Читать книгу: «Твоя Мари. Меланхолия»

Глава

Авторы не пропагандируют, не стараются сделать БДСМ популярным, не предлагают пробовать на себе.

Почему на кладбище почти всегда ветер? Я думаю об этом всякий раз, когда оказываюсь здесь, а поводов у меня давно уже предостаточно – бабушка, родители… и Мари. Моя Мари, кто бы и что об этом не думал. Она – моя, она жива в моих воспоминаниях, и этого никто у меня не отнимет. Даже Олег.

Олег – которому не нравятся мои поездки сюда, как будто у него монополия на посещения, и я всякий раз ее нарушаю своими визитами. Он, конечно, не говорит об этом вслух, но я за долгие годы дружбы научился, как говорят японцы, «читать воздух», то есть понимать то, что не сказано вслух.

Сам он тоже здесь бывает, я вычисляю его поездки по букетам желтых хризантем, которые лежат у мраморной плиты с двумя датами и именем. Это любимые цветы Мари, а я до сих пор не могу добавить слово «были» к этому определению. Не могу, потому что для меня она все еще жива. Да, порой и мне самому, а не только окружающим, кажется, что я сошел с ума.

С тех пор, как Мари не стало, я перестал жить в настоящем, в нем я только существую – работаю, что-то делаю, куда-то хожу, но всегда чувствую, что делаю это словно во сне, механически, почти не приходя в сознание. Сосредоточиться могу только на работе, потому что она требует полной отдачи, иначе врачом быть нельзя. Но все остальное время словно превращается в туман, в котором я и брожу, как тот ежик из мультфильма. Разве что вместо лошадки я зову свою Мари…

Я сажусь на корточки возле могилы – рядом нет скамьи, я знаю, что Олег убрал ее специально, потому что Мари как-то процитировала ему из какой-то книги – мол, когда умру, напишите на памятнике фразу «Не стойте над душой», имея в виду, что живые должны идти к живым, а не торчать рядом с мертвыми, мешая их вечному отдыху. И Олег, конечно, понял, что она хотела сказать этой цитатой, потому скамьи нет. Но мне это не мешает, я закуриваю и долго сижу рядом с могилой. В моей жизни мертвых давно больше, чем живых.

Север является в пятницу вечером без приглашения – он всегда так поступает, знает, что не наткнется на запертую дверь, потому что я превратился в настоящего сыча, который не выбирается по возможности из своего убежища.

- Дежуришь завтра? – с порога интересуется он, потряхивая пакетом, в котором угадываются две бутылки.

- Нет, я отпуск в больничке взял, только в медцентр в понедельник. Проходи.

Север заруливает в большую комнату, выставляет виски на стол и, плюхаясь в кресло, спрашивает:

- Ну, как сам?

Я молча пожимаю плечами – а как я сам? Давно уже никак, и Север об этом все знает, но вопрос все равно задает. Иду в кухню, достаю стаканы и ледяные кубики, заглядываю в холодильник – там, к счастью, есть оливки и какие-то мясные нарезки, прихватываю это все и возвращаюсь в комнату.

- Как Алиса? – спрашиваю, расставляя все принесенное на столе, и Север машет рукой:

- Все то же и по тому же месту.

Алиса – официальная жена Севера, они прожили вместе много лет, у них взрослая дочь, но в прошлом году нижняя Севера Ирка вдруг взбрыкнула и явилась к ней с новостями о второй жизни Славки, о второй квартире, где у него оборудована «нора», о череде девиц, с которыми он катает экшены и изменяет им обеим. Вот это последнее, конечно, было Иркиной болью – Север никогда не был моногамен ни в жизни, ни – тем более – в Теме, а она хотела быть уж если не единственной, то хотя бы делить его с как можно меньшим количеством женщин.

Алиса нашла ключ от квартиры, доставшейся Северу в наследство, поехала туда и убедилась, что Ирка не врала. Результатом этой поездки явились два чемодана с вещами, которые встретили вернувшегося вечером с работы Севера на лестничной площадке перед дверью со смененным замком.

Он съехал в «нору», предупредил в тусовке всех, что Ирке переломает кости, если еще раз увидит, и начал операцию по возвращению жены.

Но Алиса оказалась не готова простить мужу его пристрастия, и, в принципе, я лично ее не осуждал – моя гражданская супруга тоже в свое время этого не приняла, хотя я предлагал ей войти в Тему со мной. Но, кажется, права была Мари, когда говорила, что свои девиации надо держать при себе и делить только с себе же подобными, не пытаясь вовлечь тех, кто нормален. Ника от меня тоже ушла, но мы этого хотели обоюдно, и я, наверное, даже сильнее.

