно взял ее, стряхнул пыль. Металл был холодным. Он большим пальцем щелкнул колесико. Раз – только искра. Два – снова искра. Он потряс ее, поднес к уху, услышал слабый всплеск жидкости внутри. Третий раз. С сухим, удивительно громким в тишине чпок-ш, из носила вырвался ровный, желто-оранжевый язычок пламени. Оно горело уверенно, жадно пожирая кислород. Коди замер, завороженный этим крошечным, теплым, живым чудом среди мертвого дома. Это была не просто находка. Это был инструмент. Огонь – тепло, свет, защита, сигнал. Он с благоговением потушил пламя, положил зажигалку в карман на груди, где она застучала о компас. Первый трофей. Первое доказательство, что он может находить.

Главный зал, он же гостиная, оказался пуст в стратегическом смысле. Диван, два кресла-мешка, провалившихся внутрь себя, телевизор с огромным, толстым экраном, треснувшим, как паутина. На каминной полке – застывшие в пыли фотографии в рамках. Лица неразличимы, смыты временем и влагой. Коди не стал их трогать. Отец говорил: «Не тревожь следы прошлого без нужды. Ты не знаешь, на что они намагничены». Он имел в виду не металл, а память, атмосферу. Казалось, сама тоска этого дома, ожидание, которое так и не закончилось, впиталась в стены.

И тогда его взгляд упал на лестницу. Она вела наверх, в непроглядную черноту второго этажа. Ступени, когда-то, наверное, светлого дерева, теперь были темными, пыльными. Именно оттуда, сверху, чуть сильнее тянул тот сладковатый запах.

Следопыт идет туда, куда боятся идти другие. Там, где страх, часто скрывается правда. Или ресурсы. Он начал подниматься. Каждая ступенька издавала скрип – не просто жалобный, а громкий, предательский, словно кости дома стонали под его весом. Скрип-скрип-скрип. Звук разносился по пустому дому, нарушая многолетнее молчание. Коди замирал после каждого шага, прислушиваясь, не ответит ли что-нибудь из темноты сверху. Но отвечала лишь тишина, ставшая после скрипа еще более зловещей.

Второй этаж был коридором с тремя дверями. Одна приоткрыта, две закрыты. Он направился к приоткрытой. Толкнул ее фонариком. Спальня родителей. Большая кровать с прогнувшейся решеткой, пустой шкаф для одежды, дверцы которого зияли пустотой. Пыль. Ничего полезного, ничего, что говорило бы о последних мгновениях жизни здесь. Он подошел к следующей двери. Ручка не поддавалась. Закрыто. Или заперто изнутри? Мысль заставила его отступить на шаг. Нет, следопыт сначала проверяет доступное.

Последняя дверь, в конце коридора, была полуоткрыта. Он осторожно толкнул ее плечом.

Комната была небольшой. Детской. Об этом говорили остатки обоев с блеклыми, едва угадываемыми рисунками – какие-то цветочки, птички. Окно было заколочено изнутри, сквозь щиты пробивалось несколько лучей света, в которых, как в аквариуме, плавала пыль. В комнате стоял небольшой письменный стол, стул, узкая кровать с железной спинкой. И везде – книги. Они лежали на столе, на полу, на подоконнике. Тома в твердых переплетах, потрепанные мягкие обложки, тетрадки. Многие были разбухшими от влаги, покрытыми пятнами плесени, которая и была источником сладковатого запаха. Это была плесень, пожирающая бумагу, слова, воспоминания.

Коди подошел к столу. Луч фонарика скользнул по корешкам: «Энциклопедия для детей», «Приключения Тома Сойера», учебник по биологии. А потом он увидел ее. Не книгу, а тетрадь. Обычную, в клетку, с картонной обложкой ярко-розового цвета, теперь выцветшего до грязно-лилового. На обложке, выведенное аккуратным, чуть наивным почерком, было написано: «МОЙ ДНЕВНИК. Миранда С. ТОЛЬКО ДЛЯ МОИХ ГЛАЗ!!!».

Сердце Коди екнуло. Это было не артефакт, не инструмент. Это был голос. Голос из До. Из мира, который был до Падения, до «Ковчега», до Частокола. Он с почти суеверным трепетом взял тетрадь. Она была тяжелой, отсыревшей, страницы слиплись. Он боялся, что они рассыплются в труху от прикосновения.

Он сел на край кровати, отодвинув ногой груду других книг. Положил фонарик так, чтобы луч падал на страницы, и начал осторожно, мизинцем, разделять первые листы.

Почерк был разным. Где-то аккуратным, выведенным под линейку, где-то – быстрым, летящим, с кляксами. Рисунки на полях: сердечки, котики, цветочки. Описание школьных дней, ссоры с подругой, симпатия к мальчику по имени Джейкоб. Мелкие, такие знакомые и одновременно невероятно далекие драмы. Коди читал, и ему становилось странно. У этих людей, у этой Миранды, были проблемы, которые казались теперь космически незначительными. Контрольная по математике. Платье на школьный танец. Ссора с мамой из-за времени, проведенного за компьютером. Они жили в мире, где будущее было предсказуемо. Где завтра было таким же, как вчера.

Он листал дальше, и даты приближались к той, что знал каждый в общине из старых хроник. К 2055-му.

И вот он нашел. 12 августа 2057 года.

Почерк здесь был иным. Менее аккуратным, строки плясали. Девочка, Миранда, явно спешила, волновалась.

…

«12.08.2057. Сегодня было так СТРАННО. Родители весь день смотрели новости и шептались. Я делала вид, что читаю, но сама все слушала. По всем каналам – одни и те же люди, но они говорят РАЗНЫЕ вещи! Я не совсем поняла, но папа сказал, что это очень-очень важно.

Один дядя, ученый с седыми волосами и в очках (мама сказала, что он из НАСА), говорил про какой-то «пояс астероидов» и «аномальное смещение». Он был очень серьезный и все повторял слова «уникальная возможность», «ксено-биология», «шанс для человечества». Он показывал картинки – какие-то камни в космосе. Было похоже на урок астрономии, только все взрослые слушали, разинув рты.

А потом вышла другая тетя, из какой-то другой организации (папа скривился, когда увидел ее логотип, но я не рассмотрела). Она говорила то же про астероиды, но совсем другими словами. «Неизученная угроза», «строжайший карантин», «абсолютная изоляция любых образцов». Она все смотрела прямо в камеру и говорила очень жестко, как наш директор школы, когда хочет, чтобы его боялись. Она сказала, что все это «приоритет национальной безопасности».

А потом был третий, какой-то военный. Он почти ничего не говорил про астероиды. Он говорил про «протоколы», «зоны отчуждения» и что «население должно сохранять спокойствие и следовать инструкциям». Он был самый страшный.

Я спросила папу, что все это значит. Он обнял меня и сказал, что ничего страшного, просто ученые нашли что-то интересное в космосе, и теперь все спорят, как к этому относиться. Он сказал, что это как найти новую, невиданную бабочку. Одни хотят ее изучить, другие боятся, что у нее ядовитая пыльца. Мама ему сказала «перестань», и они опять зашептались.

Мне просто интересно. Что это за камни? И правда ли, что на них может быть жизнь? Как в фантастических фильмах. Было бы круто, если бы это были маленькие добрые инопланетяне, а не монстры. Завтра, наверное, все прояснится. А сегодня мне нужно доделать проект по истории. Так скучно!»

…

Коди оторвался от страницы. В комнате было тихо, только его собственное дыхание казалось оглушительным. Он смотрел на эти строки, написанные за многие годы до того, как его мир – мир «Ковчега», Частокола, мутировавшей Пустоши – стал реальностью. Девочка Миранда, сидя в этой самой комнате, слышала первые, искаженные эхом грядущей катастрофы сигналы. Она видела трещину, но не понимала, что за ней – бездна.

«Уникальная возможность» и «неизученная угроза». «Шанс для человечества» и «строжайший карантин». Ученый, чиновник, военный. Они знали. Или догадывались. Они спорили. А люди, как родители Миранды, шептались и надеялись, что все обойдется. Что это просто «интересная бабочка». Гнев, горячий и недетский, подкатил к горлу Коди. Они знали и ничего не сделали? Или сделали, но что, что привело к этому?

Он посмотрел на последнюю запись в дневнике. Далее шли несколько пустых, испачканных плесенью страниц. А потом, уже другим, дрожащим, почти нечитаемым почерком, одна-единственная строчка, без даты:

…

«Мама не встает. Папа ушел за помощью. Он сказал ждать. Я боюсь. По радио только шум. И те твари смотрят с поля…»

…

На этом все обрывалось.

Коди медленно закрыл дневник. Розовая обложка была холодной и влажной. Он сидел в комнате девочки, которой, скорее всего, давно не было в живых, и держал в руках последнее свидетельство ее мира – мира, который наивно верил в «интересных бабочек» из космоса и скучал над школьными проектами. Теперь ее проект по истории был здесь, в этой тетради. История конца.

Он больше не был просто мальчиком, сбежавшим из дому. В его рюкзаке лежала не просто карта. Теперь в его голове звучали голоса из прошлого, которые кричали о будущем, наступившем для него. Он искал отца, но теперь понимал: Луис, наверное, искал не просто укрытие или ресурсы. Он, как настоящий следопыт, искал правду. О том, что на самом деле упало с неба в 2055-м. И почему мир стал таким. С новым, леденящим решимость, Коди осторожно положил дневник Миранды в свой рюкзак, рядом с другим снаряжением. Это был уже не трофей. Это была ответственность. Память. И ключ.

Он вышел из комнаты, оставив позади сладковатый запах плесени и немой вопрос в пыльном воздухе. Скрип половиц под ногами теперь казался Коди не просто шумом, а эхом, которое он оставлял в этом склепе домашнего очага. Из комнаты Миранды он вышел с тяжестью в груди – той самой, которую вызывают чужие, ставшие родными, недописанные истории. Дневник в его рюкзаке был не бумагой и чернилами, а окаменевшим криком, который теперь тихо звенел в его сознании. Он стоял в коридоре, его взгляд уперся в следующую дверь – ту, что была закрыта. Рука сама потянулась к ручке. Теперь это был не просто осмотр. Это было следование за нитью, которую начала распутывать Миранда. Папа ушел за помощью, – вспомнил он ее последнюю запись. А что, если… что если он не ушел? Что если помощь так и не пришла?

Он толкнул дверь. Она не поддалась. Но замок, старый и ржавый, давно потерял силу. Дерево вокруг него ссохлось и потрескалось. Коди уперся плечом, надавил – раздался сухой, щемящий звук ломающейся древесины, и дверь распахнулась внутрь. Воздух, вырвавшийся из комнаты, был другим – сухим, пыльным, без сладковатой ноты плесени, но с едва уловимым, давно выветрившимся запахом лекарств и чего-то горького. Комната была спальней родителей. И первое, что увидел Коди в косом луче своего фонарика, заставило его дыхание остановиться.

На большой кровати, под грубым, когда-то, наверное, шерстяным одеялом, теперь истлевшим и серым, лежали два скелета.

Они лежали рядом. Один – крупный, взрослый, с широкой грудной клеткой. Второй – маленький, хрупкий, детский, прижавшийся к первому, будто в последнем объятии. Кости были чистыми, выбеленными временем, без следов плоти или насилия. Они просто… остались. Рука взрослого скелета лежала на костяшке детского плеча – жест защиты, утешения, который пережил плоть на десятилетия. Коди замер на пороге. Грусть накатила на него не острой болью, а тяжелой, тихой волной, которая заполнила все внутри, вытеснив на мгновение даже страх. Это не были просто останки. Это была тихая, ужасающая катастрофа. Не громкая смерть от клыков мутанта, не яростная борьба. Это была тихая, домашняя гибель. От болезни? От отравленного воздуха после Падения? От отчаяния? Они легли и не встали. Вместе. «Миранда… Ты была одна наверху, когда это случилось? – пронеслось в голове Коди. Твой папа… он так и не вернулся с помощью. Или вернулся, но было уже поздно?»

Он не мог заставить себя войти в комнату полностью. Это святилище, нарушенное им, взломщиком из другого времени. Но следопыт должен осматривать. Даже если сердце рвется на части.

Он перевел взгляд на шкаф. Его дверцы были приоткрыты. Внутри висели пустые вешалки, на полках лежали аккуратные стопки одежды, ныне рассыпавшейся от малейшего прикосновения. И в углу, на верхней полке, лежала коробка. Не картонная, а пластмассовая, с глянцевой, когда-то ярко-фиолетовой оберткой. На ней был изображен улыбающийся мультяшный кот в наушниках и надпись выгоревшими, но читаемыми буквами: «Твой мир звуков!».

Коди потянулся, снял коробку. Пыль с нее осыпалась серебристым облаком. Он открыл крышку. Внутри, на формовочном пластиковом ложе, лежал небольшой, обтекаемый музыкальный плеер цвета морской волны. К нему были аккуратно свернуты серые наушники. И лежала открытка. Простая, с рисунком воздушных шариков. Детской рукой (той же, что вела дневник?) было выведено: «Папа, с Днем Рождения! Любим тебя! Миранда и мама». А ниже, другим, взрослым почерком: «Чтобы работа в поле шла веселее! Целую. Твоя Энн».

Коди вынул плеер. На задней панели была гравировка: «Для нашего меломана. 2058». Он нажал кнопку питания. Замигала маленькая лампочка желтым светом. Аккумулятор, был ещё жив, но на последнем издыхании. Но сами наушники… Он осторожно взял их. Провод был эластичным, наушники казались почти новыми. Это была вещь. Настоящая, из прошлого, несущая в себе не боль и страх, а любовь. Подарок отцу от жены и дочери.

В горле у Коди встал ком. Жалость, острая и всепоглощающая, смешалась с тоской по своему собственному отцу. Луис… ты где? Ты тоже держишь в руках что-то, что напоминает тебе о нас?

Он взял плеер. Хрупкая электроника была бесценна в этом мире. И наушники… Он аккуратно свернул их, обернул вокруг своей руки и положил в рюкзак, в боковой карман. Они занимали не много места. Это был не инструмент выживания. Это был талисман. Напоминание о том, что даже здесь, в самом сердце тихой катастрофы, существовала любовь. Что люди не только спорили и боялись – они дарили друг другу музыку на Дни Рождения.

Он еще раз посмотрел на два скелета на кровати. Теперь они виделись ему не просто жертвами. Они были Энн и… Миранда. Они были семьёй. Они любили, боялись отца. И их последний жест был – быть рядом.

– Простите за вторжение, – тихо, почти беззвучно, выдохнул Коди и отступил, закрыв за собой сломанную дверь. Ему казалось, что он должен это сделать. Оставить их в покое.

Спускаясь по скрипучей лестнице, он чувствовал себя опустошенным и наполненным одновременно. Мир «До» перестал быть абстракцией. Он обрел лица, голос, любовь и ужас. И это знание было тяжелее любого рюкзака. Внизу, в прихожей, его взгляд упал на небольшую, неприметную дверь под лестницей. Он не заметил ее раньше. Дверь в подвал. Инстинкт следопыта снова включился, отодвинув грусть. Подвал. Хранилище. Убежище. Или склеп. Отец всегда говорил: «В старых домах самое важное – или на чердаке, или в подполе. Туда люди прячут то, что боятся потерять, и то, что боятся найти». Ручка была железной, холодной и липкой. Коди сжал ее, надавил. Сначала ничего. Он налег всем весом. Раздался скрежет, и дверь, тяжелая и толстая, с неохотой отъехала внутрь, открыв черный провал и узкую, крутую лестницу из грубого камня, уходящую в абсолютную тьму. И сразу же на него пахнуло. Запах был настолько густым, физическим и отвратительным, что Коди отшатнулся, зажав нос рукавом куртки. Это была не просто затхлость. Это был запах тлена, многолетнего разложения, смешанный с едкой химической нотой – как от пролитой, давно испарившейся кислоты или испорченного лекарства. И под всем этим – сладковатый, тошнотворный оттенок, знакомый по лианам в лесу, но здесь в тысячу раз концентрированнее. Именно сюда вел тот самый тяжелый, сладковатый шлейф. Источник был внизу. Страх, холодный и липкий, пополз по спине. Не ходи туда, – шептал внутренний голос. – Закрой дверь и уходи. Это логово. Это смерть.

Но другой голос, голос Луиса, был настойчивее: «Страх – лучший проводник. Он показывает, где спрятана правда. Если там так страшно, значит, там есть что-то важное».

Коди сдал крепче фонарик. Слабый свет, теперь должен был осветить самое темное место дома. Он начал быстро крутить рукоятку. Сначала лишь робкое мерцание, затем свет закрепился – маленький, дрожащий, но яростно противостоящий тьме. Он не рассеивал ее, а лишь отвоевывал крошечный кусочек пространства вокруг себя, делая окружающий мрак еще более плотным и угрожающим.

Зажав нос левой рукой, прижимая локоть к лицу, с фонариком в правой, Коди сделал первый шаг вниз. Каменные ступени были холодными и скользкими от влаги и, возможно, плесени. Каждый шаг отдавался глухим эхом в подземелье. Воздух становился все гуще, запах – все невыносимее. Он проникал сквозь ткань рукава, обволакивал язык металлической горечью. Коди чувствовал, как у него слезятся глаза. Он спустился на десяток ступеней. Луч света от зажигалки выхватил из тьмы пол – земляной, неровный. Стены, сложенные из грубого камня. И… полки. Деревянные, массивные полки вдоль стен. Холодный пот смешивался с ледяным ужасом, стекая по спине. Запах в подвале стал не просто невыносимым – он стал физическим. Густым, как кисель, обволакивающим горло и легкие сладковатой гнилью с металлическим привкусом. Коди пригнулся, стараясь держать голову ниже этого ядовитого слоя, и сделал еще несколько шагов вниз. Грубые каменные стены, казалось, впитывали и усиливали каждый звук: его собственное прерывистое дыхание, скрип ботинка по неровному земляному полу. Луч фонарика, его единственный островок в этом море тьмы, выхватил из мрака сцену, от которой кровь застыла в жилах.

Это были не просто полки с банками, как он сначала подумал. Это была библиотека апокалипсиса. Массивные, покосившиеся деревянные стеллажи тянулись вдоль стен, а на них, рядами, как консервы в гигантском, извращенном погребке, стояли стеклянные сосуды. Но в них плавало не огурцы или помидоры. В мутной, давно испортившейся жидкости колыхались, извивались или застыли в вечном сне формы жизни, которых не должно было быть. Что-то, похожее на огромный, полураскрывшийся стручок с бирюзовыми прожилками, из которого свисали щупальцевидные отростки, усеянные крошечными, похожими на жемчуг спорами. Рядом – скопление студенистых шаров, каждый с пульсирующим темно-багровым ядром. А дальше – спутанные клубки корней цвета вороненой стали, которые даже в этой банке, казалось, медленно шевелились, набухая от какого-то внутреннего ритма.

Но это было лишь фоном, декорацией к главному ужасу.

Сначала он заметил корни. Они тянулись по земляному полу, толстые, как его рука, иссиня-черные, покрытые бугристыми, похожими на лишайник наростами. Они не лежали просто так – они стелились, целенаправленно, от центра комнаты, словно щупальца спрута, расходящиеся от его тела. И его взгляд, против воли, поплыл по ним, пока не уперся в то, что находилось в центре подвала. Кокон.

Слово само пришло в голову, холодное и безличное. Но это было нечто большее. Он висел от самого потолка, тяжелый, каплевидный, достигавший почти пола. Два, а то и три метра в высоту. Его поверхность не была гладкой. Она напоминала кору древнего, больного дерева, сплетенную из тех же иссиня-черных волокон, но покрытую складками, вздутиями и мерцающими в свете фонарика влажными прожилками бирюзового и лилового оттенков. От него исходило слабое, собственное свечение – пульсирующий, болезненный свет, как от гниющего пня, зараженного фосфоресцирующим грибком. Он дышал. Не животным дыханием, а медленным, растительным движением – вся масса чуть сжималась и расправлялась, и с каждым таким «вдохом» из его основания выделялась капля густой, темной слизи, которая падала в маленькую, вырытую в земле ямку, уже наполненную этим веществом. Воздух вокруг кокона колыхался от исходящего от него тепла – не тепла жизни, а тепла гниения, брожения, чужеродного метаболизма. Коди стоял, завороженный. Страх отступил на мгновение, уступив место абсолютному, детскому изумлению. Он никогда не видел ничего подобного. Отец, рассказывая об опасностях Пустоши, говорил о «щупальценосых ползунах», о «кристальных роях», о «душителях-лианах». Но об этом… об этом гигантском, пульсирующем плоде, висящем в темноте, он не упоминал никогда. Было ли это настолько редким? Или настолько страшным, что о нем боялись даже говорить?

Любопытство, та самая сила, что влекла его к сломанным передатчикам и старым картам, потянула его сделать шаг вперед. Он забыл про вонь, про банки с кошмарами на полках. Его мир сузился до этого мерцающего, живого монумента. Что внутри? Спящее существо? Инкубатор для новых ужасов? Или просто… форма? Бессознательная, растительная масса, порожденная мутировавшей биосферой?

Он медленно поднял руку, не руку с фонарём, а левую, пустую. Ему дико хотелось прикоснуться. Почувствовать текстуру. Узнать, твердое оно или мягкое, теплое или холодное. Это был импульс исследователя, тот же, что заставлял его разбирать радио. Но в тот миг, когда его ладонь была в нескольких сантиметрах от влажной, переливчатой поверхности, в голове как удар молнии вспыхнули слова отца, сказанные в одну из последних их ночей у костра, «Запомни раз и навсегда, Коди. Здесь, за Частоколом, нет ничего нейтрального. Каждый лист, каждый камень, каждый звук – это либо охотник, либо приманка. Вся Пустошь дышит одним желанием: найти слабое место. И съесть. Никогда не забывай об этом. Даже когда тебе кажется, что ты нашел чудо». «Съесть». Слово пронеслось по нервам ледяным током. Он резко отпрянул, отшатнувшись на шаг назад. И в этот миг тишину подвала прорезал звук. Негромкий, сухой, царапающий. Шкреб-шкреб-шкреб. Как будто что-то толстое и одеревеневшее волочилось по земляному полу. Коди замер, сердце колотится где-то в горле. Он медленно, с чудовищным усилием, повернул голову, направляя дрожащий огонек фонарика туда, откуда доносился звук. Это был корень. Один из тех толстых, иссиня-черных отростков, что тянулся от основания кокона. Но он больше не лежал неподвижно. Он извивался. Кончик его приподнялся над землей, слегка покачиваясь, как голова слепой змеи, ищущей тепла. И он был направлен прямо на Коди. На его ноги. На источник тепла и движения в этом холодном, мертвом подвале. Ужас, чистый, животный, не оставляющий места для мыслей, хлынул в него. Все уроки отца, вся осторожность следопыта – все испарилось. Остался только древний, первобытный инстинкт: БЕГИ.

Он рванулся к лестнице, к узкой полоске серого света вверху. Но его нога, сделав первый неловкий шаг, наступила на что-то скользкое. Он поскользнулся, не упал, но потерял долю секунды. И этого хватило. Из темноты метнулось то самое щупальце-корень. Оно не обвило ногу – оно вонзилось. Не острым концом, а каким-то боковым, крючковатым наростом, который впился в ткань его походных штанов выше щиколотки, а под ней – в кожу, с болезненной, цепкой силой. Боль была резкой, жгучей, как от удара крапивой, помноженной на десять. Коди вскрикнул. Не крик ужаса, а короткий, перехваченный вопль боли и паники. Он дернулся, пытаясь высвободить ногу, но корень лишь сильнее впился, тянул его обратно, в глубь подвала, к пульсирующему кокону. В свете упавшей на пол фонарика, который чудом не разбился, Коди увидел, как по корню, от кокона к нему, побежала слабая волна бирюзового свечения. Оно питалось. Оно чувствовало его страх, его боль, его тепло.

Мысли метались в панике: нож! Нож в рюкзаке! Но рюкзак болтался за спиной, чтобы достать – нужны секунды, которых у него не было. Лопата! Он видел ржавую лопату в углу! Но до нее не дотянуться. И тогда его взгляд упал на грудной карман.

Огонь. Не раздумывая, схватившись за единственную соломинку, Коди, выхватил зажигалку. Боль в ноге пронзила его с новой силой – корень, чувствуя сопротивление, дернул его еще резче. Коди чуть не упал, но уперся свободной рукой в землю. Он поднес пламя не к самому корню – он боялся, что это не подействует, а к тому самому крючковатому наросту, что впился в его ногу.

Оранжевый язычок пламени лизнул бугристую, влажную поверхность. Эффект был мгновенным и оглушительным.

Корень не просто дернулся. Он вздрогнул всем своим существом, как живое существо, тронутое раскаленным железом. Раздался звук – не крик, а нечто среднее между шипением лопающегося пузыря и сухим треском ломающейся ветки. Из-под пламени брызнула струйка темного, густого сока с отвратительным химическим запахом. И корень, словно обжегшись о саму суть жизни этого мира, отпрянул. Крюк разжался. Давление на ногу исчезло.

Коди не стал ждать. Адреналин выжег всю боль, всю усталость. Он вскочил на одну ногу, потом, хромая, помчался к лестнице, не оглядываясь. Он не видел, как зашевелились другие корни, как кокон на мгновение замер, а потом пульсировал с новой, тревожной силой. Он видел только ступени, уводящие вверх, к серому свету. Он влетел на лестницу, хватая руками за холодные каменные выступы, поднимаясь по ним почти на четвереньках. Раненая нога горела, но он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей потребности быть снаружи. Вырвавшись из темного провала, он с размаху ударил рукой по тяжелой двери подвала, захлопнул ее и, не останавливаясь, пронесся через мертвый дом, выпрыгнул через разбитое окно, не почувствовав, как стекла режут ему руки.

Он бежал. Мимо сараев, через поле с серебристой пыльцой, пока не споткнулся о корень на старой дороге и не рухнул на колючий, но такой знакомый и безопасный асфальт.

Он лежал на спине, грудная клетка ходила ходуном, вырывая из горла хриплые, прерывистые всхлипы. Небо над ним было низким, серым, затянутым вечными тучами. Он смотрел в него, и в глазах у него стояли слезы – от боли, от страха, от обрушившегося на него понимания. Он поднял дрожащую руку, разжал кулак. В нем, теплая от его тела, лежала зажигалка. Маленький, победивший тьму, огонек. Он сжал ее снова, прижал к груди, и хриплый, сдавленный шепот вырвался из его пересохшего горла, смешавшись со стуком сердца:

– Еще чуть-чуть… отец… Держись еще чуть-чуть…

Он говорил это отцу. Но в глубине души он знал – это он говорил себе. Потому что теперь он понял по-настоящему. Пустошь не просто опасна. Она ненавидит их. И она ждет. А он залез прямо в ее червячное, пульсирующее сердце. И выжил. Но до вышки еще идти и идти.

Сдавленно кряхтя, он сел. Каждое движение отдавалось резким спазмом в ноге. Он не решался смотреть на нее, боялся увидеть что-то большее, чем рану – увидеть заразу, изменение, черные прожилки под кожей. Но страх за отца был сильнее. Он заставил сжать зубы и высвободить плечевые ремни рюкзака. Рюкзак упал на асфальт с глухим стуком. Замок на молнии был холодным, пальцы плохо слушались, дрожали. Пальцы наткнулись на жесткий нейлоновый чехол с красным крестом, выцветшим от времени и грязи. Аптечка. Отец собрал ее сам, и каждый предмет в ней был подобран с мрачной прагматичностью выживальщика. Коди вытащил чехол, расстегнул липучки. Запах бинтов, йода и чего-то еще, лекарственного и горького, ударил в нос – чистый, почти стерильный, невыразимо далекий от сладковатой гнили подвала. Этот запах был якорем, связью с нормальностью, с отцом. Он глубоко вдохнул его, чувствуя, как паника чуть отступает, уступая место сосредоточенности ремесла.

Сначала нужно было увидеть врага. Он закатал штанину, ткань прилипла к ране, и при отрыве его пронзила новая волна боли. Коди стиснул зубы, издав шипящий звук сквозь них.

Рана была страшной, но не смертельной. Не рваный порез, а странный, будто выжженный и проколотый одновременно след: два рваных отверстия от крючковатого нароста, окруженные воспаленным, багровым ореолом. Кожа вокруг них была неестественно горячей на ощупь и покрыта мелкими, бугристыми пузырьками, словно от химического ожога. Из ран сочилась не кровь, а желтоватая, мутная сукровица с едва уловимым бирюзовым отливом. Именно этот отлив заставил сердце Коди сжаться от нового, леденящего страха. Это был не просто яд. Это было внедрение. Чужеродное. Живое.

– Охотник и приманка, – прошептал он, вспоминая слова отца. Руки сами потянулись к нужным предметам в аптечке, действуя почти на автомате, как его учили.

Очистка. Бутылочка с чистой водой которую жалеть нельзя, инфекция страшнее. Он смочил последний относительно чистый лоскут от старой рубахи. Прикосновение мокрой ткани к ране было адским. Он вскрикнул, коротко и резко, выжимая из ран мутную жидкость. Сукровица смешалась с водой, окрашивая ткань в желтый цвет. Потом антисептик. Не йод – его почти не осталось, а едкий, пахнущий химией раствор на основе спирта и чего-то еще. Он вылил его прямо на рану, и боль достигла такого накала, что в глазах помутнело. Он упал на локоть, сдерживая рык. Мир звенел. Но когда белая пелена отступила, рана казалась… чище. Бирюзовый отлив чуть поблек.

Нож и огонь. Отец говорил: «Если сомневаешься – выжигай». Маленький складной нож, лезвие протертое спиртом. Коди раскалил его кончик над пламенем зажигалки до тусклого красного свечения. Дыхание участилось. Это было хуже всего. Хуже, чем бегство. Это было осознанное, добровольное причинение себе боли во имя спасения. Он закусил ремешок от рюкзака, ощутив во рту вкус кожи и грязи. Взгляд стал стеклянным, отрешенным. Он прижал раскаленный металл к краям ран, к воспаленной коже вокруг. Чш-ш-ш! Шипение и запах паленого мяса, свой, знакомый и от этого невыносимый. Тело вздрогнуло в судороге, по спине прокатилась волна ледяного пота. Он чуть не потерял сознание, мир уплывал в черные точки. Но он держался. Выжигал возможную заразу, прижигал сосуды. Когда он убрал нож, от ран шел тонкий дымок. Боль теперь была глухой, пульсирующей, но уже человеческой – боль от повреждения, а не от вторжения.

Перевязка. Дрожащими, но уже более уверенными руками он нанес толстый слой антибактериальной мази, полузасохшей но еще годной на обожженную кожу. Потом, марлевая салфетка, потом несколько витков стерильного бинта, плотно, но не туго. Каждый виток, это возвращение контроля. Каждый узел крепкий, двойной, как учили, это шаг назад из животного ужаса в состояние бойца, раненного, но не сломленного.

Он закончил. Сидел на холодном асфальте, прислонившись к рюкзаку. Руки были в крови и саже, лицо мокрое от слез, пота и слюны. Он выплюнул ремешок, чувствуя, как дрожь медленно отступает, сменяясь леденящей, кристальной ясностью. Он посмотрел на перебинтованную ногу. На аптечку с разбросанными вокруг использованными материалами. На свою окровавленную, испачканную сажей руку, в которой все еще была зажата зажигалка.

Огонь очистил. Огонь спас.

Он собрал рюкзак, движения медленные, экономные. Каждая деталь встала на свое место. Собирая аптечку он заметил маленький складной ножик, сунув себе его в карман он подумал что может пригодиться. Боль в ноге теперь была союзником, она напоминала что он жив, что он чувствует, что он вырвался. Он встал, опираясь на ствол мертвого дерева у обочины. Взял палку покрепче – теперь она будет его третьей ногой. Он бросил последний взгляд в сторону мертвой фермы. Оттуда не доносилось ничего. Ни звука, ни свечения. Но он знал. Оно там есть. Оно его помнит.

Глава 3: Песнь крови и стали

«Самая страшная ложь Пустоши – это улыбка, за которой прячется голод. Особенно если эта улыбка похожа на мамину.»

Боль в ноге была огненной, навязчивой песней, под которую Коди ковылял по старой дороге. Каждый шаг отзывался резкой, пульсирующей болью выше щиколотки, где плоть была разорвана и, казалось, продолжала жечься от яда того корня. Он уже не мог идти быстро. Он превратился в осторожную, хромающую тень, скользящую между развороченными плитами асфальта. Зажигалка в его кармане стала не просто инструментом, а тотемом напоминанием о том, что даже в самой глубокой тьме есть оружие.

Пустошь вокруг него менялась. Лес отступал, уступая место полям, поросшим гигантскими, похожими на чертополох, растениями с фиолетовыми колючками, качавшимися на ветру с угрожающим шелестом. Вдалеке, словно гнилые зубы на челюсти великана, торчали остовы старых ферм и складов. Воздух был чистым, но холодным и несущим странную, щекочущую ноздри электрическую статику, как перед грозой, которая редко бывает в этом мире. И вот перед ним возникла арка. Не природная, а рукотворная. Огромная, сложенная из грубого камня, некогда, наверное, белого, а теперь покрытого серыми и рыжими подтеками. Она перекинулась через дорогу, как парапет забытой крепости. На ее вершине, едва читаемые, сохранились высеченные в камне слова: «СПРИНГФИЛД. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ».

Коди остановился, переводя дыхание. Сердце екнуло. Спрингфилд. Это имя он слышал в обрывках старых газет, которые приносил отец. Город. Большой, по меркам «До». А сейчас просто скопление руин на карте, которые обходили стороной даже самые отчаянные следопыты из Ковчега. Карта отца подтверждала, его путь лежал прямо под этой аркой. После нее – последний отрезок, и та самая вышка. Но арка была не просто указателем. Она была границей. С одной стороны – относительно открытая, пусть и опасная, местность. С другой – начинались предместья, где руины могли скрывать все что угодно. Камень под сводом был покрыт царапинами, сколами, странными, высохшими пятнами, не похожими ни на ржавчину, ни на растительные соки. Отец говорил: «Входы и выходы – самые опасные места. Там все затаивается в ожидании добычи. Не задерживайся в проеме». Коди кивнул сам себе, будто принимая приказ. Он больше не был мальчишкой, играющим в следопыта. Он был им. Израненным, напуганным, но им. Он сжал зубы, подавил волну тошноты от боли в ноге и, стараясь ступать как можно тише, вошел под свод.

Тень арки накрыла его холодным пологом. Тишина здесь была абсолютной, гнетущей. Даже ветер не задувал под каменную тяжесть. Он прошел арку насквозь и выдохнул, оказавшись с другой стороны. Пейзаж изменился не сильно, но ощутимо. Дорога, еще более разбитая, вела к старому железнодорожном мосту, перекинутому через дорогу на которой стоял Коди, поросший какими-то вьющимися, темно-зелеными растениями. Сам мост, некогда бетонный, был оплетен лианами так густо, что казался живым, дышащим существом. Лианы эти были толстыми, с листьями, похожими на кожистые лопасти, и издавали едва уловимый, сладковатый запах, знакомый по подвалу фермы. Коди почувствовал, как по спине пробежали мурашки. «Долго на одном месте находиться нельзя, – снова зазвучал в голове голос Луиса, спокойный и назидательный. Твоя неподвижность – лучший маяк. Ты выделяешь тепло, звук, вибрацию. И ты привлекаешь внимание. Нежданные гости в Пустоши всегда голодны, и их приход не анонсируют». Коди заставил себя двигаться. Он подошел к мосту, осматривая его. Лианы выглядели неопасными, просто растениями. Но опыт с корнем научил его: в Пустоши нет «просто» ничего. Он нашел место, где растительность была чуть реже, и ступил на проросшее трещинами полотно дороги. Оно издавало хрустящий звук под его ногами. Он замер. Звук казался оглушительным в звенящей тишине.

И тогда он услышал это. Не скрежет. Не шелест. Что-то среднее. Скребущий, шаркающий звук, как будто что-то тяжелое и шершавое волочится по бетону и гравию. Звук доносился не спереди, а справа, из-за груды обломков и разросшегося кустарника у основания опоры. Время замедлилось. Коди почувствовал, как кровь отливает от лица, стынет в жилах. Он медленно, очень медленно повернул голову, рука сама потянулась к рюкзаку, к ножу. Но он не успел. Из-за угла руин, из тени, отбрасываемой аркой, выползло оно.

Сначала Коди не понял, что это. Не очертания, а движение – тяжелое, приземистое, переваливающееся. Потом детали начали складываться в жуткую, отторгающую сознанием мозаику.

Лапы. Не лапы, а лопаты. Широкие, плоские, заканчивающиеся не когтями, а роговыми, массивными пластинами, изборожденными глубокими царапинами от копания земли. Они с шумом и скрежетом цеплялись за бетон. Тело. Лишенное шерсти. Покрытое серой, бугристой кожей, похожей на броню носорога, но потрескавшейся, как пересохшая грязь. Из трещин сочилась маслянистая, темная субстанция, пахнущая кислой землей и гнилью. Вдоль хребта торчал ряд коротких, острых, как бритва, костяных шипов, желтоватых и кривых.

Голова. Она была самой чудовищной. Слишком большая для этого приземистого тела, почти без шеи, сидевшая прямо на мощных плечах. Морда была вытянутой, как у гигантского землеройного насекомого, скулы и челюсти неестественно массивными. Из верхней челюсти торчала пара желтых, изогнутых вниз клыков, длиной с его предплечье. Но глаза… глаз не было в человеческом понимании. По бокам головы, в хаотичном порядке, сидели кластеры мелких, черных, как бусины, шариков, блестящих и невыразительных. Они смотрели не на него, а сквозь него, воспринимая мир в каком-то ином, ужасном спектре. Существо тяжело дышало, и с каждым выдохом из его приоткрытой пасти капала слюна. Но это не была обычная слюна. Она была густой, мутной, и когда капли падали на пыль у его «лопат», они шипели, поднимая клубы едкого, желтоватого дыма. Кислота. Мутант. Слово врезалось в сознание, холодное и окончательное. Отец однажды вскользь упоминал таких в рассказах о дальних походах. Говорил с несвойственной ему тяжестью в голосе. Назвал их «землекопами». Говорил, что они плохо видят, но чувствуют вибрации почвы с невероятной точностью. Что они роют ходы под землей и выходят на поверхность, чтобы охотиться. И что их кислота растворяет плоть и кости за минуты.

Ледяная волна ужаса накрыла его с головой. «Землекоп». Слово ожило в памяти не как термин из рассказа, а как сгусток всего самого страшного, что было в голосе отца в тот вечер у костра. Луис редко говорил о конкретных мутантах с такой тяжестью. Обычно он описывал их как препятствия, часть ландшафта. Но о «землекопах» он говорил иначе. Как о стихийном бедствии под ногами. «Они не охотятся глазами, сынок, – вспомнился тихий, усталый голос, заглушаемый треском поленьев. – Они охотятся вибрацией. Твое сердцебиение, твой шаг – для них громче любого крика. Чаще всего одиночки. Занимают территорию и роют. Как кроты, только размером с теленка и с кислотой вместо слюны. Но… – отец замолчал, поправляя уголек палкой. – Бывало, натыкались на старые, заброшенные карьеры или тоннели. Там они могли селиться семьями. Небольшими стаями. Там, где один – там могут быть и другие. Главное правило: если услышал скрежет под ногами, если земля чуть дышит – не жди. Беги на камень, на бетон, на корни старого железа. Туда, где они не смогут вынырнуть прямо под тобой».

Он стоял на асфальте. Но он не бежал. И его неподвижность, его учащенное, громкое в тишине дыхание и, главное, стук сердца, отдававшийся в раненой ноге, – все это было гигантской мишенью.

И мутант его заметил. Не глазами – те черные бусины так и остались тусклыми. Но вся его массивная голова резко повернулась в сторону Коди. Туловище развернулось с удивительной для его грузности скоростью. Тяжелое, шаркающее движение сменилось нацеленным, хищным. «Землекоп» издал короткий, булькающий звук, из пасти брызнула струйка едкого дыма, и он пошел. Не побежал. Он завалился вперед, его лопатообразные конечности с громким скрежетом впились в бетон, подтягивая тушу. Он был медленнее, чем казался, но между ним и Коди было не больше пятнадцати метров. А путь к отступлению вел обратно к арке, где было открытое пространство. Паника, та самая, что сковывала в подвале, снова схватила Коди за горло. Разум опустел, остался только примитивный, звериный импульс: БЕГИ!

Он развернулся, забыв о боли, забыв об осторожности, и рванул прочь от моста, обратно к каменной арке. Его сапоги гулко стучали по асфальту, эхо разносилось, будто призывая все окрестные ужасы. Он слышал за собой тяжелое, учащающееся шарканье, булькающее дыхание, которое становилось все ближе. Он не смел оглянуться. Он знал, что стоит ему споткнуться, и следующее, что он почувствует, будет жгучая боль кислоты на спине. Он добежал до арки, проскочил под ее холодной тенью, и тут же, уже вырываясь на открытое пространство с другой стороны, услышал за спиной не просто рев, а пронзительный, полный неожиданной боли и ярости ВОПЛЬ.

Это был не звук атаки. Это был крик атакуемого. Инстинкт заставил Коди споткнуться и обернуться, прижавшись спиной к шершавому камню арки. То, что он увидел, заставило его забыть о дыхании. «Землекоп» не следовал за ним. Он застрял под самим мостом, в его каменных объятьях. Но не из-за тесноты. Из темных расщелин между плитами свода, откуда столетиями рос только мох, теперь извивались они. Толстые, жилистые, цвета запекшейся крови лианы-щупальца. Они двигались с гибкой, змеиной быстротой, совершенно немыслимой для растения. Они обвивали мощные конечности мутанта, хлестали по его бронированной спине, с хрустом ловя и затягивая петли вокруг суставов. «Землекоп» бешено метался, рыча и плеваясь кислотой. Едкие капли падали на лианы, те шипели и чернели, но не отпускали. Напротив, из ран выползали новые, свежие побеги, еще более цепкие. И тогда Коди увидел само растение. Оно росло не из земли, а прямо из вершины моста, из трещины в бетонной кладке, будто пустив корни в саму память и прочность этого места. Это не была лиана в обычном понимании. Это был охотник. Центральный ствол, толстый и узловатый, как тело гигантского червя, терялся в тени свода. От него отходили те самые хватающие щупальца. А в центре, среди клубка побегов, зияло нечто, напоминающее бутон. Только этот бутон был размером с бочку и состоял из наслоений кожистых, багряных лепестков, по краям которых торчали острые, костяные шипы, похожие на зубы. Бутон медленно поворачивался, следуя за движениями захваченной добычи, будто оценивая ее.

Мутант, казалось, понимал, что попал в смертельную ловушку. Он ревел, не в ярости, а в животном ужасе, пытаясь вгрызться клыками в щупальца. Но его кислоты, способной растворить плоть, было недостаточно против этой живучей, быстрорегенерирующей растительности. Лианы с сухим, кошмарным хрустом начали закручивать его конечности под неестественными углами. Раздался оглушительный треск, ломалась кость в мощной передней конечности. Это шанс. Мысль пронзила панику, холодная и четкая. Пока этот мостовой хищник был занят «землекопом», путь через мост был… относительно свободен. Относительно.

Не раздумывая больше ни секунды, Коди, пригнувшись, рванул вперед. Он мчался прямо под разворачивающейся драмой. Над его головой, в полутора метрах, бился в смертельных объятиях мутант. Капли кислотной слюны и темного сока растений падали дождем, прожигая дыры в его куртке, жгли кожу на руках. Воздух был наполнен смрадом гнили, кислоты и чего-то сладковато-приторного, что источало растение-убийца. Он слышал тяжелое, предсмертное хрипение землекопа, скрежет ломаемых костей, влажное шуршание сжимающих щупалец.

Он проскочил. Выбежал на ту сторону, сердце выпрыгивало из груди. И не смог удержаться – обернулся на последний миг.

Бутон раскрылся. Это было не цветение, а зевок чудовища. Внутри не было пестиков и тычинок. Там была глубокая, пульсирующая глотка темно-фиолетового цвета, усеянная тысячами крошечных, крючковатых волосков. Лианы, с громким, окончательным треском сломав хребет землекопу, с мертвой, но все еще дергающейся в конвульсиях добычей в щупальцах, начали втягивать ее в эту глотку. Бутон сомкнулся вокруг головы мутанта, костяные «зубы» впились в броню. Послышался звук, от которого кровь стыла в жилах: медленное, неумолимое хрум-хрум-хрум, будто гигантская мясорубка перемалывала кости и хитин. По спине Коди побежали ледяные мурашки. Это была не просто смерть. Это было поглощение. Полное, безжалостное, превращение одной формы ужаса в питание для другого. И он, Коди, только что пронесся в сантиметрах от этого. Если бы не землекоп… если бы он, Коди, задержался под мостом на секунду дольше, замер в панике или попытался спрятаться… Он отвернулся, чувствуя, как желудок судорожно сжимается. Он больше не мог смотреть. Он побежал. Прочь от моста, вглубь территории, которую, как он теперь понимал, патрулировал тот самый мутант. Теперь здесь было тихо. Слишком тихо.

Начинало смеркаться. Серое небо густело до цвета свинца, длинные тени от развалин сливались в единую черную массу. Холод пробирался сквозь куртку. Ночлег. Нужно искать ночлег. Правила выживания вновь взяли верх. Но где? Руины могли быть логовом для чего угодно. Овраг – кишащий корнями или скрывать норы. И тогда, подняв взгляд, он увидел ее. Далеко впереди, на пригорке, темным, острым силуэтом против багровеющей полосы заката стояла Вышка. Телекоммуникационная вышка. Цель его отчаянного путешествия. Ее ажурная металлическая конструкция, оплетенная лианами и увенчанная разбитой антенной, казалась негостеприимным, но знакомым маяком.

Новая волна, уже не страха, а лихорадочной, почти болезненной надежды поднялась в груди. Отец шел сюда. Его группа должна была дойти до вышки. Может быть, он там? Может быть, они устроили лагерь, закрепились?

Игнорируя боль в ноге и дрожь во всем теле, Коди ускорил шаг, почти побежал навстречу темному силуэту. С каждым шагом вышка росла, превращаясь из рисунка на карте в громаду ржавого металла, впившегося в небо. Ни огней, ни признаков жизни. Только ветер, завывающий в ее фермах.

Он подошел к основанию. Массивная железная дверь в техническое помещение у подножия была… приоткрыта. Не взломана, а именно приоткрыта, будто кто-то вошел и не потрудился закрыть за собой. Сердце Коди забилось чаще. Он осторожно отодвинул тяжелую, скрипучую дверь и шагнул внутрь, щелкая зажигалкой.