Однако Славка задался целью семью вернуть, он любил тот комфорт и те отношения, что сложились у них с Алисой, однако она была категорична и даже перед выбором «или – или» его не поставила, просто наотрез отказывалась общаться. Я советов не давал – это глупое занятие, влезать в чужую семью, да и с Севером мы были слишком уж разными, чтобы мои советы ему как-то помогли.

- Так и игнорирует? – спрашиваю я, усаживаясь в кресло.

- Убил бы сучку эту, - бормочет Север, и я понимаю, кого он имеет в виду. – Тварь блудливая…

- Рано или поздно чем-то таким бы и закончилось, - пожимаю плечами, беря бутылку. – Она ведь ко всем тебя ревновала, а уж к жене – в первую очередь.

- При наших отношениях должна была молчать и сглатывать! Я никогда не скрывал, что мне нужны другие тушки, она согласилась – так какого же…

- Баб, Север, никогда не просчитаешь. У них всегда «один пишем, два в уме». Вот сейчас, сию минуту, она на все согласна, потому что думает – рассосется со временем, я ж делаю все, что он скажет, вот никто больше ему и не будет нужен.

Север взлохмачивает коротко остриженные волосы, морщится:

- Ну, не все же такие.

- Не все. Большинство. Вспомни Лерку – тоже ведь думала, что со временем сможет… - я осекаюсь, потому что разговор опять выворачивает на Мари, а мне сегодня что-то больновато о ней…

-Я ее, кстати, видел на днях, - произносит Север и, отсалютовав мне стаканом, залпом выпивает его содержимое. – Не спросишь, где? – интересуется, морщась.

Я молчу, потому что отлично знаю, где именно он мог видеть Леру. В моем любимом «Рок-джаз-кафе», в том самом, где она как-то попыталась зацепить Мари, к тому времени частично потерявшую память после процедуры. Я в это кафе хожу обедать, когда работаю в медицинском центре неподалеку, а Лерка повадилась непременно оказываться в это время там – офис Олега, где она сейчас работает, находится совсем рядом. График у меня скользящий, так что Лерке приходится сидеть в кафе каждый день, так повелось с той самой встречи. Она не подходит ко мне, опасается, видимо, что я ее просто выкину за шиворот, как сделал и тогда, просто сидит и смотрит на меня все то время, что я обедаю. Это здорово, кстати, портит аппетит и настроение, но ходить куда-то в другое место я не хочу – далеко и, честно сказать, жалко терять любимое кафе, сохранившееся еще со времен юности.

- Не понимаю, куда девается у баб гордость, - выпив, произношу я. – Не знаю, как еще объяснить ей, что все закончилось, я с ней никогда не смогу больше ничего – вообще ничего. Ее ведь даже Мари там однажды застала, поняла, в чем дело, и тоже опустила, можно сказать. Вот что другая бы сделала? Ни ногой бы больше, а эта через пару дней опять сидела за столиком и по-собачьи на дверь смотрела, - я морщусь от воспоминаний.

- Ну, Мари всегда была жесткой, - хмыкает Север. – Могу себе представить…

Но я совершенно уверен, что Север ни за что не смог бы представить того, что сделала Мари. Я и сам тогда удивился и слегка оторопел, когда, войдя в кафе, услышал «Valerie» старой австрийской группы, популярную в годы нашей молодости – и до сих пор популярную у меня на даче. Именно под эту песню я катал с Лерой экшены один и в компании. Увидев, как мертвенно-бледная Лерка поднимается из-за столика, я обвел взглядом зал и заметил Мари, невозмутимо потягивавшую кофе через трубочку. Ну, мне даже объяснять ничего было уже не нужно, я поймал взгляд Мари и изобразил аплодисменты, она кивнула и продолжила пить кофе, а Лерка, заметив меня, мешком плюхнулась на свое место, закрыла руками лицо.

Я прошел за столик к Мари, сел и пробормотал:

- Ну, ты даешь…

- Кое-что вспомнила, - все также невозмутимо отозвалась Мари, и я вдруг понял, что именно.

- Я в тебе никогда не сомневался. Никакая болезнь не может убить в тебе мою Мари.

- У тебя никогда не было Мари.

- Ну, ты ведь поняла, о чем я.

- Зря я это, - вдруг пробормотала она, опустив глаза.

- Нормально, Мари. Пусть знает.

- Тебе ее совсем не жаль? Ну, ты ведь был с ней столько лет – разве у тебя ничего не ёкает, когда ты ее видишь?

Я вдруг начал испытывать раздражение:

- Я вижу ее тут два раза в неделю – как раз те два раза, что работаю в медцентре рядом и прихожу обедать.

- И тебе это ни о чем не говорит?

- Мари… ну, как тебе объяснить-то? Она разочаровала меня так, как вообще никто и никогда не разочаровывал. Во всех смыслах – и в Теме, и в жизни. Я не могу быть с бабой, которая в состоянии добивать упавшего и даже не понимать, что делает.

- Если это из-за меня… - начала она, выпрямляясь, и я перебил:

- Да, Мари, это из-за тебя, ты прекрасно знаешь и сама. Но перестань, очень прошу, обвинять себя в том, в чем не виновата. И хватит, давай поедим, у меня перерыв скоро закончится. Я, кстати, принес Олегу мазь, - я вытащил из сумки пакет, положил на стол. – Что врач тебе сегодня сказала?

Мари только отрицательно мотнула головой, давая понять, что говорить об этом не хочет, и отстал. Повернувшись, чтобы подозвать официантку, заметил, что Лерка ушла, столик, за которым она сидела, пуст, и мне почему-то стало легче.

…Обсуждать это сейчас с Севером на хочу, потому что снова придется говорить о Мари, а я был на кладбище, и мне бы как-то от этого отвлечься.

- А я все-таки думаю, что тебе бы надо вернуть Лерку, - говорит Север, откидываясь на спинку кресла. – Раз уж у тебя такие сложности с поиском новой нижней, так, может, старая и проверенная это как раз тот самый вариант?

- Ну, ты же помнишь, что я пытался дважды, и во второй раз вообще жестко, но не вышло ничего. Оказывается, меня совершенно не устраивает, когда нижняя вообще не сопротивляется, - я беру сигарету, закуриваю. – Это не моя Тема, хотя всю жизнь я считал иначе.

- А так и бывает – отчаянно хочешь чего-то, а, получив, разочаровываешься, - замечает Север. – Но все-таки даже такая нижняя, как Лерка, в твоей ситуации лучше, чем совсем никакой.

- Да не могу я, - внутри поднимается раздражение. – Понимаешь – ну, не могу, это не Тема, это насилие над собой. Я не сабмиссив, а в экшене с ней постоянно делаю не то, чего хочу, заставляя себя хоть от этого удовольствие получить. Не могу так больше. Ты же не заводишь себе постоянную – после Ирки?

- Ну, ты сравнил, - отмахивается Север, закидывая в рот оливку. – Мне в принципе одна нижняя никогда не была нужна, я люблю разнообразие, свежие тушки – или разные, если уж нет свежих. Ирка – так, для компании. Не будешь же каждый раз новую тащить, кому нужна эта карусель. Но вся эта ситуация меня убедила в том, что привязываться нельзя, как нельзя и подпускать к себе близко. Куда проще – откатал и забыл, никто никому ничего не должен, а потому и никаких претензий.

- Я так не могу. Но иногда тебе завидую, - признаюсь я. – Наверное, так действительно проще. Вот только я не могу работать без эмоций.

- Ну, ты у нас романтичный, это все знают, - хмыкает он. – Только вот куда твоя романтичность тебя завела, не видишь?

- Так я, в принципе, не жалуюсь. И, если уж честно, и Темы-то особо не хочу.

- Давно в последний раз было? – сочувственно спрашивает Север.

- С Леркой.

Он тихо присвистывает:

- Однако… и что – вообще не тянет?

- Вообще. Не могу себя представить с кем-то, в буквальном смысле – рука не поднимется.

- Вот, конечно, свернула тебе Мари голову… не к ночи о ней вспоминать.

- Она ко мне не приходит, если ты об этом. И, поверь, это очень жалко.

Север смотрит на меня как на психически больного, но я давно на такие взгляды не реагирую – что поделаешь, если на самом деле болен, а лечиться нет желания? И я не могу даже ему, знающему меня много лет и в Теме, и в жизни, объяснить, что вид обнаженного женского тела, не принадлежащего Мари, выбивает меня из настроения и абсолютно лишает желания – любого, будь то Тема или просто секс. Да, согласен, это ненормально – но уж как есть. И именно Лера помогла мне понять это. Осознав проблему, я начал опасаться еще кое-чего. Мне стало страшно не совладать с собой и с рвущейся из меня в такие моменты яростью и просто искалечить ту, что попадет мне под девайс. Нет, я совершенно не хотел угодить в тюрьму по не самым веселым статьям и изувечить тело и жизнь абсолютно непричастному человеку.