Помещение было небольшим, пустым и вымершим. Пахло ржавчиной, пылью и старым маслом. На стенах висели обрывки технических схем, давно истлевшие. На полу – пустые банки из-под консервов, такие же, как на ферме, но более свежие, не покрытые вековой пылью, скомканная обертка от энергетического батончика, огарок свечи в луже застывшего воска. Признаки временного пристанища. Недельной, может, двухнедельной давности.

Но никого не было. Коди обошел комнату. Ни следов борьбы, ни крови, ни записок. Просто пустое убежище, покинутое в спешке или в порядке. Группа отца была здесь. И ушла. Куда?

Усталость, скопившаяся за весь этот бесконечный день, навалилась на него всей своей тяжестью. Ноги подкосились. Он едва добрался до двери, с невероятным усилием вдвинул ее обратно в проем, пока она не захлопнулась. Потом нашел в углу тяжелую, металлическую тумбу для инструментов, давно пустую и с грохотом, который эхом разнесся по бетонной коробке, подкатил ее к двери, забаррикадировав вход. Это было иллюзорной защитой, но она давала крошечное чувство контроля.

Он сполз по стене на холодный бетонный пол, прислонившись спиной к шершавой поверхности. Дрожь била его мелкой дрожью от холода, от шока, от адреналинового отката. Темнота в помещении была почти абсолютной, лишь слабый серый свет пробивался сквозь запыленное окошко под потолком. Механически, почти не думая, он снял рюкзак, расстегнул его. Руки сами нашли то, что искали: завернутый в вощеную тканицу кусок пресной лепешки, несколько полосок вяленого мяса. Он развернул ткань, и запах – знакомый, домашний, простой запах печеного теста и дыма – ударил ему в нос. И это стало последней каплей.

Он отломил кусок лепешки, положил в рот. Он был твердым, безвкусным. Но в этот момент он стал самым вкусным, самым дорогим, что он когда-либо ел. Потому что с этим вкусом, с этой текстурой на язык хлынули воспоминания. Не картинки, а ощущения. Тепло от семейного очага в их пещере-доме. Звук спокойного голоса отца, рассказывающего под треск пламени о «стальных птицах», что летали в небесах «До», или о том, как нашел работающий генератор в залитом подвале. Запах дыма и тушеных овощей из общего котла. Прикосновение плеча матери, сидящей рядом, ее тихое, усталое дыхание. Вкус этой самой лепешки, которую она пекла раз в неделю, и которую они ели все вместе, молча или под рассказы, чувствуя себя в безопасности за Частоколом. А здесь, в бетонной, пропахшей смертью коробке, под завывание ветра в металлических конструкциях вышки, этот кусок сухого хлеба был всем, что у него осталось от того мира. От семьи. Он жевал медленно, чувствуя, как комок в горле растет и душит его. Слезы, которые он сдерживал перед «землекопом», перед растением-убийцей, перед скелетами на ферме, теперь текли сами – горячие, соленые, бесшумные. Они капали на лепешку, на его грязные, исцарапанные руки.

Он сидел в темноте, прижимая к груди свой скудный ужин, и плакал. Не от страха перед мутантами. А от тоски по теплу. По голосу отца, который сейчас был лишь воспоминанием и недостижимой целью где-то в этой безжалостной Пустоши. По простой, тяжелой безопасности Ковчега, которую он сам променял на этот безумный путь.

Он доел лепешку, потом вяленое мясо, запивая глотками теплой воды из бутылки. Плач постепенно стих, оставив после себя пустоту и холод внутри, еще более пронзительный, чем холод бетона. Он закутался в куртку, прижался спиной к стене, положив нож рядом на пол. За дверью выла Пустошь. Где-то там, в темноте, доедал свою добычу хищник с моста. Где-то рыли свои ходы «землекопы». А где-то, может быть, всего в нескольких километрах, был его отец. Живой. Или… Нет. Он не мог думать об «или». Коди закрыл глаза, стараясь удержать в памяти тепло семейного очага, голос отца, запах материнской лепешки. Они были его щитом против тьмы за дверью. Его слабой, но единственной свечой в этой огромной, холодной, пожирающей вышке. Сон не был убежищем. Он был другой реальностью, яркой, тактильной и пронзительно горькой.

…

Коди стоял в тире Ковчега, расчищенном пятачке за Частоколом. В руках у него была тяжесть, холодная и живая. Ружье отца. Не игрушка, а орудие выживания, сваренное из обрезков старых труб и приклада от спортивного винчестера. Луис стоял сзади, его большие, шершавые руки лежали поверх рук сына.

– Вес чувствуешь? – голос отца был рядом, прямо у уха, спокойный и четкий. – Он должен быть продолжением твоей руки. Не бойся его. Уважай.

Пальцы Коди скользили по затвору, по предохранителю. Он разбирал и собирал механизм с завязанными глазами, пока мышцы не запоминали каждое движение. Щелк-скрежет-щелк. Музыка ответственности.

– Стрелять в живого – это последнее, сынок, – говорил Луис, уже без ружья, сидя на бревне и протирая детали масляной тряпкой. Закат окрашивал его лицо в медные тона. – Целься только тогда, когда нет другого выхода. И когда целишься – не в рану. В остановку. Понимаешь разницу?

Коди кивал, не до конца понимая. Он видел только серьезность в глазах отца, которая пугала и манила одновременно.

Лесная просека. Луис сгорбился над маленьким, тлеющим костерком, сложенным по всем правилам «таежного колодца». Коди, затаив дыхание, наблюдал.

– Огонь – это не тепло, – бормотал отец, почти шепотом, раздувая угли. – Это сигнал. Друзьям и врагам. Дым – это письмо в небо с твоими координатами. Пользуйся, только если уверен, что прочесть его должен только ты.

Потом – заяц. Вернее, то, во что мутация превратила зайца. Существо с слишком длинными задними лапами, покрытыми не шерстью, а жесткой, колючей щетиной, и с парой лишних, крошечных ушей на лбу. Луис прикончил его быстрым, точным ударом ножа в основание черепа.

– Уважай добычу, – сказал он, уже орудуя лезвием, снимая шкурку. Мышцы и сухожилия послушно расходились под его руками. – Она отдала свою жизнь, чтобы продолжилась твоя. Не оставляй лишнего. Не мучай.

Коди смотрел, как из ловкого месива плоти и костей возникают аккуратные полоски темно-красного мяса, которые отец нанизывал на заточенную ветку.

– Жесткое будет, – предупредил Луис, поднося самодельную шашлычницу к огню. Мясо зашипело, и запах – дикий, острый, несхожий ни с чем из Ковчега, ударил Коди в ноздри. – Но съедобное. Силы придаст. Запомни: в Пустоши внешность – ложь. Суть – внутри. Ищи суть.

Коди взял предложенный кусок. Мясо было действительно жестким, волокнистым, с горьковатым привкусом. Но оно было горячим и настоящим. Он жевал, глядя на отца, и в его груди распускалось теплое, сложное чувство: гордость, что его учат такому, и смутная тоска, понимание, что эти уроки, не для игр. Это подготовка к чему-то огромному и страшному.

Утро.

– Коди! Завтрак!

Голос матери, мягкий и настойчивый, прозвучал так ясно, что он чуть не откликнулся. Он уже чувствовал запах горячей каши из ячменя и сушеных ягод, слышал привычный утренний гул Ковчега…

Открыв глаза, он увидел не потолок их дома, а серый, покрытый паутиной и трещинами бетон. Холод не просто висел в воздухе, он впился в кости. Тишину нарушал лишь свист ветра в фермах вышки над головой. Он лежал неподвижно, позволяя реальности медленно и безжалостно раздавить сладкую иллюзию сна. Грудь сжалась от острой, физической боли тоски. Он сглотнул комок в горле. Не дома. В Пустоши. Один. Слова, как три гвоздя, вбились в сознание. Он потянулся, застонав от одеревеневших мышц и ноющей раны на ноге. Утро было серым, бесцветным. Он достал бутылку, сделал несколько мелких глотков, экономя воду. Потом развернул карту отца. Бумага шуршала в тишине. Его взгляд упал на четкий, уверенный круг, обведенный темным карандашом. «СТАЛЬНЫЕ РУИНЫ». Цель. Место, куда ушел Луис. Последняя известная точка. Но между ним и Руинами лежало препятствие. Не природное. Рукотворное. На карте оно было обозначено аккуратными печатными буквами, вероятно, еще до падения: «ПРИГОРОДНЫЙ ПОСЕЛОК». Рядом рукой отца была приписана мельчайшая, едва читаемая пометка: «Проход возможен. Тише воды.»

«Тише воды». Это был их с отцом код. Означало: опасность не в монстрах, а в людях. Или в том, что люди оставили после себя. Нужно не просто прятаться. Нужно растворяться.

Коди изучал карту, мысленно прокладывая маршрут. Поселок перекрывал долину, обойти его означало сделать крюк в десятки километров по холмам, кишащим, судя по другим пометкам, «хлопковыми гнездами» (что бы это ни было) и «зонами кислотных туманов». Прямой путь был через посёлок.

Он свернул карту, спрятал ее. Действия стали автоматическими, выученными до мускульной памяти: упаковать разложены вещи, проверить нож, зажигалку, убедиться, что плеер с наушниками и дневник Миранды на месте. Он доел последнюю полоску вяленого мяса, запивая ее глотком воды, и почувствовал, как скудная пища дает призрачный, но ощутимый прилив сил. Он подошел к двери, откатил тяжелую тумбу. Скрип металла по бетону зазвучал как вызов тишине. Он приоткрыл дверь, впустив внутрь резкий, холодный воздух утра и слабый серый свет.

Пустошь встретила его молчанием. Ни птиц, ни насекомых. Только шелест странных листьев на ветру. Вышка возвышалась над ним, немой страж, знающий все тайны эфира, но хранящий молчание. Коди вышел, вдохнул полной грудью, ощущая лезвие страха где-то глубоко под ребрами, но поверх него – уже знакомую, холодную решимость. Он повернулся спиной к вышке и сделал первый шаг по направлению к темным, низким силуэтам вдалеке, которые когда-то были домами, гаражами, жизнью. К посёлку. К последнему рубежу перед Руинами.

«Тише воды, сынок, – шептало эхо отцовского голоса уже в его собственной голове. – Стань тенью. Стань ветром. И слушай. Пустошь всегда говорит. Нужно только услышать».

Он подтянул рюкзак, засунул руки в карманы и двинулся вперед, растворяясь в сером утре, мальчик-тень, идущий по стопам отца в самое сердце тишины, которая вот-вот должна была заговорить.

Приближение к пригороду было похоже на вход в чужое, застывшее сновидение. Природа постепенно отступала, сдавая позиции ржавым оградам, треснувшим тротуарам и силуэтам домов с пустыми глазницами окон. Воздух стал другим, в нем меньше пахло зеленой гнилью и больше – пылью, распадающимся бетоном и тонкой, едкой ноткой чего-то химического, въевшегося в самые камни. Коди двигался, как учили: от укрытия к укрытию, замирая у каждого угла, вслушиваясь в тишину, которая здесь была не природной, а мертвой.

Пульс стучал в висках не как тревожный набат, а как маленький, упрямый моторчик, заставляющий его двигаться. Пригород был чужим. Не просто заброшенным – враждебным. Он подкрадывался к первому дому, к тому, что выглядел наименее жутко – с проваленной крышей, но открытой дверью.

Под ногами не было травы. Ее вытеснили лохматые ковры мха, цвета заплесневелого хлеба, и упрямые, толстые корни папоротника с ядовито-желтыми прожилками, который мог обжечь кожу. Воздух гудел тишиной, но это была обманчивая тишина. В ней жили звуки: шорох чего-то ползущего в глубине трещины, тонкий, противный писк в трубе, и везде – шелест. Шелест листьев огромного, мутировавшего лопуха, размером с автомобильное колесо, который качался на ветру у забора, его нижняя сторона покрыта липкой, мерцающей росой.

Коди прижался к шершавой стене дома, под окном. Глаза, широко раскрытые, впитывали каждую деталь. Он помнил слова отца: «Сначала глазами. Потом, если тихо, – ушами. Потом, если пусто, – носом. Руки – в последнюю очередь».

Глазами. Он заглянул в оконную дыру. Внутри царил полумрак и хаос: перевернутая мебель, горы тряпья, на стене – огромное черное пятно плесени, похожее на карту неведомого континента. На потолке свисали серые гирлянды паутины, но слишком толстые, слишком правильные. Это не паутина. Это корни. Сверху, сквозь дыру в крыше, сползало какое-то растение, толстое, как рука, покрытое пупырышками. Оно медленно, опутывало комнату. Здесь не было никого.

Ушами. Он замер, почти не дыша. Затаив дыхание, мир звучал иначе. Слышно было, как где-то капает вода, попадая во что-то металлическое. Тонг… тонг… Монотонно, как сердце этого мертвого дома. И еще – легкий, скрипучий скребущий звук. Как будто ветка царапает по шиферу. Но ветра сейчас не было. Коди почувствовал, как холодок пробежал по спине.

Носом. Он принюхался, приоткрыв рот, чтобы лучше уловить запах. Запах был сложный, слоеный. Сверху – пыль и сухая гниль древесины. Глубже – сладковатая, тошнотворная вонь чего-то разложившегося давным-давно. И под всем этим – острый, химический шлейф. Как в аптечке отца, но грязнее, ядовитее.

Он не стал заходить. Правило было простое: «Если дверь открыта, туда уже кто-то вошел. Или что-то вышло». Он был ребенком, но он был тем кого обучали как следопыта. Его любопытство было придавлено камнем инстинкта выживания.

Он пополз дальше, вдоль стены, к пролому в заборе. Здесь его ждала другая опасность. Двор был захвачен растительностью. Растение похожее на крапиву, но достигавшее ему по пояс, с толстыми, бордовыми стеблями и листьями, испещренными полупрозрачными волдырями, внутри которых пульсировала мутная жидкость. Одно прикосновение – и ожог превратится в гноящуюся, долго не заживающую рану. Коди замер, оценивая расстояние. Нужно было перебраться через груду кирпичей, не задев края этой ядовитой чащи. Он видел в ней кости какого-то небольшого зверька, побелевшие и чистые.

«Я как та кость, – промелькнула мысль, быстрая и холодная. – Если ошибусь, так и останусь здесь. Стану удобрением для этой дряни».

Он снял рюкзак, прижал его к груде. Потом, найдя точку опоры, легким, почти кошачьим движением перекатился через кирпичи, приземлившись на четвереньки в чистой от растительности полосе у следующего сарая. Сердце колотилось где-то в горле. Он сделал это. Маленькая победа.

Следующий дом был с закрытой дверью. Но окна подвала были разбиты. И оттуда тянуло другим запахом. Земляным, влажным. И… дрожжевым. Как на старой заброшенной пекарне. Это был хороший знак и плохой одновременно. Грибы. Могли быть съедобные. А могли быть те, от которых плоть отваливается кусками. Коди опустился на колени у провала, отломил сухую щепку от рамы и осторожно, не засовывая голову внутрь, швырнул ее в темноту. Послушал. Тишина.

Потом – легкий, едва слышный шорох. Не похожий на движение грызуна. Более влажный, более… массивный. Как будто что-то большое и мягкое перекатилось в темноте.

Он отполз назад, не вставая. Нет. Не сегодня. Не одному.

Его мысли текли четко, по отработанной схеме: Укрытие. Вода. Угроза. Путь отхода. Он собирал информацию, как когда-то собирал цветные стеклышки на свалке Ковчега. Каждый кусочек мог пригодиться. Этот дом – возможное укрытие, но с угрозой в подвале. Эта улица – открыта, простреливается, но завалена мусором, за которым можно спрятаться. Это растение – ядовито, его соком можно смазать наконечник стрелы. Он не чувствовал себя героем. Он чувствовал себя маленьким, юрким зверьком в огромном, заросшем каменном лесу, где каждое окно могло быть пастью, а каждый шорох – предсмертным хрипом. Но под этим страхом, глубоко-глубоко, теплилось что-то еще. Не азарт, нет. А понимание. Он шел по стопам отца. Он читал книгу, которую тот ему оставил. И каждая прочитанная страница – эта улица, этот дом, этот ядовитый куст – сделала его чуть сильнее. Чуть ближе к разгадке главной тайны: почему отец ушел в самое сердце Руин, и не вернулся.

Коди встал, отряхнул колени, снова надел рюкзак. Серое утро медленно перетекало в серый день. Он глотнул тепловатой воды из бутылки, сунул руки в карманы и двинулся дальше, растворяясь между домами-скелетами, маленький охотник за правдой в мире, который забыл, что такое дети.

И вот он увидел её. Островок цвета и абсурдной формы среди серости. Детская площадка. Покосившиеся, но все еще ярко-желтые и красные металлические конструкции. Горка, выкрашенная в синее, теперь покрытая потеками ржавчины и птичьего помета. Карусель, заросшая каким-то цепким плющом. И качели. Две пары. Их цепи висели криво, но сиденья – ярко-оранжевые пластиковые диски – все еще держались. В памяти Коди, яркой и болезненной, всплыл голос матери. Они сидели вечером у огня, и он, маленький, рассматривал картинку в уцелевшей книжке, дети на такой же площадке.

«Смотри, Коди, – сказала тогда мать, ее голос был мягким и грустным. Это называлось «качели». Они летали в небо, почти как птички. А это «горка». Быстро-быстро вниз, и ветер в ушах свистел. Дети смеялись. Так громко смеялись, что слышно было со всей улицы».

«Почему они смеялись?» – спросил он тогда.

«Потому что им было весело, сынок. Просто так. Потому что они могли».

Теперь он стоял перед этим артефактом забытого счастья. На его лице, помимо его воли, расплылась улыбка – невеселая, а удивленная, полная щемящей нежности. Он подошел, ступив на просевшую резиновую крошку, которая когда-то смягчала падения. Потрогал холодный металл горки. Потом подошел к качелям.

Осторожно, как к хрупкому механизму, он толкнул одно сиденье. Оно отозвалось долгим, жалобным скри-и-ипом, который прокатился эхом по пустым улицам. Цепи держались. Коди огляделся. Тишина. Ничего не шелохнулось.

Он сел на оранжевый диск. Он был твердым и холодным, даже сквозь ткань штанов. Он оттолкнулся ногами от земли. Качели дрогнули, снова скрипнули и медленно, неуверенно понесли его вперед-назад. Сначала совсем чуть-чуть. Потом, набравшись смелости, он оттолкнулся сильнее. Скрип-скрип. Еще сильнее. Воздух засвистел у него в ушах. Не такой свист, как на бегу от мутанта, а… другой. Свободный. Он подлетал выше. Перед его глазами попеременно возникали то гнилые крыши домов, то серое небо. На миг ему показалось, что он понимает. Понимает этот забытый, бессмысленный восторг. Смех просто так. Он не смеялся, но улыбка не сходила с его лица, пока он летал туда-сюда под аккомпанемент старого скрипа. Постепенно амплитуда стала убывать. Он замедлился, откинув голову назад, глядя в небо, все еще ощущая легкое головокружение. И в этот момент, из-под приоткрытой двери одного из ближайших домов, что-то выплыло.

Коди замер. Сначала он подумал – человек. Потом мозг, уже обученный Пустошью, начал отвергать эту мысль, выдавая детали, от которых кровь стыла.

Фигура была примерно человеческого роста, но неестественно тонкой, скрюченной. Она не шла – она ковыляла, переставляя конечности с резкими, судорожными рывками. Её кожа была не просто черной, а цвета вороненого, пропитанного маслом угля, и отливала синевой в сером свете. Одежды не было, но тело было покрыто странными, словно стекающими вниз наплывами и рубцами, будто плоть когда-то плавилась и застывала вновь.

Руки были слишком длинными, кисти вывернуты под невозможными углами, пальцы скрючены в вечных, когтистых клешнях. Но самое страшное было лицо. Вернее, то, что его заменяло. Черты были смазаны, как на размытой фотографии. Нос – сплющенная вмятина. Рот – растянутая, темная щель, из которой сочилась струйка темной слюны. А глаза… Глаз не было. На их месте были две глубокие, мокнущие впадины, из которых сочилась та же темная субстанция. И тут в сознании Коди, как удар хлыста, вспыхнули слова отца. Не из нежного сна, а из самого жесткого, трезвого разговора, который у них был перед последним походом Луиса.

«Коди, слушай и запомни раз и навсегда. Не все мутанты – звери. Кормили животных. Но кормили и людей. Те, кто был на улицах, в домах, в эпицентрах выбросов, когда Падение было в разгаре… Они изменились. Не просто заболели. Их перестроило на клеточном уровне. Некоторые умерли. Некоторые… стали чем-то другим. Мы называем их «Тени». Или «Плакальщики». Они слепы, но чувствуют тепло, вибрацию, запах живого. Они вечно голодны. И они помнят. Осколки памяти о том, кем были, делают их… злыми. Безумно, невыразимо злыми. Если увидишь – не смотри в пустые глазницы. Не дыши громко. И беги. Беги так, будто от этого зависит твоя душа. Потому что это так и есть».

«Плакальщик». Существо, бывшее когда-то человеком. Живое воплощение кошмара Падения.

Мутант замер, его голова с мокнущими впадинами вместо глаз медленно повернулась. Он не видел. Но он чувствовал. Чувствовал тепло тела Коди на холодных качелях. Слышал его затаившееся дыхание. Уловил сладковатый, живой запах страха.

Из растянутого рта вырвался звук. Не рык. Даже не стон. Это было низкое, булькающее хрипение, полное такой безысходной тоски и ярости, что волосы на затылке у Коди встали дыбом. И существо рванулось. Не побежало, его тело не могло бежать в привычном смысле. Оно потащилось вперед с неестественной, судорожной скоростью, его вывернутые конечности цеплялись за землю, за обломки, неся его прямо к площадке. Коди вскрикнул от ужаса. Все детское очарование качелей испарилось в миг. Он спрыгнул с сиденья, едва не упав, и рванул прочь, пятясь, потом развернувшись и побежал. Сердце колотилось, глотая воздух, который казался слишком густым.

Он мчался, не разбирая пути. Перепрыгнул через низкий, прогнивший забор, почувствовав, как доски хрустят под ногами. Нырнул в проход между двумя гаражами, задев плечом ржавый бак, который с грохотом покатился по бетону. Звук был оглушительным. Сзади он услышал ответное хрипение, ставшее ближе и яростнее. Впереди, на обочине того, что когда-то было дорогой, стояла машина. Настоящая. Одна из тех «стальных птиц», о которых отец рассказывал с придыханием. Она была огромной, по сравнению с тележками Ковчега, покрытой толстым слоем пыли и рыжей ржавчины, с плоскими, спущенными колесами. Но ее кузов был цел. Это было укрытие.

Коди подбежал к ней, схватился за ручку массивной передней двери. Он никогда не открывал машину. В Ковчеге их не было. Он дернул на себя. Ничего. Паника нарастала. Сзади уже слышался скрежет когтей по асфальту и то самое булькающее хрипение. Он потянул сильнее, упираясь ногой в борт. С глухим, ржавым скрежетом дверь поддалась и распахнулась.

Коди ввалился внутрь, ударившись коленкой о какой-то рычаг, и тут же, изо всех сил, захлопнул дверь за собой. Замок щелкнул, слава всем древним богам, он еще работал. Он сполз с сиденья, съежившись в тесном пространстве между передним креслом и низкой панелью с какими-то кругляшами и рычагами. Он прижал ладонь ко рту, зажав нос, пытаясь сделать дыхание беззвучным, мелким. Сердце стучало так, что, казалось, его будет слышно снаружи. И он начал слушать.

Сначала – тишина. Гулкая, напряженная тишина заброшенного автомобиля. Пахло здесь пылью, старым винилом, затхлостью и еще чем-то сладковато-кислым, может сгнившая тряпка, может, остатки еды, превратившейся в труху за десятилетия.

Потом – скрежет. Медленный, царапающий. Прямо за тонкой металлической дверью. Существо было здесь. Оно водило своими когтистыми, вывернутыми пальцами по стеклу, по металлу. Коди зажмурился, представляя эти черные, стекающие наплывами пальцы в сантиметрах от своего лица. Затем – хрип. Негромкий, прямо у уха, будто «Плакальщик» приник к щели в уплотнителе двери. Потом – удар. Не сильный, а как будто существо ткнулось лбом в стекло. Еще один. И еще. Монотонные, настойчивые тук-тук-тук, словно оно пыталось нащупать границу, понять преграду. Коди сидел, вжавшись в пол, весь превратившись в один сплошной комок страха. Этот звук – не рычание зверя, а хрипение и тихие удары того, что когда-то было человеком, проникал глубже любой животной угрозы. Это был голос самого Падения. Голос того, во что превратился мир.

Прошла вечность. Удары прекратились. Хрипение стало отдаляться, перемешиваясь со скрежетом когтей по асфальту. Существо, не сумев добраться до добычи, потащилось дальше, на поиски другого тепла, другой жизни. Коди не решался пошевелиться. Он ждал еще долго, пока тишина снаружи не стала полной и незыблемой. Только тогда он осторожно, позвонок за позвонком, приподнялся и выглянул в боковое окно, заляпанное грязью.

Ничего. Пустая улица. Серый свет. Ни движения, ни звука.

Он откинулся на спинку сиденья, выдохнув воздух, которого, казалось, не вдыхал часами. Дрожь, которую он сдерживал, вырвалась наружу – мелкая, неконтролируемая. Он был в безопасности. На время. Но выходить… Выходить было страшно. «Плакальщик» мог быть где угодно. Мог вернуться.

Он потянул к себе рюкзак, расстегнул его дрожащими пальцами. Ему нужно было отвлечься. Успокоить нервную дрожь. И его руки сами нашли то, что искали: гладкий пластиковый корпус плеера и свернутые наушники.

Он вытащил их, как священную реликвию. Осмотрел. Казалось невероятным, что эта хрупкая вещица пережила конец света. Он по памяти, как ему показывал однажды механик в Ковчеге на другом, сломанном устройстве, нажал комбинацию кнопок: долгое удержание центральной.

Ничего. Он почти разочарованно вздохнул. Но потом, почти машинально, покрутил пальцем небольшое колесико на боку.

И случилось чудо. В наушниках, тихо, с легким шипом, но четко, зазвучала музыка. Это был не голос из радио, не сводка новостей. Это была мелодия. Простая, чистая, построенная на звуках какого-то неведомого инструмента, похожего на чистейший колокольчик, и тихом, ритмичном бите. А потом запел голос. Женский, высокий, легкий, словно парящий над самой землей. Он пел на незнакомом языке, но в его звучании не было ни тревоги, ни боли. Была лишь светлая, безмятежная грусть и невероятная, хрустальная нежность.

Коди замер. Весь его мир, вся Пустошь с ее скрипами, хрипами и запахом смерти – все это рухнуло, растворилось. Остались только эти звуки, льющееся прямо в его мозг, в его душу.

Внутри него бушевала буря. Радость. Дикая, первобытная, как от первого глотка воды после долгой жажды. Он слышал! Он слышал не шум, не предупреждение, не крик боли – а красоту. Чистую, беспричинную, как те качели.

Удивление. Его разум отказывался верить. Как такое возможно? Как эти хрупкие схемы, эта батарейка которая должна была умереть десятилетия назад могли хранить такое? Это была магия. Та самая магия «До», о которой он только читал.

Наслаждение. Оно разливалось по телу теплой волной, смывая остатки дрожи, ослабляя тиски страха в груди. Закрыв глаза, он откинулся на грубый винил сиденья. Он не понимал слов, но понимал чувство. Это была колыбельная. Для всего мира. Для него. Он сидел в ржавой железной коробке, в сердце мертвого города, затаившись от твари, бывшей человеком. А в его ушах парили ангельские голоса из потерянного рая. Слезы снова навернулись на глаза, но на этот раз – не от тоски. От переполняющего, невыразимого благоговения. Он прикоснулся к самой сути того мира, который пытался уничтожить себя, но оставил после себя такое вот, хрупкое и вечное, чудо.

Песня сменилась другой – более ритмичной, с мужским голосом и звуками, похожими на ударные. Но суть была та же. Это была жизнь. Настоящая, полная, не сводящаяся только к выживанию.

Он не знал, сколько времени пролетело. Он просто слушал, позволив музыке омыть его изнутри, залатать самые страшные трещины, оставленные сегодняшним днем. Это был его маленький, личный, украденный у апокалипсиса рай.

Когда трек снова сменился, он уже почти не боялся. Страх не исчез, но отступил, уступив место странной, новой решимости. Мир, способный породить такое, стоил того, чтобы за него бороться. Отец, искавший сигналы в эфире, наверняка понимал это. И теперь понимал он. Он осторожно снял наушники. Тишина в машине показалась уже не такой гнетущей. Он бережно свернул провод, спрятал плеер обратно в рюкзак, погладив его корпус, словно благодаря живое существо. Он снова выглянул в окно. Пора было двигаться. Через поселок. К Руинам. К отцу. Но теперь он шел не только со страхом и тоской. Он шел с тихой, хрустальной мелодией в сердце, которая говорила ему, что даже в самом конце света есть место для чего-то большего, чем просто выживание.

Коди выбрался из машины, как фантом, затаив дыхание и замирая на каждом шорохе. Пустота улицы была звенящей, но уже не казалась такой угрожающей после музыки. Музыка все еще звучала в его голове, легким, фоновым эхом, заглушая отголоски скрипа качелей и хрипения «Плакальщика». Он вытащил карту. «Стальные Руины» были рядом. Совсем рядом. Внутри него что-то расправляло крылья – лихорадочная, почти болезненная надежда. Он представлял себе, как подходит к отцу, которого застает у костра, как тот оборачивается, и в его глазах сначала читается шок, а потом – та самая, редкая, скуповатая мужская гордость. А он, Коди, достанет наушники… «Послушай, отец. Послушай, что я нашел. Я тоже следопыт».

Он шел, погруженный в этот сладкий мираж будущего, уже почти не прячась, его шаги стали увереннее. Рана на ноге ныла, но боль казалась мелкой платой за близость цели. Он уже мысленно повторял свой рассказ: про ферму, про дневник, про кокон в подвале, про арку и землекопа… Он станет героем. Не просто сбежавшим мальчишкой, а тем, кто прошел Пустошь и нашел путь.

И тогда его вырвало из грез.

– Эй, малыш! Ты что тут делаешь один?

Голос был женским. Не крикливым, не угрожающим. Напротив – удивленным, даже радостным. И живым. Настоящим.

Коди вздрогнул и резко обернулся. Из-за угла полуразрушенного гаража на него смотрела женщина. Лет сорока, может, больше, трудно было сказать – жизнь в Пустоши старит быстро. Лицо было изможденным, но не злым. Она была одета в старый, заплатанный рабочий комбинезон, когда-то синего цвета, теперь выцветшего до серо-голубого. Ее волосы, темные с проседью, были собраны в небрежный хвост. И она улыбалась. Искренне, с легким недоумением и теплотой. В ее взгляде не было хищной расчетливости или тупой злобы. Там было человеческое участие.

Коди онемел. Его мозг, лихорадочно искал подвох и не находил. Он просто стоял, уставившись на первое, здоровое, доброе человеческое лицо, которое он видел с тех пор, как покинул «Ковчег».

– Мне… мне нужно к Железным Руинам, – выпалил он наконец, голос сорвался на хрипоту.

Женщина подошла ближе, не спеша, не делая резких движений. Ее улыбка стала шире.

– Руины? Да я знаю, где это. Совсем недалеко отсюда. – Она оглядела его с ног до головы, и ее взгляд стал мягче, почти материнским. – Бедняга, ты, наверное, голодный, как волк. И ногу-то волочишь. Пойдем со мной. У нас есть еда. И вода чистая. Подкрепишься, отдохнешь, а потом я тебе покажу, как к Руинам пройти. Безопасной тропкой.

При слове «еда» желудок Коди, до этого молчавший в напряжении, предательски и громко заурчал. Звук был таким отчаянным и громким в тишине, что женщина рассмеялась – легким, чистым смехом, которого Коди не слышал, кажется, целую вечность.

– Вот видишь! Сам просит! – она сказала, и в ее голосе не было насмешки, а было то самое участие, которое так редко встречалось даже в «Ковчеге». – Ну что, идешь?

Мысли Коди метались. Правило отца: не доверяй незнакомцам. Никогда. Особенно в Пустоши. Но… но она одна. Она выглядит нормально. Она предлагает еду. Настоящую еду, а не жесткое мясо мутанта. Он так устал. Он так голоден. И Руины близко. А что, если она говорит правду и знает безопасный путь? Это сэкономит ему силы, может, даже спасет от новой встречи с чем-то вроде землекопа или плакальщика.

Он осторожно спросил, стараясь скрыть дрожь в голосе:

– А… а кто еще с вами?

– Да мы тут с другом вдвоем, – махнула она рукой, словно отгоняя его опасения. – Недалеко землянка у нас, хорошая, утепленная. Тихое место. Никто не беспокоит. Пойдем, а? Супчик как раз должен поспевать.

«Суп». Слово из сказки. Горячий, наваристый, с овощами… Его разум, измученный страхом и тоской, сдался перед этим образом. Голод и усталость оказались сильнее осторожности.

– Ладно, – выдохнул Коди, чувствуя, как его плечи расслабляются. – Но потом точно покажете, куда идти?

– Ну конечно же, милый! – женщина снова улыбнулась, и ее глаза, карие и теплые, казалось, светились искренней добротой. – Как можно отказать такому славному, храброму малышу? Идем.

Она повела его, болтая о пустяках: о том, как сегодня утром нашла гнездо с яйцами, но птица улетела, жалко стало разорять, о том, что дождь, похоже, будет. Коди шел за ней, все еще настороженно оглядываясь по сторонам. Гипертрофированный лес вокруг действительно казался тихим, почти мирным. Ни шевеления, ни тревожных звуков. Они свернули с разрушенной улицы в чащу, где деревья смыкались плотнее, и вскоре подошли к небольшому, почти незаметному спуску в склон холма.

Там, искусно замаскированная под естественный выступ земли и порослью, была дверь. Сколоченная из грубых досок и веток, она выглядела ненадежно, но органично вписывалась в пейзаж. Женщина отодвинула ее с легким скрипом.

– Заходи, милый, чувствуй себя как дома, – сказала она, пропуская его вперед, и ее голос звучал из темноты внутри.

Коди наклонился и шагнул внутрь.

Землянка оказалась больше, чем можно было предположить снаружи. Метра три в ширину и пять в длину. Воздух был спертым, теплым и влажным, пахло землей, дымом, тушеным мясом и чем-то еще – сладковатым, пряным, как коренья. В дальнем конце, у стены, тлела небольшая стальная печка-буржуйка, от нее расходилось желанное тепло. И у этой печки, на обрубке бревна, сидел мужчина.

Он был крупным, плечистым, с обветренным, небритым лицом и спокойными, слишком спокойными глазами. Он смотрел на Коди не с удивлением, не с радостью. С изучением. Как механик смотрит на незнакомый, но интересный механизм. Эта тишина, этот взгляд на секунду заставили ледяных мурашек пробежать по спине Коди. Но женщина уже хлопотала, снимая с печки котелок.

– Присаживайся у печи, грейся, – ласково сказала она. – Сейчас накормим.

Коди, немного помедлив, опустился на другую колоду напротив мужчины. Тот не отводил глаз.

– Как звать-то, малой? – спросил мужчина. Голос у него был низким, хрипловатым, как скрип несмазанных петель.

– К… Коди, – выдавил мальчик, отводя взгляд к печке.

– Коди, – повторил мужчина, будто пробуя имя на вкус. – Хорошее имя. Старое.

Женщина подошла с жестяной миской в руках. Она была наполнена густым, дымящимся бульоном, в котором плавали куски чего-то темного и кусочки каких-то кореньев. Запах был умопомрачительным. Коди не мог оторвать от миски глаз. Его руки сами потянулись к ней.

– Осторожно, горячо, – предупредила женщина, подавая миску и деревянную ложку. – Обожжешься. Кушай не спеша.

Она села рядом, на корточки, наблюдая за ним с той же мягкой улыбкой. Мужчина молчал, его взгляд скользил по рюкзаку Коди, по его одежде, задерживаясь на порезах и следах борьбы.

– Откуда ты сам-то? – спросила женщина, пока Коди осторожно помешивал ложкой суп, пытаясь его остудить. – Далеко забрёл?

Правило «Ковчега» всплыло в памяти мгновенно, холодное и неоспоримое: «Место нашего убежища – величайшая тайна. Никогда, ни при каких обстоятельствах, не раскрывай ее чужаку».

– С юга, – буркнул Коди, глядя в миску. – Там… поселение одно есть.

– С юга? – переспросил мужчина, его голос прозвучал чуть живее. – И много у вас там людей?

– Нормально, – уклончиво ответил Коди. Ему было не до разговоров. Слюнки текли. Бульон уже не так парил. Он зачерпнул полную ложку, поднес ко рту, вдыхая божественный аромат.

И в этот момент, когда губы были уже в сантиметре от ложки, его взгляд, прикованный к содержимому, уловил деталь.

Сначала он подумал – кусок корня. Темный, продолговатый. Но форма была слишком… знакомой. Слишком правильной. Ложка замерла. Он присмотрелся, отодвинув ложкой другие куски.

Это был палец. Человеческий палец. Со срезанным ногтем, с характерными складками кожи на суставе. Он плавал в бульоне, разваренный, но все еще узнаваемый.

Время остановилось. Весь мир сузился до этой миски, до этого бледного, чужого пальца в жирном, дымящемся супе. По телу Коди, от копчика до самого затылка, пробежала ледяная, парализующая дрожь. Не страх, а нечто большее – абсолютное, животное оцепенение перед открывшейся бездной.

– Кушай же, аккуратнее, не обожгись, – прозвучал ласковый, певучий голос женщины прямо у его уха.

Но в этой ласковости теперь слышалось нечто иное. Липкое, хищное, сладкое, как яд.

Медленно, преодолевая сопротивление закостенелых мышц шеи, Коди поднял голову. Его взгляд, полный немого, леденящего ужаса, встретился со взглядом мужчины у печки. Тот больше не изучал его. Он улыбался. Широко, неприкрыто. И в этой улыбке не было ничего человеческого. Только плотоядное, голодное удовольствие. Он смотрел на Коди, как на часть меню, которая вот-вот начнет есть сама себя. Коди понял всё. Землянка не была убежищем. Она была кладовкой. А они… они были не выжившими. Они были падальщиками. Хуже падальщиков.

– Мамочка, смотри, наш гость стесняется, – тихо, с какой-то утробной усмешкой проговорил мужчина.

И в этот момент женщина, все еще сидящая рядом, двинулась.

Ее ласковое выражение лица сменилось на маску внезапной, молниеносной ярости. Ее рука, сильная и жилистая, как стальной трос, впилась в горло Коди.

– Не бойся, сладкий! – прошипела она уже совсем другим, хриплым и восторженным голосом. – Все будет БЫСТРО!

Ее пальцы сдавили трахею. Воздух перекрыло. Коди дернулся, опрокидывая миску с супом, который разлился по земляному полу с тошнотворным хлюпающим звуком. Он забился, пытаясь оттолкнуть ее, но она была невероятно сильной, всей своей тяжестью навалившись на него сверху. В глазах помутнело, поплыли черные пятна. Он слышал, как мужчина заливисто, от души засмеялся, наблюдая за этой сценой.

Умираю. Сейчас. Здесь. В супе из людей. И меня…

Мысль, острая и ясная, пронзила панику. Нож. Карман. Правый карман штанов. Его рука, почти не слушавшаяся, дергаясь, полезла вниз. Пальцы нащупали твердый контур рукояти. Он вытащил его, не видя, с трудом разложив лезвие одной рукой, в то время как вторая бессильно царапала руку женщины на своем горле.

Он не целился. Не думал. Собрав последние силы, он изо всех сил, слепо, ткнул вверх, в то место, откуда доносилось хриплое дыхание и сладковатый запах ее кожи. Раздался странный звук – негромкий, влажный чпок, как от разрезания спелой дыни.

Давление на горло ослабло. Хрипение над ним превратилось в булькающий, захлебывающийся звук. Коди, откашлявшись, открыл глаза.

Женщина сидела на нем, но ее лицо было искажено уже не яростью, а шоком и непониманием. Ее руки отпустили его горло и потянулись к своей шее. Туда, где из-под кадыка торчала рукоять его ножа. Темная, почти черная кровь хлестала из раны, заливая ее комбинезон, его куртку, лицо. Она пыталась что-то сказать, но изо рта вырывался только кровавый пузырь. Ее глаза, широко раскрытые, смотрели на него с немым вопросом, а потом стекленели, теряя фокус. Она закачалась и свалилась на бок, дергаясь в немых, страшных конвульсиях, ее пальцы судорожно цеплялись за нож, но не могли его вытащить.

Смех мужчины оборвался, словно ножом перерезанный. На его лице застыла гримаса – уже не усмешка, а чистая, первобытная ярость и… неожиданность. Он явно не рассчитывал на такой поворот. Коди не думал. Инстинкт выживания, острый, как лезвие его ножа, управлял им. Он подскочил на ноги, вырвал свой рюкзак из лужи крови и супа, и, даже не пытаясь вытащить нож из шеи умирающей женщины, рванул к выходу.

– АГАААРГХ! – рев мужчины, полный бешенства и боли, прокатился за его спиной. – Я ТЕБЯ! Я ТЕБЯ СЖИВЬЮ СОШКУРЮ!

Коди выскочил из землянки, ослепленный дневным светом, и побежал. Он не видел пути, не слышал ничего, кроме звериного рева позади и стука собственного сердца, готового разорвать грудную клетку. Он мчался сквозь чащу, ветки хлестали его по лицу, он спотыкался о корни, падал, вскакивал и бежал снова. Он не оглядывался. Он знал – оглянуться значит замедлиться. Значит умереть. Он бежал, пока легкие не стали гореть огнем, а в ушах не зазвенело от нехватки кислорода. Только тогда, споткнувшись о скрытый корень, он рухнул на землю у подножия огромного, искривленного дуба. Он лежал, судорожно глотая воздух, каждый вдох был похож на стон. Все тело тряслось в мелкой, неконтролируемой дрожи. Постепенно слух вернулся. Ни криков, ни погони. Только шелест листьев и его собственное прерывистое, хриплое дыхание.

Он медленно поднял голову. И увидел свои руки.

Они были в крови. Липкой, темной, уже начинавшей подсыхать. Ее было так много. Она была под ногтями, вцарапалась в поры кожи, запеклась на костяшках пальцев. Это была не его кровь. Это была ее кровь. Кровь женщины, которая улыбалась и предлагала ему суп. Кровь, которая хлынула на него теплым, соленым потоком.

Паника, которую он сдерживал бегством, нахлынула на него с новой, сокрушительной силой. Его начало трясти сильнее. Он сжал окровавленные ладони, но они скользили друг о друге. Он смотрел на них, и перед глазами снова всплывало ее лицо – сначала доброе, улыбающееся, а потом искаженное предсмертной гримасой, с торчащим из шеи его собственным ножом. Он не просто выжил. Он убил. Не мутанта, не чудовище. Человека. Пусть и чудовищного в своей сути, но человека. Его вырвало. Судорожно, болезненно, на коричневую листву и корни дуба выплеснулось все, что было у него внутри – скудный завтрак, вода, вся надежда, вся наивность. Он рыдал, давясь слезами и желчью, прижимая окровавленные руки к лицу, но тут же отдергивал их, потому что запах крови, смешанный с запахом ее парфюма, он теперь понял, что это был не парфюм, а что-то сладкое, чтобы перебить запах разложения, эта мысль сводила его с ума.

Он сидел под деревом, маленький, перепачканный кровью и рвотой мальчик, и плакал. Плакал о погибшей Миранде и ее родителях. Плакал о себе, каким он был час назад – мечтательном, полном надежд. Плакал о том невинном мальчике, который только что умер там, в той землянке, навсегда оставшийся сидеть за столом с миской супа, в котором плавал палец. Музыка в его голове умолкла. Окончательно. Ее место занял лишь тихий, навязчивый звук: влажный чпок и булькающий хрип, вырывающийся из перерезанного горла. Это был новый звук Пустоши. Ее самый честный и самый страшный голос. Голос правды, которую нельзя забыть. Правды о том, во что превращается человек, когда ему нечего терять, кроме собственной человечности. А где-то там, вдали, все еще ждали «Стальные Руины». И отец. Если он еще был жив. И теперь Коди должен был идти туда не с мальчишеской мечтой, а с окровавленными руками и душой, навсегда заляпанной темно-красным отпечатком, который уже никогда не смоется.

Коди шел. Его ноги двигались механически, будто заведенные пружиной, а разум был от них отделен и висел где-то позади, в кровавом пятне у дуба. Мысли не текли, а взрывались обрывками.

Вспышка. Ласковый голос: «Кушай, милый, не обожгись».

Взрыв. Хриплый шепот: «Не бойся, сладкий, все будет быстро».

Яркая, кинематографичная картинка: отец у костра, его лицо в суровых тенях от пламени. «Выживание – это не добро и зло, сынок. Это выбор: ты или тот, кто хочет занять твое место у огня. Мир съежился. И в нем нет места для жалости к тем, кто уже перешел черту. Они больше не люди. Они – условие задачи. Условие, которое нужно устранить, чтобы решить свою: выжить».

Коди мысленно кричал в эту картинку: «Но она улыбалась! Она была живой!»

И тут же холодный, беспристрастный голос в его голове, голос уже не мальчика, а того, кто выжил в землянке, отвечал: «Она улыбалась, глядя на тебя в тарелке. Ты – условие. Ты устранил условие. Они тебя, либо ты. Третьего не дано. Запомни это. Запечатай. И иди дальше. Остановиться – значит сойти с ума».

Он запечатывал. Силой воли загонял образ стекленеющих глаз и хлещущей крови в самый темный, самый дальний чулан сознания. На время. Чтобы не сойти с ума прямо сейчас, на этой разбитой дороге. И тут его взгляд, блуждающий и невидящий, наткнулся на знак. Не деревянный, не самодельный. Старый, дорожный, металлический, хотя и покосившийся, искореженный ржавчиной и растениями. На нем, под слоем грязи и лишайника, угадывались слова: «СПРИНГФИЛДСКИЙ ГОРОДСКОЙ АРСЕНАЛ. ВЪЕЗД СЛУЖЕБНОГО ТРАНСПОРТА. 500 М».

Арсенал.

Коди замер. Он судорожно вытащил карту, развернул ее дрожащими руками. Его палец нашел отметку «Стальные Руины». И рядом, мелким почерком отца: «Бывший арсенал. Прочные стены. Возм. укрытие/ресурсы. Осторожно: возможны “непрошеные гости”».

«Непрошеные гости». После землянки эти слова звучали зловеще и конкретно. Но это была цель. Конец пути. Место, где должен был быть отец.

Новая волна, уже не страха, а лихорадочной, почти истеричной, поднялась в нем, смывая на мгновение оцепенение. Он представил это с болезненной яркостью: вот он входит в прочные стены. Видит группу следопытов у импровизированного костра. Они оборачиваются, недоумевают. А потом из тени выходит Луис. Он сначала не верит своим глазам. Потом его суровое лицо озаряется не сдержанной улыбкой, а настоящим, сияющим облегчением и гордостью. Он обнимает его, крепко-крепко, и шепчет: «Я знал, что ты сильный. Я знал».

Этот образ был таким реальным, таким теплым, что Коди почувствовал, как слезы снова подступили к глазам, но на этот раз – от предвкушения. Он смело, почти не таясь, направился по указателю. Дорога вела вверх, на пригорок, заросший какими-то низкими, колючими кустами. И вот, свернув за последний поворот, он увидел их.

Стальные Руины.

Это было не просто здание. Это была крепость. Вернее, ее скелет. Огромное, растянувшееся в длину сооружение из темно-серого, почти черного бетона и ржавой стали. Окна-бойницы, сейчас пустые и темные. Массивные, похожие на ворота в бункер, двери, одна из которых была сорвана с петель и валялась неподалеку, засыпанная землей. Стены, хотя и потрескавшиеся, все еще выглядели непробиваемыми для обычных угроз Пустоши. Над главным входом угадывалась огромная, облупившаяся эмблема – орел и какие-то скрещенные артиллерийские орудия. Место дышало забвением, силой и смертью. Коди, забыв об осторожности, поднялся по широкой, заваленной обломками лестнице к сияющему проему двери. Он остановился на пороге, прислушался. Тишина. Не та, живая тишина леса, а глухая, гробовая тишина гробницы. Пахло холодным металлом, пылью, затхлостью и… чем-то еще. Слабым, едва уловимым, но знакомым по последнему часу. Медной, острой нотой крови. Сердце екнуло, но надежда была сильнее. Он шагнул внутрь.

Его глаза медленно привыкали к полумраку. Пространство было огромным, ангарным. Высокий потолок терялся в тенях. Вдоль стен громоздились какие-то бесформенные, покрытые брезентом штабеля – вероятно, остатки военного имущества, давно разграбленного. В воздухе висела пыль, которую он потревожил своим входом. Он двинулся вперед, осторожно, но целеустремленно. Его сапоги отдавались глухим эхом по бетонному полу. Он прошел мимо первого ряда колонн, поддерживающих свод.

И тогда он увидел первый след.

Не просто грязь. Темное, бурое пятно на сером бетоне. Расплывчатое, смазанное, как будто что-то тяжелое и мокрое тащили. Кровь. Не свежая, но и не древняя. Неделя, может, две.

Надежда в груди дрогнула, но не погасла. «Сражение, – подумал он. – Они защищались. Значит, они были здесь».

Картина становилась яснее и страшнее с каждым шагом.

Кровяных пятен становилось больше. Они были на полу, брызгами на колоннах. Попадались пустые гильзы от патронов – не старинные, а относительно свежие, кустарного литья, какие использовали в «Ковчеге». Попадались и другие гильзы – большего калибра, с клеймом, которое он не узнавал. А потом он наткнулся на куски. Не сразу понял, что это. Темные, волокнистые сгустки, прилипшие к бетону и уже покрытые сухой коркой. Плоть. И не животного происхождения. Слишком… структурно.

Ледяная пелена, знакомая и ненавистная, начала спускаться на него снова. Холодный пот выступил на лбу, на спине. Воздух стал густым и трудным для дыхания.

– Отец? – его голос, хриплый и неуверенный, раздался под сводами и тут же был поглощен тишиной. – Луис?

Ответило только эхо, насмешливо растянувшее его слова: «О-тец? Лу-ис?»

– Гаррет? Сильва? – он назвал имена других следопытов из группы отца. – Кто-нибудь!

Тишина. Такая полная, что в ушах начинало звенеть.

Он уже почти бежал, обходя лужи засохшей крови, спотыкаясь о гильзы. Он вышел на открытое пространство в центре ангара. И здесь картина битвы предстала во всей своей немой, ужасающей красе.

Это был не просто хаос. Это было место бойни.

Следы пуль веером расходились от одной из колонн. Крупное темное пятно, где кто-то упал и долго истекал кровью. Разбросанные стреляные гильзы десятками. Обрывки ткани, клочья брезента, сорванные с таинственных штабелей. И в центре всего этого…Тело.

Оно лежало ничком, раскинув руки. Одетое в лохмотья из кожи и грубой ткани, незнакомого кроя. Не из «Ковчега».

Коди подбежал к нему, сердце бешено колотится от страшной надежды: «Не отец, только бы не отец». Он перевернул тело. Лицо, обращенное к нему, было чужим. Изможденное, с щетиной, с открытыми, застывшими в вечном ужасе глазами. Мужчина. Чужак. В груди у него, прямо под левой ключицей, торчала рукоять ножа.

И Коди узнал ее.

Не просто узнал. Он помнил каждую зазубрину на ее навершии, вырезанном отцом в виде медвежьего клыка. Помнил, как полировал эту рукоять маслом, когда отец учил его уходу за оружием. Это был нож Луиса. Его главный, боевой клинок, с широким лезвием из хорошей стали, который он никогда не выпускал из ножен просто так. Надежда, хрупкая и отчаянная, вспыхнула в Коди с новой, ослепительной силой. Он не видел тел отца! Не видел тел других! Они сражались! Они победили этого! Нож отца в теле врага – это был знак! Знак того, что они выжили, что они отбились!

С рычанием, полным смеси отвращения и ликования, он вцепился в знакомую рукоять. Сталь сидела туго, зажатая костью и мышцами. Коди уперся ногой в плечо мертвеца и изо всех сил дернул на себя. Клинок вышел с противным, сочным хрустом. Он был темным почти до самой рукояти, покрытым запекшейся, почти черной кровью. Коди не стал его вытирать. Он просто переложил в левую руку.

– Отец! – закричал он снова, и в его голосе уже не было страха, а была требовательная, почти командная нота. – Я здесь! Это Коди! Я нашел тебя!

Он начал осматривать место с новой энергией, почти яростью. Он заглядывал за колонны, совал голову в темные проемы между штабелями. Он искал следы ухода: стрелку, выцарапанную на стене, кучку гильз, сложенных в условном знаке, так делали следопыты, отмечая путь для тех, кто идет позже. Он искал хоть что-то, что говорило бы не о смерти, а о продолжении пути.

– Ты слышишь? Я прошел Пустошь! Я дошел! – кричал он, и его голос срывался, смешиваясь со слезами, которые теперь текли не от отчаяния, а от этого безумного, кипучего коктейля эмоций, надежды, гордости, усталости и леденящего ужаса от окружающего его пейзажа смерти.

Он поднял голову к темному потолку ангара, как будто отец мог слышать его оттуда.

– Я… я убил! – выкрикнул он вдруг, и это признание, вырвавшееся наружу, было одновременно исповедью и триумфом. – Понимаешь? Я сделал то, о чем ты говорил! Я выжил! Я здесь! ГДЕ ТЫ?!

Последние слова повисли в воздухе, и на них ответила лишь все та же, всепоглощающая, издевательская тишина «Стальных Руин». Тишина, которая, казалось, впитывала его крики, его надежду, его кровь и пот, не собираясь ничего отдавать взамен.

Коди стоял в центре ангара, с окровавленными ножами в руках, с отцовским клинком, который был и доказательством жизни, и страшным сувениром с места бойни. Он нашел цель своего пути. И нашел лишь новую, более глубокую и страшную загадку, обрамленную пустыми гильзами и запахом старой смерти.

Отец был здесь. Он сражался. Он оставил свой нож в теле врага. А потом… исчез. Исчез, не оставив для сына ничего, кроме этого стального вопроса, вонзившегося в грудь незнакомца и теперь – в самое сердце Коди.

Сквозь гул в ушах и стук собственного сердца звук пробился, как раскалённая игла. Голоса. Не один, а несколько. Глухие, за стенами, но живые. И они были снаружи, не в этом леденящем душу ангаре с мертвецами, а дальше, в лабиринте руин.

Коди замер, затаив дыхание. Ледяная надежда, острая и безрассудная, пронзила его усталость. Отец? Его люди? Логика, измученная страхом, тут же шептала предостережения, но тело уже двигалось на автопилоте. Ноги, будто не свои, понесли его к источнику звука, к тёмному проему в дальнем конце зала, ведущему в административный коридор.

Он почти бежал, спотыкаясь о обломки, забыв про боль в ноге, про осторожность. Единственной мыслью было добраться до них. До своих. Адреналин снова залил жидким огнём сосуды. Он влетел в узкий коридор, панели потолка свисали клочьями, под ногами хрустел битый кафель. Голоса стали четче. Мужские. Спокойный, деловой разговор.

– …значит, основной кластер чист. Осталось проверить северный блок. Босс хочет полную инвентаризацию.

– Да уж, после такой уборки… мусора много осталось.

Коди замедлил шаг. Голоса… он их не знал. Тон был чужим, холодным, лишённым той грубоватой теплоты, что была у следопытов отца. Но может… может это новые? Наёмники? Союзники?

Он подошёл к последней двери в коридоре. Она была приоткрыта на пару сантиметров. Из-за неё лился тусклый желтоватый свет фонаря или керосиновой лампы. Коди, затаившись у косяка, заглянул внутрь.

Комната, похожая на старую лабораторию или офис. Столы сдвинуты в кучу, на них разложены карты, какие-то приборы. И трое человек. Стояли спиной, склонившись над картой. Одетые не в обычную походную робу. На спинах, самодельные рюкзаки. У двоих на плечах висели автоматы, грозного вида.

Сердце Коди упало, превратившись в комок ледяного свинца.

– Значит, на юго-восток, – говорил тот, что посередине, низким, бархатным голосом. – Если «стая» ушла туда, мы их нагоним за два дня. Коди инстинктивно отпрянул. Пластиковая панель под его ботинком издала тихий, но отчётливый хруст.

Разговор мгновенно оборвался. Тот, что стоял слева, чуть ближе к двери, повернул голову. Это был мужчина с бритой головой и хищным, остроносым профилем. Его глаза, холодные и оценивающие, как у стервятника, встретились с широко распахнутыми от ужаса глазами Коди. На лице незнакомца не было ни удивления, ни страха. Только ленивое, почти скучающее любопытство. Уголок его рта пополз вверх в усмешке.

– О-о-о, – протянул он, и его голос прозвучал как скрежет металла по стеклу. – Смотрите-ка, ребята. Щенок заблудился.

Коди отпрянул от двери, но было поздно. Все трое плавно развернулись. Второй, тот, что с бархатным голосом, оказался худощавым, с пронзительным взглядом интеллигента-фанатика. Он без спешки снял очки, протёр их, изучая Коди.

– Интересно, – произнёс «Бархат» задумчиво. – Откуда? Может, он… с теми?

Эти слова, сказанные спокойным, почти небрежным тоном, обрушились на Коди ледяным водопадом. «С теми». С отцом. С группой, что устроила эту бойню. Или… что с ней сделали.

Паника, которую он с таким трудом сдерживал всё это время, вырвалась на свободу. Она не была просто страхом. Это был физический спазм, парализующий лёгкие, сжимающий горло, заставляющий видеть мир через сужающийся туннель. Звон в ушах стал оглушительным. Руки задрожали так, что клинок отца застучал о его собственную ногу.

– Нет, поглядите, он совсем зелёный, – усмехнулся «Стервятник», сделав шаг вперёд. Его напарник, молчаливый и коренастый, последовал за ним. Они шли не спеша, словно не боясь, что добыча уйдёт. Как кошки, играющие с мышью.

Инстинкт выживания, заглушённый паникой, на миг вырвался наружу. Беги! Коди резко развернулся, намереваясь броситься обратно по коридору.

И застыл.

Из тени глубокой ниши, где когда-то, видимо, стояли шкафы, вышел четвёртый. Он был так огромен, что почти заполнил собой пространство узкого коридора. Широкие, как дверцы шкафа, плечи, шея, вросшая в туловище, коротко стриженная голова. На лице – широкая, беззубая ухмылка, полная туповатого удовольствия.

– А кого это мы тут имеем? – прогремел его голос, низкий и влажный, будто из бочки. Он перегородил путь, скрестив руки на груди. Мускулы играли под плотной тканью куртки. – Щенок от стаи отбился, да?

Коди оказался в ловушке. Сзади, трое с холодными глазами и оружием. Впереди, эта гора мышц и костей. Стены сжимались. Воздух стал густым, как сироп. Он метнулся влево, к разрушенному участку стены, но «Стервятник» лишь щёлкнул языком.

– Не шали, малыш.

Коди попытался рвануться направо, в сторону какого-то проёма, и тут огромная лапа здоровяка, быстрая и неожиданно точная, схватила его за куртку у плеча. Ткань натянулась, жутко хрустнув на плече. Дикий, животный ужас придал Коди сил. С рыком, которого он сам от себя не ожидал, он рванулся, повернулся в захвате и со всей дури ткнул ножом отца в руку, державшую его.

Клинок скользнул по плотной кожаной обмотке на запястье великана, оставив лишь неглубокую царапину. Это было как укусить бетонную стену. Ухмылка на лице гиганта исчезла. Его маленькие глазки сузились, наполнились обидой и внезапной яростью.

– Ах ты, гаденыш… – прошипел он.

И ударил. Это не был удар кулаком в привычном смысле. Это был короткий, страшный толчок, будто от лома, в грудь Коди. Не было ни звука, ни хруста – только сокрушительная волна боли, которая выгнула его тело дугой, вышибла весь воздух из лёгких одним мгновенным, безжалостным выхлопом. Коди оторвался от пола. Мир превратился в мелькание потолка, стен, пыли. Он врезался в стену спиной, и что-то внутри громко, отвратительно щёлкнуло.

Он рухнул на пол, свернувшись калачиком. Боль была всепоглощающей. Она жила в груди, в спине, в каждой клетке. Он не мог вдохнуть. Горло хрипело, пытаясь заглотить хоть глоток воздуха, который не приходил. Пятна поплыли перед глазами. Фигуры приближались, но их очертания расплывались.

– Ну и дикарёк, – донёсся сверху голос «Бархата», словно сквозь толщу воды. – Осмотреть. Что при нём.

Кто-то грубо перевернул его на спину. Чьи-то руки рылись в его рюкзаке, вытряхивали содержимое карманов. Кто-то вынул из его ослабевшей руки нож отца.

– Смотри, Марк, – сказал «Стервятник». – Качество. Не пустошное шило.

– Интересно, – отозвался «Бархат» – Марк. Его лицо склонилось над Коди. Холодные, бездонные глаза изучали его. – Мальчик, а ты чей? Из следопытов этих? Ты чей-то сынок?

Его слова, произнесённые этим голосом, стали последней каплей. Сознание Коди, и так державшееся на честном слове, сорвалось с последней точки опоры. Тьма по краям зрения сомкнулась, поглощая свет, звуки, боль. Она накатила мягкой, непроглядной волной, унося с собой и страх, и надежду.

Последним, что он услышал, был влажный смех здоровяка:

– Очухаешься… поговорим, щенок.

А потом наступила полная, беззвёздная тишина.

…

Сон был не бегством, а продолжением плена. Коди стоял, вернее, завис в абсолютной, густой темноте. Он не чувствовал ни пола под ногами, ни воздуха на коже, только всепроникающий, давящий мрак. Потом в нём зародилось движение. Тихий, влажный шорох, скрежет по камню. Из черноты вокруг проступили силуэты, извилистые, узловатые, ползущие. Корни.

Они приближались медленно, неотвратимо, как прилив. Он пытался отшатнуться, крикнуть, но тело было каменным, голос растворился в тишине, прежде чем покинуть горло. Первый, тонкий и холодный, как змея, обвил его лодыжку. Прикосновение было отвратительно-живым. За ним потянулись другие. Они оплетали ноги, руки, туловище, сжимаясь с тихой, неумолимой силой. Древесная кора впивалась в кожу сквозь одежду, влажная грязь с них пачкала лицо. Они ползли к его горлу, к рту, к ноздрям, закупоривая, погребая заживо в этом живом, ползучем саркофаге.

Паника достигла такого накала, что перешла в тихое, абсолютное безумие. Внутри него рвался крик, одно-единственное слово, последний якорь в тонущем сознании.

– Отец!

Но и этот крик остался беззвучной судорогой в груди. Корни сомкнулись над его лицом, втягивая в липкую, земляную тьму…

Глава 4: Кровавый ореол

«Мы раньше играли с папой в прятки. Я всегда его находил. Всегда. А сегодня он спрятался так хорошо, что я искал его целый день. Нашёл только вечером. Он стоял во дворе и ждал меня. Я хотел обнять, но меня не пустили. Сказали, теперь моя очередь прятаться. Только я не хочу. Я хочу домой».

Коди вырвался из сна с хриплым, задыхающимся всхлипом, как утопающий, выброшенный на берег. Реальность вернулась обрывками: леденящий холод камня под щекой, тупая, разлитая по всему телу боль, особенно в груди, где дышать было больно, и густая, пахнущая плесенью, пылью и мочой темнота.

Он лежал на боку. Руки были отведены за спину и стянуты в запястьях чем-то жёстким и врезающимся, пластиковыми стяжками или тонким тросом. Он дёрнулся, инстинктивно пытаясь высвободиться, и боль в плечах и груди заставила его задохнуться. Память хлынула, холодная и отчётливая, как удар ножом в живот: ангар, чужие голоса, парализующий страх, ухмыляющееся лицо «Стервятника», холодные глаза Марка… и огромная, сокрушающая лапа здоровяка. Удар. Полет. Тьма. Паника, теперь уже полностью бодрствующая и осознанная, снова сжала горло. Он был в плену. Где? Кто эти люди? Отец… где отец?

– Эй! – его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо в темноте. – Эй! Кто тут?!

Тишина. Густая, насмешливая.

– ОТВЕЧАЙТЕ! – закричал он, и крик сорвался на визгливую, детскую ноту отчаяния. – ВЫВЕДИТЕ МЕНЯ ОТСЮДА!

Ничего. Только эхо его собственного голоса, бессильно отражающееся от каменных стен. Он кричал снова и снова, пока горло не начало саднить, а в глазах от напряжения не встали слёзы. Он бился о свои путы, царапая запястья в кровь, но узел или замок был надежным, сделанным рукой знатока.

И тогда, после того как он выдохся, притих, слушая только стук своего сердца, раздался звук. Железный, протяжный, мучительный скрип. Будто тяжелая, ржавая дверь на несмазанных петлях медленно отходила от косяка. Прямо перед ним в темноте возникла вертикальная щель, и в неё хлынул свет. Не электрический, а живой, дрожащий свет от факелов и костров. Он резал глаза, заставляя щуриться. В проёме, обрамленным рваными краями металлической двери, вырисовывалась знакомая, массивная фигура. Амбал. Он стоял, заслоняя собой пол-проёма, и в дрожащем свете огня его ухмылка казалась ещё более гротескной, дьявольской.

– Ну что, щенок? Выспался? – его голос был густым, как кисель, и полным глумливого удовольствия.

Коди не нашёл слов. Вся его беспомощная ярость, весь страх и боль собрались в одном взгляде. Он впился глазами в здоровяка, и в его взгляде не было ничего, кроме чистой, немой ненависти.

Амбал фыркнул, словно такая реакция его позабавила ещё больше.

– Ну и характер. Пойдём, малой. Тебя ждёт разговор.

Он шагнул в темноту, его огромная рука, похожая на мясной крюк, впилась в плечо Коди и с легкостью, почти без усилия, подняла его на ноги. Головокружение ударило на секунду, и Коди пошатнулся. Боль в груди крикнула яростным протестом. Амбал не дал ему упасть, просто поволок за собой к свету, к двери, в новый, незнакомый мир.

Мир за дверью оказался обширным лагерем, устроенным, судя по всему, в огромном полуразрушенном цеху или ангаре, гораздо большем, чем тот, где Коди нашел бойню. Высокий потолок терялся в тенях, подпираемый ржавыми фермами. Воздух был густым от дыма костров, запаха похлебки, пота и немытого тела.

Коди, которого амбал вел, не выпуская из железной хватки, успел заметить детали, которые врезались в память, как раскаленные клейма. Палатки не походные туристические, а сшитые из грубого, грязного брезента и кусков прорезиненной ткани, беспорядочно натянутые между колонн и груд металлолома. По периметру забор был сборной солянкой из ржавых автомобильных кузовов, вкопанных вертикально листов профнастила, колючей проволоки, натянутой между кольев. Это была не защита от внешней угрозы, а скорее, тюремная стена, обращенная вовнутрь. Люди, они были повсюду. Мужчины, в основном. Одни чистили оружие, другие играли в кости на ящике, третьи просто сидели, тупо уставившись в огонь. Одежда такая же, как у тех троих. Взгляды, скользнули по Коди, они были пустыми, любопытными или откровенно хищными. Ещё он увидел клетки, в самом дальнем, слабо освещенном углу ангара стояли несколько сооружений, от которых у Коди похолодела кровь. Сваренные из арматурных прутьев, они напоминали собачьи вольеры, только больше. Внутри что-то шевелилось. Люди. Сидели на корточках, лежали на голом бетоне. От них исходила волна такого плотного, безнадежного отчаяния и животного страха, что Коди почувствовал его кожей, как холодный ветер. Его чутье, обостренное Пустошью, просигналило: это не пленники. Это ресурс. Или предупреждение для остальных.

Амбал, не обращая внимания на его взгляд, тянул его дальше, к центру лагеря, где выделялась одна палатка, выше, больше, сшитая аккуратнее других. У входа на ящике из-под патронов сидел часовой с автоматом. Он кивнул амбалу.

– Заходи, – здоровяк оттянул грязный брезентовый полог и грубо подтолкнул Коди внутрь.

Тепло от небольшой железной печурки и свет двух керосиновых ламп ударили в лицо. Воздух пах табаком, кожей и чем-то химическим, спиртом или растворителем.

В палатке было три человека. Первый сидел на складном стуле у входа, погруженный в толстую, потрепанную книгу с вырванными страницами. Это был тот самый «Бархат» – Марк. В свете лампы его лицо казалось еще более аскетичным и умным, интеллигентность в нем странно контрастировала с жестокостью в уголках рта. Второй, коренастый и молчаливый, сидел на ящике, с невероятной концентрацией сворачивая самокрутку из жёлтой, вонючей махры. Это был тот, кто шёл со «Стервятником».

Третий находился в дальнем углу, за грубо сколоченным столом. Он изучал две разложенные карты, склонив над ними голову. В его руках, затянутых в перчатки без пальцев, Коди с леденящим ужасом узнал одну из них. Свой компас, выцветшие линии, пометки отца. Его карта.

Все трое подняли на него глаза, когда он вошел. Взгляды были разными: у Марка – оценивающий, как на интересный образец; у коренастого – равнодушный; у человека за столом – пронизывающий, как шило. Этот третий был, видимо, главным. Он выглядел старше других, с жестким, обветренным лицом, покрытым сетью мелких шрамов. Его волосы были коротко стрижены, седина висками. Но в глазах горела энергия, холодная и цепкая.

– Садись, малой, – сказал он, и голос у него был хрипловатый, как наждак, но спокойный. Он кивнул на пустой обрубок дерева, служивший табуреткой. – Нам есть о чём поговорить.

Коди, всё ещё чувствуя на плече жгучую тяжесть руки амбала, медленно, превозмогая боль, опустился на чурбак. Он не сводил глаз со своей карты на столе. Рядом с ней лежала вторая, более свежая, с другими, незнакомыми пометками. Марк, не отрываясь от книги, сказал без эмоций.

– При нём был только этот. И дневник какой-то. Детские сказки.

Хозяин палатки кивнул, не обращая внимания на слова. Его глаза буравили Коди.

– Так. Ты кто? И откуда?

Вопрос повис в воздухе. Первый инстинкт – молчать. Сжать зубы. Не давать им ничего. Коди, всё ещё кипя от унижения и боли, хрипло бросил:

– Не твоё дело.

В палатке на мгновение воцарилась тишина. Потом человек за столом… усмехнулся. Это был невесёлый, сухой звук. За ним тихо, беззвучно усмехнулся Марк, перелистывая страницу. Даже коренастый боец углом рта дернул.

– Как раз теперь это моё дело, – спокойно, почти отечески пояснил главарь. Он откинулся на спинку своего стула, сложил руки. – Видишь ли, несколько дней назад на моей территории я встретил… пару человек. С очень интересной картой. – Он потянулся и положил палец на вторую, незнакомую карту.

В груди у Коди что-то ёкнуло, холодной иглой. «Пару человек».

– Я, как гостеприимный хозяин, – продолжал мужчина, – тоже попросил их рассказать, откуда и куда путь держат. Без успешно. Ну, почти. Оставили только эту. – Он снова ткнул пальцем в чужую карту. – И теперь, – его палец медленно переполз на карту Коди, – у меня есть ещё одна. И самое интересное… записи на них. Похожие.

Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание Коди, как яду. Потом наклонился вперёд, и в его глазах вспыхнул огонёк азарта охотника, нашедшего самый ценный след.

– И вот что я понял, – он сказал почти шёпотом, но в тишине палатки это прозвучало громче крика. – Ты – оттуда же. Откуда и те… трое.

Сердце Коди остановилось, а потом забилось с такой бешеной силой, что он почувствовал, как кровь приливает к вискам. Все сомнения рухнули. Они говорили об отце и его группе!

– Где они? – голос Коди сорвался, он даже не узнал его. – Где мой отец?!

В палатке воцарилась мертвая тишина. Марк медленно поднял глаза от книги. Коренастый замер с незаконченной самокруткой в руках. А главарь… главарь замер на секунду, его брови поползли вверх. Потом его лицо исказила неподдельная, дикая ухмылка. Из его горла вырвался короткий, хриплый звук, перешедший в настоящий, раскатистый смех.

– ОТЕЦ?! – он выдохнул, давясь от хохота, будто услышав самую смешную шутку на свете. Он откинул голову, хлопнул ладонью по столу. Марк тоже тихо хихикал, качая головой. Даже угрюмый боец фыркнул.

Коди сидел, не двигаясь, чувствуя, как смех этих людей сдирает с него кожу, обнажая что-то беззащитное и глупое. Главарь, вытирая слезу от смеха, с трудом успокоился.

– Ну, малой… Тебе везёт. Они тут. Все трое. – Он кивнул в сторону двери, в ту сторону, где были клетки. Ухмылка не сходила с его лица. – И я тебя к ним отведу. В благодарность за эту карту. И за… информацию. Он сказал это с такой сладкой, ядовитой усмешкой, что у Коди похолодело всё внутри, несмотря на слова. Но слова-то были! «Они тут». «Отведу к ним». И внезапно, через всю боль, унижение и страх, пробился дикий, неконтролируемый росток надежды. Грудь распирало от этого чувства. Они живы! Отец жив! Он здесь, за стенами этой палатки! Значит, всё не зря. Значит, можно найти выход, договориться, сбежать вместе…

Взгляд Коди, до этого мутный от боли и ненависти, вдруг прояснился. В нём загорелась та самая детская, наивная решимость, с которой он когда-то выбежал из дома в Пустошь. Он уставился на главаря, уже не видя в нём мучителя, а видя лишь проводника, пусть и жестокого, к своей цели. Он даже не осознал, как выпрямил спину, как боль в груди отступила на второй план перед этой новой, ослепительной возможностью.

В его взгляде теперь читалось одно: «Веди меня».

Мужчина… главарь, хозяин палатки, мучитель, у Коди в голове не нашлось для него слова, только пустота, встал. Его движения были неторопливыми, уверенными, как у хищника, сытого и знающего, что добыча никуда не денется. Он аккуратно сложил две карты, положил их в кожаный планшет и щелкнул замком. Звук был тихим, но в гробовой тишине палатки он прозвучал как удар молотка по крышке гроба.

– Ну что, сидишь? – сказал мужчина, обернувшись к Коди. В его голосе не было угрозы. Была лишь легкая, почти отеческая укоризна, будто он звал задержавшегося ребёнка на прогулку. – Пошли.

Он откинул брезентовый полог и вышел в дымный полумрак лагеря, не оборачиваясь. Коди, подчиняясь притяжению этой новой, страшной надежды, поднялся. Ноги дрожали, но не от слабости – от адреналина. Он шагнул за ним, мимо Марка, который, не поднимая глаз от книги, лишь едва заметно усмехнулся. Коренастый боец выпустил струйку едкого дыма прямо перед Коди и тихо, сдавленно фыркнул.

Хи-хи.

Этот звук, короткий и гнусный, как звук прокалывающего нарыва, на секунду заставил Коди задуматься. Но мозг, цепляющийся за соломинку, тут же отбросил его. «Я рад. Что он ведёт меня к отцу», – пронеслось где-то на задворках сознания.

Они шли мимо костров. Люди оборачивались, их лица в прыгающих тенях казались масками из какого-то инфернального карнавала, равнодушные, любопытные, голодные. Главарь шёл не к выходу из ангара. Он повернул в сторону, к той самой дальней, тёмной стене, где стояли клетки. Гул голосов стихал по мере их продвижения. Свет костров сюда почти не доходил, его заменяли редкие, чадящие факелы, вбитые в щели бетонных колонн.

С каждым шагом нутро Коди сжималось холоднее. Воздух становился гуще, тяжелее, пропитанным запахом немытого тела, экскрементов и… и чего-то ещё. Медного, знакомого. Запаха старой, застоявшейся крови. Они обогнули груду лома, загораживавшую угол, и главарь остановился. Он полуобернулся к Коди, и в свете ближайшего факела его лицо было похоже на резную маску из старого дерева – все морщины, все шрамы стали глубокими, чёрными тенями.

– Ну вот, – сказал он просто, разводя рукой, словно представляя гостю достопримечательность. – Встречай свою стаю, щенок.

И Коди посмотрел.

Прямо перед ним, вкопанные в бетонный пол намертво, стояли три толстых, некрашеных бревна. Колья. Высота – чуть выше человеческого роста. Они были темными, почти черными, особенно у основания.

Время остановилось.

Звуки лагеря, смешки, перебранки, лязг металла исчезли, будто кто-то выдернул вилку из розетки вселенной. Осталась только оглушительная, звенящая тишина, внутри которой пульсировал ужас, ещё не осознанный, но уже заполняющий всё, как ледяная вода, заливающая трюм тонущего корабля.

На острие каждого кола, насаженные с чудовищной, нечеловеческой аккуратностью, находились головы.

Первая, на самом левом колу. Лицо обветренное, с сединой в короткой щетине на щеках. Губы, всегда готовые сложиться в усмешку или бросить команду, теперь были безвольно разжаты. Глаза, те самые пронзительные глаза, что смотрели на Коди с любовью, насмешкой, укором, гордостью – были широко открыты. Но в них не было ни жизни, ни ужаса. Было только стеклянное, пустое недоумение, застывшее в момент непонимания, как могла такая нелепость, такой абсурдный конец постичь его, Луиса, опытного следопыта. Капли засохшей, темной, почти черной крови застыли ручейками на лбу и висках, смешались с сединой. Это был отец. Рядом, на среднем колу, голова дяди Сильвы. Его добродушное, широкое лицо было искажено гримасой не крика, а скорее яростного, животного оскала. Казалось, он до последнего боролся, рычал, пытался укусить саму смерть за горло. В его спутанных волосах застрял сор, кусочек паутины. На правом колу голова Гаррета, самого молодого из группы. Его лицо, обычно озабоченное и серьезное, теперь было просто лицом испуганного парня. Рот был приоткрыт, как будто он хотел что-то спросить, но не успел. Ресницы были слипшимися, будто от слез. Или от дождя.

Кровь. Её было много. Она запекалась темными, грубыми наплывами на древесине, стекала вниз толстыми, застывшими сосульками. Она создавала вокруг каждого кола зловещий, почти ритуальный ореол на грязном бетоне. Запах. Теперь Коди понял, что это за медный, сладковато-гнилостный запах. Он был здесь. Он был повсюду.

Мир не просто рухнул. Он взорвался изнутри, превратившись в белый, ослепительный шум, а затем мгновенно схлопнулся в точку абсолютной, беззвёздной черноты, в центре которой горели эти три немых, ужасающих маяка.

Нет. Нетнетнетнетнет.

Это не мысль. Это физическая судорога, конвульсия души. Колени подломились сами собой, без команды. Он не упал, он рухнул, как подкошенный, ударившись коленями о холодный бетон. Звук, вырвавшийся из его горла, не был ни криком, ни рыданием. Это был низкий, хриплый стон, звук рвущейся плоти, ломающейся души. Потом этот стон перешел в неконтролируемые, судорожные всхлипы. Слёзы хлынули ручьём, горячими, солёными потоками, смешиваясь со слизью и слюной на его лице. Он бился головой о пол, не чувствуя боли, потому что боль внутри была настолько всепоглощающей, что делала любую физическую муку незаметной царапиной. Он задыхался. Грудь не раздувалась. Воздух не приходил. Перед глазами плясали черные и кроваво-красные пятна.

А вокруг… вокруг начался смех.

Сначала тихий, сдержанный – от тех, кто стоял ближе. Потом громче, наглее. Кто-то захлопал в ладоши. Кто-то присвистнул. Кто-то выкрикнул:

– Ну что, щенок, узнал папочку? Красиво оформили, да? На память!

– Смотри, обосрался наверное, малыш!

– Не плачь, скоро к нему на кол подсядешь, семейное воссоединение будет!

Этот хор глумливых, звериных голосов обрушился на него сверху, проникал сквозь пелену горя, как иглы. Он был здесь, в центре цирка, а эти твари на трибунах радовались его агонии.

Сквозь гул в ушах, сквозь рёв собственной крови он всё же уловил голос главаря. Спокойный, деловой, каким он говорил в палатке:

– …долго не протянет в таком состоянии. В клетку его. Пойдёт на корм химерам, когда табун погоним.

Руки. Грубые, сильные. Они впились в него под мышки, отрывая от бетона. Это был амбал. Его дыхание, пахнущее луком и гнилыми зубами, обдало Коди лицо.

– Пойдём, рева. На ночёвку.

Коди не сопротивлялся. Он не мог. Его тело было тряпичной куклой, набитой разбитым стеклом. Его дух, его воля, его «я», всё это было размазано по полу под этими кольями вместе с застывшей кровью отца. Он лишь бессознательно, как младенец, пытался вытереть лицо о рукав, но руки были связаны. Сопли и слёзы текли по его подбородку, капали на куртку. Его волокли. Мимо насмехающихся рож. Мимо костров. Прямо к ряду клеток. В одной что-то шевельнулось, послышался слабый стон. В другой пара глаз, широких от безумия или голода, уставилась на него из темноты. Амбал остановился у свободной клетки, дверь которой была скреплена толстой цепью и навесным замком. Охранник, зевающий парень с шрамами на щеке, лениво поднялся, отщёлкнул замок и с грохотом откинул дверь.

– Наслаждайся, – хмыкнул амбал и швырнул Коди внутрь, как мешок с тряпьём.

Тот ударился плечом и головой о заднюю решётчатую стенку, но боли не почувствовал. Он просто сполз на грязный, вязкий пол, усыпанный соломой, пахнущую мочой и плесенью. Дверь захлопнулась. Цепь звякнула. Замок щёлкнул с окончательным, бесповоротным звуком.

– Жди, сопляк, – сказал голос снаружи, и Коди узнал его – это был «Стервятник», тот самый с хищным профилем. Его голос прозвучал прямо у самой решётки, тихо, интимно-злобно. – Скоро и твоя очередь. Я лично попрошусь кол ставить. Аккуратненько, семейную традицию поддержать.

Шаги удалились. Смех и говор лагеря стали чуть тише, будто затих интерес к сыгранному спектаклю. Коди лежал лицом в грязь. Тело била мелкая, неконтролируемая дрожь, как в лихорадке. Слёзы уже не лились, они сочились сами собой, медленно, бесконечно, растворяясь в грязи под щекой. Боль в груди от удара вернулась, но теперь она была желанной – единственным, что напоминало, что он ещё жив, когда всё внутри уже хотело умереть.

А в голове, на месте мыслей, памяти, надежд, бушевали только два чувства, черные и всепожирающие, как два спрута, обвившие его разум. Ненависть. Слепая, абсолютная, первобытная. Она была направлена на каждого, кто здесь смеялся. На главаря с его спокойным голосом. На амбала с его тупой силой. На «Стервятника» с его хищными глазами. На Марка, читавшего книгу. На весь этот лагерь, на этот мир, на небо, которое допустило такое. Он хотел их смерти. Медленной. Мучительной. Он хотел, резать их на куски, слушать, как они хрипят. Эта ярость была настолько сильна, что физически жгла его изнутри. И проклятия. Беззвучные, идущие из самой глубины того, что когда-то было его душой. Он проклинал день, когда родился. Проклинал отца за то, что ушёл. Проклинал Пустошь. Проклинал «Ковчег». Проклинал себя за свою слабость, за свою наивность, за то, что в последнюю секунду поверил в доброту палачей. Он проклинал всё. И под этими двумя чудовищами, под грузом ненависти и отчаяния, медленно, как труп на дно, опускалось самое страшное – осознание. Осознание того, что его больше нет. Коди, сына Луиса, мальчика, мечтавшего стать следопытом, того, кто боялся темноты и любил истории о звездах, того мальчика убили. Здесь, на этом полу. Осталось только это дрожащее, рыдающее существо, наполненное ядом и болью. И имя этому существу было – Месть.

Но даже для мести нужно было выжить. А он лежал в грязи, связанный, разбитый, и не знал, есть ли в нем для этого хоть капля сил. Только тихий, прерывистый стон вырывался из его горла, сливаясь с ночными звуками лагеря, храпом, скрежетом металла и далеким, тоскливым воем Пустоши за стенами.

Время утратило смысл. Коди лежал на боку, лицом к ржавой, холодной решетке клетки, и смотрел в одну точку на бетонном полу за её пределами. Там была лужица застойной воды, отражающая колеблющийся свет далекого костра. Мыслей не было. Был только белый шум, густой и ватный, заглушающий всё внутри. Даже боль в груди стала абстрактной, далекой, как боль у другого человека. Страх ушел. Его съела та огромная черная дыра, что образовалась на месте его прежней жизни. Слезы высохли, оставив после себя стянутую, соленую маску на коже и жгучую пустоту под веками. Он был пустой оболочкой. Скоро придут, бросят на корм химерам. И это было… нормально. Так даже лучше.

Тишина в углу лагеря, где стояли клетки, была особой – густой, пропитанной отчаянием. Её нарушали лишь редкие стоны, скрежет зубов или бормотание кого-то из пленников в бреду. Поэтому звук был настолько резким, что сначала Коди даже не осознал его.

– Эй. Пацан.

Голос был негромким, хриплым от неиспользования, но очень четким. Он доносился слева. Коди не отреагировал. Его взгляд даже не дрогнул на лужице.

– Эй, земля. Слышишь? – настойчивость в голосе выросла. – Очнись, твою мать.

Мышцы на шее Коди напряглись сами собой, против его воли. Медленно, с трудом, будто поворачивая ржавый механизм, он перевел взгляд. В соседней клетке, в метре от него, за двумя рядами прутьев, сидел, прислонившись спиной к стойкам, другой пленник. Это был парень. На вид, лет двадцать, не больше. Но его лицо… это была не просто молодость, испорченная лишениями. Это была карта жестокости. Через всё лицо, от виска до скулы, тянулся грубый, плохо заживший шрам. Другой рассекал бровь. Щеки были покрыты сеткой более мелких царапин и ссадин. Губы потрескались. Но глаза… глаза были живыми. Острыми. Уставшими до черноты, но не сломленными. Его волосы, грязные и спутанные, были собраны в беспорядочный хвост. Одежда – темные, рваные штаны и майка открывала руки и часть торса, покрытые такими же ссадинами и старыми, белесыми шрамами. На его согнутых коленях лежали худые, но жилистые руки с обломанными ногтями.

В голове у Коди, пустой и отзвеневшей, пронеслась одна бесформенная мысль: «Чего он хочет? Оставь меня. Не трогай. Дай уйти в никуда». Парень, видя, что тот смотрит, чуть подавился вперед. Звенья его ошейника, прикованного цепью к задней стенке клетки, звякнули.

– Эй, придурок, – прошипел он, и в его голосе не было оскорбления, а была лишь жгучая, нетерпеливая ярость. – Очнись, пока не поздно.

Голосовые связки Коди, казалось, заросли пеплом. Он попытался что-то сказать, и получился лишь хриплый выдох. Он сглотнул, ощутив боль в пересохшем горле.

– Что? – это прозвучало как скрежет камня по камню.

Парень оглянулся, проверяя, не привлекли ли они внимания часового, тот дремал, облокотившись на ящик в десяти метрах. Затем он придвинулся к решетке, разделяющей их клетки, так близко, что Коди увидел в его глазах лихорадочный блеск.

– Они… те, в палатке. Говорили при тебе. Про налёт.

Слова повисли в воздухе. Для Коди они сначала не значили ровным счетом ничего. Налёт. Слово как слово.

– На какой-то «Ковчег», – прошептал парень, впиваясь в него взглядом, словно пытаясь силой вложить понимание ему в голову.

Ковчег. Слово ударило, как разряд тока. Не в мозг, а в самое нутро. Белый шум в голове вдруг схлопнулся, сжался в болезненную, огненную точку. Перед внутренним взором Коди, ярко и неумолимо, как вспышка, возникли образы. Не застывшие ужасом на кольях, а живые. Мама. С усталыми, добрыми глазами, замешивающая хлеб. Мэй. Своя подруга, которая всегда смеялась над его страстью к старым картам. Старейшина Элайджа. Громоздкий кузнец дядя Рорк. Дети, бегающие между теплицами.

Дом. Не просто убежище, а Ковчег. Их дом. Их последний оплот.

Сознание, будто вынырнув из ледяной, мертвой воды, взревело в панике. Он резко, так что заныла шея, повернул голову к парню.

– Что… что ты сказал? – его голос окреп, в нём появилась хриплая металлическая нота.

Парень не повторил. Он сказал просто, без эмоций, констатируя факт, от которого стыла кровь:

– Налёт на Ковчег. Они всех убьют. Резать будут, пока не отдадут всё, что спрятано. А потом всё равно убьют.

Всё внутри Коди сжалось в тугой, болезненный комок, а потом распрямилось с такой силой, что он неосознанно приподнялся на локте. Тупая апатия была сметена вихрем нового, животного ужаса. Не за себя. За них.

– Мне нужно… – он прошептал, сам не зная, что говорит. – Их предупредить… Надо…

– Лежа, не предупредишь, – холодно отрезал парень. Его глаза бегали, оценивая Коди, его состояние, его волю. – Я с этим и хочу помочь. Но помоги сначала нам обоим. Вытащим друг друга – рванем к твоим. Шанс есть.

– Что я могу сделать? – в голосе Коди прозвучало отчаяние. Он дернул связанные за спиной запястья. – Я так же заперт! Я… – он хотел сказать «я никто», «я ничего не могу», но слова застряли.

Парень усмехнулся. Это была кривая, безрадостная ухмылка, исказившая его изуродованное лицо.

– Они идиоты, что тебя не обыскивали, – тихо проворчал он.

– Малолетку с перекошенной рожей. Я видел, когда тебя тащили. У тебя в правом кармане штанов… что-то есть. Они его прощупали бы, если б не были самоуверенными скотами.

Коди замер. Правый карман… Мысленно он вернулся в тот день, на ферму, после ухода. Он сунул туда руку…

Маленький складной ножик из аптечки. Старый, туповатый, с костяной ручкой. Он и правда забыл о нём. После всего, что случилось, после потери ножа в логове каннибалов… эта безделушка казалась ничем.

Осознание ударило, как щелчок. Он попытался пошевелить руками, но стяжки впивались в плоть. Карман был на бедре. Он изогнулся, прижавшись спиной к решетке, и начал тыкать пальцами связанных рук в грубую ткань. Пуговица. Маленькая, тугой узел. Он ковырялся, скреб ногтями, чувствуя, как под тканью угадывается маленький, твердый прямоугольник. Наконец, пуговица со скрипом расстегнулась. Кончики пальцев впились внутрь, ухватили гладкую костяную ручку…

Он вытащил ножик. Он лежал у него на ладони, такой маленький, такой беспомощный в полумраке клетки. Взгляд парня из соседней клетки стал острее, яснее. В его глазах вспыхнула та самая искра, которую Коди в себе уже похоронил – искра азарта, шанса.

– Отлично, – выдохнул он. – Кинь его мне. Аккуратно, подкати. Я нас вытяну отсюда.

Инстинкт недоверия, выжженный предательством всего и вся, шевельнулся в Коди. Он сжал ножик в ладони.

– А ты… меня бросишь. Как только сам выберешься.

Парень фыркнул, но не с обидой, а с пониманием.

– Да куда мне, придурок? – он кивнул на свою цепь, на обшарпанные стены ангара за пределами клеток. – Один я здесь сдохну через километр, даже если выберусь. Мне нужен проводник. Ты знаешь, куда бежать. У тебя есть причина, которая тебя понесет, даже если ноги откажут. Я эту причину видел в твоих глазах только что. Ты мне поможешь, я тебе. А там… рванем к твоим. Предупредим.

В его словах была жестокая, циничная логика. И надежда. Та самая крошечная, опасная надежда, от которой Коди только что сгорел. Но теперь гореть было нечем. А за спиной у него были лица матери и Мэй. И лица на кольях. Одно чувство боролось с другим. Страх нового предательства – и понимание, что терять больше нечего. Коди посмотрел на ножик. Потом на изуродованное, но живое лицо парня. Он кивнул. Одним резким движением запястья он подбросил ножик так, чтобы тот прокатился по полу через щель под разделяющей их решеткой.

Парень поймал его на лету, движения его рук были быстрыми и точными, несмотря на истощение. Он не стал разглядывать трофей. Его пальцы с обломанными ногтями начали работать с лихорадочной скоростью. Он нащупал крошечный штифт на торце ручки, поддел его чем-то, и ручки ножа разъехались. Внутри был маленький, тонкий, но упругий стальной стерженек – пружинка механизма. Он вытащил её, ловко согнул в нескольких местах, создав подобие тонкой, но жесткой проволоки с крючком на конце.