- Олег внушил тебе в свое время какие-то вывернутые истины, - произносит Север, беря сигарету. – У него какая-то своя мораль, а потому и Тема своя, и он ее так и преподнес, как сам видит и практикует. А тебе, видно, это не по руке.

- Да Олег-то при чем тут? В то время, когда он мне показал, как и что бывает, он еще и сам только нащупывал дорогу, потому ничего мне не внушал. Да и как внушишь, если это – не твое? Ну, вот тебя возьмем – садист ты такой себе, ударные не особо любишь, хотя умеешь. Но согласись, что и без них у тебя Тема, которая вставляет? Чистый дээс, например? – Север согласно кивает, потому что я прав. – Вот! А Олег, все перепробовав, нашел себя в садизме, и ему ничего больше было не нужно. Но меня он в эту сторону никогда не подталкивал, разве что советовал нижнюю искать с похожими потребностями, а не ломать ту, которой это не надо. И вот здесь, наверное, я и свернул не туда, пытаясь Мари продавливать на дээс, который ей был не по устройству головы. Она никогда не нуждалась в дээсных элементах и практиках, а я не мог понять, почему так. Наверное, если бы тогда прислушался к ней и к Олегу и отпустил ее, то сейчас все было бы иначе.

- Ну, ты совсем-то не сходи с ума. Рак она заработала явно не от практик.

- А кто знает? Кто может поручиться, что это не я ее подталкивал к ненужным эмоциям, которые и запустили процесс, а? – я хватаю сигарету и закуриваю, судорожно затягиваясь дымом.

- Нет, Диня, ты на себя не натягивай, - качает головой Север точно так же, как пару лет назад Олег, когда я заговорил об этом. – Хотя… знаешь, возможно, и усугубил ты ей состояние своими припадками. Я ж помню, как ты последние годы над ней куражился – не дай бог. Удивляюсь, как Олег тебе голову не отвернул, вот что значит выдержка… Да и Мари сама справлялась.

- Если бы Олег не был уверен в том, что она мимо ушей пропускает, то моя голова бы сразу от организма отделилась, - хмыкаю я. – А так… ему даже нравилось, что Мари меня легко уделывает, никогда в долгу не остается. Если честно, она ведь всегда была сильнее меня, с юности, и я это чувствовал, наверное, потому и хотел ее вниз загнать. Ну, вот как?! – я вдруг осекаюсь и понимаю, что снова мы говорим о ней, а я ведь не хотел – сегодня. – Вот как происходит, что любой разговор сворачивает к ней, Славка?

- Ну, со временем пройдет, - пожимает плечами Север, а я понимаю, что очень боюсь этого момента – когда «пройдет».

Дача стала вызывать у меня дикую тоску. Ездил я туда один, что-то машинально делал, но, стоило войти в дом, как я автоматически начинал ждать, что вот-вот на лестнице раздадутся шаги, и в дверном проеме возникнет Мари в спортивном костюме, сядет на стул у печки, закурит, и мы будем говорить обо мне – как всегда делали ранним утром, пока в доме все еще спали.

Я не мог себя заставить войти в комнату, где они ночевали с Олегом – она теперь казалась мне пустой и страшной. Он, как и собирался, вывез все ее и свои вещи, и голые полки шкафа красноречиво напоминали мне о том, что Мари больше нет. Мне казалось, что, если бы Олег оставил там хоть что-то, хоть какой-то ее шарф или футболку, и у меня не возникало бы такого щемящего ощущения пустоты. Но он увез все…

Сам он тоже сюда теперь почти не приезжает, только если уж я совсем настойчиво приглашаю. И, в общем-то, я понимаю его нежелание оказываться там, где и ему все напоминает о ней. Моя дача раньше часто бывала их летним пристанищем, когда Олег увозил Мари из города на неделю-две и просил меня приезжать только в выходной. Но я и без его просьб не мог делать этого часто, слишком много работал, а в последний год жизни Мари почему-то инстинктивно старался оставить их наедине, хотя было это еще до окончательного приговора. Но, мне кажется, я чувствовал где-то внутри, что она уходит, ускользает, и Олегу нужно это время рядом с ней.