Все это заняло меньше минуты. Парень работал молча, с сосредоточенностью хирурга. Он огляделся, прислушался. Часовой похрапывал. Тогда он просунул руку с проволокой через прутья своей клетки к тяжелому навесному замку на дверце. Его лицо было напряжено, все внимание сконцентрировано на кончиках пальцев. Он водил проволокой внутри замочной скважины, прислушиваясь к едва слышным щелчкам и скрежету.

Коди, затаив дыхание, наблюдал. Он стоял теперь на коленях у своей решетки, впиваясь взглядом в каждое движение незнакомца. Впервые за многие часы он смог рассмотреть его не как абстрактную угрозу или призрака, а как человека. Этот парень был здесь давно. Очень давно. Шрамы на его лице были разной свежести, некоторые уже белые, другие розовые, недавно зажившие. На его руках виднелись следы ожогов, царапины, словно от когтей. Его пытали. Не один раз. Над ним издевались. Но он не сломался. Он не превратился в пустую оболочку, не стал смиренным животным, ожидающим корма. Он сохранил злость. Он сохранил хитрость. Он ждал своего шанса.

«Почему я должен?» – пронеслось в голове Коди. Ответ пришел мгновенно, жгучий и ясный: «Отца это не вернет. А вот общину… маму… Мэй… их ещё можно спасти».

Тихий, но такой звонкий в тишине щелчок раздался от замка. У парня на изрезанном шрамами лице расплылась широкая, победоносная ухмылка. Он снял тяжелый замок без единого звона, осторожно откинул скобу и, придержав дверь, бесшумно выскользнул из своей клетки. Он был на свободе. На несколько секунд он замер, прислушиваясь, его глаза сканировали тень за тенью. Потом он подкрался к клетке Коди. Его движения были поразительно бесшумными, будто у него не было веса. Он снова вставил свою импровизированную отмычку в замок на двери Коди. Работа пошла быстрее – рука набитая. Еще один щелчок, тише первого.

Дверь отворилась.

Коди осторожно, шатаясь, вышел на шаткий бетонный пол. Его ноги почти не слушались. Парень тут же схватил его за плечо, не давая упасть, и жестом велел молчать. Он показал пальцем на свои запястья, потом на Коди, вопрос. Коди кивнул. Парень поднял тот самый ножик, уже собранный обратно, и острым, хоть и маленьким лезвием, одним точным движением перерезал пластиковые стяжки. Кровь хлынула к онемевшим пальцам, вызывая мучительное, игольчатое покалывание. Парень жестом велел следовать. Он не пошел в сторону лагеря, а пригнувшись, рванул в самую густую тень, к стене ангара, где штабелями лежал старый, прогнивший упаковочный материал и обломки конструкций. Он знал, куда идти. Значит, планировал это. Ждал.

Они двигались от укрытия к укрытию, как тени. Парень выбирал маршрут безошибочно, избегая освещенных участков, обходя места, где могли спать люди. Один раз они замерли, прижавшись к холодному металлу станка, когда мимо, в двух шагах, прошел полупьяный бандит, бормоча себе под нос. От него пахло самогоном и потом. Коди чувствовал, как его собственное сердце колотится так громко, что казалось, его слышно на весь ангар.

Они добрались до участка забора, того самого, сделанного из вкопанных вертикально, ржавых остовов грузовиков и автобусов, переплетенных колючей проволокой. В одном месте, скрытом наполовину обвалившейся палаткой, проволока была аккуратно разрезана и заправлена внутрь, создавая незаметный лаз. Парень проскользнул первым, жестом приглашая Коди. Тот на секунду задержался, обернувшись. Его взгляд упал на центр лагеря, на то место, где темнели три немых, страшных силуэта на фоне огней. Что-то внутри сжалось в ледяной, беззвучный крик. Но потом он представил себе другие лица, живые. Он развернулся и, превозмогая боль в каждой мышце, протиснулся через узкий лаз на свободу.

Холодный, холодный воздух Пустоши ударил им в лица. Они не стояли, празднуя побег. Парень схватил Коди за рукав и рванул в ближайшие заросли высохшего бурелома, а оттуда, под сень низкорослого, чахлого леса, что начинался в сотне метров от лагеря. Они бежали, спотыкаясь о корни, хватая ртом колючий воздух, не оглядываясь, пока лагерь не скрылся из виду, а огни его не превратились в тусклое, зловещее зарево на спине у темноты. Только тогда парень, выжатый как лимон, рухнул на колени у ствола поваленного дерева, давая знак остановиться. Коди прислонился к холодной древесине, его грудь ходуном ходила, выдыхая пар в ночной воздух. Он смотрел на своего спасителя, этого израненного, дикого парня из соседней клетки, который только что вытащил его из ада. Он был свободен. Отец был мертв. Но где-то там, в темноте, был Ковчег. И у него теперь был шанс. И, кажется, союзник.

Тишину леса нарушал только их тяжелый, сопящий звук и далекий, тоскливый вой мутантов – звук, который теперь казался почти что музыкой свободы. Лес был не тем местом, куда хочется вернуться. Это знали оба. Но сейчас чахлые, искривленные сосны и кусты спутанного шиповника казались им покоем и защитой по сравнению с железным адом лагеря. Они шли, не бежали уже, но и не замедлялись, двигаясь рысцой, которая экономила остатки сил. Стволы мелькали в темноте, как черные часовые, корни то и дело норовили подставить подножку, а с ветвей капала ночная сырость, холодная, как слезы Пустоши.

Дюк шел впереди, его фигура, казалось, сливалась с тенями. Он часто оглядывался, не столько проверяя Коди, сколько сканируя окрестности на предмет угроз, механических или живых. Его движения были резкими, экономными, как у зверя, который и рад бы отдохнуть, но знает, что расслабляться нельзя ни на секунду.

Через какое-то время, преодолев очередной склон, заваленный валежником, Дюк обернулся. Его глаза, привыкшие к темноте, оценивающе скользнули по лицу Коди.

– Я – Дюк… Дюк Росс – произнес он, и его голос в тишине леса прозвучал хрипловато, но уже не шепотом. – Тебя как?

Вопрос повис в воздухе, простой и человечный, такой неожиданный в этом кошмарном контексте. Коди молчал, шагая за ним. Имя? У него было имя. Была личность. Он попытался вспомнить, как его звали те, кто его любил. Звук застрял где-то между грудью и горлом, зажатый комом из боли, стыда и пустоты.

Он прошел еще несколько шагов, переступая через колодину, прежде чем выдавил из себя:

– Коди Мур.

Имя прозвучало чужим, как будто он назвал имя того мальчика, который остался там, на ферме, и которого больше не существовало.

Дюк кивнул, как будто поставил галочку в каком-то внутреннем списке.

– Рад знакомству, – сказал он без тени радости в голосе, но и без иронии. Это была констатация факта: они теперь знали, как обращаться друг к другу в случае необходимости. Он не стал расспрашивать дальше. Вопросы «откуда» и «зачем» в Пустоши часто бывают смертельно опасными. – Ну что, Коди. Куда нам идти?

Коди остановился как вкопанный. Его ноги, повинуясь команде, замерли, а разум… разум вдруг осознал чудовищный пробел. Адреналин побега, животный ужас за общину, слепая вера в то, что «надо бежать» – все это заглушало один простой факт.

Он смотрел на Дюка широко открытыми глазами, в которых снова, как в клетке, мелькнула паника, теперь уже другого рода, паника потерявшегося ребенка.

– Я… я не знаю, – прошептал он.

Дюк, уже сделавший пару шагов вперед, обернулся полностью. На его изрезанном шрамами лице отразилось неподдельное, почти комическое изумление.

– В смысле, не знаешь? – он даже прищурился, как будто перепроверяя, правильно ли расслышал. – Так как ты собрался возвращаться? Ты же рвался, как на пожар!

Коди стоял, бессильно опустив руки. Он пытался заставить мозг работать, вытащить из него карту, образ, хоть что-то. Но перед внутренним взором вставали только обрывочные картины: знакомые тропинки возле Ковчега, вид из его окна на теплицы… и непроницаемая стена черноты, отделявшая эти воспоминания от того места, где они сейчас находились. Он вышел из дома по наитию, шел на запах дыма, на звук выстрелов, потом его вели страх и боль. Обратной дороги он не запоминал. Он был просто раненным зверьком, бегущим куда глаза глядят.

– Я… я не смотрел на дорогу, – сдавленно признался он, и от стыда кровь прилила к щекам. Он был никудышным следопытом. Отец бы его высмеял. «Сынок, даже заблудившаяся собака по запаху дом найти может». Мысль об отце снова кольнула, острая и ядовитая.

Дюк не стал смеяться. Он тяжело вздохнул, потер ладонью затылок.

– Ладно. Паника. Понимаю, – сказал он, и в его голосе сквозь усталость пробивалось что-то похожее на понимание. – Тогда давай так. Знаешь хоть какой-то ориентир? Что-то большое, заметное. От чего можно было бы выстроить маршрут, если бы ты знал, где он находится.

Ориентир. Большое. Заметное. В голове Коди, как щелчок выключателя, вспыхнул образ.

Ржавые фермы, уходящие в темное небо. Груды металла. Запах окислившейся крови и пороха.

– Арсенал, – вырвалось у него. – Стальные Руины. Бывший Спрингфилдский арсенал.

Дюк замер. Его брови поползли вверх.

– Арсенал Спрингфилда? – переспросил он, и в его голосе появилась странная нота, нечто среднее между удивлением и горькой иронией.

– Да, – кивнул Коди, с надеждой вглядываясь в его лицо. – Я оттуда… меня оттуда привели.

Дюк медленно покачал головой, и на его губах, вопреки всему, дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку.

– Ну тогда нам, можно сказать, повезло, – произнес он. – Я знаю, где это.

В груди у Коди что-то ёкнуло и расправилось, как сжатая пружина. Это было крошечное, хрупкое, но настоящее чувство – вера. Не надежда на чудо, а конкретная, осязаемая вера в то, что путь существует. Что они не просто бегут в никуда. Что у его лихорадочного стремления спасти своих теперь есть направление.

– Ты… ты уверен? – не удержался он.

– Там, где меня взяли в оборот эти ублюдки, был виден дым от их костров, – пояснил Дюк, уже снова поворачиваясь и начиная двигаться, но теперь с новой уверенностью в шаге. – И дым этот шел как раз со стороны Спрингфилда. Я местную карту в голове держу. Идем.

И Коди пошел. Уже не позади, а почти что рядом. Он снова озирал окрестности, но теперь не с тупым ужасом, а с обостренным, почти профессиональным интересом следопыта. Он замечал примятую траву, странные наросты на деревьях, сломанные ветки, все то, что раньше пролетало мимо, ослепленный горем. Лес ночной был гипертрофированным, чужеродным. Грибы светились тусклым фосфоресцирующим светом у корней деревьев. Листья некоторых кустов шелестели сами по себе, без ветра. Где-то вдали слышался скрежет, похожий на скрип ржавых шестеренок. Но теперь это был не просто фон ужаса, а информация. Угроза, которую можно распознать и избежать.

Глава 5: Тишина перед воем

«Дюк говорит, что я должен думать только о следующем шаге. А я думаю: интересно, а он сам о чем думает, когда никто не видит? У него лицо как камень, но камни тоже трескаются».

Они шли так около часа, петляя между деревьями, обходя подозрительные ложбины. Постепенно ноги Коди стали тяжелеть, будто наливаясь свинцом. Дыхание снова стало сбиваться, а боль в груди, притушенная адреналином, вернулась тупой, ноющей волной. Он спотыкался все чаще. Дюк, казалось, черпал силы из какого-то неиссякаемого внутреннего резервуара злости, но и он начал сбавлять шаг. Наконец, он остановился у края неглубокой, заросшей бурьяном канавы, старого дренажного рва или окопа времен Падения.

– Все, – заявил он, и голос его звучал хрипло от усталости. – Нужен отдых. Тебе. И мне.

– Я не могу ждать, – тут же возразил Коди, пытаясь вдохнуть полной грудью, но от этого только закашлялся. – Они… там…

– Сон тоже ждать не может, – грубо перебил его Дюк. Он повернулся, и в слабом свете пробивающейся сквозь тучи луны его лицо выглядело мертвенно-бледным, тени под глазами были глубокими, как провалы. – Ты вымотан до предела. Посмотри на меня. Я еле на ногах стою. Мы сейчас или спотыкнемся в какую-нибудь ловушку, или наткнемся на стаю тварей, и всё. Конец. Твоим от этого легче не станет.

Он говорил жестко, безжалостно, но правдиво. Коди посмотрел на его руки, которые слегка дрожали. На его согнутую спину. Этот парень был крепким, как старый корень, но и тот может сломаться от переутомления.

– Мы передохнем, – Дюк указал на канаву. – Там, в укрытии. Час-два. Как только посветлеет, сразу в путь. Свежими головами и ногами мы доберемся быстрее, чем если будем ползти, как слепые котята.

Коди хотел спорить, но слова застряли в горле. Внутри всё кричало «беги!», но мышцы уже не слушались. Логика, холодная и беспристрастная, говорила, что Дюк прав. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Они спустились в канаву. Земля на дне была влажной и холодной, но не сырой. Дюк на ощупь разгреб кучу прошлогодней листвы и сухих веток, создав подобие примитивного ложа.

– Спи, – приказал он, устраиваясь сам неподалеку, спиной к Коди, чтобы контролировать подход сверху. – Я первую вахту возьму. Не храпи.

Коди хотел сказать, что будет стоять на вахте, что не может спать, но едва его спина коснулась грубой подстилки из листьев, а глаза закрылись, чтобы просто на секунду снять напряжение, его накрыло. Сон пришел не как отдых, а как обвал. Темный, без сновидений, густой как деготь. Он поглотил его мгновенно, отключив боль, страх и мысли. Тело, наконец-то, получило то, в чем отчаянно нуждалось, полное, беспамятное отключение. А Дюк сидел, прислонившись к земляной стенке рва, и неподвижно смотрел в темноту, сжимая в руке маленький складной ножик. Его уши ловили каждый шорох ночного леса. Для него сон был роскошью, которую он не мог себе пока позволить. Но для мальчишки, в чьих глазах он видел отражение знакомой гибели, он эту роскошь обеспечил. Пока что.

Утро в Пустоши не было ласковым. Оно не приходило с пением птиц и золотыми лучами. Оно прокрадывалось серой, холодной мутью, разбавляя черноту ночи до цвета пепла и гниющей стали. Первым признаком был не свет, а звук, далекий, тоскливый вой, затихающий где-то на горизонте, будто ночные твари с неохотой уступали место дневным. Коди не проснулся сам. Его выдернули из бездны сна резким толчком в плечо. Он вздрогнул, инстинктивно рванулся, и острая боль в груди напомнила ему, где он и кто он. Над ним, перекрывая кусок пепельного неба, нависало изрезанное шрамами лицо Дюка.

– Вставай. Нам пора, – голос парня был низким, хриплым от ночного бдения и утренней сырости. В его глазах не было и тени того сна, который только что поглотил Коди. Они были красноваты от усталости, но остры, как всегда.

Коди молча кивнул, с трудом поднимаясь на ноги. Каждое движение отзывалось ноющим эхом во всем теле, от воспаленной раны на ноге до свежей, глубокой боли от удара здоровяка. Но рядом с этой болью жило теперь что-то еще, смутная, затвердевающая решимость. Он потянулся, почувствовав, как скрипят суставы, и без лишних слов поплелся за Дюком, который уже вылезал из канавы, проворный и бесшумный, как дикая кошка.

Лес при свете дня выглядел не менее враждебно, но более… понятно. Видны были причудливые, болезненные изгибы деревьев, странные грибные наросты, похожие на органы, свисающие с веток. Воздух пах влажной землей, гнилью и чем-то химически-сладким, что заставляло морщить нос. Дюк вел их не по тропам, а ориентируясь по каким-то своим, невидимым для Коди знакам, сломанной ветке определенным образом, цвету мха на стволе, отсутствию звуков в определенном секторе. Через полчаса чаща начала редеть. Сквозь редкие стволы забрезжил плоский, серый свет открытого пространства. И вот они вышли. Перед ними тянулось старое, растрескавшееся асфальтовое полотно, местами проросшее жесткой, желтой травой и кустами дрока. Дорога. Признак цивилизации, давно умершей, но все еще проступающий, как скелет сквозь разложившуюся плоть. Дюк остановился на опушке, долго и внимательно сканируя местность в обе стороны. Потом указал пальцем на запад, вдоль дороги.

– В миле отсюда, за тем поворотом и холмом, будут твои Стальные Руины, – сказал он. Голос его был ровным, без эмоций. – Но заходить туда мы не будем. Черт знает, кто там теперь крутится. Могли вернуться те ублюдки, могли прийти новые стервятники на запах. Не хочется опять оказаться в клетке. Ни тебе, ни мне.

Он замолчал, и его взгляд, тяжелый и оценивающий, упал на Коди. Он словно проверял, понял ли мальчишка, насколько хрупка их нынешняя свобода. Потом, не отводя глаз, продолжил, и его голос на мгновение потерял свою привычную жесткость, став каким-то… плоским, отстраненным, будто он говорил о погоде.

– Я тоже потерял родных. Отец. Полез в старые тоннели за лекарством для матери. Его поймали мутанты-роевики. От него… даже крика не услышали. Только тишина, а потом этот их противный, сухой шелест. Он сделал паузу, его глаза смотрели куда-то сквозь Коди, в свое прошлое.

– А мать… её схватили вместе со мной. Те, у кого мы сейчас были. С ней… они делали разные вещи. Потом убили. На моих глазах. Чтобы посмотреть на мою реакцию.

Он сказал это без дрожи, без слез. Просто констатировал факт, чудовищный и окончательный. Воздух вокруг словно сгустился от этой исповеди, вырванной из самого нутра. Коди медленно перевел на него взгляд. Он увидел не просто израненное лицо. Он увидел в этих глазах отражение собственной, еще свежей боли. Но в отличие от его, парализующей боли, в боли Дюка была какая-то страшная, закаленная в пепле сила.

– Мне… жаль, – выдавил Коди. Слова показались ему нелепыми, крошечными перед масштабом такого горя.

Дюк фыркнул, но не со злостью, а скорее с горьким пониманием.

– Нечего жалеть. Моя жизнь на этом не закончилась, – он выпрямился, и в его осанке появилась стальная прямая ось. – Я буду жить. Ради них. Чтобы память о них не стала просто… забытым страхом в чужих головах. Чтобы их смерть что-то значила. Хотя бы для меня.

И в глубине Коди, в той самой черной дыре, где горела только ненависть и лежал груз вины, что-то щелкнуло. Тихий, но отчетливый звук, будто сдвинулась с места тяжелая шестерня.

«Отец… – подумал он, глядя на решительное, изуродованное лицо парня. – Отец не одобрил бы. Он бы не хотел, чтобы я сломался. Он бы хотел, чтобы я продолжал бороться. Чтобы я выжил. Чтобы я… сделал то, ради чего он, наверное, и ушел. Защитил дом».

Мысль не принесла утешения. Она принесла что-то более важное, направление. Боль никуда не делась. Она была частью его теперь, как шрамы на лице Дюка. Но её можно было нести. Нести вперед. Превратить в топливо, а не в якорь.

– Да, – тихо, но твердо сказал Коди, больше самому себе, чем Дюку. – Ты прав.

Они продолжили путь вдоль дороги, держась тени опушки. И вскоре за поворотом, как мрачное предупреждение, показались знакомые очертания. Высокие, ржавые фермы ангаров, похожие на скелеты гигантских механических китов. Стальные Руины. Место, где он нашел отцовский нож. Место, где его поймали. Издалека они казались безжизненными, но Коди знал, тишина там обманчива. Он насильно выкинул из головы картины: темный коридор, ухмыляющиеся лица, сокрушающий удар. Эти мысли были ядом, который замедлял шаг. Вместо них он заставил себя думать о теплицах Ковчега, о запахе свежего хлеба, о лицах, которые нужно успеть спасти. Обогнув арсенал на почтительном расстоянии, они вышли на открытое пространство. Заброшенные поля, поросшие бурьяном, уходили к линии горизонта. Дюк снова остановился, поставив руки на пояс.

– Ну что, малой? – спросил он. – Арсенал позади. Куда теперь? Ты говорил, знаешь дорогу отсюда.

Коди закрыл глаза, пытаясь вызвать в памяти карту, которую так часто разглядывал при свете керосиновой лампы. Линии, отметки отца…

– На запад, – сказал он, открыв глаза и указывая вдоль трассы. – По этой дороге. Она проходит через старый пригород Спрингфилд. А оттуда… уже по лесным тропам, к холмам. Там наш… дом.

Он едва не сказал «Ковчег», но вовремя остановился. Доверие доверием, но инстинкт, выстраданный кровью, шептал: «Не раскрывай всё сразу».

– Через пригород? – Дюк нахмурился. – Города… это всегда плохая идея. Развалины кишат всякой дрянью.

– Я знаю, – Коди сглотнул. – В последний раз, когда я… пробирался там, я наткнулся на монстра. Еле унес ноги.

Интерес вспыхнул в глазах Дюка. Опасность была для него языком, на котором он говорил свободно.

– Какого монстра? Опиши.

Коди собрался с мыслями, пытаясь вытащить из памяти тот ужас, который заставил его пройти под мостом и чуть не стать пищей для растения.

– Большой… но приземистый. Кожа, как старая, потрескавшаяся земля. Лапы – с когтями, будто для рытья. Голова… почти нет, только пасть, огромная, полная зубов, как у червя. И оно рыло землю, прямо под асфальтом. Чувствовало вибрацию. Дюк выслушал, не перебивая. Его лицо стало непроницаемым.

– Землекоп, – произнес он наконец. – Сволочь редкая, но смертельная. Охотится на звук. Может появиться под ногами в любую секунду. Обычно поодиночке ходят, но где один, там могут быть и другие. – Он потер подбородок, обдумывая. – Ладно. Придумаем что-нибудь. Идти по открытой дороге, себя подставлять. Пойдем по кромке, через развалины домов. Тише, дольше, но есть шанс его не потревожить. Или он нас не заметит. Готов?

Вопрос был риторическим. Коди кивнул. Готов ли он? Нет. Он был избит, измотан, сердце разорвано на части. Но иного выбора не было. Он сделал шаг вперед, навстречу старой трассе, навстречу призракам пригорода и невидимому чудовищу под землей. Дюк двинулся рядом, его взгляд постоянно сканировал не только горизонт, но и землю под ногами. Они шли молча. Но теперь это молчание было иным. Оно не было пустым отчаянием Коди или настороженной злобой Дюка. Это было молчание двух солдат, шагающих по минному полю, где каждое неверное движение, каждый лишний звук могли стать последними. В этом молчании был странный, немой договор. Договор о взаимовыручке. Договор о том, чтобы донести эту хрупкую, окровавленную надежду до цели. Пока хоть один из них мог идти, они будут двигаться на запад.

Путь через пригород был прогулкой по кошмару, на который наложились личные воспоминания Коди. Развалины некогда уютных домов с обвалившимися крышами, почерневшими от копоти и времени, зияли пустыми глазницами окон. Ржавые скелеты автомобилей ржавели в зарослях бурьяна, проросшего сквозь асфальт. Воздух здесь пах не просто плесенью, а чем-то еще, сладковатым разложением, старыми пожарами и тоской. Коди следовал за Дюком, который двигался от укрытия к укрытию, используя каждый полуразрушенный забор, каждый вывернутый с корнем фундамент как прикрытие. И тут они вышли на небольшую площадь, вернее, то, что от нее осталось. Пятно асфальта, разорванное корнями огромного, мертвого дерева. И среди этого хаоса, покосившаяся, но все еще узнаваемая конструкция из облезшей синей и красной краски. Детская площадка. Горка с огромной ржавой дырой посередине, качели с одной оставшейся, скрипучей цепью, и песочница, давно превратившаяся в грязевую лужу, заросшую какими-то чахлыми, ядовито-яркими грибами. Коди замер на мгновение. Он знал это место. Лично. И вот он здесь. И тишина была такой густой, что в ней, казалось, все еще висел эхо того забытого смеха, превратившийся в звук, от которого стынет кровь. Внутри у него все сжалось ледяным комом. Именно здесь, в этих развалинах, он столкнулся с тем что было когда то человеком. Он помнил, как оно вышло из тени дома, как из разверзшейся пасти пахнуло сыростью и смертью. Тело неосознанно приготовилось к новой дрожи, к парализующему страху. Но он посмотрел на спину Дюка. Тот не бежал, не замирал в ужасе. Он медленно, плавно, как хищник, обходил площадку по периметру, его глаза выискивали не угрозу из-под земли, а возможные пути отхода и укрытия наверху. Его уверенность, холодная и профессиональная, была как щит. Коди сделал глубокий вдох, заставил ноги двигаться, следуя за этим щитом.

– Раньше, – негромко, словно размышляя вслух, заговорил Дюк, не оборачиваясь, – мои предки, те, что пережили первые годы после Падения, рассказывали о таких местах. Города-призраки. Говорили, что они живые. Что в них не просто опасно, а… что они могут поглотить. Затянуть в себя так, что и костей не найдут. Я этим байкам никогда не верил. Думал, страшилки для детей, чтобы далеко от лагеря не шлялись…

Он не успел договорить.

Звук пришел не из-под земли. Он пришел сзади. Грубый, сиплый, пропитанный патологической радостью и голодом.

– Эй… сопляк.

Слово повисло в тихом воздухе, отяжелевшем от внезапной, леденящей угрозы.

Коди обернулся, будто его дёрнули за невидимую нить. Из-за угла полуразрушенного кирпичного здания, того самого, где когда-то была пекарня, вышел он. Мужчина. Тот самый. Лицо, обожженное солнцем и ненавистью, сплющенный нос, редкие гнилые зубы в оскале. Одежда, лохмотья кожи и меха. В руках, заточенная ломина, превращенная в дубину. Его глаза, маленькие и блестящие, как у крысы, впились в Коди с такой животной, нескрываемой жаждой, что по спине у мальчика пробежал ледяной пот.

– Вот ты где, – просипел каннибал, и его голос скрипел, как несмазанная дверь. – Думал, упрыгал? От меня не убегает, падаль.

Внутри Коди всё оборвалось. Это был не монстр. Это был кошмар из его недавнего прошлого, пришедший потребовать свою долю. Он вспомнил ту женщину, её предсмертный хрип, липкую кровь на своих руках, вкус тошноты и ужаса.

– Он… он хотел… – Коди попытался говорить, но язык заплетался. – Со своей… они хотели меня… Мне удалось… ударил… и сбежал…

Дюк не оборачивался. Он замер, лишь слегка повернув голову, чтобы краем глаза видеть и Коди, и нового противника. Всё его тело, секунду назад бывшее в плавном движении, теперь застыло в состоянии готовности к взрыву. Он мгновенно оценил ситуацию: один противник, видимо, недалеко от своего логова, явно не из организованной банды, а одичавший падальщик-людоед. Опасный в своей примитивной ярости, но предсказуемый.

– Что тебе надо, дружок? – спросил Дюк, и его голос был спокоен, почти вежлив, но в нём чувствовалась стальная струна.

Каннибал перевел свой свинячий взгляд на Дюка. Усмешка стала шире.

– Дружок? Я тебе не дружок, кусок мяса. Мне нужен мальчишка. – Он ткнул дубиной в сторону Коди. – Он мой. Убежал. Испортил мой ужин и мою бабу. Теперь, как говорится… зуб за зуб. Ну, или ногу за ногу. А может, и всё сразу.

Он сделал шаг вперед. Потом еще один. Он не бежал. Он шел, уверенный в своей силе и праве на добычу. От него несло старой кровью, гноем и немытым телом. Дюк увидел, как его пальцы белеют на дубине. Увидел, как напрягаются мышцы на его грязной шее. Дело было не просто в голоде. Дело было в мщении, в желании растерзать того, кто посмел дать отпор. Это делало его еще более опасным, он не отступит просто так. Дюк не стал тянуть. Он резко, почти не меняя позы, бросает Коди одно слово, высеченное из льда:

– Бежим.

И в тот же миг, не дожидаясь ответа, он срывается с места. Но не в случайном направлении. Он делает резкий рывок вбок, к покосившемуся каркасу старого рекламного щита, создавая помеху между собой и каннибалом, и одновременно отвлекающий маневр. Коди, парализованный на секунду, увидел, как Дюк уже в движении, и его собственные ноги, повинуясь инстинкту, сработали сами. Он рванул за ним, не раздумывая. Не в глубь улицы, а туда, куда устремился Дюк, к узкому проходу между двумя обрушившимися гаражами.

– АГА! – рявкнул каннибал позади, и его крик был полон бешеного восторга, будто охота стала только азартнее. Послышались тяжелые, шлепающие шаги, погоня началась.

Коди бежал, спотыкаясь о развалины, сердце молотком било в уши, заглушая все другие звуки. Но он видел впереди спину Дюка, который не просто бежал, а маневрировал, срезал углы, нырял в проемы, используя каждый сантиметр знакомого ему, или интуитивно понятного ландшафта города-призрака. Они бежали не от страха. Они бежали от одного безумия в другое, надеясь, что их двое, а он один, и что эти руины скроют их лучше, чем открытое поле. Забежать в здание было не выбором, а инстинктивным прыжком в ближайшую нору. Это оказался старый магазин, сквозь густой слой пыли и паутины угадывались пустые стеллажи, разбитая витрина кассы, пол, усыпанный битым стеклом и обломками штукатурки. Дюк, оказавшись внутри первым, с ходу рванул к входной двери, деревянной, с треснувшим стеклянным верхом. Он уперся в нее плечом, оглянулся, и его взгляд упал на массивный металлический стеллаж, поваленный у стены.

– Держи! – бросил он Коди, и они оба, не сговариваясь, схватились за холодную, ржавую конструкцию. Скрежет металла по бетону оглушительно прорезал тишину заброшенного магазина. Они с трудом, но быстро подтащили стеллаж к двери, уперев его под углом, так что он превратился в грубую, но надежную распорку. Дверь теперь нельзя было открыть внутрь, только выломать.

Они отступили на шаг, оба тяжело дыша, уставившись на запертый вход, как будто могли видеть сквозь него ту уродливую, жаждущую плоть, что преследовала их. Тишина снаружи была зловещей.

– Кто это, черт возьми? – выдохнул Дюк, вытирая пот и грязь со лба. Его глаза метались, выискивая другие выходы, другие угрозы внутри. – И откуда он тебя знает?

Коди, прислонившись к холодной стене, пытался отдышаться. Слова давились комом в горле, смешанные со вкусом страха и отвращения.

– Его… его подружка. Женщина. Она нашла меня в развалинах, когда я… когда я уходил из пригорода.– Он сглотнул, вспоминая тот наивный, дурацкий порыв, который чуть не стал для него последним. – Я пошел с ней. А он был уже в их землянке. Она… она пыталась меня убить. Душила. Я… я ударил ее. Ножом. Она умерла. А он… он хотел меня поймать. Я вырвался. Бежал.

Он выпалил это всё быстро, срывающимся шепотом, и в его голосе слышались и ужас, и стыд, и та самая, еще не переваренная, ярость от того, что его жизнь кто-то оценивал просто как кусок мяса.

Дюк слушал, не перебивая. Его лицо оставалось каменным, но в глазах промелькнуло понимание. Он кивнул коротко, резко. Это был кивок солдата, получившего разведданные: противник – одиночка-каннибал, мотивированный местью и голодом, тактики не имеет, полагается на силу и ярость. Опасный в ближнем бою, предсказуемый в своих намерениях.

БА-БАХ!

Оглушительный удар потряс дверь. Дерево треснуло, стекло в верхней части звонко осыпалось внутрь. Стеллаж дрогнул, но выдержал, проскрипев по полу на сантиметр. Снаружи донёсся рёв, немой, бешеный, полный безумия.

– ЧТО ДЕЛАТЬ? – выкрикнул Коди, отскакивая от стены. Адреналин снова залил его жидким огнём, парализуя мысли. Он смотрел на Дюка, ожидая команды, решения, чуда.

Дюк не паниковал. Его глаза, как сканеры, пронзили полумрак магазина. Они скользнули по заваленному хламом полу, по пустым стеллажам, по потолку с обвисшей проводкой… и остановились. В глубине помещения, почти у задней стены, было небольшое квадратное окошко. Застекленное, грязное, но целое. Оно вело куда-то в задний двор или узкий проулок между зданиями.

– Есть идея, – сказал Дюк, и его голос был странно спокоен, почти деловит. Он уже двигался к окну, отбрасывая в сторону обломки гипсокартона.

Коди бросился за ним. БАМ! еще один удар в дверь. На этот раз звук был более глухим, но более мощным, каннибал видимо, начал бить не кулаком, а чем-то тяжелым. Возможно, той самой дубиной.

Дюк добрался до окна, стер ладонью слой липкой грязи со стекла, заглянул. Узкий проход. Груды кирпича. Ничего живого.

– Я не пролезу, – констатировал он, оценивая ширину проема. Его плечи были слишком широкими, разбитое стекло могло поранить, а главное, он застрял бы, став легкой мишенью. – А вот ты… ты можешь.

Коди посмотрел на окно, потом на Дюка.

– А ты? – в его голосе прозвучал неподдельный ужас при мысли оставить единственного союзника здесь, с этой дверью, которая вот-вот рухнет.

– Попробуешь его отвлечь, – быстро, четко, как отдавая приказ, сказал Дюк. В его глазах горел расчетливый огонь. – Выберешься, создашь шум снаружи, с другой стороны здания. Он либо побежит на звук, либо задумается. А там… я выскользну. Дверь он уже почти выломал, значит, вход будет. Быстро!

Он не стал ждать возражений. Схватил с пола обломок металлической трубы, обмотанный тряпьем, и ударил по стеклу в углу окна. Звон был негромким, приглушенным. Он выбил осколки, очистил проем.

– Давай!

Коди кинул последний взгляд на трещащую дверь, взобрался на подоконник. Дюк помог ему, подтолкнув за спину. Проем был тесным, острые края стекла скребли по куртке, но он протиснулся, почувствовал пустоту под ногами и спрыгнул вниз, на мягкую, гнилую кучу какого-то мусора. Оказавшись снаружи, он присел в тени, за выступом стены. Сердце колотилось где-то в горле. Тишина. Потом снова глухой, яростный БАМ! из-за стены. Его союзник там. Один. И ему нужно отвлечь этого мясника.

Он осмотрелся. Он был в узком, темном проулке между двумя зданиями. С одной стороны, стена магазина, из которого он только что вылез. С другой, глухая стена какого-то гаража или склада, сложенная из потемневшего от времени шлакоблока. Впереди переулок упирался в забор из ржавой сетки, за которым виднелись еще более густые заросли.

Чем отвлечь? Кричать? Бросать камни в стену? Мысли путались. Нужно было что-то громкое. Что-то такое, чтобы каннибал точно бросил ломить дверь и обратил внимание на внешний мир.

И тут его взгляд, скользнув по стене гаража напротив, уловил движение. Не резкое, а плавное, почти ленивое. Тень отделилась от более темной тени в глубине открытого проема гаража. Фигура. Большая, сгорбленная. Коди замер, вжавшись в стену. Он присмотрелся, и ледяная волна узнавания опалила ему кожу. Это была не просто фигура. Это была та самая, знакомая до кошмара, Плакальщик. Оно было здесь. В пятидесяти шагах от него. Оно, казалось, что-то вынюхивало.

Идея родилась не как озарение, а как холодный, жестокий расчет, пришедший из той же самой темной глубины, где жила теперь его ненависть. Он вспомнил слова: «Охотится на звук». Взгляд упал на землю. Рядом с его ногой лежал кусок бетона, размером с кулак, тяжелый, с острыми гранями. Он медленно, стараясь не шелохнуться, наклонился и поднял его. Ладонь вспотела. План был простым, ужасным и идеальным. Нужно было не просто создать шум. Нужно было создать приманку. Приманку для одного чудовища, чтобы отвлечь другое. Он осторожно, краем глаза, посмотрел на гараж, оценивая расстояние и траекторию. Плакальщик медленно поворачивался к нему боком. Еще секунда…

Коди выпрямился и изо всех сил швырнул камень. Не в плакальщика, это было бы самоубийством. Он метнул его высоко по дуге, так, чтобы он перелетел через низкую крышу гаража и упал с другой стороны, на асфальт пустынной улицы или на груду металлолома.

Камень, крутясь, исчез из виду. Прошла вечность в две секунды.

ГРОХОТ!

Звук падения был оглушительным в тишине пригорода. Эхом разнеслось звонкое, сухое цоканье, камень явно ударился о металл и покатился дальше. Плакальщик замер. Его тело напряглось, как струна. Затем оно резко, с неожиданной скоростью, развернулось в сторону источника звука. Его пасть приоткрылась, издав тихое, булькающее щелканье. И потом… оно рвануло. Не к Коди. Оно помчалось за звуком. Его ноги с гулким топотом понесли его в обход гаража, прямо туда, откуда доносился грохот, и где как ему должно было почудиться, была добыча. Коди остался стоять в проулке, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он только что разбудил спящего демона и направил его в нужную сторону. Осталось надеяться, что этот демон и его преследователь найдут друг друга. И что Дюк успеет воспользоваться суматохой.

Он прислушался. Из-за стены магазина на секунду воцарилась тишина. Потом раздался новый звук, уже не глухой удар в дверь, а скрежет и грохот отодвигаемого стеллажа. Дюк приводил план в действие. Плакальщик скрылся из виду, унося с собой глухой звук шагов, сменившуюся настораживающей тишиной. Коди замер в, прислушиваясь так напряженно, что в ушах начинало звенеть от собственного сердцебиения. Он ловил любой звук из-за стены магазина, скрежет металла, голоса, шаги. Адреналин кристаллизовался в нем в холодное, выжидающее напряжение.

Прошло несколько секунд, каждая из которых тянулась как час.

И тогда тишину разорвал звук.

Сначала короткий, удивленный рев. Тот самый, сиплый голос каннибала, но теперь в нем не было злобной радости, а только чистая, животная растерянность. «ЧТО ЭТ—»

Он не успел договорить.

Его голос превратился в истошный, пронзительный крик. Крик, в котором было все, дикая боль, абсолютный, парализующий ужас перед чем-то, что превосходило его собственное, людоедское безумие. Крику вторил сухой, мощный шум, будто мешки с песком рвали пополам, смешанный с тяжелыми ударами, скрежетом когтей и низким, булькающим рычанием. Коди сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. План сработал. Чудовище нашло чудовище. Но сердце его не радовалось. Оно сжималось холодным комком. Он только что, по сути, подписал человеку смертный приговор. Да, тому, кто хотел его съесть. Да, тому, кто был не лучше зверя. Но это был все же… акт убийства. Косвенный, хладнокровный, расчетливый. Он почувствовал, как по спине пробежала ледяная дрожь, не от страха, а от осознания того, во что он превращается, во что его превращает эта Пустошь.

Крики стихли так же внезапно, как и начались, сменившись на несколько секунд жуткой тишиной, которую нарушали лишь какие-то влажные, чавкающие звуки. Потом раздался быстрый, легкий скрежет, явно не от ног мутанта. И из-за угла здания, с той стороны, где была выломанная дверь, выскочил Дюк. Он бежал низко пригнувшись, его движения были стремительными и точными, без паники, но с максимальной скоростью. Он даже не оглянулся на источник ужасных звуков, его единственной целью было увеличить дистанцию. Увидев Коди, он лишь резко махнул рукой

– За мной…

Коди рванул за ним, не раздумывая. Они нырнули в лабиринт задних дворов, перепрыгивали через развалившиеся заборы, петляли между полуразрушенными сараями. Коди, бегущий следом, все еще слышал за спиной приглушенные, но от этого не менее жуткие звуки, тяжелое сопение, скрежет, короткий, отрывистый рык. Мутант, видимо, был занят своим «подарком». План сработал. Иначе они бы уже слышали за собой погоню.

Он догнал Дюка у покосившейся бетонной стены какого-то старого дома. Тот остановился, прислонился к холодной поверхности, чтобы перевести дух, и впервые за все это время посмотрел прямо на Коди. На его изрезанном шрамами лице, испачканном пылью и потом, расплылась широкая, почти что дикая ухмылка. В его глазах светилось не веселье, а жесткое, профессиональное удовлетворение от хорошо выполненной работы в условиях смертельного риска.

– Молодец, – выдохнул Дюк, и в этом слове было больше одобрения, чем в любых долгих речах. – Чистая работа. Громко, вовремя и по адресу.

Коди просто кивнул, не в силах пока говорить. Его легкие горели, в горле пересохло, но в груди, под слоем усталости и тяжелых мыслей, теплилась странная, осторожная гордость. Он не растерялся. Он нашел решение. Оно было жестоким, но эффективным. Они больше не бежали, но и не замедляли шаг. Двигаясь быстрым, устойчивым шагом, они покинули зловещие пределы городка, оставив позади хищные тени развалин и тот двор, где теперь, вероятно, мало что осталось от их преследователя. Перед ними снова расстилались унылые, заброшенные поля, поросшие бурьяном и редкими, корявыми деревьями. Дорога вилась рядом, но они держались в отдалении, на склоне небольшой возвышенности. Шли молча, пока пульс не вернулся в норму и дыхание не стало ровнее. Потом Дюк, не глядя на Коди, спросил:

– Ты как? Выдохся?

Коди покачал головой, хотя каждая мышца в его теле кричала об обратном.

– Нет времени выдыхаться, – ответил он, и голос его звучал хрипло, но твердо. – Нужно спешить.

Дюк фыркнул, но не со злостью, а с пониманием, знакомым тому, кто сам гнал себя вперед через боль и усталость.

– Уставшими, малой, многого не добьешься, – сказал он, глядя куда-то вдаль, на линию горизонта. – Упадешь в изнеможении, не дойдя пару миль до цели, и все насмарку. Силы нужно рассчитывать, как патроны. Потратил все сразу, останешься беззащитен.

Коди задумался. Слова отзывались в памяти другим голосом, низким и спокойным. «Выносливость, сынок, это не про то, чтобы бежать до упора. Это про то, чтобы знать свой упор и распределять силы так, чтобы дойти». Отец. Он всегда говорил что-то подобное во время их тренировочных походов в окрестностях Ковчега. Тогда это казалось скучной мудростью. Теперь это звучало как закон выживания.

– Ладно, – сдался Коди, чувствуя, как ноги действительно начинают подкашиваться. – Через несколько миль, если карта не врет… там должна быть старая ретрансляционная вышка. На холме. Отец… – он запнулся, но заставил себя продолжать, – отец говорил, что там иногда ночуют следопыты. Есть небольшое укрытие в основании. Там должно быть безопасно.

Дюк кивнул, удовлетворенный.

– Там и переночуем. Стемнеет скоро. Ночью в этой фауне, себя хоронить.

Они продолжили путь, и теперь молчание между ними было другим, не напряженным, а почти созерцательным. Шаги мерно отстукивали ритм, ветер гудел в ушах, сдувая остатки адреналина.

И в этой монотонии мысли Коди, которые он тщетно пытался загнать в самый дальний угол, вырвались на свободу. Они кружились вокруг потерь, как стервятники. Рюкзак. Он остался в лагере, в палатке того улыбчивого мерзавца. Карта отца, теперь в его руках. Компас. Зажигалка. Вся его жалкая экипировка. И дневник Миранды. Последняя связь с тем миром, что был до его личного падения. Все украдено. Отнято.

Отец. Картина, которую он пытался блокировать, встала перед глазами во всей своей немой, ужасающей ясности. Не просто голова на колу. А именно взгляд. Это пустое, застывшее в последнем миге удивления недоумение. Почему? За что? Как такое могло произойти с ним, с Луисом, сильным, умным, неуязвимым? И самое страшное, Коди не смог его спасти. Даже не смог умереть рядом. Он пришел слишком поздно. Он был слаб.

Мать. Ее лицо, уставшее, но всегда доброе. Что он скажет ей? Как подойдет и произнесет слова: «Папа не вернется»? Как объяснит, что видел? Он представлял ее реакцию, не истерику, нет. Тихий, леденящий душу ужас в глазах, который сменится пустотой, еще более страшной, чем его собственная. Он нес ей не просто весть о смерти. Он нес конец ее мира. И как после этого жить? Как смотреть ей в глаза?

Мысли изводили его изнутри, и он шел, глядя под ноги, не видя дороги, видя только эти внутренние образы горя и вины.

Дюк, шедший рядом, боковым зрением наблюдал за ним. Видел, как сжимаются кулаки Коди, как напрягаются плечи, как взгляд становится остекленевшим, устремленным в никуда. Он не был психологом. Он был выживальщиком, который видел это состояние у других. И у себя.

Он не стал ходить вокруг да около.

– Ты как? – спросил он снова, но теперь тон был другим, не проверяющим, а… констатирующим.

Коди вздрогнул, вынырнув из пучины своих мыслей. Он посмотрел на Дюка, на его шрамы, на его усталые, но не сломленные глаза.

– Справлюсь, – буркнул он, отводя взгляд. Это была автоматическая, глупая фраза. Броня, за которой не было ничего, кроме дыры.

Дюк не принял этот ответ. Он шел еще несколько шагов, а потом сказал тихо, но так, что каждое слово падало, как камень:

– Нет у тебя выбора «справиться», Коди.

Коди посмотрел на него с немым вопросом.

– Справляются с неудачным днем. С пролитым кофе. С двойкой за контрольную, – продолжил Дюк, его голос был ровным, безжалостным в своей правде. – С тем, что ты видел… с тем, что тебе предстоит… не «справляются». Это не задача. Это новая реальность. Ты в ней теперь живешь. Как в этом проклятом лесу, полном мутантов. Ты не «справляешься» с лесом. Ты в нем идешь. Ты в нем выживаешь. Или не выживаешь. Выбора «не справиться» – нет. Есть только идти дальше. Или лечь и сдохнуть.

Он посмотрел прямо на Коди, и в его взгляде не было сочувствия в привычном смысле. Было жесткое, братское понимание.

– У тебя есть цель. Дом. Мать. Это твой маршрут. Иди по нему. Думай о следующем шаге. О следующей миле. О вышке, где мы сегодня заночуем. О том, как не наступить на хвост змее. А не о том, что уже не изменить.

Он замолчал, дав словам впитаться. Они не исцелили боль. Они даже не притупили ее. Но они дали ей… контекст. Не личную трагедию, а общую, жестокую норму этого мира. И в этом была своя, горькая правда. Коди ничего не ответил. Он просто кивнул, снова глядя вперед, на дорогу, уходящую в сгущающиеся сумерки. На горизонте уже начал вырисовываться темный, остроконечный силуэт на фоне багровеющего неба. Вышка. Следующая точка на карте. Следующий шаг.