Прекратились, кстати, и вечеринки на даче – все эти праздники Темы, на которые съезжалась большая компания. Север, конечно, иногда заваливается в выходной, но, как правило, один, и тогда мы незатейливо жарим шашлыки и напиваемся – а что еще делать? Темы не хочется, я не соврал, когда сказал об этом Северу. Я боюсь, что «не то» тело отвинтит мне голову окончательно, и я сорвусь, натворю дел, разгрести которые потом не сможет даже Олег.

У меня осталась одна-единственная непрочитанная тетрадь из дневников Мари, я не могу заставить себя открыть ее, как будто понимаю, что на этом все вообще закончится – у меня не останется даже этой возможности окунуться в ее воспоминания. Как будто содержимое этой тетради, оказавшись прочитанным, поставит финальную точку во всем, что было у меня в жизни. По сути – оно так и будет, конечно, но почему-то так больно и страшно понимать это. Как будто, пока я не прочел – Мари жива, а, закрыв тетрадь, я снова ее убью.

Я перечитывал на ночь то, что уже знал почти наизусть, но всякий раз эти записи как будто открывали мне Мари заново, такой, как я ее не знал. Не понимаю, почему я так мало разговаривал с ней – просто разговаривал, как Олег? Это наверняка помогло бы мне избежать всех тех ошибок, что я совершил. Да, Мари всегда была закрытой, но ведь Олег как-то сумел открыть створки ее раковины, сумел внушить доверие. Да, ключевое тут – доверие. Я столько раз нарушал данное ей слово, что, разумеется, у нее были основания мне не верить. Хотя в свои последние полгода жизни Мари все-таки подпустила и меня почти так же близко, как Олега.

…Мы сидим в кафе, я забрал Мари из клиники после очередного визита к онкологу и уговорил, уже по традиции, выпить кофе. Она почему-то всегда делает это с неохотой, словно ждет от меня подвоха – ну, справедливости ради, первое время я все-таки пытался к ней подкатывать, намекал, а то и прямым текстом приглашал к себе, надеясь, что у Мари в голове после таких вот задушевных разговоров, в которых я старался открыться максимально, что-то вдруг щелкнет. И щелкало – но совсем не так, как мне бы хотелось, и со временем я прекратил эти бесплодные попытки. Просто кофе – и все.

- А помнишь Валерку Михеева? – вдруг произносит она, и я аж вздрагиваю и невольно оборачиваюсь на входную дверь, словно боюсь увидеть там входящего Валерку.

- Ты почему спросила?

- Да так… - Мари рассеянно болтает трубочкой в бокале с кофе. – Я его видела недавно.

- И что – узнала даже? – вырывается у меня, и я тут же прикусываю язык, однако Мари, к счастью, слишком поглощена внутренними ощущениями, чтобы заметить непрошенную иронию в моем вопросе.

- Узнала. Он постарел, кстати.

- Ну, Мань, мы тоже не помолодели, столько лет прошло.

- Наверное… - все так же рассеянно отзывается Мари.

- И что же, вы поговорили? – меньше всего мне хочется, чтобы сейчас она сказала – да, мол, поговорили, уж не знаю, почему. Но даже с Валеркой, который всегда значил для Мари чуть больше, чем лежащие в луже за окном последние опавшие листья, мне не хочется ее делить.

- О чем мне с ним говорить? Ты ведь знаешь, я не романтизирую школьные годы и всякие там встречи одноклассников спустя десятилетия.

- Ну, вы и не о школе могли поговорить, - замечаю я.

Мари чуть удивленно вздергивает брови:

- Не поняла…

- Ой, ладно, Машка, уж это-то ты должна помнить.

- Что именно?

Ну, вот зачем я затеял этот разговор? Можно было пропустить фразу о Михееве между ушей, и Мари не стала бы развивать эту тему, но нет же, я уцепился, и теперь придется говорить о том, что мне самому совершенно неприятно до сих пор, хоть прошло много лет.

- Машка… вот что ты за человек, а? Я уже начинаю думать, что твоя амнезия не настолько глубока, как ты хочешь показать, - вроде в шутку произношу я. – Как так – Михеева ты помнишь, а то, что у тебя с ним было, нет?

- Ты что сейчас хочешь сказать? – щурится она.

- О чем конкретно?

- Денис, не придуривайся. Думаешь, я притворяюсь?

- Я разве так сказал? Просто очень странно, ты сама подумай – человека, значит, ты помнишь, а что с ним связано…

- А что с ним связано? – перебивает она.