Он перестал думать о конце пути. Он начал думать о следующем шаге. Это было все, на что он был способен. И, возможно, этого было достаточно. Пока что. День угасал не с миром, а с угрозой. Солнце, бледное и холодное, как старый шрам на небе, медленно сползало за горизонт, окрашивая все в гамму грязного охры, сизого пепла и багровых подтеков, похожих на застарелые кровоподтеки. Вечерняя Пустошь пробуждалась для другой, ночной жизни, и проявления этой жизни были повсюду.

Воздух, днем пах пылью и горелым металлом, теперь наполнялся влажными, густыми ароматами. Ароматами гипертрофированной, мутировавшей флоры. Сладковатый, приторный запах гигантских ночных лилий, распускавшихся с тихим, похожим на вздох шелестом, приманивал бледных, слепых мотыльков размером с ладонь. От некоторых кустов, покрытых пузырящимися наростами, исходил едкий, химический смрад, заставлявший першить в горле. Травинки, жесткие и сизые, местами начинали фосфоресцировать тусклым, зеленоватым светом, вырисовывая на земле причудливые, пульсирующие узоры. Где-то вдали, в чаще уродливых, корявых деревьев с ветвями, скрученными в тугой спирали, заскрипела древесина, не от ветра, а будто от внутреннего напряжения, и с верхушки сорвалась шишка, размером с человеческую голову, с глухим стуком ударившись о землю.

Это была природа, с которой свели счеты, но которая, в свою очередь, свела счеты с обычным миром, вывернув его наизнанку и раздув до гротескных, порой ужасающих пропорций. Коди, несмотря на усталость, впитывал эти детали. Его глаза, приученные теперь к постоянной опасности, скользили по странным силуэтам, отмечая, что движется, а что просто кажется угрозой. И вот, сквозь частокол искривленных стволов, на вершине невысокого, голого холма он увидел знакомый контур. Вертикальная черта, пронзающая багровеющее небо. Мачта старой ретрансляционной вышки. У ее основания темное пятно домика обслуживания.

– Вон она, – сказал он, облегченно выдыхая. Голос его был тихим, хриплым от дороги.

Дюк, шедший в пол-оборота, чтобы контролировать тыл, перевел взгляд вперед. Его острые глаза оценили местоположение: холм, открытая местность вокруг, прочная конструкция.

– Одобряю, – коротко кивнул он, и это было высшей похвалой. Никаких лишних слов. Он просто скорректировал курс, и они, прибавив шаг, направились к подножию холма.

Последняя миля далась тяжелее всех. Ноги были ватными, в животе пустота давно переросла в навязчивое, болезненное урчание, напоминавшее о том, что последний раз они ели… Коди даже не мог вспомнить. В лагере? Нет, там им ничего не дали. Значит, еще раньше. Скудный паек из его потерянного рюкзака. Голод был теперь не просто ощущением, это был отдельный, назойливый пассажир в его теле, истощавший и без того скудные запасы сил. Поднимаясь по тропинке к вышке, Дюк снова нарушил молчание, глядя на темнеющий силуэт укрытия:

– Сейчас бы… ох, не знаю. Консервированную тушенку времен Старого Мира. Или хотя бы жесткую галету. Жирную, с бобами.

Это было сказано с таким искренним, почти мечтательным сожалением, что у Коди невольно заработало воображение. Не консервы или галеты. Перед его внутренним взором встала их кухня в Ковчеге. Жар от печи. Запах дымка от лучин. И мама у очага, помешивающая большой чугунный котелок. Густая, дымная похлебка из сушеных кореньев, немного дичи и дикого щавеля. А рядом, на чистой тряпице, лепешки. Из муки грубого помола, с хрустящей корочкой и мягкой, теплой сердцевиной. Он почти физически ощутил их вкус, тепло в руках, запах…

Живот отозвался громким, предательским урчанием, будто рыком маленького, голодного зверя. Коди сжался от стыда, но Дюк лишь хмыкнул:

– Вижу, мы думаем об одном. Ладно, авось, внутри хоть сухариков старых найдем.

Внутри пахло пылью, сыростью и остывшим пеплом. Дюк быстро, привычными движениями, проверил единственную другую дверь, а затем они вместе затащили внутрь тяжелый, полуразвалившийся шкаф и привалили его к входной двери. Не идеальная баррикада, но хоть какой-то шум создаст. Тишина, после звуков Пустоши, показалась неестественной, давящей. Они расстелили на относительно чистом участке пола всё что смогли найти, тряпки, бумагу. Заняли места у противоположных стен, чтобы контролировать и вход, и глухую дверь. И вот, в этой временной безопасности, когда адреналин окончательно ушел, Коди почувствовал, как на него накатывает новая волна истощения не только физического, но и душевного. Он сидел, прислонившись к холодному бетону, и его взгляд невольно упал на Дюка. Тот сидел, скрестив ноги, и методично, с каменным лицом, точил о кусок бетона найденный маленький кусок металла. Его движения были ритмичными, почти медитативными. На его лице, освещенном последними лучами заката, пробивающимися через зарешеченное окошко под потолком, шрамы казались глубокими, как каньоны на карте его личной войны. Но в уголках его глаз и губ не было привычной для Коди гримасы боли или отчаяния. Была… сосредоточенность. Спокойствие, даже. Дюк, не отрываясь от своего занятия, почувствовал на себе взгляд. Он поднял глаза и встретился взглядом с Коди. И вдруг, совершенно неожиданно, на его жестком, изрезанном лице расплылась широкая, чуть кривая ухмылка. Глаза сощурились от смеха.

– Эй, полегче, – сказал он, и в его голосе зазвучала игривая, нарочитая серьезность. – Я, конечно, понимаю, что героический, израненный тип, но я не готов к серьезным отношениям. Не пялься так, а то заржу.

Коди смущенно отвел взгляд, но не смог сдержать короткий, хриплый выдох, который мог сойти за смешок. В этой абсурдной шутке, брошенной в лицо голоду, усталости и смерти, было что-то освобождающее.

– Ты… ты всегда такой? – спросил он, снова глядя на Дюка, но теперь уже без того тяжелого, анализирующего взгляда. – Позитивный?

– Чаще всего, – пожал плечами Дюк, возвращаясь к точению.

– А что? Жизнь и так, знаешь ли, порой хреновая выходит. Так зачем ее еще и изнутри усугублять? Нытьем сыт не будешь, а врага насмешкой иногда с толку сбить можно.

Он говорил это так просто, как о погоде. Это была не философия, а выстраданная тактика выживания. Коди задумался. Сравнивал это с собственной, гнетущей ямой отчаяния, в которой он варился последние сутки. В которой тонул. Может, в этом есть смысл? Не забыть боль, это невозможно. Но не дать ей съесть себя изнутри…

– Про меня ты уже… много знаешь, – тихо начал Коди, глядя на свои грязные, исцарапанные руки. – А про тебя… ничего. Расскажи.

Дюк на секунду замер, лезвие застыло на бетоне. Он медленно поднял голову, изучая Коди. Потом усмехнулся, но на этот раз усмешка была другой, сдержанной, почти ностальгической.

– Да чего там рассказывать-то, – отмахнулся он, но Коди почувствовал, что это не отказ, а скорее затравка. – Особо нечего. Зовут Дюк Росс. Мне сейчас… вроде двадцать. Или двадцать один. Я… давно перестал считать. Точнее, как все мои погибли, счет времени как-то потерял смысл.

Он помолчал, глядя куда-то в темный угол, будто видел там не тени, а отголоски прошлого.

– Родился в Улье.

Коди моргнул. Слово ничего ему не сказало.

– Улье? – переспросил он.

Дюк перевел на него взгляд, и на его лице отразилось неподдельное удивление, смешанное с легкой иронией.

– Ну, Улей. Ты знаешь же про Ульи? – он произнес это так, будто спрашивал «ты знаешь, что такое вода?».

– Нет, – честно признался Коди.

Дюк покачал головой, и его улыбка стала шире.

– Да в каких, интересно, дебрях ты вырос, малой? – пробормотал он, но без насмешки, а скорее с любопытством. Он отложил импровизированный нож, устроился поудобнее, глядя уже не в угол, а в потолок, где сгущалась темнота. – Улей… Это не просто бункер или поселение. Это огромное убежище. Целое подземное… нет, подскальное поселение. В старых комплексах «Интегры». Со своей структурой, начальством, правилами. Как муравейник, только для людей. Жили по пропускам, карточкам, расписанию. Свет, вода, фильтрация, все было. Почти как в Старом Мире, только… теснее. И без неба.

Он говорил медленно, вспоминая. Голос его стал чуть глуше.

– Мы с семьей… покинули его несколько лет назад. Но по своей воле. Решили, что наверху шансов больше. – Он перевел взгляд на Коди, чтобы увидеть его реакцию, но заметил, что глаза мальчика медленно закрываются. Веки, тяжелые, как свинцовые шторы, раз за разом опускались и с трудом поднимались. Долгий путь, сытный призрачный ужин и кратковременная безопасность сделали свое дело. Тело брало свое, отключая перегруженное сознание. Дюк умолк. Он смотрел, как Коди, сидя, начинает слегка клевать носом, потом медленно сползает по стене на бок, сворачивается калачиком на своем плаще. Дыхание его стало ровным и глубоким. Он уснул мгновенно, как падает камень в воду. Дюк улыбнулся. На этот раз улыбка была мягкой, почти отеческой.

– Спи, следопыт, – тихо прошептал он в темноту. – Завтра дорога дальше.

Он еще немного посидел, прислушиваясь к звукам снаружи, далекому вою, скрипу металла вышки на ветру. Потом потушил тлеющие угольки от чужого костра, засунул заточку в карман и сам, прислонившись спиной к стене рядом с дверью, закрыл глаза. Сон для него был не бегством, а еще одной вахтой, которую нужно было нести наполовину в сознании. Но сейчас, с этим уснувшим мальчишкой, который только что впервые за долгое время попытался узнать его историю, эта вахта казалась чуть менее одинокой.

…

Сон не был убежищем. Он был продолжением кошмара наяву, но отлитым в более чистые, более символичные формы. Коди стоял перед Вратами. Не воротами Ковчега, те были сколочены из прочного дерева и старых металлических листов, с узнаваемой трещиной на правой створке. Нет. Эти врата были иными. Они вздымались к самому небу, черному и беззвездному. Сделаны были из чистого, холодного, отполированного до зеркального блеска металла, в котором смутно отражалось его собственное, искаженное страхом лицо. Они были абсолютными, непреодолимыми, лишенными каких-либо щелей, замочных скважин или петель. Просто стена. Стена, отделяющая его от чего-то очень важного. Он был снаружи. Со стороны Пустоши. И за этой стеной, из-за этих непроницаемых врат, доносились крики.

Сначала тихие, отдаленные, просто фон беспокойства. Потом громче. Узнаваемые. Голос матери, зовущей его по имени не в страхе, а в отчаянии. Крик Мэй. Рев дяди Рорка, полный ярости и боли. И другие, десятки, сотни голосов общины, сплетающиеся в один жуткий, нарастающий хор ужаса.

Он бросился к воротам. Ударил в них кулаками, звук был глухим, словно он бил по монолиту скалы. Он искал ручку, защелку, хоть какую-нибудь неровность, ничего. Гладкий, ледяной металл.

– Откройте! – закричал он, и его собственный голос затерялся в гуле чужих стен. – Я здесь! Я пришел!

Но его не слышали. Крики за стеной достигали апогея. Он услышал звуки борьбы: лязг металла, хруст, падения. Это уже была не просто тревога, это была резня. Отчаяние переросло в слепую, животную ярость. Он начал царапать зеркальную поверхность ногтями, но они лишь скользили, не оставляя и царапины. Он бился о них плечом, головой, все бесполезно. Силы оставили его. Он опустился на колени перед этими циклопическими, бесчувственными вратами, и рыдания вырвались наружу, беззвучные, сотрясающие все тело судороги. Он был так близко! И так беспомощен.

И тут… крики резко оборвались. Не постепенно, не затихая. А так, будто кто-то перерезал горло самой тишине. Наступила гробовая, абсолютная тишина, еще более ужасающая, чем предшествующий шум. Коди, с рыданиями в горле, замер. Слезы текли по его лицу, капая на пыль у его колен. Он медленно, с трудом поднял голову, чтобы вновь увидеть свое искаженное отражение в холодном металле.

И тогда пришел шепот.

Он исходил не из-за ворот. Он, казалось, исходил от самого металла, из его глубины, или просто висел в мертвом воздухе. Это были голоса. Те же самые голоса, что только что кричали. Но теперь они звучали безжизненно, пусто, как сквозняк в заброшенной шахте.

«Ты… нас… бросил…»

«Уходи…»

«Оставь…»

«Бросил…»

– Нет! – вырвалось у Коди, и его голос в кошмаре прозвучал хриплым шепотом. – Я не… Я должен был… Простите… Я должен был успеть!

Но шепот только нарастал, нависая над ним ледяным саваном обвинения. Он закрыл уши руками, но голоса проникали прямо в сознание.

…

– …ну что, голоден?

Голос был другим. Грубоватым, живым, и он наложился на шепот, растворив его, как солнце растворяет утренний туман. Коди вздрогнул и открыл глаза. Перед ним было не отражение в металле, а изрезанное шрамами, улыбающееся лицо Дюка. Утро. Слабый, серый свет пробивался через зарешеченное окошко. Реальность, жесткая и неумолимая, вернулась на свое место, но осадок от сна остался, липкий, холодный, давящий на сердце.

Коди смотрел на Дюка с немым недоумением, все еще находясь одним сознанием в том промежуточном мире между кошмаром и явью, где ворота из чистого кола и шепот мертвых казались более реальными, чем это помещение.

– Да, – наконец выдавил он, и его голос был хриплым от сна и непролитых слез.

Дюк, все так же ухмыляясь, протянул ему что-то. Небольшой, смятый, в яркой, потускневшей от времени обертке. Шоколадный батончик. Не самодельный, не пустошная питательная паста, а реликт Старого Мира. «Энерджи-бар» с полустертой надписью.

Коди уставился на него, как на артефакт с другой планеты.

– Откуда? – спросил он, не решаясь протянуть руку.

– Да так, – небрежно махнул рукой Дюк, сам разворачивая похожий батончик. – Пока ты храпел, как сурок, я на рассвете глянул окрестность. Наткнулся на старую, ржавую машину у подножия холма. В бардачке, под грудой хлама, – он сделал выразительную паузу, – завалялось парочка. Видимо, чей-то старый НЗ. Повезло. Коди медленно взял батончик. Обертка шуршала под его пальцами, издавая звук невероятной, почти священной нормальности. Он помнил такие. Отец иногда приносил их из дальних походов, как величайшую драгоценность. Их растягивали на недели, отламывая по крошечному кусочку.

– Опасно было, – тихо сказал он, все еще глядя на батончик, – одному идти.

– Одному легче спрятаться, – парировал Дюк, уже откусывая от своего. Он говорил с полным ртом, и в его тоне не было бравады, только констатация факта. – Шума меньше. Тень одна, а не две. Если что, мгновенно в укрытие, не нужно никого страховать. Старая истина.

И тут в голове у Коди, как эхо, отозвалась фраза. Другой голос, другой тембр, но та же самая, выстраданная логика Пустоши: «Запомни, сынок: в разведку лучше в одиночку. Глаз один, да зорок. Шум от одного пары сапог не спутаешь с ветром. А если накроют, терять нечего, кроме себя. Это жестоко, но это правда». Отец. Он учил его этому. Учил выживать. И теперь Коди понимал каждое слово не умом, а кожей, костями, пустотой в желудке.

Он развернул обертку. Внутри лежал темно-коричневый брусок, покрытый легкой белесой пленкой, сахарным налетом от времени. Запах был слабым, но узнаваемым, ваниль, орех, шоколад. Он откусил. Вкус ударил по сознанию с неожиданной силой. Это был не просто вкус еды. Это был вкус памяти. Теплой, безопасной. Вкус редкого праздника в столовой Ковчега. Вкус детства, которое теперь казалось сказкой, рассказанной кем-то другим мальчику. С наслаждением, почти болезненным в своей интенсивности, он начал жевать. Каждый крошечный кусочек таял на языке, отдавая концентрированной сладостью и энергией. Это был акт не просто утоления голода, а маленькое, тихое бунтарство против всего того ужаса, что его окружал. Пока он ест этот батончик, мир ненадолго становился проще. Дюк наблюдал за ним, быстро уплетая свой. Потом встал, потянулся, кости хрустнули.

– Давай только быстро, – сказал он, уже собирая свои нехитрые пожитки. – Энергия она как разовый заряд. Пока работает, нужно двигаться. Отсидимся, снова будем как выжатые лимоны. В путь.

Коди кивнул, стараясь не подавиться. Он доел свой батончик, тщательно слизал каждую крошку с обертки, потом аккуратно сложил ее и сунул в карман, на удачу, или как напоминание, что удача иногда все же бывает. Он встал, чувствуя, как сладкая волна энергии и странной, хрупкой благодарности разливается по уставшим мышцам.

– В путь, – эхом повторил он, глядя на дверь, за которой ждала Пустошь, враги, смерть и, возможно, спасение. Но теперь у него был шоколадный привкус на губах и человек рядом, который, вопреки всему, умел находить в хреновой жизни не только боль, но и батончики в старых бардачках. Это было что-то. Возможно, даже достаточно, чтобы сделать еще один шаг.

Дорога тянулась бесконечной серой лентой, обрамленной молчаливыми, угрожающими лесками. Тишина между ними была уже не просто отсутствием слов, а своего рода ритуалом сохранения сил. Но в голове Коди, отягощенной близостью дома и грузом невыносимой вести, бушевали вопросы. Вопросы, которые не имели ответов, но просились наружу, как пар из перегретого котла. Он посмотрел на затылок Дюка, ритмично покачивающийся впереди.

– Почему вы покинули Улей? – спросил он, и его голос прозвучал неожиданно громко в тишине утра.

Дюк не обернулся. Его взгляд продолжал сканировать горизонт, чащу леса по правую руку, бугры полей по левую.

– Чтоб я знал, – ответил он после паузы, и в его голосе не было ни злости, ни ностальгии. Была констатация. – Это было решение отца. Сказал, что под камнем, даже самом большом, рано или поздно заводится гниль. Что настоящая жизнь… наверху, со всеми ее рисками. Что он не хочет, чтобы я дышал отфильтрованным воздухом страха до конца своих дней. Мать… долго спорила. Но в итоге согласилась.

Коди шел, переваривая это. Его собственный отец ушел из безопасного Ковчега по долгу, по призванию. Отец Дюка увел семью из безопасности в хаос. Два разных проявления заботы, ведущие к одному финалу, сиротству в Пустоши.

– Ты по ним скучаешь? – тихо спросил он, уже зная, что лезет на болезненную территорию, но не в силах остановиться. Ему нужно было понять, как другой живет с такой же дырой внутри.

На этот раз Дюк слегка повернул голову. Профиль его был резким, как у хищной птицы.

– Когда вспоминаю, – сказал он отрывисто. – А так… стараюсь не думать. Мысли, они как кровь. Идешь по следу, полезно. Сидишь в засаде, запах выдаст. Лучше держать их при себе, под замком. До поры.

Его слова были суровой мудростью солдата, и Коди кивнул, хоть и не до конца понимая, как такое возможно. Он попытался последовать совету, переключив внимание на окружающий мир. И тут он начал узнавать детали. Вот тот кривой, одинокий дуб, с дуплом, похожим на гримасу. Отец говорил, что там когда-то жила сова-мутант, и ее лучше обходить. Вот старый, покосившийся дорожный знак, почти съеденный ржавчиной, «Спрингфилд-Хайтс, 2 мили». Они уже прошли эти две мили. Значит…

Сердце забилось чаще, но не от радости. Груз, давивший на него с момента тех страшных колов, стал ощущаться физически, как будто он тащил за собой невидимые, окровавленные сани. Чем ближе к дому, тем неотвратимее становился момент, когда ему придется все рассказать. Слова застревали в горле уже сейчас, просто от одной мысли.

Внезапно Дюк, шедший впереди, резко замер, подняв руку в тихом, но недвусмысленном жесте:

– Стоп.

Коди, погруженный в свои мысли, наткнулся на него взглядом и с трудом затормозил, едва не врезавшись.

– Что? – прошептал он, оглядываясь по сторонам. Вокруг была та же унылая равнина, тот же чахлый лес.

Дюк не шевелился. Он стоял, слегка наклонив голову, будто прислушиваясь не к звукам, а к самой тишине, выискивая в ней фальшивую ноту.

– За нами следят, – сказал он так тихо, что Коди едва разобрал.

Ледяная игла страха кольнула Коди в спину.

– С какого ты взял? – его собственный шепот показался ему оглушительным.

– Уже как минут десять наблюдаю движение в лесу, справа, – ответил Дюк, не отводя глаз от кромки деревьев. – Параллельно нашему курсу. Не человек. Слишком низко к земле. И слишком… много точек.

Коди вгляделся в указанном направлении. Сначала он видел только неподвижные стволы, хаотичное нагромождение теней и бурых красок увядшего подлеска. Он ждал увидеть что-то явное, страшное, огромное. Но ничего. А потом он заметил. Небольшой куст папоротника с листьями, похожими на ржавые лезвия, качнулся. Не от ветра, ветра не было. Он качнулся резко, будто что-то быстро проскочило под ним. Потом, метрах в двадцати правее, шевельнулась тень у корней поваленного дерева.

– Что это? – спросил Коди, и в его голосе прозвучало уже явное волнение.

Дюк медленно, очень медленно, начал отступать назад, прижимая Коди к себе и заслоняя своим телом от леса.

– Пока не знаю, – его голос потерял привычную твердость, в нем появилось напряжение. – Но давай-ка быстрее свалим отсюда. Спокойно, но быстро. Не беги, пока я не скажу.

Они ускорили шаг, почти переходя на бег трусцой, но спины их были напряжены, а головы постоянно поворачивались к зловещей лесной опушке. Каждое движение в периферии зрения заставляло сердце колотиться. Они слышали теперь не только свое дыхание.

Из глубины леса донесся звук. Не рык, не рев. Вой. Короткий, отрывистый, высокий. В нем не было тоски. В нем был голод. И сигнал. Потом еще один вой, чуть левее. Ответ.

И из-под низких, скрюченных ветвей начали появляться силуэты. Они выскальзывали, как тени, становясь реальностью. Существа на четырех лапах, размером с крупную собаку, но сложенные,, угловато. Шкура их была покрыта не мехом, а чем-то вроде жесткой, свалявшейся щетины грязно-серого и бурого цветов, идеально маскирующей под лес. Морды были вытянутыми, пасти, неестественно широкими, усеянными рядами игловидных зубов. Уши не висели, а топорщились, как локаторы. Глаза светились тусклым, желтоватым светом в тени стволов.

Один. Потом еще два, выбежавшие из-за валуна. Коди, в ужасе оборачиваясь, насчитал уже пятерых. Они не нападали сразу. Они двигались параллельно, иногда отставая, иногда вырываясь вперед, отсекая путь к лесу, загоняя их на открытое пространство. Тактика стаи.

– Бежим! – рявкнул Дюк, и в его голосе уже не было места для спокойствия. Он рванул с места, схватив Коди за рукав и почти бросив его вперед.

И они побежали. Отчаянно, сломя голову, не глядя под ноги. Адреналин влился в жилы ледяным огнем, на секунду заглушив усталость. Сзади, нарастая, как грохот приближающегося поезда, послышалось бешеное рычание и топот множества лап. Мутанты, больше не скрываясь, бросились в погоню. Их дыхание, хриплое и свистящее, казалось, уже обжигало пятки.

Коди бежал, спотыкаясь о кочки, мир сузился до спины Дюка впереди и дикого ужаса сзади. Он не думал, не видел дороги, только бежал, подчиняясь древнему, животному инстинкту.

И тут его нога наткнулась на скрытый в траве корень.

Он не упал, а полетел вперед, с вырванным из груди криком, и ударился о землю плечом и головой. Мир помутнел от боли и паники. Он попытался вскочить, но тело не слушалось. Он услышал победный, злобный визг совсем близко. Обернулся.

Ближайший мутант, серо-бурая молния, уже делал последний прыжок. Его пасть, разинутая, была в метре от лица Коди. За ним неслись остальные.

Дюк, обернувшись на крик, увидел это. Его лицо исказилось. Он бросился назад, понимая, что не успеет, что его заточка бессильна против стаи, что через секунду мальчишка будет разорван…

Х-Л-О-П-О-К.

Звук был не похож ни на что, что они слышали в Пустоши. Это был не щелчок, не выстрел из обреза или самодельного пистолета. Это был раскат. Четкий, сухой, громоподобный, рвущий саму ткань тишины, шипение со свистом. Он прокатился по полям, отозвавшийся эхом в лесу.

Ближайший мутант, уже в прыжке, будто наткнулся на невидимую стену. Его тело дернулось в воздухе, из бока вырвался клубок брызг и клочья щетины. Он свалился на землю в двух шагах от Коди, дернулся раз, другой и затих.

Все произошло за мгновение. Стая замерла в нерешительности, сбитая с толку. Коди лежал, вжавшись в землю, схватившись за голову руками, не понимая, жив ли он.

Хлопок! – еще один. Второй мутант, забежавший с фланга, взвыл и кувыркнулся, сбив с ног третьего. Дюк, пользуясь моментом, уже был рядом. Он грубо вцепился в куртку Коди и потащил его на ноги.

– Вставай! Вставай, черт тебя дери!

Коди поднялся, шатаясь. Его взгляд упал на лесную опушку. Стая, потеряв двух сородичей, дрогнула. Желтые глаза метались, ища невидимого врага. Потом, с визгом и рыком, они развернулись и помчались прочь, растворяясь в чаще, из которой вышли.

Коди и Дюк остались стоять посреди поля, тяжело дыша, в оцепенении. Воздух пах порохом и кровью. Два тела мутантов лежали неподалеку, темными пятнами на бурой траве.

– Что… что это было? – выдохнул Коди, глядя на Дюка широко открытыми глазами.

Дюк, все еще сжимая заточку, медленно покачал головой. Его взгляд был прикован не к трупам, а к лесу, к той точке, откуда пришли выстрелы.

– Чтоб я знал, – прошептал он. – Нарезное. Да еще и с глушителем. Профессионал.

И тогда они увидели его. Силуэт отделился от тени стволов на опушке. Невысокий, поджарый, закутанный в длинную, поношенную накидку землистого цвета с капюшоном, наброшенным на голову. В руках, в правильной, готовой позиции, длинная винтовка серого цвета с утолщением на стволе, не похожая не на один известный ими образцов оружия. Он шел к ним неторопливым, уверенным шагом, не скрываясь, но и не суетясь.

Дюк осторожно опустил заточку, но его тело осталось напряженным, готовым к броску в любую секунду. Он не сводил глаз с приближающейся фигуры.

– Без резких движений, – тихо, сквозь зубы, сказал он Коди. – Если не хочешь быть, как эти твари. Смотри в землю. Я говорю.

Коди посмотрел на него, увидел в его глазах не страх, а холодную, расчетливую осторожность, и кивнул. Он опустил взгляд, но краем глаза следил за приближающимся незнакомцем. Этот человек только что спас им жизнь. Но в Пустоши доброта часто бывала предвестником чего-то гораздо худшего, чем смерть от клыков мутантов.

Тишина после вопроса «И что вы тут делаете?» тянулась недолго, но для Коди показалась вечностью. Его ум, затуманенный усталостью и страхом, лихорадочно искал безопасный ответ, но находил лишь обрывки мыслей. Сказать правду? Солгать? Любое слово казалось потенциальной миной.

Дюк перехватил инициативу, как опытный фехтовальщик, берущий удар на свой клинок. Его голос прозвучал ровно, почти деловито, лишенный паники, которая сжимала горло Коди.

– Мы пытаемся добраться до убежища.

Серые глаза незнакомца сузились на долю секунды, изучая Дюка поверх прицельной планки его собственного молчания.

– Убежища? – Он медленно, без резких движений, опустил винтовку, уперев приклад в бедро. Палец наконец-то отодвинулся от спусковой скобки. – Вы из местного Улья?

Дюк фыркнул, и в этом звуке была странная смесь горькой иронии и бравады.

– Нет. Разве мы похожи на резидентов?

Уголок рта незнакомца дрогнул, но улыбкой это назвать было нельзя. Скорее, тенью чего-то знакомого и неприятного. Он осмотрел их с ног до головы, потрепанную, самодельную экипировку Коди, функциональную, но явно собранную с миру по нитке вещи Дюка, общую вдавленность и пыль бега.

– Не особо, – заключил он. – Просто не каждый день увидишь, как кто-то, от стаи убегает. Хотя и на последнем издыхании. – Его взгляд уперся в Коди, в его бледное лицо и чуть дрожащие руки.

– Вы голодны?

Коди лишь кивнул, не доверяя своему голосу. Дюк же, после едва заметной паузы для оценки риска, ответил:

– Немного.

Незнакомец молча сбросил свой объемистый, заляпанный грязью, но безупречно собранный рюкзак с одного плеча, поставил его на землю и расстегнул верхний клапан. Движения были точными, без суеты. Он достал две небольшие, серебристые, герметично запаянные упаковки с матовой поверхностью. На них не было никаких опознавательных знаков, только штампованная дата и длинный цифровой код.

Дюк замер. Его глаза, только что бывшие щелями сосредоточенности, расширились на мгновение.

– Ты… из Улья? – спросил он, и в его голосе впервые зазвучало не подозрение, а почтительное удивление, смешанное с остатками опаски.

Тот, не отрываясь от процесса, одной сильной, исчерченной шрамами рукой вскрывая упаковку особым завораживающим движением, бросил на него короткий взгляд.

– Я… Искатель. Откуда ты знаешь, что это оттуда?

– Такие пайки, – Дюк кивнул на серебристые брикеты, – только там могут быть. Композит, полный суточный баланс, срок годности лет пятьдесят. Видел… однажды. В руках у сержанта.

«Искатель». Слово повисло в воздухе, обретая вес. Коди слышал о них лишь в обрывках слухов, элитные разведчики Ульев, одиночки, забрасываемые далеко за пределы контролируемых территорий. Призраки с лицом из стали.

– Берите, – коротко бросил незнакомец, протягивая каждому по брикету. – Воды у меня мало, у вас своя должна быть.

Они съели молча, прислонившись к мшистому капоту проржавевшего до цвета земли седана, торчащего из бурьяна как ископаемый череп. Пайки были пресными, с легким привкусом ореха и чего-то витаминного, но для Коди это был пир. Каждая крошка была чистой энергией, вливавшейся в опустошенное тело. Дюк ел методично, тщательно разжевывая, его глаза постоянно сканировали окрестности, но теперь уже с меньшим напряжением.

– И далеко вам еще идти? – спросил незнакомец, сам доедая свой брикет.

– Не очень, – выдохнул Коди, набравшись смелости и запивая жесткий комок тепловатой водой из маленькой бутылки. Голос все еще был хриплым, но уже не срывался. – День, может, полтора. Если… если ничего не случится.

– Не часто в этих краях встретишь доброту, – заметил Дюк, сминая пустую упаковку и засовывая ее в карман. Мусорить было нельзя, запах мог привлечь кого угодно.

Незнакомец, которого они уже мысленно не могли называть просто «стрелком», усмехнулся впервые, сухо, коротко.

– Жена тоже говорит, что я слишком добр для этого времени. Но… – он бросил взгляд на Коди, и в его серых глазах на миг мелькнуло что-то устало-отеческое, – но бросать в беде ребенка… Не моя это черта. Как вас зовут-то, парни?

– Коди.

– Дюк.

– Шелдан, – представился незнакомец, коротко кивнув каждому.

И понеслось. Сидя на капоте ржавой машины, под слабым солнцем, пробивающимся сквозь дымку, они разговаривали. Вернее, в основном говорил Шелдан, отвечая на осторожные вопросы Дюка и на робкие, но все более настойчивые, Коди. Тот, подпитанный едой и неожиданной человечностью после долгих часов страха, вовлекся в разговор. Шелдан рассказывал об Улье не как о цитадели ужаса, как его часто живописуют, а как о громадном, душном, сложном муравейнике. О строгой иерархии, о коридорах, где воздух пахнет озоном и рециркулированной водой, о гидропонных ярусах с призрачным светом, о бесконечном гуле генераторов. Рассказывал об Искателях, не как о бездушных машинах, а как о таких же людях, сломанных долгом или жаждой пространства, которых отправляют на поверхность «прощупывать почву», искать ресурсы, старые карты, данные, следить за мутациями флоры и фауны.

– Мы не солдаты, – говорил Шелдан, чистя под ногтем острой стороной патрона. – Солдаты идут строем. Мы… тени. Чаще в одиночку, да. Группа, это шум, это след. Один человек может стать частью леса. Стать ничем.

Коди слушал, завороженно, находя странные, искаженные зеркальные сходства с их собственными Следопытами из Ковчега. Те тоже ходили в разведку, тоже знали лес. Но Следопыты всегда были группой, семьей, спиной к спине. Искатель Шелдан был вечным одиночкой, островком в море враждебного мира. В этом было что-то бесконечно грустное и величественное одновременно.

– А вы… вы не боитесь, что вас… что с вами что-то случится, и никто не узнает? – спросил Коди.

Шелдан посмотрел куда-то вдаль, за линию леса.

– Боюсь. Каждый раз. Но знаешь, что страшнее? Вернуться и не найти тех, ради кого шел. – Он встряхнулся, как бы сбрасывая тяжелые мысли. – Ладно. Солнце клонится. Вам идти, и мне не по пути. Он встал, разминая плечи. Его движения снова стали тихими и экономичными, он снова превращался из уставшего, разговорчивого человека в Искателя, инструмент для выживания.

– Держитесь подальше от старых шоссе, – дал он последний совет, проверяя винтовку. – Там сейчас не спокойно. Движение. Не вашего масштаба. И… удачи вам. Надеюсь, что вернётесь.

Он попрощался не рукопожатием, а коротким, твердым кивком, сначала Дюку, потом Коди. И растворился. Не в лесу, а в самом ландшафте. Сделал несколько шагов в сторону поля, склонился, и будто его и не было. Лишь чуть помятая трава указывала направление, в котором он ушел.

Коди и Дюк еще минут десять сидели молча, переваривая не только пищу, но и встречу.

– Странный тип, – наконец, произнес Дюк, вставая. – Но… хороший.

– Он сказал «вернётесь», – тихо повторил Коди. – Он знает. Знает, что впереди может ждать.

Дюк мрачно кивнул.

– Знает. И его информация про «движение» на шоссе… Это они. Колонна. Значит, нам действительно надо торопиться. Пошли, Коди. Теперь у нас есть чуть больше сил и… немного надежды. Даже если она пришла из Улья. Вкус композитного пайка еще оставался на языке, а в ушах звучал низкий, спокойный голос, рассказывающий о жизни под землей. Враг, который вдруг поделился едой и советом. Мир после Катаклизма был полон таких парадоксов. И теперь им предстояло идти навстречу самой тяжелой части их пути, неся с собой этот странный, хрупкий груз воспоминание о доброте, явившейся из самого неожиданного места.

Глава 6: Пир смерти

«Дюк, мне кажется, мы тут не одни. Нет, я не про мутантов. Просто воздух… он стал гуще. Как будто кто-то дышит нам в спину, но не хочет, чтобы мы оборачивались».

Лес после встречи со Шелданом казался уже не таким враждебным. Солнце, пробиваясь сквозь редкую хвою, бросало на подлесок длинные, теплые пятна. Дорога, точнее, тропа, которую Коди знал как свои пять пальцев, петляла между валунами и могучими корнями.

– Ну и в глуши ты живешь, – нарушил тишину Дюк, осматривая вековые сосны, смыкающиеся над ними густым пологом. – От ближайшего шоссе, день хода, от руин города, и того больше.

Коди, шагая впереди, лишь пожал плечами, привычным жестом отводя ветку молодой ольхи.

– Папа говорил, что основатели не просто так тут общину поставили. Рядом два чистых ручья сходятся в один. Есть старая карьерная выработка, оттуда и камень, и глина. Дичи… – он махнул рукой в сторону леса, – пока хватает. И главное, на удалении от города. От мутаций, и от… новых проблем. Безопаснее.

Дюк кивнул, одобрительно хмыкнув.

– Умные, эти твои основатели. По-военному грамотно точку выбрали. Оборонительный периметр, сектор обстрела у ворот… Чувствуется рука знатока.

В ответ Дюк услышал неожиданно горькую, сжатую фразу, брошенную Коди через плечо:

– Но жестокие. И трусливые.

Дюк нахмурился, ускорив шаг, чтобы идти рядом.

– В каком плане? Основатели-то? Они же, наверное, давно…

Он не договорил. Коди резко замер, подняв голову, как зверь на ветру. Его ноздри дрогнули. Сначала он подумал, что это галлюцинация, наваждение от усталости и страха. Но нет. В воздухе, едва уловимо, витал странный запах. Сладковатый. Приторный. Как подгоревший сахар, смешанный с… чем-то еще. С чем-то ужасно знакомым и чужеродным одновременно.

– Ты тоже чувствуешь? – тихо, без единого лишнего звука, спросил Дюк. Его рука уже лежала на рукояти заточки.

Коди не ответил. Он слушал лес. И лес молчал. Не было привычного пересвиста птиц, шуршания ящериц в сухой траве. Была мертвая, давящая тишина, нарушаемая лишь шелестом их собственной одежды. И тогда в нем что-то щелкнуло. Логика, разум, осторожность, все это рухнуло под лавиной ледяного, животного ужаса. Он понял, что это за запах.

– Нет… – простонал он, и это было не слово, а выдох отчаяния. И он побежал. Не по тропе, а напрямик, через папоротники и бурелом, снося все на своем пути, с одной мыслью в голове: «Нет-нет-нет-нет, мы же успели, мы же обогнали их, это невозможно!»

– Эй! Коди! Стой! – Дюк рванулся за ним, его более габаритное тело цеплялось за ветки. – Не беги ты так, одумайся! Может, там просто дичь на костре!

Но Коди не слышал. Он летел сквозь лес, и с каждым шагом тот сладковато-горький запах становился сильнее, гуще, въедливее. Он впитывался в одежду, лип к небу, заполнял легкие тяжелой, отравляющей смесью гари, паленой шерсти и… чего-то еще. Чего-то органического.

Он вылетел на опушку, к старой стене из заостренных кольев, и мир перед ним перевернулся.

Высокие, дубовые, обитые полосками жести ворота чистокола главного входа в подземную общину, были распахнуты настежь. Они никогда не распахивались. Никогда. Их открывали ровно на ширину телеги, на время, и сразу же захлопывали. Сейчас они зияли черным, немым провалом.

И из этого провала, лениво извиваясь, выползала дымка. Не белый дымок от костра, а серая, тяжелая, маслянистая дымка. Она несла в себе тот самый запах, теперь уже не слабый, а удушающий, тошнотворный. У Коди перехватило дыхание. В груди схватило такой спазм, что он чуть не рухнул на колени. Голова закружилась.

«Как?.. Как мы могли опоздать? Мы же шли без остановок… Мы обошли их… Мы…»

Он стоял, не в силах пошевелиться, впиваясь взглядом в черную пасть входа. Где-то там, в глубине, в лабиринте тоннелей и залов, где он родился и вырос, горел его дом.

Сзади, запыхавшись, подбежал Дюк. Он не стал хватать Коди за плечо. Он просто встал рядом, и его опытный, закаленный взгляд в один миг оценил картину: распахнутые ворота, неестественная тишина, характер дыма.

Лицо Дюка стало каменным.

– Стой тут, – приказал он тихо, но так, что в голосе зазвенела сталь. – Не шевелись. Не шуми. Я пойду, осмотрюсь.

Коди не ответил. Он не мог. Он просто стоял и смотрел, как Дюк, бесшумно вынув из кобуры пистолет и пригнувшись, крадется к зияющему проему. Каждый шаг Дюка отдавался в его сознании глухим ударом. Этот мужчина, почти незнакомец, сейчас шел туда, в ад, который когда-то назывался домом. А он, Коди, сын этого места, замер, как парализованный.

Внутри у него все сжалось в тугой, невыносимо болезненный комок. Он уже потерял отца. Теперь, этот запах, эта тишина, эти ворота… Они кричали о том, что он, возможно, только что потерял всё остальное. Мать. Старика Нила, учившего его ставить силки… Всех.

Это было слишком. Слишком для одного дня. Слишком для одной жизни. Он видел, как Дюк скользнул в темноту тоннеля, и его силуэт растворился в серой дымке. И тогда Коди остался один. Совершенно один. Перед черными, распахнутыми воротами, из которых тянуло смертью. И все, что он мог сделать, это ждать. И слушать, как его собственное сердце бьется в такт все нарастающей, дикой панике.

Время перестало течь. Оно застыло вязкой, тягучей массой между сердцебиениями. Коди стоял у входа в тоннель, впиваясь глазами в серую, зыбкую пелену дыма, куда исчез Дюк. Минута. Две. Пять. Тишина была абсолютной, если не считать далекого, едва уловимого потрескивания, который заставил волосы на его руках встать дыбом. Мысли, сначала хаотичные и панические, начали выстраиваться в ледяную, неумолимую логику.

«Он должен был уже выйти. Сказать, что всё в порядке. Или что пожар. Или что…»

Но Дюк не выходил. И тишина из тоннеля была не просто отсутствием звука. Это была тишина пустоты. Тишина после крика. Тишина конца.

«Где ты?» – мысленно, почти молитвенно, спросил Коди. И в этот момент страх ожидания перевесил страх того, что он мог увидеть. Ожидание неизвестности стало пыткой хуже любой определенности. Он не хотел больше ждать. Ждать, значило сходить с ума здесь, под открытым небом, глядя в черную пасть, поглотившую последнего, кто был рядом. Ему нужно было знать. Даже если это знание убьет его.

Шаг. Еще шаг. Он переступил порог, и мир изменился.

Темнота в тоннеле была не абсолютной, тусклый, грязно-оранжевый свет пробивался сквозь клубы дыма откуда-то впереди, отбрасывая прыгающие, чудовищные тени на стены, знакомые до каждой трещины. Но знакомым был только камень. Воздух… нет.

Запах обрушился на него физической волной. Это был уже не намек, а сущность, материя, которой можно было подавиться. Сладковато-приторный, как горелое мясо и пластик, но под ним густой, маслянистый, тошнотворный дух паленой шерсти, кожи и чего-то еще, самого страшного, запах человеческого жира, смешанного с пеплом. Воздух был обжигающе горячим и едким.

Кашель вырвался из его горла самопроизвольно, сухой, надрывный спазм, который согнул его пополам. Глаза сразу же застилало горячей, едкой влагой, это плакали не от эмоций, а от ядовитого чада. Он прижал локоть к носу и рту, ткань куртки стала слабой защитой. Он двинулся вперед, нащупывая путь вдоль

стены. Рука скользила по знакомому рельефу, но мозг отказывался соединять тактильные ощущения с памятью. «Здесь висел факел… здесь была зарубка с моим ростом… здесь…»

И тут, в колебаниях дымной завесы, он увидел силуэт. Высокий, неподвижный. Дюк.

Облегчение, острое и слепое, ударило в солнечное сплетение.

– Дюк! – его голос прозвучал хрипло, сдавленно, разорванный кашлем. – Что там? Что случилось?

Силуэт не ответил. Не обернулся. Не пошевелился. Он просто стоял, замерший, как часть каменной кладки. Сердце у Коди сжалось уже от другого, нового страха. Что-то было не так. Ужасно не так.

– Дюк? – позвал он снова, делая шаг, потом еще. – Говори же!

Он приближался, и дым здесь был чуть реже, свет, чуть ярче. Он видел теперь спину Дюка, его напряженные плечи, его руку, все еще сжимающую заточку, но опущенную вдоль тела. Он не сканировал пространство. Он просто смотрел вперед. Коди, кашляя, вытирая рукавом беспрестанно текущие слезы, поравнялся с ним. И его взгляд, наконец, упал на то, что заставило замерзнуть кровь в жилах у бывалого выживальщика.

Они стояли на краю центрального зала общины, просторной, сводчатой пещеры, где собирались на совет, где праздновали урожай, где он в последний раз видел маму живой. Теперь это место было преисподней. В центре зала, под самым сводом, откуда обычно свисали связки сушеных трав и луковиц, горело слабое, жирное, зловещее пламя. Оно не пылало, а тлело, лизав основание… горы. Это была не куча мусора. Это была пирамида. Сложенная с чудовищной, методичной тщательностью.

Тела.

Они лежали, переплетенные, в неестественных, скрюченных позах, большие и маленькие, старые и молодые. Сквозь слой свежей, серой золы проступали обугленные контуры: темная кожа, обнажившийся череп, скрюченные пальцы, прижатые к груди, как последней мольбе. Пламя лизало их снизу, не спеша, превращая в уголь и пепел. Воздух дрожал от жара.

Это были все. Все, кого он знал. Старик Нил, который всегда прихрамывал, теперь лежал, выгнув спину. Маленькая Люси… ее ситцевое платьице было еще различимо в груде темных форм. И там, ближе к основанию, он узнал пряжку на ремне своего отца. А рядом, с характерным завитком седых волос, уже охваченных огнем…

«Мама…»

У Коди остановилось время. В буквальном смысле. Звук потрескивания исчез. Дым замер в воздухе. Сердце в его груди не заколотилось, оно взорвалось. Дикая, неконтролируемая судорога боли вырвалась из самого центра его существа, разрывая все внутренности. Он не закричал. Крик требовал воздуха, а его легкие были спазмированы, сжаты в твердый, неработающий комок.

Он понял. Окончательно и бесповоротно. Не «возможно», не «наверное». Отец. Мать. Мэй. Все. Каждый смех, каждый упрек, каждое утро, каждый запах хлеба из печи, всё это теперь было здесь, в этой тлеющей, сладко-смердящей пирамиде отчаяния.

Всё рухнуло. Не просто дом. Не просто община. Рухнула почва под ногами. Рухнуло будущее. Рухнуло прошлое. Осталось только это «сейчас» – бесконечное, немое, горящее.

Звук нахлынул обратно, оглушительный и искаженный. Его собственное хриплое, детское рычание, переходящее в нечеловеческий, сдавленный вой, в котором не было слов, только первобытная агония. Слезы, уже не от дыма, а из такой глубины души, о которой он не подозревал, хлынули потоками, смешиваясь с сажей на лице.

– Ма-а-ма… – это было не слово. Это был последний обломок его разбитого мира, вырвавшийся наружу. Хриплый, разбитый, бесконечно детский звук.

Ноги подкосились. Он не упал, он рухнул на колени, как подкошенный. Лбом он ударился о каменный пол, но не почувствовал боли. Вся боль была внутри, она заполняла его, переливалась через край, выжигая всё. Дюк наконец пошевелился. Он медленно, очень медленно, убрал заточку. Потом повернул голову и посмотрел на мальчика у своих ног. И в глазах этого закаленного, видавшего виды мужчины не было ничего, кроме абсолютного, леденящего ужаса и… немой, беспомощной ярости. Он видел смерть. Видел зверства. Но эта картина, этот ритуализированный кошмар, эта демонстративная жестокость, направленная на то, чтобы стереть с лица земли не просто людей, а саму память о них… Это было за гранью.

Он увидел лицо Коди, поднятое в его сторону. Красные, распухшие, залитые слезами и сажей глаза, в которых не осталось ничего живого. Только пустота, заливаемая черной, бездонной болью. Сознание в этих глазах дрожало, как пламя на ветру, готовое погаснуть. Дюк открыл рот, чтобы сказать что-то. Что угодно. «Держись». «Уходим». Но слова застряли в горле, превратились в комок той же едкой гари. Никакие слова не имели смысла перед этим. И тогда взгляд Коди помутнел. Дрожь, пробивавшая его тело, внезапно прекратилась. Расширенные зрачки потеряли фокус, глядя сквозь Дюка, сквозь стены, в никуда. Мягкий, тихий стон вырвался из его губ, и его тело обмякло, безжизненно сложившись на холодном камне у подножия горящей горы его прошлого.

Он не упал. Он уплыл. Уплыл от реальности, которая оказалась слишком чудовищной, чтобы ее вынести. Дюк, наконец сорвавшись с места, бросился к нему, проверяя пульс на шее. Сердце билось часто-часто, как у загнанной птицы. Обморок. Шок. Защита психики, сработавшая в последний момент. Он стоял на коленях над телом мальчика, подняв голову и в последний раз глядя на тлеющий костер. Его собственное лицо исказилось не гримасой, а чем-то первобытным. Не было слез. Была только абсолютная, каменная решимость, застывшая в его глазах, выжигающая из них последние следы сомнений и усталости.

Он тихо, но отчетливо, сказал в адрес организаторов этого пира смерти, слова, которые повисли в едком воздухе тяжелее дыма:

– За все. За каждого. Расплатитесь.

А потом, с силой, которой, казалось, у него уже не оставалось, он поднял на руки хрупкое, безвольное тело Коди, крепко прижал к груди, заслоняя от ужасного зрелища, и быстрыми, решительными шагами понес его прочь из этого ада, назад, к выходу, к холодному, чистому воздуху леса, где не было этого сладковатого, гаревого запаха смерти.

…

Сон был не бегством, а погружением. Он не парил в безмятежной пустоте, а ступал по твердой, расколотой асфальтовой почве, проросшей бурым полынком и ржавой арматурой. Это был старый город, знакомый по рассказам и редкими, запретным картам царство титанического упадка.

Коди шел по центральной дороге, некогда, наверное, проспекту. Скелеты автомобилей, похожие на окаменевших чудовищ, стояли в вечной пробке, их стекла давно стали белесым инеем времени, а салоны заполонили причудливые грибы, светящиеся бледно-голубым фосфоресцирующим светом. Но главными хозяевами были растения. Гипертрофированные, мутантные, они вырывались из окон и проломов в стенах, как внутренности каменных гигантов. Плющ с листьями размером с колесо телеги оплетал полуразрушенную колоннаду. Из трещин в бетоне тянулись к красноватому небу стебли, увенчанные не цветами, а чем-то, напоминавшим раскрытые, липкие световоспринимающие чаши. Воздух был тяжелым, влажным и пахнущим сладковатой гнилью и озоном.

И были Мутанты.

Они появлялись не спеша, словно из самих теней города. Сначала мелкие, юркие тени, проскальзывающие между колес, существа с лысыми хвостами и слишком большими, горящими желтым глазами мордами. Бывшие крысы, ставшие размером с собаку. Потом крупнее. Из-за угла рухнувшего супермаркета выползло что-то на шести хитинизированных лапах, с телом, напоминавшим раздутую, покрытую язвами гусеницу, но с зубастой, почти человеческой челюстью. Еще дальше, нагнувшись над улицей, нависла тень огромного, покрытого шерстью и мхом существа, чьи медленные движения вызывали легкую дрожь земли под ногами. Они его видели. Все. Желтые, красные, мутные глаза поворачивались в его сторону, следили за его продвижением. Но не нападали. Не рычали. Они просто наблюдали. Было ощущение, что он идет по коридору музея ужасов, где экспонаты ожили, но пока соблюдают тишину и дистанцию. Это молчаливое внимание было страшнее любой агрессии.

И тогда пришли Голоса.

Сначала сзади, справа, как будто кто-то шел рядом, чуть позади.

– Код, – сказал низкий, спокойный голос отца. Он звучал так ясно, что Коди невольно обернулся. Никого. Только искореженный автобус, из дверей которого свисали фиолетовые лианы. – Быть следопытом – не значит просто бесшумно ходить. Это значит думать. Изучай место вылазки, как свою ладонь. Каждая трещина, каждый ручей, каждое место, где ветер меняет голос. Это знание важнее острого ножа. Учись выживать, сын. Не просто существовать. Выживать. Слова были такими живыми, такими настоящими, что на глаза навернулись слезы. Он снова почувствовал крепкую руку на своем плече, запах кожи и дыма от костра, который всегда витал вокруг отца.

Потом слева, мягче, теплее, будто мать шла, придерживая его за локоть:

– Милый, до посинения не сиди с этой штуковиной. Этот динамик и завтра сможешь покрутить. Солнце еще высоко, сходи с Мэй к Филу, принеси клюквы. Живой мир ждет, а не этот… писк и треск из прошлого. Это был ее голос, когда она отрывала его от разобранного старого радиоприемника. В нем звучала легкая досада, но больше, забота. Грусть по настоящему миру. Он видел в памяти ее руки, шершавые от работы, вытирающие пыль с полки.

И тут же, звонко, с легкой насмешкой, спереди:

– Коди, ну давай же! Пойдем к мистеру Ли! Он опять поймал что-то в озере! Говорит, с плавниками, но на змею похоже! Чего ты копаешься?

Мэй. Ее образ вспыхнул ярко: взъерошенные рыжие волосы, веснушки, взгляд, полный азарта предстоящего открытия.

Он шел, а город вокруг него начинал меняться. Гипертрофированная зелень, только что сочная и почти пульсирующая жизнью, начала терять цвет. Листья скручивались, серели, иссыхали на глазах, превращаясь в ломкий пепел, который осыпался с тихим шелестом, похожим на вздох. Стебли чернели и ломались. Грибы гасли. И Мутанты, которые до этого лишь наблюдали, пришли в движение.

Но не против него.

Маленькие крысоподобные твари с визгом набросились на ближайшую шестилапую гусеницу, вгрызаясь в ее язвы. Та, издавая булькающий вой, стала бить их своим телом, сминая в кровавую пасту. Два огромных волосатых существа вдалеке сошлись в титанической схватке, их рык разрывал воздух, а удары сотрясали руины, обрушивая остатки фасадов. Город погрузился в хаос немой, беспричинной бойни, где все терзали всех.

Небо, прежде покрытое вечной грязно-желтой дымкой, вдруг налилось густой, багровой кровью. Алая пелена затянула все, окрашивая умирающий мир в цвета открытой раны. И на фоне этого красного света, поверх дикого звериного гула, Голоса вернулись. Но теперь они были другими.

– Ты бросил ее.

Голос отца. Но не спокойный, не наставляющий. Сдавленный, полный невыразимой боли и обвинения. Он звучал не сбоку, а прямо из головы Коди, ударяя в висок.

– Я просил тебя. Последнее, что я сказал: «Защищай маму». А ты… ты убежал. Ты выжил. Один.

– Как ты мог уйти… – голос матери. Не мягкий, а разбитый, полный слез и недоумения. – Почему ты сбежал, Коди? Почему ты не пришел? Мы ждали… мы так ждали тебя в тоннеле… А там… там только огонь и эти… тени… Почему?

Голоса нарастали, сливались, умножались. К ним присоединялись другие, всех чьи имена он знал. Они шептали, кричали, плакали, обвиняли, умоляли. Это был хор погибших душ, и звучал он не снаружи, а изнутри его черепа, заполняя все, вытесняя разум.

– ТЫ ЖИВ! А МЫ ГОРИМ!

– ЗАЧЕМ ТЫ ВЫЖИЛ?

– МНЕ БЫЛО СТРАШНО!

– ТЫ НАШ ПРЕДАТЕЛЬ!

Коди остановился. Он больше не мог идти. Он стоял посреди кроваво-красной улицы, заваленной пеплом и руинами, под аккомпанемент дикой резни мутантов и леденящего душу хора голосов. Он сжал голову руками, но это не помогало. Слезы текли по его лицу горячими ручьями. И тогда, сквозь пелену слез, он заставил себя обернуться. Они стояли там. Позади. На том месте, откуда доносились голоса.

Силуэты. Узнаваемые и ужасно чужие.

Отец. Но его прямая, крепкая осанка была сломана, спина выгнута под неестественным углом. Руки, которые могли и строгать, и ласково обнять, были скрючены, пальцы впились в собственные ладони, будто в агонии. Его лицо… лицо было сплошным темным пятном, обугленным, с прогоревшими дырами на месте глаз, из которых струился не свет, а густой, черный дым.

Рядом, мама. Ее фигура казалась съежившейся, маленькой. Знакомый завиток волос на виске был опален, а само лицо… оно было расплавленным и стекающим, как воск со свечи. Из искривленного рта, будто желая что-то сказать, тянулась та же едкая, серая дымка.

И за ними, другие. Десятки теней. Все те, кого он любил. Все, в таких же уродливых, мучительных, обгорелых позах. Молчаливая процессия погибших, смотрящих на него пустыми, дымящимися глазницами.

Это было хуже, чем кошмар. Это было материализованное чувство вины, принявшее форму тех, кого он не смог спасти.

Коди смотрел на них, и его плач стал беззвучным. Он просто стоял, трясясь, и смотрел в дымящиеся глазницы отца и в расплавленные черты матери. Мир вокруг, резня, красное небо, пепел, все это расплылось, потеряло значение. Остались только они. И его невыносимая вина перед ними.

И вдруг… в самый пик этого немого отчаяния, сквозь гул битвы мутантов, сквозь завывающий в голове хор обвинений… пробился другой звук. Далекий. Приглушенный, будто доносящийся сквозь толщу воды или земли.

Знакомый голос. Низкий, хрипловатый, полный тревоги и… силы. Не призрачной, а живой, настоящей.

«…ди! Коди! Слышишь меня? Держись, парень. Возвращайся. Возвращайся сюда.»

Это был голос Дюка. Якорь в бушующем море безумия.

Тишина в душе Коди не наступила. Но в кромешном хаосе появилась точка. Одна-единственная, слабая, но реальная точка. Зов, который тянул его не в прошлое, полное боли и укора, а назад. В настоящее. Каким бы страшным оно ни было.

…

Сознание возвращалось не резким толчком, а медленным, мучительным приливом. Сначала, физические ощущения. Твердая, холодная земля под спиной. Что-то мягкое, набитое тканью и чем-то скрипучим: консервы? патроны? под головой, импровизированная подушка из чьего-то рюкзака. Ломота в каждом мускуле, глухая, пульсирующая боль в висках. И запах. Не тот сладковато-горький, едкий кошмар из тоннеля, а другой, влажной земли, прелой листвы, дыма от попыток разжечь костер и… металла. Запах оружия, пота и старой кожи. Запах Дюка.

Коди не открывал глаза сразу. Он слушал. Тихий, настойчивый чирк-чирк-чирк ударов огнива о кресало. Сопение мужчины, сосредоточенного на простой, якорной задаче: добыть огонь. Где-то далеко, в кронах, каркала мутированная птица, звук похожий на скрежет по стеклу. Было почти… мирно. Если вырвать этот момент из контекста вселенной.

Потом он все же открыл глаза. Веки были тяжелыми, слипшимися. Мир предстал размытым, а когда фокус нашелся, он увидел не небо, а зеленовато-бурый полог крон мутированных деревьев. Листья были неестественно крупными, кожистыми, с фиолетовыми прожилками, они переплетались в плотный кров, сквозь который пробивались лишь лучики тусклого, пепельного света. Он лежал и молчал. Слова казались неподъемными глыбами где-то глубоко в груди. Он просто смотрел вверх, сквозь этот чужеродный живой потолок, пытаясь понять, где заканчивается кошмар и начинается реальность. И понимал, что реальность и есть продолжение кошмара. Просто в другой декорации.

Чирк-чирк-чирк-чших!

Вспыхнула, наконец, искра, упала на кучку сухого трута из бересты и мгновенно раздулась в крошечное, жадное пламя. Дюк, заслонив его ладонями, осторожно подышал. Огонь ожил, затрещал, принялся за тонкие хворостинки.

Тихий, хриплый от неиспользования голос Коди прозвучал неожиданно громко в этой лесной тишине:

– Где я?

Дюк вздрогнул так, что чуть не опрокинул едва занявшийся костерок. Он резко обернулся, и в его глазах, усталых и выгоревших, мелькнуло облегчение, столь же острое и глубокое, как до этого, ужас. Он отполз на коленях к Коди и склонился над ним, отбрасывая тень на его лицо.

– Наконец-то, – выдохнул он, и в его голосе слышалось что-то большее, чем констатация факта. Была в этом капля отчаяния, которое отступило. – Я уж думал… Нет, неважно. Добро пожаловать назад.

Его крупные, сильные руки, привыкшие к жестокости, неуклюже поправили под головой Коди свернутый рюкзак, сделали его немного удобнее.

– Мы в лесу. В паре километров от… от того места. Надо было уйти. Ты был без сознания. Нельзя было оставаться.

Коди медленно перевел взгляд с крон на лицо Дюка. Вид этого мужчины, его щетинистые, запавшие щеки, глубокие шрамы, казались сейчас единственной знакомой и твердой точкой в рушащемся мире. И тогда из глубин, помимо его воли, вырвался вопрос. Детский. Наивный. Безумный в своей простоте. Тот самый вопрос, на который он уже знал ответ, но отчаянно надеялся, что мир переиграет, отмотает пленку назад.

– Где… мама? – прошептал он. И в самом звуке этого слова, в его уязвимости, была вся разбитая надежда.

Дюк замер. Его лицо, на миг смягченное облегчением, снова стало каменной маской. Но не от равнодушия. От необходимости быть твердым. От невозможности смягчить удар, который уже нанесен. Он опустил глаза, потом снова посмотрел на Коди, и его взгляд был прямым, тяжелым, безжалостно честным.

– Мне очень жаль, парень. Очень.

Больше он ничего не сказал. Не стал говорить «их нет», «они погибли», «тебе нужно быть сильным». Просто, «мне очень жаль». И в этой лаконичности, в отсутствии лишних, утешительных фраз, была какая-то странная, суровая честность, которую психика Коди, вопреки всему, смогла принять.

Коди не закричал. Не стал биться в истерике. Он просто молча отвернулся от Дюка, уткнувшись лицом в грубую ткань рюкзака-подушки. Плечи его сначала просто задрожали, потом содрогнулись. Тихие, сдавленные рыдания начали вырываться из его горла, негромкие, но такие глубокие, что, казалось, они рвут его изнутри. Он плакал, как плачут, когда понимают, что все кончено. Окончательно и бесповоротно. Когда рушится последняя, тайная надежда. Это были слезы не просто горя, а прощания. Со всем.

Дюк не тронул его. Не попытался обнять или утешить словами. Он отполз обратно к костру, который уже набрал силу и весело потрескивал, пожирая хворост. Он сидел спиной к Коди, давая ему то немногое, что мог дать в этой ситуации: пространство для горя. Его собственная фигура в свете пламени казалась высеченной из гранита.

– Поплачь, – сказал он тихо, голосом, низким и грубым, как скрип камня о камень. – Тебе нужно. Не держи в себе. Выплачь все.

Он сидел и смотрел на огонь, но видел не его. В танцующих языках пламени вспыхивали другие образы. Давние. Собственный дом, охваченный не огнем, а наплывом бандитов. Их безмолвные крики, которые потом преследовали его в каждом сне. Он тоже не кричал тогда. Он просто сел на корточки, уперся лбом в холодный пол и замолчал на трое суток. Пока его не привели в чувство те уроды.

Он понимал. Понимал каждую слезу, каждую судорогу этого мальчишки. Понимал эту пустоту, которая наступает после, когда слез уже нет, а боль осталась. И в тот момент, глядя в огонь своих воспоминаний и слушая тихие всхлипы за спиной, Дюк принял решение. Тихое, твердое, бесповоротное, как обет.

Он потерял своих. Не спас. Не уберег. Не успел. Но этого пацана… Этого упрямого, сломленного, но еще живого парнишку, который в своем горе все еще нашел силы спросить «где мама» с такой надеждой… Этого он не оставит. Не бросит одного в этом ужасном, беспощадном мире. Если это община пала, они найдут другое место. Если мир ополчился, они будут биться. Но он не позволит ему сгореть, как сгорели те, в тоннеле. Не позволит ему превратиться в еще один безликий призрак из его кошмаров.

Это было не чувство долга. Это было что-то более простое и более древнее. Инстинкт. Остаток человечности, который надо было защищать теперь как самое ценное оружие.

Костер разгорелся, отгоняя сырые сумерки леса. Плач за его спиной постепенно стих, перейдя в прерывистое, тяжелое дыхание. Дюк достал из рюкзака который нашел в тоннелях общины, маленькую походную кружку, поставил на огонь, залив в неё воды из бутылки.

– Сейчас согреемся, – сказал он в пространство, не оборачиваясь. – Поесть надо. Силы беречь. Путь не близкий.

Он говорил о простых вещах. О хлебе насущном. Потому что больше говорить сейчас было не о чем. Все остальное, боль, вина, ярость, должно было подождать. Сначала… выжить. Один шаг. Один глоток горячей воды. Одна ночь у огня. Все остальное, потом.

Утро враждебного леса было неласковым. Свет, что пробивался сквозь гнетущий полог мутировавшей листвы, был не золотым, а грязно-серым, как вода после промывки кистей с масляной краской. Холодный, сырой туман расстилался по земле, обволакивая корни деревьев, похожих на скрюченные конечности гигантов. Коди проснулся не от звуков, а от тишины внутри. Эта внутренняя тишина была гуще утреннего тумана и куда тяжелее. Он лежал неподвижно, ощущая каменную жесткость земли под спиной и легкую влажность на щеках, то ли от тумана, то ли от давно высохших слез. Потом медленно, будто преодолевая сопротивление невидимой силы, приподнялся на локте.

Лагерь был примитивен: пепелище костра с парой еще теплых, мутно мерцающих угольков, как угасающие звезды на дне колодца. По другую сторону от них, свернувшись калачиком и натянув капюшон на голову, спал Дюк. Его дыхание было ровным, но неглубоким, сон солдата, всегда начеку. Рядом с углями, на плоском камне, стояла пластиковая бутылка с водой, наполовину полная. Жест заботы в этом мире значил больше любой клятвы.

Коди потянулся, взял бутылку. Пластик был холодным. Он отпил долгим, жадным глотком, и ледяная влага обожгла горло, прочищая его от призраков гари. Он отпил еще, пока не почувствовал, как вода тяжелым шаром опускается в пустой желудок, и сел напротив тлеющего костра, спиной к спящему Дюку.

И тут пришли мысли. Не хаотичным наваждением, как вчера, а холодным, методичным строем. Картины последних дней проносились перед внутренним взором: смех Мэй у ручья, суровое, но доброе лицо отца у карты, теплые руки матери, поправляющие воротник. А затем, распахнутые ворота, серая дымка, пирамида из теней…

Раньше эти картины рвали душу в клочья. Теперь они не могли выдавить из него ни слезинки. Слезы кончились. Выплаканы до дна, до сухого, безжалостного осадка. То, что поднималось теперь из глубины, было другим. Холодным. Тяжелым. Металлическим, как клинок, остывающий после ковки.

Злоба.

Она не пылала, а тлела, как эти угли, ровно, глубоко, неумолимо. Направленная в две стороны: на тех, кто принес огонь и смерть. И внутрь, на себя. На свою нерасторопность, на свою доверчивость, на свое мальчишеское бессилие. Эта злоба не кричала. Она молчала. И в своей леденящей тишине была страшнее любой истерики.

Он отпил еще воды, глядя на угольки, пытаясь разглядеть в их хаотичном мерцании хоть какой-то смысл, хоть намек на путь.

– Ты мог тоже там быть, – прозвучал сзади тихий, хриплый от сна голос.

Коди не вздрогнул. Он просто медленно обернулся. Дюк уже сидел, сбрасывая с себя капюшон, его усталые глаза были ясными и пронзительными.

– Лучше бы и был, – ответил Коди. Его собственный голос удивил его – низкий, ровный, лишенный всякой детскости. Голос человека, состарившегося за одну ночь.

Дюк не стал спорить. Не стал утешать. Он просто смотрел на него, оценивая эту перемену.

– Веришь ты в судьбу или нет, – начал он, подбрасывая в угольки сухую веточку, которая с шипением вспыхнула на мгновение, – но как по мне… твой путь еще не окончен. Значит, не просто так ты сейчас тут. Со мной. Живой, когда все… – Он не договорил, резко оборвав фразу, и принялся разминать затекшее плечо. Смысл был ясен: «живой, когда все они – мертвы».

Коди отвернулся, снова уставившись в костер. Вопрос, который он задал, был неизбежен, как выдох после долгой задержки дыхания:

– И что мне делать?

– Бороться, – ответил Дюк без малейшей паузы. Слово прозвучало не как лозунг, а как констатация факта, простого и неоспоримого, как закон тяготения. – Пока ты жив – живы и они. В твоей памяти. В твоих действиях. В твоей злости, если на то пошло. Погибнешь ты, и последняя память о них исчезнет. Сгорит, как этот хворост. И тогда они умрут по-настоящему. Окончательно.

Слова не были сладкими. Они были горькими, как полынь, и такими же отрезвляющими. Они не обещали утешения. Они предлагали долг. Тяжелый, несправедливый, но единственный, что остался. Они давали не надежду, а причину продолжать дышать.

Коди медленно поднял глаза. Впервые за это утро он по-настоящему всмотрелся в Дюка. В морщины у глаз, в жесткую линию рта, в шрамы на лице. В этого чужого, сурового мужчину, который не бросил его в аду и теперь сидел здесь, в холодном тумане, говоря жестокую правду, которая оказалась единственным лекарством от полного распада.

– Спасибо, – тихо сказал Коди. – За то, что вытащил меня. И… не бросил.

Дюк лишь хмыкнул, отломив еще одну сухую ветку.

– Было бы за что.

Они сидели в молчании, которое теперь не было гнетущим, а стало общим пространством, где боль одного и тяжелый долг другого находили неустойчивое равновесие. Его нарушил желудок Коди, предательски урча.

– Я голоден, – просто сказал он.

– В том рюкзаке, – Дюк кивнул на сумку, лежавшую у дерева,

– Всё, что я смог найти… там. Должно лежать пару кусков вяленого мяса.

«Там». Одно слово, емкое и страшное. Коди встал, подошел к рюкзаку. Действия были механическими: расстегнуть клапан, засунуть руку внутрь. Пальцы наткнулись на сверток из грубой, промасленной ткани. Он вытащил его, развернул. Два темных, почти черных лоскута вяленого оленьего мяса. Еда его дома. Припасенная мамой или кем-то из соседей. Теперь, просто ресурс для выживания. Он протянул один кусок Дюку. Тот взял, кивнув. Они сидели и жевали. Мясо было жестким, соленым, его нужно было долго размачивать слюной. Каждый кусок был наполнен памятью, но Коди теперь глотал и эту память тоже, перемалывая ее в топливо для своей новой, холодной ярости.

Он проглотил очередной кусок, чувствуя, как сила по капле возвращается в тело. И тогда, не глядя на Дюка, сказал то, что висело в воздухе с самого пробуждения:

– Я их убью. Всех.

Дюк перевел на него взгляд. В его глазах не было ни шока, ни осуждения. Была лишь сосредоточенная оценка.

– Вот и новая цель, – произнес он спокойно, как констатировал бы погоду.

Коди откусил еще мяса, глядя в туманную чащу. В голове, еще недавно пустой от всего, кроме боли, начали шевелиться обрывки. Стратегия. Тактика. Не детские фантазии о мести, а холодный расчет.

– Ты поможешь? – спросил он, наконец посмотрев на Дюка.

Тот почти усмехнулся.

– Парень, я не меньше тебя хочу с ними посчитаться. Я в деле. Но одной злости мало. Нужен план. Хороший.

– Что мы можем сделать? – в голосе Коди прозвучало не отчаяние, а запрос к более опытному стратегу. – Их много. Нас двое.

– Но не забывай про окружение, – сказал Дюк, указывая жестом с мясом на окружающий их лес. – Мы не одни в этой игре. Вспомни, что стало с тем уродом в пригороде. Твоя работа.

Мысль Коди рванулась назад, к заброшенному дому, к бандиту-здоровяку, к канибалу… К своему собственному, отчаянному и блестящему маневру.

– Разделить, – медленно проговорил он, – и заманить. На мутантов. Или… друг на друга.

Уголки губ Дюка дрогнули в подобии улыбки, лишенной всякой радости.

– Звучит как начало плана. Но между «звучит» и «сделано» есть пропасть. Им нужна подготовка. Разведка. Приманка. Пути отхода. Оружие, которого у нас нет. Знание их распорядка, слабых мест, командиров.

Коди закончил свой кусок мяса, чувствуя, как холодная целеустремленность кристаллизуется внутри, вытесняя последние клочья горя и паники.

– С этого и начнем, – сказал он твердо, смотря теперь прямо в глаза Дюку. – Сначала… выжить сегодня. Потом… найти, где они. Потом… понять, как их разорвать.

Дюк в ответ лишь кивнул, доедая свой паек. Он видел в глазах мальчика не слепую жажду крови, а зарождающийся, опасный и четкий ум мстителя. И в этом была хоть какая-то надежда. Не на спасение души, ее возможно, уже не было. А на то, что эта новая, жестокая воля сможет протащить их обоих через ад, который еще предстояло устроить.

Лес казался теперь другим. Не укрытием и не домом, а полем боя, на котором только предстояло дать сражение. Они шли по уже знакомому маршруту, но каждый шаг отдавался в сознании Коди иначе. Он не просто шел по тропе, он изучал ее. Искал укрытия, отмечал места, где шум ручья заглушает шаги, где корни создают естественные ловушки. Его взгляд, еще вчера полный слез и ужаса, теперь сканировал местность с холодной, хищной внимательностью. Дюк заметил эту перемену и одобрительно молчал, давая ей укорениться.

Собранное «необходимое» уместилось в два рюкзака: вода, остатки вяленого мяса, примитивная аптечка из общины, ножи, огниво. Жалкий арсенал против банды. Но Коди теперь понимал, что оружие, это не только сталь и свинец.

После часа пути, когда они вышли на старую, разбитую лесную дорогу, Дюк нарушил молчание, задав вопрос, который витал в воздухе:

– Поблизости от… от того места есть что-нибудь интересное? Укрытие, постройка, пещера? Куда могла бы забиться банда на ночь или на дневку?

Коди нахмурился, мысленно перебирая карту местности.

– Есть. Ферма. Старая, километрах в двух к востоку, на окраине вымершего поселка. Зачем тебе?

– Логистика, – отчеканил Дюк, сбрасывая рюкзак, чтобы поправить лямку. – Налетчики с тяжелой добычей, пленными, возможно, не могли далеко уйти за один день. Скорее всего, они где-то близко ночевали. Не в открытом поле под дождем. Ферма подходит. Там можем проверить, искать следы, окурки, отбросы. Понять их численность, состояние, куда они потом пошли.

Коди невольно сглотнул. Образ фермы всплыл в памяти, не как потенциальной цели, а как места его личного кошмара, случившегося еще до всех этих ужасов.

– Сомневаюсь, что они там сидели, – сказал он, и в его голосе прозвучала заноза старого страха. – Когда я там был последний раз… на меня напало странное растение. В подвале. Чуть не задушило побегами. Еле вырвался. Там нечисто.

Дюк приостановился, его аналитический ум мгновенно взвесил новую информацию.

– Но они-то про него не знали? – переспросил он, и в его глазах зажегся тот самый холодный огонек, который Коди начал узнавать. – Ты сбежал, потому что знал об опасности. А они, уставшие, наглые, с чувством победы… могли просто вломиться в первый попавшийся дом. Это могло сыграть нам на руку. Может, там что-то и произошло. Потеряли кого-то. Ослабили. Или… оставили на растерзание того, кто не смог идти. Думаю, будет неплохо узнать.

Коди почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Мысль о том, что бандиты могли столкнуться с тем ужасом из подвала, вызывала в нем не жалость, а мрачное, безобразное любопытство. Месть начиналась с информации. Даже такой.

– Ладно, – согласился он, кивнув. – Но в подвал я не сунусь. И тебе не советую. Если схватит, просто так не вырваться. Оно… оно какое-то хитрое. Живое.

– Запомню это, – серьезно ответил Дюк, и в его тоне не было и тени насмешки. Предупреждение, основанное на личном опыте выживания, было для него важнее любой доктрины.

Они свернули с основной тропы, углубляясь в более дикую чащу. Шли молча, но на этот раз тишину нарушал Дюк. Голос его был ровным, повествовательным, как будто он рассказывал старую, давно отрепетированную историю. Историю, которую, возможно, никогда никому не рассказывал.

– Мы ушли из Улья не из-за внешней угрозы, – начал он. – А из-за гнили внутри. Система. Сверху… командование, жирующее на дефиците. Снизу мы, «винтики», охранявшие их сытость. А между ними уровни. Чем выше уровень, тем больше света, воздуха, еды. Моя мама… она работала в гидропонных блоках. Видела, как половину урожая «списывают» в личные кладовые надзирателей, пока в наших пайках мяса раз в месяц не стало. А мой отец… он родился с небольшим пороком сердца. Не критичным, но за операцию требовались кредиты. Личные кредиты. Мы их почти накопили. Но потом случился какой-то сбой в системе, многие потеряли часть накоплений, в том числе и мы.

Они говорили без пафоса, просто констатируя факты, как инженер, описывающий поломку машины.

– Вот тогда мы и решились. У отца был план. Знания вентиляционных шахт, графики патрулей… Ушли втроем. Скрывались в руинах на поверхности, как крысы. Боялись и своих, и чужих, и этого… всего. – Он махнул рукой, указывая на окружающий их лес. – Потом нашли место. Заброшенный бункер старой эпохи. Не Уровень, конечно, но сухой, спрятанный. Думали, вот он, шанс. Начать сначала. По-человечески. Он замолчал. История оборвалась на самом интересном месте. Коди не стал спрашивать «что было дальше». Он и так знал. Эта история не имела счастливого конца. Она имела только эпилог: парень-одиночка с заточкой и морем ярости в душе.

– Звучит… знакомо, – наконец, тихо сказал Коди, глядя под ноги. – Только у нас не кредиты были, а просто… выживание. Все для общины. Никто не жировал. Но все равно хватало. И все равно… не уберегли.

– Такова цена жизни сейчас, – резко, почти грубо, заключил Дюк. – Она дорогая. И ее постоянно кто-то пытается украсть. У нас украли. У тебя украли. Теперь мы знаем цену ворам.

Они шли дальше, и Коди, слушая эту историю, чувствовал странную связь с этим человеком. Они были из разных миров, но потеря свела их на одной дороге, ведущей к мести. По пути им попадались останки старого мира. Заброшенные строения, когда-то бывшие дачами или домами лесников, теперь, просто каркасы, обглоданные временем и плющом. Возле одного такого, с покосившимся почтовым ящиком еще советского образца, Дюк неожиданно остановился.

– Минуту, – бросил он и подошел к ящику. Ржавая дверца не поддавалась. Дюк уперся, дернул, потом, недолго думая, ударил по ней ребром ладони. С сухим треском защелка поддалась. Он заглянул внутрь и, к своему удивлению, достал оттуда не паутину, а сложенную, пожелтевшую газету. «СМИ Бостона», от какого-то давно канувшего в лету числа.

– Вот и чтиво на вечер, – усмехнулся он, осторожно разворачивая хрупкие листы. Бумага была потрепанной, местами проеденной влагой, но часть текста и фотографий угадывалась.

– Потрепанная, но разобрать написанное можно. Интересно, о чем там писали, когда мир еще не кончился. О планах на урожай, наверное.

Он аккуратно сложил газету и сунул во внутренний карман куртки. Не как сувенир, а как напоминание. О том, что была другая жизнь. И, возможно, как символ того, что даже из груды мусора можно извлечь что-то ценное, хоть информацию, хоть трут для костра.

Еще через полчаса ходьбы знакомые контуры начали проступать сквозь деревья. Низкий, длинный дом фермы с провалившейся крышей, покосившийся сарай, заросшее бурьяном поле. Сердце Коди учащенно забилось, но уже не от страха, а от охотничьего азарта.

Он прищурился, вглядываясь в фасад. И заметил.

– Кажется, ты был прав, – тихо сказал он, хватая Дюка за рукав.

Тот мгновенно замер, его рука потянулась в карман за рукоять ножа.

– Откуда уверенность?

– Дверь, – указал Коди. – Она была заколочена. Крест-накрест, двумя толстыми досками. Я их сам видел, когда сбегал. Сейчас она открыта. Не просто распахнута… доски содраны, петли вывернуты. Кто-то вломился.

Оба они застыли, впитывая тишину вокруг фермы. Она была неестественной. Даже лес здесь будто затаился. И тогда их носы уловили едва заметный, но знакомый Коди запах. Не сладковатый, как в общине, а горький, химический. Как будто горела пластмасса и… что-то органическое, но уже пережаренное, стерильное.

Дюк встретился с Коди взглядом. В его глазах читалось то же самое.

Они были здесь. И, возможно, у них были проблемы.

Без лишних слов они рассредоточились, зашли с двух сторон, используя укрытия. Они подкрадывались к распахнутой двери, за которой зияла чернота и витал тот самый, горький запах. Дверь в прошлый кошмар Коди была открыта. И, возможно, вела прямиком к их первому клочку информации о враге. Или к новой, неведомой опасности. Дом фермы стоял, словно череп огромного зверя, выбеленный временем и разбитый непогодой. Окно, через которое Коди когда-то вывалился на свободу, все так же зияло темным провалом, стекла обрамляли лишь острые, грязные осколки. Пыль облаком взметнулась под ногами, когда они ступили на скрипучие половицы.

Внутри было сумрачно и невыразимо тихо. Тишина была густой, пропитанной пылью и тем самым едва уловимым, горьковатым запахом, что витал снаружи. Они не стал двигаться сразу, дав глазам привыкнуть к полумраку. Взгляд его автоматически потянулся в дальний угол комнаты, к темному прямоугольнику двери в подвал. Оттуда не доносилось ни звука. Ни шороха, ни бульканья, ничего. Но Коди знал, тишина из-под земли обманчива.

Коди услышал другой звук, осторожный скрип. Это был Дюк. Коди, крадучись как тень, двинулся навстречу, обходя знакомые ему развалины мебели: опрокинутый стол, сломанный стул, сундук с оторванной крышкой.

Они встретились посреди главной комнаты, возле огромного камина, чья черная пасть зияла пустотой. Дюк кивнул в сторону подвальной двери, его губы беззвучно сформировали вопрос:

– Ну, где это твое чудище?

Коди ответил таким же беззвучным шепотом, указывая подбородком:

–Там. В подвале. Там оно и жило.

Они начали осматриваться. И почти сразу нашли следы. Не «чудища». Человеческие. На толстом слое пыли на подоконниках и на полу были видны свежие, смазанные отпечатки сапог. Несколько окурков с самокруток, смятых грубыми пальцами, валялись в углу. На развалинах того самого стола, у которого Коди когда-то изучал старые журналы, теперь лежали не аккуратные стопки, а хаотичный беспорядок: пустые жестяные банки из-под тушенки с вырезанными консервными ножами острыми крышками, бумажные обертки от чего-то, напоминавшие военные пайки, но более примитивные, и три гильзы от патронов. Стреляли.

Дюк поднял одну из гильз, покрутил в пальцах, принюхался к дульцу.

– Свежие. День-два, не больше. – Он показал на беспорядок. – Сидели. Ели. Курили. Расслаблялись после «работы».

Его взгляд упал на бумажные обертки. Он взял одну, развернул. Внутри были жирные пятна и крошки какого-то зернового концентрата. На обороте, штампованными синими буквами, было выведено: «СКЛ-17. Срок годности: 10 лет». Его лицо омрачилось.

– Армейский сухпай старого образца. Не Улья. Значит, у них есть доступ к старым складам. Или они их уже разграбили. Это плохие новости. У них не только люди, но и снабжение.

Коди почти не слушал. Его взгляд притягивало другое. Напротив стола, прислоненное к стене, висело старое, потрескавшееся зеркало в деревянной раме. Стекло было покрыто густым слоем пыли и паутины, но в нем, как в призрачном портале, отражалась часть комнаты. И на этом отражении, на пыли, кто-то провел пальцем. Нарисовал неумелый, угловатый череп. А под ним, стрелу, направленную вниз. К подвалу. Рисунок был свежим, пыль под линиями была стерта до чистого стекла.

– Смотри, – прошептал Коди.

Дюк подошел, склонил голову. Его глаза сузились.

– Предупреждение? Или… отметка для своих? «Опасность тут». А может, «добыча тут». – Он обернулся к темному проему подвальной двери. – Так или иначе, ответ там.

– Может, заглянем? – спросил он уже вслух, но тихо, будто боялся разбудить дом.

– Еще чего! – резко, с неподдельным ужасом в голосе, ответил Коди. – Я туда точно не сунусь. Ты не видел, как оно двигается… Как эти побеги…

– Тогда жди тут, – решительно сказал Дюк, не настаивая. – Я гляну и вернусь. Если не вернусь через пять минут… – он сделал паузу, глядя прямо в глаза Коди, – …уходи. И не возвращайся сюда. Понял?

Коди хотел возразить, но слова застряли в горле. Он кивнул, сжав кулаки. Дюк сбросил рюкзак, достал из него неказистый предмет: старый, самодельный фонарик. Корпус был склеен из обрезков пластиковой трубы, внутри угадывалась маленькая динамо-машина и тусклая светодиодная лампочка. Он несколько раз энергично провернул рукоятку. Сначала вспыхнуло слабое красноватое пятно, потом, после еще нескольких оборотов, оно превратилось в неяркий, но вполне различимый желтый луч.

– Так себе, но сойдет, – пробормотал он, направляя свет на пол перед собой.

Они подошли к двери в подвал. И тут Коди почувствовал его в полную силу. Тот самый запах. Гнилой, сладковатый, как перезревшие фрукты, смешанные с сыростью погреба и чем-то… землистым, почти животным. Запах хищного растения. Он ударил в нос, заставив сжаться желудок.

– Осторожно, – снова выдохнул Коди, хватая Дюка за запястье. – Только глянь. И назад. Оно может не сразу…

– Я понял, – кивнул Дюк, и его лицо в тусклом свете фонаря казалось вырезанным из старого дерева, жестким, непроницаемым. Он высвободил руку, взял нож в другую и, держа фонарь перед собой, как щит, шагнул за порог. Тьма поглотила его почти мгновенно. Коди остался стоять у двери, слушая, как скрипят под тяжелыми ботинками Дюка ступени старой деревянной лестницы. Скрип. Пауза. Еще скрип. И еще. Потом, тишина. Долгая, тягучая. Лишь слабый желтый отсвет фонаря мелькал на стенах узкого спуска, да из темноты доносилось тяжелое, сдержанное дыхание Дюка.

Коди прислушался, затаив дыхание. Он ждал знакомого ужаса: внезапного шелеста, хлюпающего звука, крика. Но снизу доносились лишь обычные звуки исследования: осторожный шаг, легкий стук ножа по стене, сдавленное ругательство, когда луч фонаря выхватил что-то из мрака. И тут Дюк что-то сказал. Голос его, приглушенный подвальным полумраком, прозвучал не как крик ужаса, а как низкое, изумленное бормотание:

– Вот же… черт. Так вот оно что…

«Что? Что там?» – пронеслось в голове у Коди, но он не посмел крикнуть. Он стоял, вжимаясь в косяк двери, чувствуя, как холодный пот стекает по спине, а в ушах стучит кровь. Ожидание было хуже любой ясности.

Время в ожидании растянулось, будто густая смола. Каждый скрип половицы, каждый шелест ветра снаружи заставлял сердце Коди биться в горле. Он впивался взглядом в черный прямоугольник подвального проема, где несколько минут назад растворился желтый лучик фонаря и силуэт Дюка. Теперь там была только непроглядная тьма и тот сладковато-гнилостный запах, который, казалось, стал гуще, почти осязаемым. И вот, наконец, в глубине черноты зашевелился слабый свет. Он колыхался, поднимаясь, выхватывая из мрака облупленные ступени, куски обвалившейся штукатурки. Потом появились ботинки, ноги, фигура Дюка, медленно поднимающаяся по лестнице. Он выбрался наверх, и Коди мог разглядеть его лицо в отблесках собственного фонаря. Оно было сосредоточенным, бледным, но не испуганным. В одной руке он все так же держал нож, в другой, тащил за лямку серый, потрепанный, в пятнах грязи и чего-то темного рюкзак. Коди выдохнул, не осознавая, что задерживал дыхание.

– Ну? Что там? – вырвалось у него шепотом, хотя тишина в доме, казалось, позволяла говорить вслух.

Дюк поставил рюкзак на пол, перевел дух. Фонарь он выключил, экономя заряд динамо-машины.

– Ты был прав на все сто, – начал он, голос был низким, ровным, но в нем слышалось отзвук увиденного. – Таких растений я не видел. Да и надеюсь больше не увидеть. Оно… заполнило весь дальний угол. Как клубок бледных, толстых змей с листьями-ловушками. Или щупальцами.

Он замолчал, собираясь с мыслями, переводя внутренние образы в слова.

– Тела. Два. Первый… он был прямо в этих щупальцах. Обвит. Высушен. Как мумия. Одежда на нем висела, как на вешалке. Кости, кожа, волосы… все соки высосаны. Лицо… – Дюк жестко сглотнул, – лицо было обращено ко входу. С открытым ртом. Застывшим в последнем крике, который никто не услышал.

Коди почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Он представлял это слишком ясно.

– А второй? – спросил он, почти не надеясь на лучший исход.

– Второй был подвешен. Вниз головой. К балке. Но не растением. Людьми. На ремне. У него… – Дюк сделал паузу, – у него была прострелена голень. Видимо, не мог идти. И его оставили. В подвале. Может, как приманку для твари, может, просто так, из жестокости. Пистолет и этот рюкзак, – он ткнул носком ботинка в серую сумку, – лежали у самых нижних ступеней. Видимо, выронил, когда его тащили, или выбросили, чтобы облегчить ношу. Дальше я не заходил. Тварь… она шевелилась. Слышно было, как шуршат ее стебли. Я не стал искушать судьбу. Они молча подошли к массивному кухонному столу, стоявшему у закопченной стены. Дюк сгреб с него старый хлам и вывалил содержимое рюкзака. Вещи падали с глухим стуком. Фляга из темного металла, потертая до блеска на горлышке. Дюк открутил крышку, понюхал и скривился:

– Самогон. Горит, как паяльная лампа. Но стерилизовать раны сойдет.

Дальше, складной нож, клинок был не идеально острым, но солидным. Пара грязных, но целых бинтов в полиэтилене. И наконец, круглая, ржавая жестяная банка консервов. Никаких опознавательных знаков, только вмятина сбоку. Дюк взял ее, потряс около уха. Внутри что-то булькнуло тяжелой, вязкой массой.

– Позже посмотрим, что там. Может быть тушенка, а может, и паштет из крысы. Рискнем, когда будет совсем невмоготу.

Коди опустился на единственный уцелевший стул. В голове проносились образы: иссохшая мумия, человек, подвешенный вниз головой в темноте, рядом с шевелящимся клубком смерти. Это не вызывало жалости. Это подпитывало холодную, расчетливую ненависть. Его враги были не просто жестоки. Они были неэффективны, трусливы и готовы бросать своих. В этом была слабость.

Он потянулся к ножу на столе, взял его. Механизм был тугим, но он щелкнул большим пальцем, и клинок с глухим щелчком вышел из рукоятки, зафиксировался. Лезвие было покрыто тонкой паутиной царапин, но острие было на месте. Коди повертел его в руках, поймав отблеск тусклого света из окна на стали. В этом холодном отражении он видел не инструмент, а продолжение своей воли.

– Что теперь? – спросил он, глядя на свое искаженное отражение в полированной стали.

Дюк, тем временем, закончил осмотр рюкзака, засунул обратно бинты и флягу.

– Теперь мы знаем, что они потеряли двоих. Один съеден растением, второй… ликвидирован своими же. Думаю, были еще, но те, испугавшись твари или просто спасая шкуру, убежали, бросив раненого. Вариантов у них не много. Им нужно в свой лагерь, к основным силам. И раз они ограбили твою общину и лишились двух человек по глупости…

Коди не дал ему договорить. Мысль оформилась резко и ясно, как удар того самого ножа.

– Они замедлятся, – сказал он, поднимая глаза на Дюка. Взгляд его был острым, лишенным прежней растерянности. – Раненого тащили, потом бросили. Остальные могли растеряться, испугаться этой фермы, пойти не самым прямым путем. Мы можем их нагнать. Если пойдем напрямик, зная лес.

Дюк прищурился, оценивая.

– Мы не знаем, сколько их осталось. Четверо? Пятеро? Десять?

– Тогда догоним и будем следить, – не отступал Коди. – Узнаем. Узнаем, куда они идут, сколько их, как вооружены. Слежка, первое чему учит следопыт.

Дюк медленно кивнул. Мысль была здравая. Он подошел к окну, выглянул, оценивая свет.

– Если мы от них сможем избавиться по дороге… то их лагерь лишится передового отряда. Разведчиков, добытчиков. Чем их меньше… тем лучше для любого будущего плана. Маленькую группу, идущую по лесу, устранить проще, чем штурмовать укрепленную базу.

– Тогда нужно действовать, – Коди встал, щелкнул ножом, складывая клинок, и засунул его в карман своих поношенных штанов. Вес холодного металла у бедра был удивительно обнадеживающим. – Сейчас. Пока следы свежие. Пока они где-то тут.

Он повернулся и направился к окну. Солнце уже клонилось к вершинам деревьев, отбрасывая длинные, косые тени. Время для охоты было идеальным, сумерки сближали расстояния и скрадывали звуки.