- Ну, ты хочешь, чтобы я непременно это вслух произнес? По-твоему, мне очень приятно?

Мари смотрит насмешливо, обхватывает губами трубочку и втягивает кофе, глотает и спрашивает:

- А тебе почему-то неприятно?

В такие моменты мне действительно начинает казаться, что помнит она куда больше, чем показывает, и ей просто доставляет удовольствие вот так изводить меня.

- Машка… - я делаю глоток кофе и беру стакан с ледяной водой. – Ты действительно не помнишь, как переспала с ним, или просто хочешь лишний раз меня в это носом ткнуть?

По выражению ее лица понимаю, что она этого действительно не помнит – сыграть такое удивление невозможно, она не настолько хорошая актриса.

- Я – с Валеркой? – сомневающимся тоном переспрашивает она, и я киваю:

- Представь. Ты с Валеркой, на втором курсе.

- Погоди… - Мари морщит лоб. – На втором курсе… но мы же… мы ведь с тобой… разве нет? – она поднимает на меня взгляд, и я мгновенно испытываю сожаление о собственных словах и отчаянную жалость к ней, старающейся вспомнить и восстановить хронологию событий, потому что Мари действительно не помнит этого.

- Машуля, - я дотягиваюсь до ее руки на столе, накрываю своей – рука ледяная, как обычно. – Ну, много чего было, молодость – дело такое… Мы с тобой в то время еще не встречались… ну, чтоб вот так, серьезно, понимаешь? Я за тобой бегал, а ты предпочитала этого не видеть. Да, мы иногда и в койке оказывались, но ты не считала это достаточным основанием для отношений. Нет, ты не так поняла, - предвосхищаю рвущийся с ее губ вопрос. – Ты ни с кем, кроме меня, не была, ты вообще никого в упор не видела почему-то. Но и со мной отношений не хотела, уж не знаю, почему.

- А Валерка? – она смотрит ожидающе, как будто надеется, что я сейчас скажу, что все выдумал. Но какой смысл в этом, лучше уж пусть узнает правду, может, вспомнит что-то еще.

- А Валерка за тобой класса с седьмого увивался, кажется, - произношу со вздохом. – Ты его вообще не замечала, относилась как к бесплатному приложению – ну, вот есть Михеев, и все.

- И как это связано с тем, что я с ним потом..? – спрашивает Мари все тем же сомневающимся тоном.

Я снова вздыхаю:

- Хотел бы и я это знать… Понимаешь, мне кажется, ты просто не придала этому факту значения. Ну, выпили на дне рождения у кого-то, он, как обычно, хвост вокруг тебя начал распускать, то-сё… Я не думаю, что ты прямо вот так уж сильно хотела оказаться с Валеркой в одной постели. Просто… ну, так сложилось, бывает. Я, кстати, тебя за это никогда не осуждал.

Ее взгляд внезапно из растерянного делается злым и каким-то чужим совсем:

- Да? Не осуждал, значит? Благородным хотел выглядеть?

- Тебя потерять боялся, - я смотрю ей в лицо, не отводя взгляда, и Мари, у которой вдруг разве что дым из ноздрей не повалил, как-то сникает, сутулит острые плечи, опускает глаза:

- Прости… я об этом как-то не подумала, Денис.

- А ты никогда об этом не думала, - с напускной беспечностью произношу я. – Ты вообще такая, тебя мало заботят чужие чувства, и так всегда было. Я это принял, Олег это принял – нам без разницы, понимаешь?

- А Олег-то здесь при чем? – морщится Мари. – Его, как я понимаю, в то время еще и в помине не было.

- Ну, как не было, был, конечно, он же с детства мой друг, забыла? Просто с тобой был не знаком, не жил в то время здесь. Но речь не об Олеге, это я так, к слову, чтобы ты не загонялась. Я в тот момент принял правила игры – ты не испытываешь ко мне великих чувств сама и не замечаешь моих, но, тем не менее, никуда не уходишь, не отказываешься встретиться, даже остаешься у меня на ночь, если возможность выпадает. Вот так мы и жили.

- А Валерка? – повторяет Мари, снова помешивая кофе в бокале трубочкой.

- А что – Валерка? – переспрашиваю я. – Ему пришлось смириться с тем, что эта ваша близость никогда больше не повторится, потому что я этого не позволю, вот и все.