Дюк посмотрел на его спину, на внезапно выпрямившиеся плечи, на решительность в движении. Мальчик, который час назад рыдал в бессилии, теперь был готов идти по пятам за убийцами своей семьи. В этом была страшная, извращенная красота превращения. Он подхватил оба рюкзака, свой и трофейный, перекинул через плечо.

– По плану, следопыт, – тихо бросил он ему вслед. – Ты ведешь. Я смотрю в спину. И запомни… это не месть еще. Это разведка. Тихая. Понял?

Коди, уже стоя у выхода, обернулся. В его глазах горел тот же холодный огонь, что и в глазах Дюка.

– Понял, – сказал он. И исчез в дверном проеме, растворяясь в багровых сумерках наступающего вечера. Охота началась.

Глава 7: Ночная жатва

«Говорят, время лечит. Врет. Время точит нож. И показывает, на кого его направить».

Сумерки в лесу были не просто отсутствием света. Они были живой, дышащей субстанцией. Воздух густел, синеватый сумрак просачивался между стволами, превращая знакомые тропы в подобие подводного царства. Звуки менялись: дневная суета птиц стихала, уступая место настороженной тишине, которую нарушали лишь редкие, пугающие крики ночных существ. Коди шел впереди, его ноги автоматически находили путь, огибая бурелом, минуя хрусткие сухие ветки. Он знал этот маршрут наизусть, каждый поворот, каждый камень, каждое дерево с особым изгибом. Но сейчас он шел не домой. Он шел по следу. И эта знакомая дорога вела в неизвестность, налитую ненавистью. Дюк, шагая позади, нарушил тишину, но не резко, а вполголоса, как будто боялся спугнуть саму темноту:

– Нужно думать о месте на ночь. Нельзя идти вслепую в этой тьме. Еще и след потеряем. Есть тут где укрыться? Пещера, глубокая вымоина, хоть что?

Коди почти не слышал. Его взгляд, острый и сканирующий, метался по окрестностям, выискивая в наступающей синеве любой знак: обрывок ткани на ветке, свежий слом ветки, пепел от костра. В голове гудело, как в улье. Мысли не были связными, это был монументальный, черный гул одной эмоции, ненависти. Она пожирала все остальное: горе, страх, усталость. Он представлял лица бандитов, смаковал в воображении моменты их гибели, чувствовал на языке металлический привкус желаемой мести. Каждый шаг приближал его к этому. Каждый вдох холодного вечернего воздуха был вдохом ярости.

– Стой, – вдруг резко, одним слогом, бросил Дюк.

Его голос был как щелчок выключателя. Коди замер, вжимаясь в тень огромной сосны. Он увидел, как Дюк застыл, весь превратившись в слух и зрение, его профиль на фоне темнеющего неба был похож на голову хищной птицы. Дюк медленно, очень медленно повернул голову, указывая подбородком чуть влево от тропы, вглубь чащи. Коди последовал его взгляду. Сначала он увидел только черные силуэты елей. Потом, чуть более темное пятно на фоне общего мрака. И затем, слабый, дрожащий, тусклый огонек. Не электрический, не ровный. Живой. Теплый. Огонь костра. Он был так далек и так мал, что казался одинокой, заблудшей звездой, упавшей в лесную чащу.

В голове Коди все мгновенно сложилось в кристально ясную, жгучую уверенность.

Это они.

Адреналин ударил в виски, не горячей волной, а ледяным уколом. Все чувства обострились до предела.

– Давай тихо подберемся, – сказал Дюк, и в его голосе не было вопроса, только приказ и план. – На расстояние видимости. Оценим. Никаких движений.

Коди молча кивнул, кивок был резким, как удар. Все лишнее отсеклось. Осталась только цель и путь к ней.

Они свернули с тропы, превратившись в две тени, скользящие между деревьями. Дюк шел чуть впереди, его пистолет был уже в руке, ствол смотрел в землю, но палец лежал на спусковой скобе. Коди, видя это, ощутил не страх, а потребность быть равноценным. Его рука потянулась к карману, нащупала холодную рукоятку ножа. Он вытащил его, и тяжесть оружия в ладони, щелчок фиксатора при открытии, стали физическим продолжением его воли. Нож был коротким, смертоносным, немым. Идеальным инструментом для тихой работы.

Они двигались, замирая на каждом шорохе, используя малейший укрытие. Запах костра становился сильнее, смесь дыма, горелого жира и немытых тел. Слышны стали голоса. Грубые, хриплые, прерываемые тупыми, животными смешками. Через пятнадцать минут крайне осторожного движения они устроились в зарослях густого, колючего кустарника в двадцати метрах от поляны. Обзор был почти идеальным.

– Кажется, это они, – выдохнул Дюк, легонько коснувшись плеча Коди и указывая.

Коди присмотрелся. На поляне, у подножия огромного поваленного бурей дерева, пылал неяркий, но жаркий костер. Вокруг него сидели, лежали, возились восемь человек. Мужчины. Одетые в лоскутную, грязную амуницию, увешанные оружием разного калибра и степени сохранности, от современных, но ржавых автоматов до самодельных обрезов. Лица, освещенные игрой пламени, казались вырезанными из дерева грубым топором, тупые, жестокие, уставшие. Они передавали по кругу бутылку, играли в кости на тряпке, один точил большой тесак о камень с нудным, шипящим звуком. И тут взгляд Коди, скользивший по периметру, наткнулся на фигуру в стороне, в тени, у самого края света от костра. Он замер. Сердце в груди не забилось чаще, оно казалось, остановилось, а потом рванулось с такой силой, что в ушах зазвенело.

Она лежала на боку, прислонившись к корням. Руки неестественно вывернуты за спину и туго связаны. Ноги тоже стянуты веревкой. Ее рыжие волосы, были растрепаны, в них виднелись сухие листья и хвоя. Лицо было бледным, в грязи и… в синяках. Темные, страшные пятна вокруг закрытого глаза и на скуле. Рот был поджат, но Коди знал эту линию губ, упрямую, даже в страдании. На ней была ее же любимая клетчатая рубашка, но теперь она была порвана на плече и испачкана землей. Это была Мэй. Та самая, что дразнила его за увлечение старыми динамиками. Та, что могла часами слушать его рассказы о находках в руинах, делая вид, что ей неинтересно, но задавая самые точные вопросы. Его подруга. Почти сестра.

От силы, с которой он сжал рукоять ножа, у него побелели костяшки пальцев, а ладонь болезненно заныла. Дыхание перехватило, в горле встал ком.

– Это… Мэй, – выдавил он из себя хриплый шепот, больше похожий на стон.

Дюк, не отрывающий взгляда от лагеря, не понял.

– Что?

– Это моя подруга, – повторил Коди, и его голос налился такой ледяной, сконцентрированной ненавистью, что Дюк невольно взглянул на него. – Вон. Там лежит.

Дюк прищурился, всмотрелся. Его взгляд нашел избитую фигуру девочки. Лицо его, и без того суровое, стало каменным, почти нечеловеческим. Челюсти сжались так, что задвигались скулы.

– Ублюдки, – прошипел он, и в этом слове было больше презрения и холодной ярости, чем в любом крике.

Потом их внимание привлекло движение с другой стороны поляны. К одному из деревьев, в стороне от тепла костра, был привязан человек. Не просто привязан, он был подвешен вниз головой, руки связаны за спиной, ноги прикручены к толстой ветке ремнями. Его длинная накидка с капюшоном свисала к земле, образуя мрачный колокол. Даже в полутьме и в неестественной позе было невозможно не узнать уже знакомую накидку.

– Шелдан, – ахнул Дюк. – Доброта, видишь, вышла ему боком. Поделился едой с не теми… или его вычислили по следам. Или просто попался.

– Он жив? – спросил Коди, не отрывая взгляда от Мэй. Мысль о спасении теперь касалась и этого сурового, одинокого человека, который не бросил их в беде.

– Не знаю. Отсюда не могу определить. Но в таком положении долго не протянет. Кровь к голове приливает.

Коди чувствовал, как внутри него все кипит. Злость, ярость, отчаяние, страх за Мэй, все это смешалось в ядерную смесь, требующую немедленного действия.

– Нужно что-то делать! Сейчас! – его шепот сорвался на более высокую, опасную для скрытности громкость.

Дюк резко, почти грубо, схватил его за предплечье, заставив замолчать и прижав к земле.

– Тише! Если и делать, то тихо. И желательно по одному. Поднимем шум, и нам всем конец. Ты думаешь, они будут с нами церемониться? Пристрелят как бешеных псов и бросят в тот же костер.

Он выждал, пока Коди не перестал вырываться, и продолжил, глядя на лагерь аналитическим, бесстрастным взглядом солдата:

– Нужно их выманить. Разделить. Смотри, скоро лягут спать. Кто-то пойдет в кусты по нужде, кто-то сменит караул. Вот тогда и будем действовать. Один за одним. Как волки у стада.

Он перевел взгляд с поляны на Коди. В свете далекого костра его глаза казались черными, бездонными колодцами.

– Ты будешь готов? – спросил он без предисловий.

– К чему? – переспросил Коди, хотя прекрасно понимал.

– К тому, чтобы убить. Близко. Тихо. Чтобы не крикнул. Ножом. Это не выстрел издалека. Это… личное. Ты будешь готов?

Коди медленно отвел глаза от Мэй и посмотрел в эти черные, суровые глаза. Внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Он видел перед собой не просто врага, а процесс. Актом воли он представил не абстрактного «бандита», а конкретное лицо, того кто точил тесак, или того, кто смеялся громче всех. Он представил движение ножа. Звук, который тот издаст. И ответил. Голос его был низким, ровным и абсолютно пустым от сомнений:

– Да.

Время в засаде текло невероятно медленно. Каждая минута казалась часом. Усталость, накопившаяся за последние дни, тяжелым свинцом давила на веки Коди. Он сидел, прислонившись спиной к шершавой коре сосны, и мир вокруг начал расплываться, превращаясь в мигающие картинки: огонь костра, темные силуэты, неподвижную фигуру Мэй. Сознание начинало отключаться, погружаясь в пустоту, где не было боли. Внезапный, сильный толчок в плечо вернул его к реальности.

– Не спи, – прошипел Дюк прямо у уха, его голос был резким, как удар кнута. – Скоро начнем. Соберись.

Коди вздрогнул, глаза сфокусировались. Он развернулся и снова впился взглядом в поляну. Картина изменилась. Один из бандитов уже лежал, завернувшись в грязный плащ, у самого края света. Другой устраивался рядом, громко зевая. У костра оставались двое, самый крупный с автоматом на коленях, и более щуплый, почесывающий затылок. Похоже, им выпала первая смена караула. Коди перевел взгляд на Мэй. Она все так же лежала неподвижно, и только слабое движение плеча при вдохе выдавало, что она жива. Эта беспомощность, это страдание, на которое он смотрел из темноты, подожгло в нем злобу и рвение с новой, яростной силой. Рука снова сжала нож.

Дюк, следивший за всем с леденящей холодностью снайпера, наклонился к нему так близко, что щетина коснулась его уха:

– Дождемся, как все уснут. Эти двое у костра, ключ. Выманим их. По одному. Избавимся, и просочимся в лагерь. Потом… избавимся и от остальных. Тихими, быстрыми ударами. Как только поднимется шум, мы проиграли.

От этих слов, сказанных таким бесстрастным, деловым тоном, по спине Коди пробежала судорога. В памяти всплыли не картины будущей победы, а глаза той женщины в пригороде, широко распахнутые, удивленные, в момент, когда жизнь из них утекала. Он вспомнил липкую, теплую кровь на своих руках. И поверх этих образов, как вечный негатив, наложилось лицо отца… спокойное, мертвое. Волна тошноты и животного страха подкатила к горлу. Что я делаю? Смогу ли? Но поверх страха, сильнее тошноты, поднялась черная, вязкая волна мести. Она была тяжелее, плотнее, она давила на все внутренности, вытесняя сомнения. Они сделали это. Они. Они.

Он просто кивнул, не в силах выговорить ни слова.

Ожидание стало невыносимым физическим испытанием. Кажется, прошла вечность. И вот, один из бандитов у костра, более щуплый, потянулся, зевнул во весь рот, хлопнул товарища по плечу и, пошатываясь, направился в сторону леса, в их сторону, чтобы справить нужду.

– Шанс, – дыхание Дюка стало чуть слышнее. – Я займусь тем, что отошел. А ты примани второго. Сделай шум. Негромкий. Брось камень или ветку в кусты с другой стороны. Он пойдет проверять.

Дюк схватил Коди за плечо, развернул к себе. В темноте его глаза были лишь двумя блестящими точками, но в них горела нечеловеческая интенсивность.

– Бей без сомнений, – слова падали, как ледяная дробь. – Помни, что они сделали с твоим домом. С твоими. С ней. Если ты не справишься, мы оба умрем здесь. Понял?

Коди кивнул, и на этот раз кивок был твердым, отчеканенным. Страх никуда не делся, он был тут, комом в горле, холодом в животе. Но он стал частью машины, которую теперь нужно было запустить.

Он наблюдал, как тень Дюка отделилась от дерева и бесшумно растворилась в ночи, поползла, как огромная, хищная ящерица, по направлению к ушедшему бандиту. Теперь его очередь. Коди приподнялся на дрожащих ногах. «Соберись. Соберись, черт возьми. Отец учил. Дюк верит. Мэй…» Мысль о ней пронзила его, как электрический разряд, дав прилив адреналина. Он аккуратно, пригнувшись, начал подкрадываться к лагерю, держась на границе света и тени. Он выхватил нож. Механический щелчок открытия прозвучал в тишине оглушительно. Он посмотрел на лезвие. Тусклый отсвет костра скользнул по стали, и в голове промелькнуло одно-единственное слово: «Готов».

Он подобрал с земли короткую, толстую корягу, занес руку и швырнул ее в сторону, дальше от себя, в густые заросли папоротника. Коряга, покрутившись в воздухе, с глухим, но вполне различимым шумом упала в листву.

У костра бандит с автоматом поднял голову, насторожившись. Он прислушался.

– Эй, там что-то есть, – пробурчал он своему товарищу, но тот уже храпел.

– Так проверь, раз такой бдительный, – проворчал спящий, не открывая глаз.

Караульный ворчал что-то себе под нос, взял автомат, небрежно взвел затвор, и, широко расставляя ноги, направился прямо в сторону, куда упала коряга. Прямо на Коди. Коди прижался спиной к дереву. Дрожь, мелкая, неконтролируемая, пронзила его с ног до головы. Он держал нож в обеих руках, крест-накрест, как его учили в общине для защиты от зверя. Рукояти впивались в ладони. Он слышал шаги. Грубые, тяжелые, неторопливые. Шарк… шарк… шарк… С каждым шагом сердце колотилось все сильнее, громко, отчаянно, казалось, его слышно на всю поляну. Во рту пересохло. В голове смешались паника и навязчивое воспоминание: отец, стоя перед ним, тыкал пальцем себе в тело. «Горло, почки, подмышка, пах. У зверя – одно, у человека – другое. Бей быстро, бей точно, не дай опомниться». Силуэт в пятнистом камуфляже приблизился. Коди почувствовал запах, табака, пота, гнили. Бандит прошел мимо его укрытия, в полушаге, спиной к нему, всматриваясь в темноту папоротников.

И Коди выпрыгнул.

Это не было осознанным решением. Это был сработавший инстинкт, спущенная с цепи пружина. Все тело собралось в тугой комок и выстрелило вперед. Он вонзил нож чуть ниже спины, туда, куда показывал отец, в место почек. Лезвие вошло с глухим, ужасным чвяк, встретив сопротивление, а потом провалившись внутрь. Не останавливаясь, не думая, он рванул руку на себя и с силой ударил еще раз, рядом. Бандит издал не крик, а глухой, захлебывающийся звук, как будто ему резко выбили весь воздух из легких. Он резко обернулся, и его взгляд, полный немого шока и боли, встретился с взглядом Коди. Отмахиваясь, он ударил Коди прикладом автомата по плечу. Тот отлетел, споткнулся, но удержался на ногах.

– Какого… черта… – прохрипел бандит, опуская голову и хватаясь за спину, откуда уже сочилась темная, горячая струйка. Его пальцы нащупали рукоять ножа. Он поднял на Коди взгляд, и в его тупых, налитых болью глазах что-то дрогнуло. Он увидел не мальчишку. Он увидел призрак. Искаженное яростью, забрызганное уже его же кровью лицо, горящие в темноте глаза, полные такой первобытной, голодной ненависти, что стало страшно. Он попытался поднять автомат, но рана и шок сделали движения медленными, неуклюжими. Коди не дал ему опомниться. Он снова рванулся вперед, сбив с ног тяжелого мужчину. Они рухнули на землю, в мокрый мох. Автомат выскользнул из ослабевших рук. Коди, оказавшись сверху, не целясь, начал бить. Нож вонзался в шею, в плечо, в лицо. Он не видел, куда попадает. Он видел только образы: распахнутые ворота, тлеющую гору тел, избитое лицо Мэй. Каждый удар сопровождался хлюпающим, отвратительным звуком, каждый удар вырывал из бандита стон, клокотанье, бульканье.

– За всех… за всех… – шептал он сквозь стиснутые зубы, и слезы текли по его лицу, смешиваясь с кровью и потом. Он бил, пока рука не онемела, пока под ним не перестало что-либо дергаться. Но его рука, занесенная для нового удара, вдруг зависла в воздухе. Кто-то сильной, железной хваткой схватил его за запястье. Коди дико рванулся, отпрянул, скатился с тела, встал в низкую стойку, держа перед собой окровавленный нож, готовый убивать снова. Его грудь судорожно вздымалась, в ушах стоял звон. Перед ним стоял Дюк. Его одежда была в темных пятнах, лицо, непроницаемой маской. В одной руке он держал свой окровавленный нож, другой, протянул к Коди, ладонью вперед, в успокаивающем жесте. Его глаза скользнули по истерзанному телу бандита, по дикому, потерянному лицу Коди, по ножу, дрожащему в его руке.

– Хватит, – сказал Дюк тихо, но так, что это прозвучало громче любого крика. – Его уже нет. Ты сделал это. Дыши. Теперь нужно двигаться. Быстро.

Коди стоял, не в силах опустить оружие, не в силах оторвать взгляд от того, что он натворил. Он был весь в крови. Ее тепло все еще чувствовалось на коже. Он сделал это. Намеренно. Холодно. И мир не рухнул. Он просто стал еще тише, еще страшнее, и пах теперь не только гарью и лесом, но и медью, и смертью.

Тишина в лагере после казни была гнетущей, неестественной. Ее нарушало только потрескивание догорающих углей да тяжелое, прерывистое дыхание Коди. Воздух, уже пахнущий гарью и немытым телом, теперь был насыщен новым, терпким и металлическим запахом, запахом свежей крови, которая темными лужами расползалась по земле под телами.

Дюк, закончив со своим «участком», встал во весь рост, беззвучно отряхивая лезвие ножа о штанину. Его глаза, холодные и оценивающие, метнулись к Коди, затем просканировали остальные спящие фигуры. Их было еще пятеро, разбросанных вокруг костра, беззащитных в своих грязных спальниках и под тряпьем. Он подошел к Коди почти вплотную, и, не произнося ни звука, указал пальцем сначала на одного, потом на другого, третьего. Его жест был четким, недвусмысленным: горизонтальная линия, проведенная ребром ладони по собственному горлу. Убить их. Коди посмотрел на эти лица, освещенные угасающим багровым светом. Одно, с открытым в храпе ртом. Другое, молодое, почти мальчишеское, с мирным выражением. Он не видел в них людей. Он видел препятствия. Видел инструменты, которыми разбили его мир. Видел мишени. Он кивнул. Кивок был механическим, отстраненным. Он не следил за Дюком. Слышал лишь короткие, глухие звуки: приглушенный хрип, легкий хруст, едва уловимое бульканье. Это был аккомпанемент к его собственным действиям. Его разум отключился, работали только тело и вбитые отцом инстинкты.

Он подошел к первому, тому, что храпел. Присел на корточки. Запах перегара и пота ударил в нос. Коди левой рукой, резко и твердо, прижал ему ладонь ко рту. Мужчина всхрапнул, начал ворочаться. В этот момент правая рука Коди с коротким, рубящим движением пересекла воздух. Легкий рывок, сопротивление кожи и мышц, и затем мягкое, податливое погружение. Нож прошел по горлу, глубоко, до хрящей.

Глаза бандита распахнулись. В них не было понимания, только животный, немой ужас и вопрошающее изумление. Он увидел над собой окровавленное лицо мальчишки с пустыми глазами. Он попытался крикнуть, но в горле уже хлюпало и клокотало. Он рванулся, его руки, сильные и жилистые, потянулись к горлу Коди, но хватка ослабевала с каждой секундой. Коди всей тяжестью своего тела прижимал его, держа ладонь на его рту, чувствуя, как горячая, липкая жидкость заливает его руку, затекает под рукав. Бандит дернулся в последний раз, судорожно, и обмяк. Дрожь прошла по его телу и стихла. Коди убрал руки и отпрянул, как от раскаленного железа. Он смотрел на тело, на темную, блестящую лужу, растекающуюся из-под головы. Ничего. Никаких чувств. Только легкое головокружение и странная, леденящая пустота в груди.

Он повернулся к следующему. Мальчишеское лицо. Процедура повторилась. Прижать. Провести. Держать, пока не перестанет дергаться. Движения были отработанными, почти автоматическими. Он переходил от одного тела к другому, как жнец, собирающий кровавый урожай. Каждый раз, тот же хрип, тот же взгляд ужаса, та же теплая волна на руках. Он стал частью этой ночи, безмолвным и эффективным орудием возмездия.

– Вроде всё, – услышал он голос Дюка. Он прозвучал негромко, но в мертвой тишине лагеря был громоподобен.

Коди остановился, нож все еще в руке. Он медленно осмотрелся. Восемь силуэтов. Все неподвижны. Темные пятна вокруг них казались черными дырами, поглощающими слабый свет костра. Лагерь бандитов превратился в скотобойню.

Дюк подошел к нему, внимательно вглядываясь в его лицо.

– Всё прошло гладко. Ты как, пацан?

Коди несколько секунд молчал, переводя взгляд с Дюка на свои окровавленные руки. Он почувствовал, как по спине пробегает мелкая дрожь, не страх, а реакция на адреналиновый откат.

– Нормально, – выдавил он наконец, и его собственный голос показался ему чужим, хриплым. Он щелкнул ножом, сложил клинок, ощущая, как кровь затекает в механизм, и сунул его в карман. Вес в кармане был теперь другим, тяжелым, греховным.

И тогда, наконец, его взгляд упал на то, ради чего все это было. На Мэй. Он словно вынырнул из кровавого транса. Он резко развернулся и быстрыми шагами направился к тому месту у корней, где она лежала.

Дюк, бросив последний оценивающий взгляд на мертвецов, принялся быстро и методично обыскивать тела, снимая оружие, патронташи, вытаскивая из карманов все, что могло пригодиться.

Коди опустился на корточки перед Мэй. Она лежала в той же позе, лицом от костра, и в полумраке казалась просто грудой тряпья.

– Мэй? – позвал он тихо, боясь спугнуть призрак.

Она не реагировала. Не шевельнулась. Сердце у него сжалось. Он осторожно, кончиками пальцев, дотронулся до ее плеча. Тело под грубой тканью было холодным. Она слабо дернулась, втянув голову в плечи, как побитое животное. Но это было движение. Она жива. Коди придвинулся ближе, разглядывая ее при скудном свете. Вид был ужасен. Грязные, запекшиеся кровью ссадины на руках и ногах. Темно-синие, почти черные фингалы вокруг закрытого глаза и на скуле. Губа распухла и была рассечена. Ее рыжие волосы слиплись от чего-то темного, то ли крови, то ли грязи.

– Ублюдки, – прошипел он себе под нос, и в этом слове была уже не абстрактная злоба, а конкретная, жгучая ненависть к каждому из тех, кто теперь лежал бездыханным вокруг.

Он начал беззвучно, почти машинально, гладить ее по голове, по спутанным волосам, как когда-то она утешала его.

– Мэй, это я, Коди, – зашептал он, наклоняясь ближе. – Всё позади. Они… они больше не тронут. Всё кончено.

Тишина. Только его собственное прерывистое дыхание. И тогда, сквозь шум в собственных ушах, он различил едва слышный, хриплый шепот, вырвавшийся из ее сжатых губ:

– Коди? Коди… умер.

Эти слова вонзились в него острее любого ножа. Они несли в себе такую бездонную уверенность в его гибели, такое отчаяние, что у него перехватило дыхание.

– Нет, – сказал он громче, настойчивее, хватая ее за руку. – Нет, я тут. Я жив. Смотри.

Она медленно, с видимым усилием, повернула голову. Один глаз, не заплывший от удара, синий и ясный, уставился на него сквозь пелену боли и неверия. Зрачок расширился. В нем отразилось пламя костра и его собственное, залитое кровью и тенями, лицо.

– Коди? – ее голос дрогнул, в нем пробилась первая, крошечная трещинка в стене отчаяния. – Но… как? Они сказали… они всех убили… всех в Ковчеге…

Она резко, превозмогая боль, развернулась к нему полностью, впиваясь в него взглядом, сканируя каждую черту, будто проверяя, не мираж ли это.

– Коди? – повторила она уже громче, и в этом слове прорвалось все: и надежда, и ужас, и неподдельное изумление.

И тогда он увидел. Увидел не просто раны, а всю глубину ее страдания. Увидел, как по ее грязным, избитым щекам прокатились первые, чистые слезы. Они оставили белые дорожки на коже.

– Коди! – она выкрикнула его имя, и вскочив с неожиданной для ее состояния силой, обвила его руками, вцепившись в него так, как тонущий хватается за спасительную доску. Она прижалась окровавленным лицом к его запачканной куртке, и ее тело затряслось от беззвучных, надрывных рыданий. – Коди… они всех убили… всех… папа, мама… все… – слова тонули в истеричных всхлипах.

Ее объятия, ее слезы, эта абсолютная, детская беспомощность и горе, все это прорвало плотину внутри него самого. Холодная пустота, скованность, оцепенение, все разом рассыпалось. Из его глаз, самопроизвольно, безудержно, хлынули слезы. Он не рыдал, как она. Он просто сидел на корточках, обнимая ее дрожащее тело, и слезы текли по его грязному, забрызганному кровью лицу, смывая часть этой скверны, но оставляя внутри жгучую, новую боль, боль за нее, боль сочувствия в ее утрате.

– Потом будете обниматься, – резкий, деловой голос Дюка врезался в эту сцену, как лезвие. Он стоял рядом, нагруженный, как вьючное животное: через плечо были перекинуты два автомата, на поясе болтались дополнительные рюкзаки и патронташи. – Сейчас берём всё нужное, что можем унести, и уходим. Сейчас. Пока тьма нас прикрывает. На ноги её, Коди. Помоги ей встать.

Логовом на эту ночь стало полуразрушенное здание, похожее на старый лесной кордон или заброшенный склад. Стены из силикатного кирпича были испещрены трещинами, сквозь которые пробивался влажный ночной воздух и виднелись угрюмые силуэты деревьев. Крыша провалилась в одном углу, открывая клочок звездного, безжалостно холодного неба. Но здесь было сухо, не было сквозняков, и главное, можно было развести маленький, почти невидимый снаружи костерок в жестяной банке от тех самых консервов.

Коди сидел, прислонившись спиной к шершавой, прохладной стене. Он не чувствовал усталости. Вернее, чувствовал, но она была где-то далеко, за толстым слоем онемения. Глаза его были прикованы к крошечному, танцующему язычку пламени в банке. В его трепетании он снова и снова прокручивал кадры последних часов. Не как сон, а как документальную хронику. Холодная сталь ножа в руке. Сопротивление мышц и хрящей под лезвием. Теплая волна на коже. Глаза, широко распахнутые в последнем удивлении. Затем, тяжесть тела Мэй на плече, ее прерывистое дыхание у самого уха, ее стоны при каждом неловком шаге. Лес, поглотивший их, казалось, навсегда. И наконец, этот разрушенный приют, где теперь царила хрупкая, вооруженная до зубов тишина.

Его взгляд опустился вниз. Мэй лежала на разостланном плаще, ее голова покоилась у него на ногах, как когда-то в детстве, когда они засыпали, глядя на звезды после долгого дня. Ее раны были перевязаны, небрежно, но чисто, бинтами конфискованными бандитов. Грязь с ее лица он осторожно стер мокрой тряпкой, и теперь под синяками и ссадинами проступали знакомые, дорогие черты. Она спала, но сон ее был тревожным: веки подрагивали, губы шептали что-то неслышное, пальцы временами сжимались в кулаки. Она была жива. Это был единственный неоспоримый факт в мире, полном смерти.

Коди поднял глаза. Напротив, на перевернутой ржавой бочке, сидел Дюк. Но это был уже не тот измотанный беглец. Он сидел, выпрямив спину, с новой, хищной сосредоточенностью в позе. В его руках была не его обычная, потрепанная «поделка», а винтовка. Та самая. С глушителем. Винтовка Шелдана. Дюк не просто держал ее. Он изучал. Его пальцы скользили по прицельным приспособлениям, проверяли крепление, ощупывал каждый сантиметр приклада. Он разобрал и собрал затвор с такой скоростью и точностью, которые говорили о долгих годах практики. В свете костра в его глазах, обычно усталых и настороженных, горел новый огонь. Не злобы, не отчаяния. А почти что… любви. Любви мастера к идеальному инструменту. Ему эта винтовка очень понравилась. Больше того, она стала для него символом возросших шансов, трофеем, который уравнивал их силы с миром, полным угроз. Рядом с ним, как дары темным богам этой ночи, лежали два туго набитых рюкзака и несколько винтовок, снятых с убитых. Они были сложены аккуратной пирамидкой. Это было не мародерство. Это была добыча. Плата за выживание, взятая с огромными процентами.

Дюк почувствовал на себе взгляд Коди и поднял голову. Его лицо в оранжевом свете было похоже на резную маску из старого дерева.

– Ну, как ты? – спросил он тихо, но отчетливо. Его голос не нарушал тишину, а вписывался в нее, как еще один ночной звук. – Справляешься?

Вопрос был не о физическом состоянии. Он был о другом. О том, что творилось внутри, за каменным выражением лица.

Коди не стал делать вид. Не стал кивать и отмалчиваться. Он встретил взгляд Дюка и ответил так же тихо, так же прямо:

– Да. Что остается.

Дюк медленно кивнул. Он понял. Понял всю глубину и тяжесть этой короткой фразы. «Что остается» – это не принятие, не одобрение. Это констатация. Жизнь предложила выбор между сломом и действием. Он выбрал действие. И теперь нужно было нести вес этого выбора.

– Рад слышать, – сказал Дюк, и в его голосе впервые за все время прозвучала не просто солдатская солидарность, а что-то вроде уважения. – Многие после такого… теряют нить. Сходят с ума. Отказываются от оружия. Ты… ты крепкий пацан. Кремень.

Коди отвел взгляд обратно на огонь. Комплимент, если это был комплимент, не вызвал в нем ничего.

– Это не конец, – произнес он просто, как будто говорил о погоде.

Дюк понял значение этих слов. «Это не конец» означало, что месть не завершена. Что ночная резня была лишь первым актом. Что впереди, их лагерь, их лидер, все, кто отдавал приказы. Уголки губ Дюка дрогнули в подобии улыбки. Не веселой, а одобрительной, почти что гордой.

– Точно не конец, – согласился он. – Потому что мы живы, а у них теперь проблемы. Отдыхай. Завтра снова в путь. Ранний подъем.

– А ты? – спросил Коди, видя, что Дюк и не думает укладываться.

Тот снова посмотрел на винтовку в своих руках, и его глаза снова загорелись тем же хищным блеском.

– Пока не хочу спать. Еще поиграюсь с этой… приблудой, – он кивнул на оружие, и в его тоне слышалось странное сочетание нежности и смертоносности.

Коди больше не стал спрашивать. Он откинул голову на стену, закрыл глаза. Темнота под веками была предпочтительнее тусклого света костра. Перед отходом в забытье, которое уже накатывало тяжелой волной, он пробормотал сквозь начинающуюся дрему:

– Если что… буди.

Из темноты донесся тихий, почти невесомый ответ, больше похожий на мысли вслух:

– Конечно.

И в этой тишине разрушенного здания, под охраной звезд и смертоносной «приблуды» в руках бдительного солдата, Коди наконец позволил себе погрузиться в сон, где, он знал, его снова будут ждать тени и кровь. Но теперь, по крайней мере, он не был один. И у него было оружие. И цель. И это было «что остается».

…

Сон настиг его не как погружение в темноту, а как резкий переход в другую реальность. Одна секунда, он чувствовал жесткую шершавость стены за спиной, следующая, его ноги стояли на твердой, но странно упругой поверхности, а в лицо бил пронизывающий, солоноватый ветер. Он стоял на вершине. Не просто высокого здания, а остове какого-то колоссального докризисного небоскреба, чей стальной скелет был оплетен и скручен в чудовищный сплав с живой материей. Под ногами не было бетона, вместо него лежал толстый, бугристый слой чего-то, напоминавшего кору и высохшую слизь одновременно. Он был на самой макушке этого гибрида техносферы и биосферы.

И он смотрел вниз.

Город внизу не был мертвым. Он был другим. Это был лес, но лес из кошмара, прорастающий сквозь развалины. Гипертрофированные растения не просто цеплялись за руины, они поглощали их, переваривали, делали частью себя. Автомобили были оплетены лианами с шипами размером с кинжал, из их капотов прорастали бледные, пульсирующие грибы. Бетонные плиты были приподняты и расколоты могучими корнями деревьев, чья кора отливала металлическим, сине-зеленым блеском. В окнах-глазницах зданий колыхались не шторы, а мясистые, похожие на внутренние органы лепестки, ловящие скудный свет.

Но больше всего его внимание привлек центр. Там, где когда-то могла быть площадь, стояли не деревья, а… исполинские структуры. Они напоминали гигантские стройные сосны, но вместо хвои и ветвей с их вершин свисали громадные, полупрозрачные коконы, мерцавшие изнутри тусклым, фосфоресцирующим светом. И из этих коконов, как дыхание спящих титанов, сочился серебристый туман. Это не был дым. Он был густым, тягучим, переливающимся всеми оттенками свинца и жемчуга. Он стелился по улицам-ущельям, медленно, неумолимо заполняя все пространство. Это были споры.

И тогда он услышал Голос. Он звучал не в ушах, а прямо в черепе, тихий, многоголосый, словно шелест листьев на тысяче ветвей, сливающийся в навязчивую мелодию.

«Или к нам… останься… стань частью… нет больше боли… нет воспоминаний… только рост… только слияние…»

Голос был знакомым. Ужасающе знакомым. В его тембре угадывались обертоны голоса отца, матери, даже его собственного, детского. Он звал не силой, а обещанием: забвения, покоя, растворения в этом новом, диком, вечном порядке.

Коди стоял, завороженный, наблюдая, как серебристая пелена, переливаясь, поднимается все выше, захватывая этаж за этажом гибридного небоскреба. Она была красивой. Гипнотически красивой. И обещала конец борьбе.

Он неосознанно сделал вдох.

Воздух, наполненный мириадами микроскопических спор, ворвался в его легкие. И мгновенно пронзил их не холодом, а огнем. Белым, чистым, выжигающим все внутри пламенем. Он закашлялся, но кашель не принес облегчения, только новую волну жгучей боли. Он посмотрел на свои руки, вцепившиеся в странное покрытие под ногами.

На тыльной стороне ладоней, там, где виднелись вены, появились черные точки. Сначала крошечные, как мушка. Потом они стали расти, расползаться, сливаться. Это были не синяки. Это была порча. Мертвая, бархатистая чернота, пожирающая живой цвет кожи. Он попытался стереть её, пятна лишь глубже въелись, и от прикосновения по коже побежали тонкие, черные трещинки, как на высохшей глине.

Паника, дикая и слепая, впервые за долгое время схватила его за горло. Он попятился.

И обернулся.

За ним стояла Мэй. Но не та, что спала у его ног в реальности. Она была такой, какой он помнил ее до всего: в чистой рубашке, без синяков и страха в глазах. Она смотрела на него. И в ее взгляде не было утешения. Только чистый, немой ужас.

– Мэй… – попытался он сказать, но из горла вырвался лишь хрип.

Он протянул к ней руку, ту самую на которой чернота уже ползла к запястью. Он хотел защиты. Хотел убежища в ее нормальности.

Она отступила. Не резко, а медленно, с непроходящим ужасом в глазах. Она отступила на шаг. Еще на шаг. Ее образ начал мерцать, расплываться, как мираж.

– Нет… – простонал он.

Но было уже поздно. Он почувствовал прикосновение у своих лодыжек. Не руки. Не щупальца. Нечто более неумолимое и безличное. Лозы. Те самые мутантные лозы, что оплетали город внизу. Они выросли прямо из того самого «пола» под его ногами, холодные, гибкие, покрытые липкой субстанцией. Они обвили его ноги, нежно, почти ласково, но с силой стального каната.

«Останься…» – прошелестел Голос, уже звучавший как победный гимн.

Лозы дернули. Резко и мощно.

Он потерял равновесие. Его тело сорвалось с края крыши. Он не полетел, а понесся вниз, в объятия поднимающейся навстречу серебристой пелены. В последний миг падения он увидел лицо Мэй, все еще смотрящее на него сверху. И в ее глазах он прочел не сострадание, а окончательное, бесповоротное отторжение. Чужака. Мутанта. Часть этого нового, ужасного мира, который он ненавидел.

Затем серебристый туман сомкнулся над ним, поглотил, лишив звука, зрения, ощущения падения. Осталось только чувство леденящего холода, проникающего в каждую клетку, и тихий, навязчивый хор, нашептывающий нараспев:

«Стань частью… стань частью… стань…»

Глава 8: Последний долг

«Самое страшное – не когда ты берёшь в руки оружие. А когда понимаешь, что это единственное, что тебя греет.»

Резкий переход из серебристого кошмара в тусклую, пыльную реальность был болезненным. Коди открыл глаза, и мир медленно собрался из размытых пятен: потрескавшийся потолок, луч света с пляшущими в нем пылинками, просачивающийся через дыру в крыше. Легкие все еще горели призрачным огнем вдохнутых спор, а на тыльной стороне ладоней он невольно искал черные пятна. Их не было. Только старая грязь, въевшаяся в кожу, да запекшаяся кровь под ногтями.

Он повернул голову. У потухшего кострища в жестяной банке сидела Мэй, склонившись над другой, меньшей банкой. Она медленно, почти механически, отправляла в рот темные, маслянистые бобы. Рядом, разложив на колене потертый, склеенный из нескольких кусков лист карты, сидел Дюк. Он водил по нему обломком карандаша, его лицо было собрано в сосредоточенную складку. Винтовка Шелдана лежала у его ног в пределах мгновенной досягаемости.

Дюк почувствовал взгляд и поднял голову. Усталые глаза встретились с его, и в них мелькнуло привычное, деловое облегчение.

– Наконец-то проснулся. Доброе утро. А то уже думал, залип в своих снах навсегда.

Мэй обернулась на его голос. Увидев открытые глаза Коди, она замерла. На ее избитом, все еще бледном лице что-то дрогнуло. Не улыбка, ее губы были для этого слишком напряжены. Но глаза… глаза заблестели влажным, живым блеском. Это был не блеск счастья, а нечто более сложное и хрупкое: радость от того, что знакомый якорь в мире, где все якоря сорвало, все еще на месте. Она быстро отвернулась, снова уставившись в свою банку, словно смущенная этим проявлением чувств.

– Садись, ешь, – кивнул Дюк на свободное место рядом с кострищем. – В меню нашего ресторана сегодня, чудесная банка бобов до апокалиптического времени. Найдена в дальних закромах и чудом не отравлена ботулизмом. Надеюсь.

Он усмехнулся коротко, сухо, и снова погрузился в карту.

Коди поднялся, чувствуя, как затекшие мышцы ноют. Он сел рядом с Мэй, не касаясь ее, но чувствуя исходящее от нее тепло и напряжение. Он взял предложенную Дюком банку. Бобы были холодными, солеными, с привкусом жести и вечности. Он ел молча, чувствуя, как еда отдает энергию его истощенному телу.

– Итак, – начал Дюк, не отрываясь от карты. – Пока ты предавался царству Морфея, я кое-что обнаружил. Тут на карте есть отметка. Как раз их лагерь. Старая охотничья заимка, судя по всему.

Коди проглотил комок бобов.

– Мы и так знаем, где он. Примерно. По следам.

– Ага, – Дюк перебил его, и в его голосе зазвучали нотки хитрого, почти волчьего азарта. – Но знаешь, что еще есть? Еще одна отметка. Недалеко. Прямо по пути.

Он повернул карту к Коди и ткнул в нее закопченным ногтем. Рядом с условным обозначением лагеря, выведенным красным карандашом, была нацарапана другая метка. Выглядела она куда менее дружелюбно: грубый круг с расходящимися во все стороны штрихами, будто лучи опасности. Рядом чьим-то нервным почерком было выведено: «Гнездо. Не лезть.»

Дюк снова улыбнулся, и в этой улыбке не было ничего доброго.

– По-видимому, тут какое-то логово с существами. Большими, злыми и, судя по предупреждению, очень территориальными. Какое-то гнездо.

Коди перестал жевать. Он посмотрел с банки на карту, потом на Дюка.

– Планируешь свести их? – спросил он, и в его собственном голосе прозвучало не удивление, а скорее, понимание чудовищной логики этого плана.

– Именно, – подтвердил Дюк, откидываясь на бочке. – Наши шансы на успешный «визит вежливости» в лагерь увеличатся в разы, если перед нами туда ворвется разъяренный… ну, что там у них водится. Ящер? Медведь-мутант? Неважно. Главное – эффект неожиданности и паника.

– А если они, – Коди указал ножом на метку «гнезда», – переключатся на нас? Вместо того чтобы идти на лагерь?

Дюк пожал плечами, и в этом жесте была вся его философия выживания.

– А там будем импровизировать. Мы быстрее. Мы умнее. И у нас теперь, – он похлопал ладонью по прикладу винтовки Шелдана, – есть кое-что поинтереснее ржавых обрезов.

Коди перевел взгляд на Мэй. Она все так же молча ковыряла бобы. Он вспомнил ее настоящую, прежнюю. Веселую, дерзкую, с искоркой озорства в глазах, всегда готовую на авантюру. Ее характер чем-то неуловимо напоминал характер Дюка, та же внутренняя сталь, обернутая в более мягкую оболочку. Сейчас от той девушки почти ничего не осталось. Она была тихой, отстраненной, как будто все эмоции в ней выгорели дотла. Но он чувствовал. Чувствовал ту слабую вибрацию облегчения, что исходила от нее, когда он был рядом. Она была сломана. Травма, насилие, утрата всего, это перемололо ее душу в порошок.

И в этот момент он с особой ясностью понял разницу между ними. Ее боль парализовала. Его боль… он смог ее трансформировать. Переплавить в топливо для злобы, в холодный расчет, в жажду мести. Он не знал, что лучше. Он знал только, что его путь вел вперед. А ее… в глухую, немую рану.

Дюк свернул карту с решительным щелчком.

– Ладно. Обсудили. Подготовимся, проверим оружие, поделим патроны и будем выдвигаться. Думаю, в лагере их уже сильно интересует пропажа отряда. Как раз это и будет хороший момент для нашего «налета»…пока они встревожены, но еще не подняли по тревоге всех.

Коди доел последние бобы и откинул пустую банку. Она звякнула о бетонный пол.

– Значит, план такой, – резюмировал он, глядя на Дюка. – Мы залезем в логово, черт-те-кого, разозлим это «черт-те-кого», и постараемся так красиво убежать, чтобы оно побежало не за нами, а прямиком в лагерь ко всем нашим «друзьям»? Звучит… безумно.

– Самые лучшие планы всегда звучат безумно, – парировал Дюк, вставая и потягиваясь так, что кости затрещали. – Особенно в этом мире. Готовь ножик, следопыт. Сегодня тебе предстоит не тихая охота, а очень громкая и быстрая пробежка.

Руины старого городка, лежавшие на подступах к заветной метке на карте, были местом, где смерть и жизнь заключили противоестественный брак. Это был не просто мертвый город, застывший во времени. Это был организм, пораженный чужеродной, агрессивной жизнью. Мутировавшая флора не просто росла здесь, она пожирала. Деревья с корой, напоминающей черный, потрескавшийся хитин, прорастали прямо сквозь асфальт, приподнимая и ломая его, как тонкую корку льда. Лианы, толстые, как человеческое предплечье, и покрытые липкой, маслянистой слизью, оплетали каркасы машин и балконы домов, стягивая их в плотные, уродливые клубки. Из темных провалов окон свисали, похожие на легкие или печень наросты, пульсирующие в такт невидимому биению. Воздух был густым, сладковато-приторным, с горькой нотой разложения и едва уловимой, щекочущей нос споровой пылью. Город был одновременно и мертв, и ужасающе жив.

Они двигались осторожно, как призраки в зеленом аду. Впереди, широко расставив ноги и держа винтовку Шелдана наготове, шагал Дюк. На нем был длинный, темно-серый плащ с капюшоном, трофей с погибшего Искателя. Ткань была прочной, потертой, с множеством карманов и скрытых креплений. В этом облачении, с профессиональным оружием в руках, Дюк преобразился. Из загнанного беглеца он превратился в фигуру почти мифическую, сурового рейнджера, следопыта новых времен. Походка его стала увереннее, почти бесшумной, а взгляд, скользивший по аномальным зарослям, был лишен страха, лишь аналитической оценкой угрозы. Винтовка на его плече была не просто оружием, а символом. Она придавала ему ту самую опору, которой ему так не хватало, и Коди видел это.

Сам Коди шел следом, чувствуя непривычный вес за спиной. Рюкзак, набитый снаряжением и пайками, давил на лямки. За спиной болтался автомат, снятый с одного из бандитов, грубая, тяжелая вещь, которую он еще не держал в руках. Но главная тяжесть была не физической. Он шел, глядя на спину Мэй, которая двигалась перед ним. Его ум лихорадочно искал слова. Что сказать? Как разорвать это ледяное молчание, в котором она утопала? «Все будет хорошо»? Ложь. «Я их всех убью»? Это было его топливо, но не ее утешение. Он понимал, что никакие слова не закроют пропасть в ее душе. Там была пустота, оставленная семьей, друзьями, всем миром, который она знала. Эта пустота была слишком велика, слишком черна, чтобы ее заполнить.

И тут Мэй, словно почувствовав его взгляд, обернулась. Не полностью, лишь на мгновение, бросив короткий взгляд через плечо. И в этом взгляде, в глубине ее синих, все еще опухших от слез и побоев глаз, Коди увидел не боль, не отчаяние. Он увидел надежду. Хрупкую, испуганную, но настоящую. Она смотрела на него, как на единственную точку опоры в рушащейся вселенной. И в этот миг ему стало ясно как день: в этом новом, чудовищном мире они остались друг у друга. Он и она. И он, поклялся он себе с железной решимостью, которую почерпнул из своей ярости, не допустит, чтобы с ней что-то случилось. Никогда.

Его взгляд перешел на широкую спину Дюка в плаще. И он понял еще одну вещь. Помимо него, в этом мире был еще один человек, которому он мог, скрепя сердце, доверить защиту Мэй. Этот человек был жесток, циничен и шел к своей цели по трупам. Но он был предсказуем. Он держал слово. И он был силен.

Преодолевая пустошь, карабкаясь через груды битого кирпича, обходя участки земли, откуда тянулись похожие на щупальца побеги с острыми шипами, Дюк метко окрестил их «жаждущими плоти», Коди не спускал глаз с Мэй. Он наблюдал, как она, несмотря на шок, инстинктивно изучала новую реальность. Ее глаза, когда она не смотрела прямо перед собой, блуждали по чудовищным пейзажам. В них мелькало то же самое, что он чувствовал когда-то: удивление перед этой искаженной, пугающей красотой, и первобытный, леденящий страх перед непостижимыми формами жизни. Он видел в ней себя, попавшего сюда впервые, и это зрелище было одновременно душераздирающим и странно обнадеживающим. Она еще не сломалась окончательно.

Когда косые, багровые лучи угасающего солнца начали пробиваться сквозь сплетение крон и руин, окрашивая мир в цвета запекшейся крови, Дюк остановился у подножия полуразрушенной водонапорной башни. Он жестом велел им замереть и, припав на одно колено, долго всматривался вдаль, в узкое ущелье между двумя оползнями из бетона и стали.

– Мы почти на месте, – наконец произнес он, не оборачиваясь. Его голос в наступающей вечерней тишине звучал особенно громко. – Ущелье впереди. Там, по идее, и должно быть это «гнездо». Засядем на наблюдательном пункте, осмотримся, поймем, с чем имеем дело.

Коди пристроился рядом, скинув с плеч рюкзак. Непривычный вес автомата тянул его вниз.

– И как будем выманивать? – спросил он, уже представляя себе нечто огромное и зубастое.

– Шумом, – без обиняков ответил Дюк, доставая из кармана плаща маленький, но мощный бинокль тоже, судя по всему, трофейный. – Сначала нужно понять, что там и сколько. Потом – аккуратно постучать в дверь. Бросить что-нибудь громкое. А потом… – он обернулся, и в его глазах в сумерках вспыхнул знакомый азарт, – …побегать придется. Быстро и очень целенаправленно. В сторону лагеря.

Коди кивнул, мысленно уже прорисовывая маршрут. Потом его взгляд снова упал на Мэй. Она стояла чуть поодаль, прислонившись к ржавому борту какого-то танка, вросшего в землю по самые гусеницы. Она не смотрела на них, ее взгляд был устремлен куда-то в пространство, но все ее тело, сжатые плечи, скрещенные на груди руки, говорило о сильнейшем внутреннем напряжении. Волнении, граничащем с паникой.

– А как же она? – тихо спросил Коди.

Дюк последовал за его взглядом. Он видел то же самое. Видел испуганную девочку в изорванной одежде, затерявшуюся в кошмаре.

– Ее нужно куда-нибудь спрятать, – так же тихо ответил он, без эмоций. – Надежно. Пока мы будем заниматься… ну, выманиванием. Потом вернемся и заберем.

Они подошли к Мэй. Она вздрогнула, когда тени от них упали на нее.

– Нет, – вырвалось у нее сразу, голос срывающийся, хриплый от молчания и слез. Она отпрянула, прижавшись спиной к холодному металлу. – Не бросайте меня. Пожалуйста. Не оставляйте здесь одну.

Слезы, которых, казалось, уже не осталось, снова хлынули по ее грязным щекам. Это были слезы абсолютного, детского ужаса перед одиночеством в этом месте.

Дюк не стал спорить. Не стал давить. Он медленно, очень осторожно, присел перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Его лицо в сгущающихся сумерках было серьезным, но не жестоким.

– Мэй, слушай меня, – начал он, и его голос, обычно резкий и командный, стал на удивление спокойным, размеренным, как стук надежного механизма. – Мы тебя не бросим. Никогда. Слышишь? Мы найдем безопасное место. Укрытие. Ты будешь там сидеть тихо, как мышка. А мы пойдем и… устроим небольшой переполох неподалеку. Потом, когда все закончится, мы сразу же вернемся за тобой. Это не бросить. Это тактика. Так безопаснее. Для тебя. И для нас, потому что мы будем знать, что ты в надежном месте, и не будем отвлекаться.

Его слова не были сладкими. Они были честными и логичными. И в этой честности, в этой железной уверенности, с которой он их произносил, была сила. Даже Коди, слушая его, почувствовал, как собственный пульс немного замедлился.

Мэй перевела заплаканный взгляд с Дюка на Коди. Она искала подтверждения. Искала в его глазах ту же уверенность или, наоборот, сомнение. Коди не стал ничего говорить. Он просто посмотрел на нее и кивнул. Один раз. Твердо. Так, как когда-то кивал отец, давая понять, что план верен и его нужно выполнять.

Этот кивок, кажется, подействовал сильнее любых слов. Доверие, которое она питала к нему, столкнулось со страхом и перевесило. Она сглотнула ком в горле, вытерла лицо грязным рукавом и, все еще не в силах говорить, тоже кивнула в ответ. Согласие. Пусть и вымученное, пусть и полное страха, но согласие.

Дюк встал, удовлетворенно хмыкнув.

– Вот и славно. Тогда ищем укрытие. И чем темнее станет… тем лучше для нашего маленького представления.

Они нашли укрытие в стороне от основной дороги, посреди поляны, где когда-то случилось жуткое дорожно-транспортное происшествие с природой. Старый внедорожник, возможно, пытавшийся бежать от Катаклизма, теперь лежал на боку, как дохлый стальной жук, наполовину вросший в землю и оплетенный не агрессивным растением, с сизыми листьями. Окна были выбиты, салон выветрен и засыпан грязью, но сам корпус казался крепким, хорошая металлическая скорлупа.

Дюк подошел к задней двери, которая смотрела в небо. Ручка была погнута, механизм заклинило. Он не стал церемониться. Уперся плечом в стойку, взялся обеими руками за край двери, собрался с силой, мышцы на его спине напряглись под плащом, и с глухим, пронзительным скрежетом ржавого металла рванул на себя. Дверь поддалась, отъехав на несколько сантиметров. Еще один рывок, и проход, достаточный для человека, был открыт.

– Ну, вот и наша люкс-каюта, – проворчал он, заглядывая внутрь. Пахло сыростью, плесенью и старым бензином. – Малышка, посидишь тут. Только, ради всего святого, не шуми. Услышишь что-нибудь подозрительное… не высовывайся, как сурок из норы. Твоя задача, стать частью интерьера. Поняла?

Мэй посмотрела в темный, неуютный зев салона. На ее лице промелькнула тень прежней, брезгливой Мэй, которая воротила нос от грязной обуви. Но тень тут же сменилась решимостью выживания. Она кивнула, коротко и четко, и, подобрав полы своей поношенной куртки, ловко проскользнула внутрь.

Дюк скинул с плеча свой объемистый рюкзак, с которым не расставался с самого утра. Он раскрыл его, быстро и ловко, как фокусник, доставая нужное: тот самый динамо-фонарь, который закрепил у себя на ремне, две обоймы к винтовке Шелдана, засунутые в нагрудные карманы плаща. Потом он засунул руку глубже и вытащил из рюкзака что-то завернутое в тряпку. Развернул, внутри лежала увесистая банка тушенки, пластиковая бутылка с водой и… Пистолет. Небольшой, но солидный, с облезлой синей вороненой сталью. Дюк протянул его, рукояткой вперед, Мэй.

– Еда, вода, – кивнул он на банку и бутылку, просунутые в салон. – И вот это. На крайний пожарный. Положи рядом. Если услышишь шаги, а голос окажется не нашим… а наши, надеюсь, ты узнаешь, то не геройствуй. Целься в центр туловища и нажимай на этот крючок, – он ткнул пальцем в спусковую скобу. – Пока не кончатся патроны или не кончится тот, кто пришел. Простое правило.

Мэй, сидя в полумраке салона, осторожно взяла оружие. Оно казалось неподъемно тяжелым в ее маленькой руке. Она посмотрела на него, потом на Дюка, и снова кивнула. В ее глазах читалась не паника, а сосредоточенная, смертельная серьезность. Она поняла.

Дюк обернулся к Коди, который стоял рядом, все еще с тяжелым рюкзаком за спиной и болтающимся на плече автоматом.

– А ты что, собрался на марафон в таком виде? – спросил он, приподняв бровь. – «Быстрая пробежка», я говорил. Не «поход с туристическим снаряжением на выживание». С этим весом тебя догонит даже ленивый мутант-слизняк.

Коди, увлеченный подготовкой и внутренней концентрацией, немного растерялся. Он привык, что рюкзак, это часть его, как вторая кожа. Но логика Дюка была железной. Он скинул рюкзак с плеч, чувствуя мгновенное облегчение, и просунул его вслед за первым рюкзаком в салон внедорожника.

– Присмотри, – бросил он Мэй.

Потом он встряхнулся, поправил ремень, на котором висел автомат, пистолет-пулемет, как пояснил Дюк, проверил, не мешает ли он движению, и захлопнул покореженную дверцу, оставив лишь щель для воздуха. Мэй была внутри, вооруженная, с припасами и приказами. По крайней мере, так безопасно, как только возможно в этом мире.

Дюк оценивающе осмотрел его. Без тяжелого рюкзака Коди казался выше, подвижнее. ПП на ремне сидел правильно, нож в ножнах у бедра не болтался. Уголки губ Дюка дрогнули в том, что у него проходило за улыбку.

– Вот так-то лучше. Теперь ты похож не на вьючного ослика, а на… ну, скажем так, на проворного и злого горного козлика. Готового бегать и бодаться. Ну что, пацан? Вперед, навстречу приключениям и тактическому хаосу? – Он похлопал его по плечу, и в этом жесте была странная смесь солдатского братства и почти отеческой гордости. – Покажем этому «гнезду», как у нас тут принято нарушать спокойный вечер.

…

Они залегли на склоне поросшего чахлым мхом холма, за которым начиналось ущелье. Тот самый «грот» или «пещера» на карте оказался не пещерой вовсе. Это было чудовищное, пульсирующее жизнью сооружение.

Нагромождение корней, лоз, переплетенных ветвей и каких-то органических, похожих на застывшую смолу образований создавало огромную, бесформенную гору. Она заполняла узкую часть ущелья почти до самых краев, достигая высоты трехэтажного дома. Поверхность ее не была статичной, она медленно, почти незаметно дышала, колыхалась, как гигантский легкое, сделанное из коры и слизи. Из темных провалов и щелей между корнями сочился слабый, фосфоресцирующий зеленоватый свет, и в воздухе стоял густой, сладковато-медовый запах, перебиваемый едкой ноткой разложения и чем-то химически-острым, вроде уксуса. По всей поверхности копошились, сновали, выползали и заползали внутрь мелкие, с собаку размером, существа с множеством лап и хитиновыми блестящими панцирями. Это было не логово. Это был ульей.

Дюк, лежа на животе рядом с Коди, беззвучно свистнул.

– Ну вот, добрались. Добро пожаловать в пятизвездочный отель «У Когтистой Мамочки». Завтрак, обед и ужин входят в стоимость номера. В качестве постояльцев.

Он приподнялся на локтях, достал бинокль.

– План прост, как пять копеек. Мы будем бежать… – он отвел бинокль от глаз и указал пальцем в сторону, противоположную лагерю, вглубь более дикого, заваленного буреломом леса, – …вон туда. Но недолго. Ровно до тех пор, пока за нами не высыпет весь этот радостный зверинец. Потом… резкий поворот налево, и марш-бросок к нашему целевому адресу. Понял?

Коди смотрел на логово, пытаясь разглядеть хоть что-то знакомое, хоть какую-то логику. Он видел только хаотичное движение и ощущал исходящую оттуда волну первобытной, коллективной угрозы.

– Смотри, – прошептал Дюк, снова поднося бинокль к глазам. – Не на основную массу. На верхушку. Левее, где тот нарост, похожий на опрокинутый гриб.

Коди прищурился, всматриваясь. И тут его взгляд поймал движение. Что-то крупное, угловатое, цвета запекшейся земли и темно-зеленого мха выползло из одной из черных щелей на самой макушке «горы». Оно потянулось, расправив конечности. Их было восемь. Длинных, сегментированных, покрытых жесткими щетинками. Тело было приземистым, каплевидным, с массивной головогрудью. Паукообразный мутант. Размером… размером с него самого. Оно неспешно обходило свой пост, ощупывая длинными, антенноподобными педипальпами поверхность логова. Потом замерло, как часовой.

– Теперь понятно, кто у нас тут в меню, – удовлетворенно констатировал Дюк, опуская бинокль. – Пауки. Или что-то очень на них похожее. И этот красавчик, – он кивнул в сторону часового, – не самый большой деликатес в этом ресторане. В таком гнезде их обычно штук двадцать, если не больше. Рабочие, солдаты, няньки… и, конечно, сама царица-мать где-то в самом нутре. Такая, что нашего друга с винтовкой на завтрак схавает, даже не поперхнется.

Коди невольно взглянул на мутанта, потом на Дюка, его глаза были широко раскрыты.

– Я… я впервые такое вижу, – выдавил он. – И ты говоришь, их там еще целая свора?

– Целая свадьба, крестины и поминки разом, – парировал Дюк, и в его голосе снова зазвучал тот самый, чёрный юмор. – Нечего, пацан. Ничего, скоро познакомишься поближе. Точнее, не так… они с тобой захотят познакомиться поближе. Очень близко. Настолько близко, что будут считать твои внутренние органы своей законной добычей. Поэтому придется бежать. Очень быстро бежать. Если, конечно, не хочешь, чтобы из тебя сделали консервы. Точнее, высосали все соки через дырочки в хитиновых соломинках. Приятного аппетита.

Он хлопнул Коди по плечу. Тот вздрогнул, но не от страха, а от резкого выброса адреналина. В голове застучал примитивный, но четкий ритм: приманить, побежать, отвести, спастись.

Обернувшись к Дюку, он спросил, и его голос уже не дрожал:

– А там, в лагере? Как они точно переключатся на них, а не продолжат гнаться за нами?

Дюк усмехнулся, будто ждал этого вопроса.

– Факторы, пацан. Факторы. У них там, костры. Громкие крики. Много теплой, сочной плоти, которая не убегает, а сидит на месте и наверняка уже выпила немало того самого самогонка. А мы? Мы… две тощие, вонючие, быстрые тени. Мы для них, закуска на бегу. А лагерь, это целый пиршественный стол. Они не дураки. Выберут стол. Особенно если мы им его красиво преподнесем, заведем прямо под забор с громким криком «Кушать подано!»

Коди сжал поудобнее пистолет-пулемет на ремне. Оружие было холодным и бездушным, и это успокаивало.

– Ладно, – выдохнул он. – Давай начинать. А там… посмотрим.

Дюк посмотрел на него, на это юное, испачканное грязью и уже познавшее смерть лицо, на эти глаза, в которых страх боролся с решимостью и понемногу проигрывал. И на его собственном, обычно каменном лице, расплылась широкая, почти что отеческая улыбка.

– Так держать, следопыт. Именно так. «Давай начинать, а там посмотрим», это наша новая семейная молитва. Ну что, пойдем пошумим? Только давай без фанатизма, не надо прямо в гнездо гранату кидать. Просто вежливо постучимся и побежим, как ошпаренные. Договорились?

План «вежливого стука» требовал тишины и точности. Они обошли пульсирующее логово широкой дугой, держась под ветром, чтобы их запах не донесся до бесчисленных щелей и ходов. Дюк вел их так, чтобы после выстрелов путь к отступлению лежал прямо за их спинами, ровная, относительно чистая просека, ведущая к лесу, а за ним, к лагерю.

Заняв позицию за толстым, полуразрушенным бетонным блоком, они замерли. Дюк плавно выдвинул ствол винтовки Шелдана, прильнул к прицелу. Его дыхание замедлилось, тело стало недвижимым, слившись с камнем. Коди последовал его примеру, уперев приклад ПП в плечо. Его сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. Он сканировал хаотичную поверхность гнезда, выискивая движение.

– Ждем выгодную цель, – прошептал Дюк, не отрываясь от прицела. – Не рабочую мелочь. Солдата. Охранника. Кого-то заметного.

Минута тянулась бесконечно. И вот, из-под нависающего козырька из сплетенных корней вылезла не очередная тварь размером с собаку, а нечто более солидное. Еще один паукообразный мутант, чуть крупнее того часового на вершине. Он неторопливо начал карабкаться вверх по склону, его хитиновые лапы с глухим постукиванием цеплялись за неровности.

– Вот наш билет на вечеринку, – почти беззвучно выдохнул Дюк. Его палец плавно лег на спуск. – На счет три. Целься в центр массы. Раз… два…

Он не договорил «три».

Грохот разорвал тишину, казавшуюся до этого абсолютной. Глухой, приглушенный хлопок винтовки Шелдана слился с резкой, оглушительной очередью из ПП Коди. Звук был чудовищно громким в этой давящей тишине. Мутант вздрогнул, будто его ударили невидимым молотком. От его брюшка отлетели куски хитина, брызнула темная, маслянистая жидкость. Он попытался рвануться в сторону, но его лапы подкосились, и он, кувыркаясь, покатился вниз по склону, с грохотом ломая мелкие отростки и издавая пронзительный, шипяще-скрежещущий звук боли.

– Валим! – рявкнул Дюк, уже вскакивая на ноги.

Они сорвались с места как по команде. Не оглядываясь, не думая, только бежать. Ноги сами несли их по намеченной просеке. Адреналин ударил в кровь Коди такой мощной волной, что мир вокруг на мгновение потерял цвет и звук, кроме свиста ветра в ушах и грохота собственных ботинок по земле.

И тут сзади, от логова, донесся звук. Сначала один, высокий, визгливый, как скрежет металла по стеклу. Потом другой, третий. И вот уже десятки, сотни таких звуков слились в один пронзительный, яростный вой. Это был не звук отдельного существа. Это был рев разгневанного улья, крик мобилизованной армии хитина и яда.

– Вот и гости! Добро пожаловать на забег! – выкрикнул Дюк, обернувшись на бегу, и в его крике слышалась не паника, а лихая, почти безумная удаль. – Не зевай, пацан! Беги, как будто от тебя зависит, станешь ли ты сегодня жидким обедом!

Коди бежал, вжимая голову в плечи. Сзади, поверх воя, он уже слышал другой звук, быстрый, сухой, частый стук. Это были не шаги. Это было цоканье. Десятки, сотни хитиновых лап, несущихся по земле, по камням, по стволам деревьев. Звук приближался. Страх, холодный и липкий, пополз по спине, покрывая ее мурашками. В голове пронеслось единственное связное, матерное слово, выражающее весь ужас ситуации. И в этот момент его нога, уже заплетающаяся от усталости и дикого напряжения, на полном ходу зацепилась за торчащий из земли корявый корень.

Он не упал, а полетел вперед, потеряв равновесие. Мир перевернулся. Земля ударила его в плечо, затем в бок, выбивая воздух. Он перекатился, оглушенный, и, инстинктивно обернувшись, вскинул ПП. Прямо перед ним, в полутора метрах, возвышалась фигура. Не та, что гналась сзади. Эта была уже здесь. Она, должно быть, вынырнула из боковой тропы или упала с дерева. Мутант-паук. Его размеры вблизи казались чудовищными. Брюшко, покрытое колючими выростами, восемь глаз-бусинок, холодно мерцающих в полутьме, и хелицеры, с которых капала едкая слюна. Он уже заносил переднюю пару лап, чтобы схватить добычу. У Коди не было времени на прицеливание. Не было времени на страх. Был только один рефлекс. Он зажмурился, отвернул лицо и вдавил спусковой крючок, удерживая его.

Очередь из ПП ударила в упор. Оглушительная дробь выстрелов, яркие вспышки, едкий запах пороха. Пули, словно молотки, вбили мутанта в землю. Хитин крошился, темная жидкость фонтанировала, смешиваясь с грязью. Тварь дернулась, издала короткий, хлюпающий звук и обмякла.

Прежде чем Коди смог понять, что произошло, сильная рука вцепилась ему в куртку у плеча и резко дернула на себя. Он вскочил на ноги, спотыкаясь.

– Быстрее, черт бы тебя побрал! Не любуйся! – проревел Дюк прямо в ухо, его лицо было искажено не злобой, а яростной концентрацией.

Коди, еще не придя в себя, бросил взгляд через плечо. На поляне, откуда они только что выбежали, уже копошилась темная, шевелящаяся масса. Десятки блестящих в последних лучах солнца спин, мелькающих лап, сверкающих глаз. Они уже облепили тело своего павшего собрата, но большинство продолжало нестись вперед, к ним.

Они снова рванули в бег. Но падение сделало свое дело. Дыхание у Коди сбилось, в боку закололо, в легких горело огнем. Он бежал, хватая ртом воздух, который, казалось, не попадал в грудь.

– Еще… немного… – хрипло, сквозь зубы процедил Дюк, сам тяжело дыша. – Видишь? Впереди!

И правда, сквозь стволы деревьев вдалеке уже виднелось тусклое, колеблющееся зарево. Костер. Не один, несколько. Лагерь.

Надежда придала Коди сил. Он стиснул зубы, заставил ноги двигаться быстрее. Лагерь был уже близко, они почти…

Резкое, сильное движение вбок сбило его с ног. Не удар, а именно рывок. Дюк, словно поваливший его в первый раз, теперь буквально втянул его в густые заросли папоротника и колючего кустарника у самой опушки. Они рухнули на землю. Прежде чем Коди успел вскрикнуть, тяжелая, потная ладонь Дюка намертво прижалась к его рту, зажимая его.

– Тссссс! – прошипел Дюк прямо в его ухо, и в этом шипении была вся мощь его воли. – Теперь, тихо. Слышишь? Тише мышиного пердежа. Дыши через нос. Медленно.

Он лежал, прижав Коди к земле, его собственное тело было напряжено как струна. Из-за кустов доносился нарастающий цокот сотен лап и неистовый, яростный вой обманутого улья. Но он несся мимо. Прямо по их следу. Прямо на зарево костров, на громкие голоса и запах немытой человечины, что уже доносились из лагеря бандитов, расположенного всего в двухстах метрах.

Время, проведенное под тяжестью Дюка в холодных зарослях, растянулось в вечность. Но эта вечность была наполнена звуками ада. Из лагеря, до которого было рукой подать, доносился невообразимый хаос. Крики. Не боевые, а те, что вырываются из глотки, когда ее уже рвут когти и клыки, высокие, пронзительные, полные абсолютного ужаса и боли. Резкая, беспорядочная стрельба: короткие очереди автоматов, глухие выстрелы из обрезов, звонкие хлопки пистолетов. И поверх всего, грохот. Грохот падающих конструкций, ломаемого дерева, тяжелых тел, бьющихся о землю. И постоянный, оглушительный фон: шипение, скрежет хитина, тот самый многоножный цокот и яростные, скрежещущие вопли мутантов.

Коди лежал, вжимаясь лицом в сырую землю, и его мозг, помимо его воли, рисовал картины. Он видел, как тени с восемью лапами врываются в круг света костров. Видел, как люди в ужасе разбегаются, стреляют наугад, попадая друг в друга. Видел, как кого-то затягивают в темноту с коротким, обрывающимся визгом. Тепло и тяжесть Дюка, прижимавшего его, были единственными реальными ощущениями в этом кошмаре звуков. Это был якорь, не дающий сойти с ума.

Они пролежали так, казалось, целую вечность. Постепенно какофония начала стихать. Выстрелы стали редкими, одиночными, потом и вовсе прекратились. Крики сменились предсмертными хрипами, а потом и они затихли. Остался лишь победный, насыщенный скрежет и чавкающие звуки пиршества, которые вскоре тоже стали удаляться, растворяясь в лесу. Паучье войско, удовлетворив голод и ярость, возвращалось в свое логово.

Дюк наконец шевельнулся. Он медленно, очень осторожно приподнялся на локтях, прислушиваясь к последним отголоскам ночи. Потом перевернулся и сел, все еще находясь в кустах.

– Ты как? – спросил он Коди, его голос был хриплым от напряжения, но спокойным.

Коди попытался пошевелиться. Все тело ныло, а одна нога, на которую он припал, затекла и кололась тысячами иголок.

– Нормально, – прошептал он, растирая онемевшую конечность. – Только ногу отлежал.

– Ладно, – Дюк встал, отряхивая с плаща листья и хвою. Его движения были осторожными, но решительными. – Давай вставай. Посмотрим, что у нас получилось. Оружие наготове. Не расслабляйся. Этих тварей не так много было, если честно. Да и в лагере, судя по шуму, бойцов было от силы человек десять-пятнадцать, не больше. Так что, думаю, друг друга благополучно перебили. Хотя кто-то из самых шустрых или самых трусливых мог и выжить, отсидевшись в норе. Будь внимателен, как на минном поле.

Коди кивнул, вставая. Он потянулся за ПП, висевшим на ремне, и перевел предохранитель. Оружие в руках снова придало ему ощущение контроля, пусть и иллюзорного.

Они выдвинулись из укрытия. Темнота после ярких вспышек костров казалась еще гуще, еще враждебнее. Лишь тусклое, дымное зарево впереди маячило, как призрачный маяк, ведущий не к спасению, а к последствиям бойни. Чем ближе они подходили, тем отчетливее проступали детали. Сначала запах. Не просто гари. Сладковато-приторный дух паленого мяса, смешанный с железным запахом крови и едкой, химической вонью внутренностей мутантов. Потом, звуки. Тишина здесь была еще страшнее, чем шум боя. Ее нарушали лишь потрескивание догорающих головешек да редкие, жуткие стоны, доносящиеся из темноты. И, наконец, картины. Лагерь, еще несколько часов назад бывший угрозой и олицетворением зла, теперь лежал в руинах. Палатки были порваны в клочья и залиты темной слизью. Бараки с проломленными стенами. Повсюду валялись тела. И люди, и мутанты, перемешанные в чудовищном танце смерти. Некоторые бандиты были просто растерзаны, их конечности неестественно вывернуты, животы распороты. Другие, судя по огнестрельным ранам, пали от пуль своих же товарищей в панике. Мутанты тоже полегли не все, многие были изрешечены пулями, с оторванными лапами, с развороченными брюшками, из которых вытекала вязкая, черная субстанция.

Коди остановился у одного из костров. В самом его центре, обняв горящее бревно, лежал обуглившийся труп бандита. Его рот был раскрыт в беззвучном крике, а из груди торчала обломанная, обгоревшая лапа мутанта. Запах был невыносимым.

– Ничего, привыкнешь, – сухо бросил Дюк, проходя мимо. Его взгляд уже не был прикован к ужасам. Он методично сканировал периметр, ища признаки жизни или опасности. – Ищи раненых. Добивай. Не оставляем хвостов.

Они начали двигаться сквозь лагерь, переступая через тела, обходя еще тлеющие угли. Коди видел, как Дюк подходил к каждому телу бандита, переворачивал его сапогом, приглядывался к лицу, иногда наклонялся, чтобы проверить пульс, и, если находил признаки жизни, приканчивал быстрым, безжалостным ударом ножа в основание черепа. Это была не жестокость. Это была гигиена.

– Кого ищешь? – не выдержал Коди, видя, как Дюк особенно внимательно вглядывается в одно из обезображенных лиц.

– Того, кто меня тут держал, – ответил Дюк, не отрываясь от работы. – Командира этого цирка. Старого знакомого, можно сказать. Тебе бы тоже хорошенько посмотреть. Может, и твои «друзья» тут затесались.

Слова прозвучали как удар. Коди не думал об этом. Его месть была абстрактной, «им всем». Но теперь, глядя на эти лица, некоторые из которых, несмотря на кровь и грязь, были молодыми, почти мальчишескими, он почувствовал странную пустоту. Он хотел найти кого-то конкретного? Того здоровяка, что бил его в лагере? Или того, с рыжей бородой, что хохотал громче всех у костра?

Он медленно пошел между развороченных палаток. Его взгляд упал на одну, маленькую, походную, отороченную грязным брезентом. Она чудом уцелела, лишь одна стенка была порвана. Из-за полога не доносилось ни звука. Коди остановился перед ней. Сердце застучало чаще. Он взял ПП наизготовку, пальцем на спуске. Другой рукой он резко дернул за полог, откинув его в сторону. Внутри, прижавшись в дальнем углу на груде тряпья, сидел человек. Не подросток. Взрослый мужчина, лет сорока, с обветренным, испуганным лицом и сединой в щетине. В его руках, дрожащих как в лихорадке, был зажат большой тесак. Но он держал его не как оружие, а как оберег, прижимая к груди. Его глаза, широко распахнутые, от животного страха. Он смотрел на Коди, не видя в нем угрозы, а видя лишь еще один призрак этого кошмара.

Он открыл рот, и из него вырвался хриплый, сдавленный шепот:

– Они… они ушли? Пр-прошли?

Коди молчал. Он смотрел на этого человека. И что-то щелкнуло в памяти. Не лицо, оно было в тени, да и тогда, в темноте заброшенного цеха, он видел его мельком. Но поза. Манера сидеть, сгорбившись. И особенно, голос. Хриплый, с характерной хрипотцой, как будто горло было перебито когда-то давно. Это был тот самый, что стоял над ним тогда, в «Стальных Руинах». Тот, чей удар отправил Коди в темноту, из которой он вышел уже в аду лагеря бандитов.

Злость, которую он держал в узде, нахлынула с новой, ослепляющей силой. Она была горячей, острой, как раскаленная игла. Это был не абстрактный враг. Это был тот, кто начал.

В этот момент сзади подошел Дюк, бесшумно ступая по пеплу.

– Что тут? – тихо спросил он, заглядывая через плечо Коди в палатку.

Бандит перевел взгляд с Коди на Дюка. И в его глазах, помимо страха, промелькнуло дикое, невероятное узнавание.

– Эй, бедолага, – с ледяной, почти дружеской насмешкой сказал Дюк, присаживаясь на корточки у входа. – Как ты умудрился выжить? Отсиделся в своей норке, пока твои кореши становились фаршем?

Бандит сглотнул, его кадык заходил ходуном.

– Это… вы? – прохрипел он, и в его голосе было столько изумления, что оно почти затмило страх. – Но… как? Вы же… вас там, в лесу…

Он не договорил. Его взгляд снова устремился на Коди, и, видимо, в его чертах он тоже что-то узнал. Мальчишку из общины. Того самого, что сбежал.

Коди не стал его слушать. Не стал задавать вопросов. Слова Дюка «добивай» звучали у него в голове, но это был не приказ. Это было подтверждение. Он вскинул ПП. Движение было резким, почти судорожным. Его палец, уже лежавший на спуске, нажал на него. Грохот в замкнутом пространстве палатки был оглушительным. Короткая, но плотная очередь ударила бандиту в грудь и живот. Тело дернулось, отброшенное к стенке палатки. Тесак выпал из ослабевших рук. Кровь, алая и яркая в тусклом свете, хлынула на грязные тряпки, заливая их. Лицо бандита застыло в гримасе абсолютного, непонимающего ужаса. Он не успел даже вскрикнуть.

Тишина. Только звон в ушах от выстрелов и запах пороха, смешивающийся со смрадом смерти вокруг. Дюк, сидевший на корточках, от неожиданности резко дёрнулся. Он посмотрел сначала на тело, потом на Коди. На лицо мальчика, искаженное не яростью, а каменной, пустой решимостью. В глазах Коди не было торжества. Была только выполненная работа.

Дюк медленно встал. Он подошел, положил тяжелую, твердую ладонь на плечо Коди и слегка сжал его.

– Молодец, – сказал он просто, без эмоций, как констатировал бы факт. – Чистая работа. Пойдем дальше. Нужно проверить всю территорию. И найти, что они тут награбили. Может, пригодится.

Он развернулся и пошел дальше, вглубь разрушенного лагеря, в темноту, освещенную лишь угасающими кострами. Коди еще секунду постоял, глядя на тело в палатке. Потом, не оборачиваясь, последовал за Дюком. Тяжесть оружия в руках казалась теперь естественной. А тяжесть в душе… Ее он просто отложил на потом. Как и все остальное. Сейчас нужно было работать.

Они прошли вглубь лагеря, двигаясь по уже знакомым, но теперь неузнаваемо искаженным улочкам. Воздух здесь был еще гуще от смерти, и его невозможно было назвать просто запахом, это была физическая субстанция, обволакивающая кожу, въедающаяся в одежду. Следы бойни становились все более чудовищными. Тут лежало тело, буквально разорванное пополам, внутренности, похожие на гигантских бледных червей, вывалились наружу и уже покрывались перламутровой росой мушиных яиц. Там, голова, оторванная и закатившаяся под обломки стола, с застывшим на лице выражением немого вопрошания. Кровь, уже темная и липкая, стояла в лужах, смешиваясь с черной, маслянистой субстанцией из тел мутантов.

И вот они подошли к ней. К центральной палатке. К тому месту, где когда-то решались судьбы, где делили добычу и строили планы. Шатёр был огромным, но теперь он напоминал потроха гигантского зверя. Брезентовые стенки в нескольких местах были разорваны в клочья, не ножами, а чем-то огромным и сильным, оставившим зазубренные, рваные края. Через один из таких проломов, размером с дверь, лился тусклый свет изнутри, смешанный с густой тенью.

Они замерли у входа. Коди заглянул внутрь.

Центр палатки занимала огромная, темная масса. Тело мутанта-солдата, самого крупного из тех, что они видели. Его каплевидное брюшко, покрытое хитиновыми шипами, было буквально изрешечено пулями, из ран сочилась черная, густая, почти как смола, жидкость, залившая пол. Одна из его передних лап, толщиной с человеческую ногу, была оторвана и валялась в стороне, все еще подергиваясь нервными спазмами. Рядом, под его обмякшим телом и вокруг, в причудливых, застывших позах агонии, лежали человеческие тела. Кто-то был раздавлен, кто-то пронзен обломками хитина, кто-то, судя по огнестрельным ранам на спине, застрелен в спину при попытке бегства.

Дюк без лишних слов перешагнул через порог, хрустнув осколком хитина под сапогом. Его взгляд был холодным и методичным. Он начал обходить помещение, переворачивая сапогом тела, вглядываясь в лица, уже обезображенные смертью, в поисках одного конкретного. Коди последовал за ним, но его внимание приковал сам масштаб разрушения. Это был эпицентр. Место, где, судя по всему, держали последний, самый отчаянный бой. Стены палатки были забрызганы не только кровью, но и содержимым человеческих черепов и грудных клеток. На одном из опорных столбов висела оторванная рука, все еще сжимающая рукоять ножа.

И тут Дюк остановился. Он стоял над одним из тел, придавленным грудой обломков и телом меньшего мутанта. Он уперся ногой в хитиновый панцирь и с силой откатил его в сторону. Потом, наклонившись, взял за куртку и перевернул лежавшего внизу человека.

Это был он.

Тот самый. Человек с лицом, высеченным из гранита и цинизма. Командир. Тот, кто с той самой, неторопливой, садистской улыбкой показывал Коди останки его отца, как будто демонстрировал трофей. Теперь эта улыбка была стерта с его лица. Оно было бледным, в грязи и запекшейся крови, текущей из раны на виске. Но грудь его слабо, прерывисто поднималась. Он был жив. Чудовищно избит, с явно сломанными ребрами, одна кость неестественно выпирала под кожей на боку, но жив.

Дюк присел на корточки рядом, и на его губах, обычно поджатых, появилась та самая, леденящая душу улыбка, которую Коди видел лишь пару раз.

– Ну вот, – произнес Дюк тихо, почти ласково. – А я-то думал, ты сдох, как крыса. Рад, что ошибся. Очень рад. Нужно же было как следует попрощаться.

Коди подошел ближе. Весь мир сузился до этой фигуры на полу. Звуки, тишина лагеря, потрескивание огня где-то снаружи, исчезли. В ушах был лишь бешеный, гулкий стук собственного сердца, отдававшийся в висках. Кровь, казалось, кипела в жилах, но не горячо, а ледяным кипением абсолютной, безраздельной ненависти. Он смотрел на это лицо, и перед глазами снова всплывал отец. Его голова. И эта улыбка над ним. Он хотел только одного. Сейчас. В эту секунду. Он хотел, чтобы этот человек понял. Понял, что он сделал. Понял, за что сейчас умрет. Он искал в его полузакрытых глазах хоть искру осознания.

Дюк что-то говорил, обращаясь к командиру. Какие-то слова о плохом приеме, о незваных гостях. Коди не слышал. Он видел только, как губы Дюка двигаются. Его собственная рука потянулась к ножу на поясе. Но Дюк, не дожидаясь, пока Коди подойдет вплотную или решится на что-либо, плавно поднялся. Он не торопился. Каждое его движение было наполнено страшной, ритуальной значимостью. Он снял с плеча винтовку Шелдана. Не спеша, с мягким щелчком, перевел предохранитель.

– Нужно лучше гостей принимать, ага, – повторил он свою фразу, уже обращаясь не к бандиту, а словно комментируя происходящее для самого себя.

Командир, казалось, на миг пришел в себя. Его глаза, мутные от боли и шока, сфокусировались на дуле винтовки, нависшей прямо над его лицом. В них не было страха. Было лишь усталое, почти обреченное понимание. И, может быть, капля того самого цинизма.

Дюк не стал целиться долго. Ствол опустился на несколько сантиметров, пока не оказался в сантиметре от лба бандита.

Хлопок винтовки с глушителем в замкнутом пространстве был негромким, но весомым. Звук удара пули о кость, короткий, влажный щелчок. А потом, то что увидел Коди, навсегда врезалось в его память. Голова командира не просто откинулась. Она… развернулась. Справа налево, будто по ней ударили не пулей, а тяжелым молотом. Кость черепа не выдержала и лопнула, как скорлупа ореха. Из новой, чудовищной раны выплеснулось нечто, уже не похожее на кровь и мозг в привычном понимании, а на густую, серо-розовую кашу, смешанную с осколками кости и клочьями кожи. Все это с силой шлепнулось на брезентовый пол, забрызгав сапоги Дюка и штанины Коди. Одна половина лица, с еще дымящимся входным отверстием над бровью, осталась относительно целой, застыв в странной гримасе удивления. Вторая половины просто перестала существовать, превратившись в кровавую воронку. В сознании Коди что-то прояснилось. Резко, как после удара. Звук хлопка эхом прошел сквозь эту внезапную ясность. Он смотрел на то, что осталось от лица своего главного врага, и не чувствовал ничего. Ни торжества, ни отвращения. Только пустоту. Месть свершилась. Но она не принесла облегчения. Она просто… закончилась. Как закончился этот человек.

Он поднял глаза на Дюка. Тот медленно опускал винтовку, его лицо было спокойным, почти задумчивым.

– Извини, пацан, – сказал Дюк, встретив его взгляд. В его глазах не было раскаяния. Была лишь суровая, мужская солидарность. – Не удержался. Это и моя месть тоже. За свою семью. За всех, на кого он и ему подобные когда-либо открывали пасть.

Короткая, секундная волна злости, «он был мой!» промелькнула в Коди и тут же угасла. Не было в ней силы. Он кивнул. Не в знак прощения, а в знак понимания.

Дюк развернулся, чтобы выйти из палатки, из этого склепа. И в этот момент взгляд Коди, скользя по груде хлама в углу, наткнулся на знакомые очертания. Что-то темное, потертое, с выцветшей нашивкой.

Его сердце ёкнуло. Он подошел ближе, отодвинув сапогом обломок стула. Это был он. Его старый рюкзак. Тот самый, с которым он ходил в разведку, в котором носил свои «находки». Его выбросили, как мусор, в угол.

Коди присел на корточки перед ним. Странное чувство облегчения, теплое и горькое одновременно, нахлынуло на него. Как будто он нашел не вещь, а кусочек самого себя, своего прошлого, того мальчика, который еще не знал, что такое смерть и ненависть. Он расстегнул центральный клапан дрожащими пальцами. Внутри пахло старой тканью, лесом и… домом. Он запустил руку внутрь. Пальцы нащупали знакомую, ребристую пластиковую поверхность. Он вытащил их. Наушники. Старые, проводные. Те самые, что он нашёл на ферме, чтобы слушать обрывки прошлого мира. Он смотрел на них, вспоминая весь пройденный путь, всё то что он пережил.

Он просидел так, может, минуту, может, пять. Потом аккуратно, почти с нежностью, сунул наушники обратно в рюкзак и застегнул молнию. Он не стал надевать его на плечи. Просто взял в руки, ощутив его знакомый, уютный вес. Это была не добыча. Это была репатриация. Маленькая, никому не нужная, но бесконечно важная победа в этой всеобщей войне на уничтожение.

…

Время в металлической скорлупе внедорожника текло иначе. Оно не текло, оно тянулось, густое, липкое, наполненное каждый миг новым ожиданием ужаса. Мэй сидела, прижавшись спиной к холодной, обивке сиденья, и слушала.

Сначала была тишина. Такая глубокая, что в ушах звенело. Потом, отдаленный, приглушенный грохот выстрелов. Не беспорядочная пальба, а четкие, ритмичные хлопки. Потом наступила пауза, растянувшаяся на мучительные минуты. И затем… затем из глубины леса, с того направления, куда они ушли, донесся кошмар.

Сначала вой. Многоногий, скрежещущий, полный такой первобытной ярости, что по коже побежали мурашки. Потом, крики. Человеческие. Не крики боя, а вопли абсолютного, животного ужаса и агонии. Они врезались в сознание, цеплялись за самые темные уголки памяти и будили там своих двойников. Крики из Ковчега. Крики, которые она слышала, прижавшись к матери в темном тоннеле, перед тем как… Нет. Она зажмурилась, пытаясь выгнать образы. Но они были навязчивее, громче реальных звуков снаружи. В ушах стоял звон выстрелов, от которых падали люди в её общине, лязг металла, голос отца, кричавший что-то неразборчивое, и затем, наступившая тишина, страшнее любых звуков. Её взгляд, помимо воли, упал на пистолет. Он лежал на сиденье рядом, тускло поблескивая синей вороненой сталью в свете, пробивающемся через разбитое стекло. Холодный, бездушный, тяжелый кусок металла. Он был олицетворением всего, что она ненавидела в этом новом мире насилия, смерти, необходимости брать в руки орудие убийства, чтобы просто не стать жертвой.

Она не хотела прикасаться к нему. Ее пальцы, чистые еще в памяти от глины, ягод, от прикосновений к коре деревьев, сжимались в кулаки. Но в голове, поверх воспоминаний, звучал спокойный, уверенный голос Дюка: «Если услышишь шаги, а голос окажется не нашим… целься в центр туловища и нажимай на этот крючок. Пока не кончатся патроны или не кончится тот, кто пришел.» Это не было жестокостью. Это было правилом. Единственным правилом выживания. Она поняла.

И вот тишину снаружи разорвал новый звук. Шаги. Приближающиеся. Не легкие, как у Коди, и не такие уверенно-тяжелые, как у Дюка. Эти были… осторожными. Крадущимися. Но явными. Они шли прямо к машине.

Сердце у Мэй заколотилось где-то в горле, перехватывая дыхание. Волна страха, холодная и тошная, накрыла с головой. Они нашли. Один из них выжил. Или мутант. Или что-то еще. Её ладони вспотели. Промедление могло стоить жизни. Та самая, которую ей только что вернули. Она резко, почти вырвав у себя это движение, схватила пистолет. Металл был ледяным и чужим. Она с трудом обхватила рукоять, подняла оружие, как показывал Дюк, и направила его дрожащими руками прямо на покореженную дверь. Дуло слегка подрагивало, выписывая в воздухе мелкие круги. Она смотрела на дверь, ожидая, что сейчас ее с грохотом сорвут с петель, и туда ворвется что-то ужасное, что утащит ее в темноту, как уже утащило всё остальное.

Шаги приблизились. Вплотную. И остановились прямо за дверью. Тишина. Напряженная, густая. Потом…

Тук-тук-тук.

Не грубый удар, а именно стук. Сдержанный, почти вежливый. Как будто кто-то стучится в дверь дома перед чаепитием. Звук был настолько неожиданным и абсурдным в этой ситуации, что Мэй на секунду застыла, не понимая. И тут, сквозь металл, прозвучал голос. Низкий, хрипловатый, с хорошо знакомой, грубоватой интонацией, в которой сейчас явственно слышалась усталая усмешка.

– Эй, принцесса! Выходи, нужно платить за аренду комнаты! Или выселять будем! А ещё свет у тебя горит, счёт за электричество принесём!

Это был Дюк.

Дверь с пронзительным скрипом отъехала на несколько сантиметров, а потом ее потянули снаружи. В проеме, стоял он. В своем длинном плаще, с винтовкой за спиной, лицо было в грязи и копоти, но в глазах светилась та самая, хитрая, живая искорка, которую она начала в нем узнавать. А за его широким плечом, чуть бледный, но целый, стоял Коди. В его руках она узнала его старый рюкзак. Напряжение, сковывающее ее тело, вырвалось наружу одним резким, сдавленным всхлипом. Пистолет выпал из ее ослабевших пальцев и со стуком упал на металлический пол. Она не бросилась к ним. Она просто сидела и смотрела, и по ее грязным, избитым щекам потекли слезы, на этот раз не от страха или боли, а от такого острого, такого неожиданного облегчения, что оно было почти физически болезненным.

– Ну что, – сказал Дюк, переступая порог и оглядывая ее целой и невредимой, а потом, валяющийся на полу пистолет. – Вижу, готова была встретить гостей по-хозяйски. Умница. Всё правильно. Хотя, если честно, я надеялся, что «гостями» окажемся именно мы.

Он наклонился, поднял пистолет, проверил предохранитель и сунул его под ремень.

– Ладно, цирк с конями закончен. Главные акробаты, то есть мы… живы, здоровы и даже слегка подкормлены за счет местного населении. Публика, он кивнул в сторону лагеря, осталась не в восторге. Сильно не в восторге. Так что предлагаю не задерживаться в этом гостеприимном районе. Собирай свои пожитки, принцесса. Наш дилижанс до следующей точки аномальной активности отправляется через пять минут. И да, он добавил, уже поворачиваясь к выходу, но бросив на нее последний оценивающий взгляд, – ты молодец.