Я не рассказываю о диалоге с Михеевым, произошедшем ровно на следующий день после того, как случилось то, что случилось. Мне не хочется почему-то, чтобы Мари знала о том, как унижался Валерка, в буквальном смысле спрашивавший у меня разрешения на встречи с ней. Да и самому вспоминать об этом тоже неприятно – я хорошо помню то состояние, что охватило меня после разговора. Я четко тогда осознал, что в Машкиных глазах ничем не лучше этого Валерки, ну, может, просто чуть ближе ей, чем он, но и только. И именно тогда я понял, что мне нужно действовать более решительно и показать ей что-то такое, что сразу вознесет меня над Михеевым и заставит Машку все-таки сделать выбор в мою пользу. Почему-то даже сейчас, спустя даже не годы – десятилетия уже – вспоминать об этом отвратительно.

- Понятно… - тянет Мари и вдруг выпрямляется, глядя в окно.

- Ты что? – удивляюсь я и тоже выглядываю – по выложенной плиткой дорожке ко входу в кафе, опираясь на трость, идет Олег в распахнутом пальто. – Как он нас нашел?

- А мы прятались? – пожимает она плечами. – Видимо, ехал мимо в офис, машину твою увидел, знает же, что ты меня должен был от врача забрать.

Я не успеваю ничего сказать, как Олег уже стоит у нашего столика и, ухватившись за спинку свободного стула, наклоняется, чтобы поцеловать Мари.

- Ты с нами посидишь? – спрашивает она, перехватывая его свободную руку и прижимаясь к ней щекой.

- Нет, малыш, я мимо ехал, смотрю – тачка знакомая, - отзывается он. – Давно сидите?

- Минут двадцать, - рапортую я. – А ты чего вдруг на машине?

- Я с водителем, - объясняет Олег. – Срочные дела, по интернету не решишь, пришлось ехать.

- Ты только не долго, ладно? – просит Мари озабоченным тоном. – Тебе же… - и он перебивает с улыбкой:

- Я помню, помню – мне долго сидеть нельзя. Что врач сказал? – перемена темы на менее приятную для нее всегда заставляет Мари хмуриться, между бровей мгновенно залегает морщина, а зубы начинают подхватывать нижнюю губу – Мари даже не замечает, как делает это, зато Олег все видит и причину тоже понимает. – Что надулась? Как дела, спрашиваю?

- Давай дома обсудим… - бормочет она, выпуская его руку.

- А тут чем плохо? О чем-то важном до моего прихода говорили, помешал?

- Вспоминали прошлое, - вмешиваюсь я, решив помочь Мари и сменить тему. – Ухажера ее вспоминали, был у нее такой полудурок – Валера Михеев.

- И почему же полудурок? – удивляется Олег.

- Ты сам подумай – ну, кто нормальный будет всю жизнь с семнадцати лет сохнуть по женщине, которой до него нет дела? – усмехаюсь я и тут вижу лицо Мари.

Это выражение я не забуду никогда – она смотрит на меня насмешливо и удивленно, чуть закусив нижнюю губу, но не так, как делала, когда тема ей не нравилась, а когда пыталась удержать рвущийся смех. И Олег… Он вдруг закатывается так, что на нас начинают оборачиваться официанты и немногочисленные посетители кафе:

- Вот ты не поверишь… но как раз сейчас… - и я перебиваю с досадой, поняв, что очень глупо влип:

- Да-да, как раз сейчас один такой сидит прямо перед тобой, тут ты прав. Но Михеев…

- Ладно, - отсмеявшись, говорит Олег. – Эти подробности меня не интересуют, - он бросает взгляд на часы: - А еще я опаздываю. Не забудь ее домой завезти, а то увлечешься тут воспоминаниями, - хмыкает он и, поцеловав Мари, идет к выходу.

Я провожаю его взглядом:

- А ты была права… заскочил проверить.

- Перестань, Денис, - морщится Мари. – Даже если это и так – а это наверняка не так – то он имеет право так поступать.

- Хочешь сказать…

- Нет, не хочу, - перебивает она. – Но Олег имеет право делать все, что захочет, в том числе и проверять и тебя, и меня. Мы сами дали ему повод, и он, кстати, держится в рамках, а мог бы этого и не делать.

- Ага! – с сарказмом отзываюсь я. – Мне бы мог, к примеру, опять челюсть в труху… - и тут же осекаюсь, поняв, что ступаю на скользкую дорожку, ведущую к теме, на которую говорить категорически нельзя даже не потому, что Олег запретил делать это, а потому, что и сам не могу и не хочу.

Но Мари пропускает это мимо ушей, глядя в окно на то, как Олег тяжело забирается на заднее сиденье машины.

- Ему так и не становится лучше – почему? – спрашивает она, когда машина трогается с места.

- Как – не становится? Он же ходит, - возражаю я. – А мог бы до сих пор лежать пластом.

- Когда совсем исчезнут симптомы? – словно не слыша моих слов, произносит Мари.

- Маша, ну, ты сама же все понимаешь – врачи не боги, и я тоже не умею исцелять простым наложением рук. Хорошо уже то, что он встал и пошел. Значит, прогресс есть, дальше лучше будет. Он занимается дома?

- Ты ведь его знаешь, - улыбается Мари, и я замечаю, как из угла правого глаза у нее выкатилась слезинка. – Все свободное время только и делает, что гоняет себя до седьмого пота. Говорю – не надо так интенсивно, вдруг это вредно, но его же разве убедишь?

- Нет, все правильно, пусть работает, сколько может, надо и мышцы в форме держать, и связки, тогда и нервы подтянутся. Повезло, что разрыва спинного мозга не было, а по механике травмы должен ведь был быть, ты же снимки видела.

- Видела, - эхом откликается Мари.

- То есть, это помнишь? – уточняю я, и она кивает:

- Это помню.

- Ну, вот, а секс с Валеркой Михеевым забыла! – подкалываю я со смехом. – Такой себе, видно, секс-то был…

- Перестань, - просит Мари, тоже улыбнувшись. – Тебе непременно надо услышать, что с тобой было круче?

- Нет, не надо. Знаешь, о чем я подумал? Что в сказке, например, все закончилось бы не так, как в жизни, и досталась бы ты прекрасному и благородному Валере, а не порочному и ужасному Денису. И жили бы вы долго и счастливо…

- Но мы не в сказке. И все сложилось так, как сложилось. И досталась я тебе, а не благородному Валере, - смеется Мари. – Но вот знаешь… мне кажется, что я никогда об этом не жалела, - добавляет она совершенно серьезно, и я чувствую, как заныло в груди слева.

Меня иногда посещала мысль о том, что было бы со мной, выбери, действительно, Машка Валерку – ну, чисто теоретически, конечно. Мне кажется, я бы его убил и сел, но ее не отдал бы. Разве для того я с самой первой встречи шел к тому дню, когда смогу не просто ехать с ней домой с курсов, а, например, обнять, когда захочу, поцеловать, лечь с ней в постель? Разве для того затаился и выжидал, боясь спугнуть? Чтобы потом какой-то Михеев, чертов ботаник, забрал ее у меня только потому, что переспал с ней?

Я даже не сомневался, что на Машку он в постели впечатления не произвел – мы ж не раз с ней этим занимались, я знал, как и что она любит, и вряд ли Валерка все это умел. Скорее всего, Машка была у него первой, вот ему и отвернуло голову от счастья, но о том, что он сможет доставить ей удовольствие, я даже не думал.

Она и меня-то подпускала к себе только в те моменты, когда хотела этого сама – или была не против моего предложения. Но и отказаться ей ничего не стоило – так и говорила, нет, мол, Диня, не сегодня, и я отступал, понимая, что напором только оттолкну. Да, приходилось спускать пар с кем-то из однокурсниц в общаге, но я это даже изменой не считал – никаких эмоций, чистая физиология.

Я не знаю, почему мне так хотелось отношений с ней – не самой красивой, не самой легкой по характеру, слишком сложно устроенной внутри. Но Машка напоминала мне какой-то экзотический цветок, который хотелось оберегать, закрыв ладонями от всех, и мое чувство к ней, зародившееся едва ли не в первый миг, как увидел ее, тоже было таким – нежным, теплым и беззащитным. Я очень боялся его потерять, а потому и не форсировал особо, ждал терпеливо, чтобы не спугнуть.

Впервые я поцеловал ее как-то случайно, не планировал совсем, просто так вышло – нас тогда выгнали с занятия по биологии, мы сидели на подоконнике в холле, ну и… Я просто не смог совладать с собой, когда почувствовал бедром ее ногу, когда уловил запах духов – кажется, это были модные тогда рижские «Фуэте», Машка их любила, и аромат этот ей очень подходил – в общем, все сошлось, и я, силком усадив Машку себе на колени, обнял и поцеловал в губы. Она, конечно, вырвалась и убежала, но вкус ее губ остался со мной, и ощущение от чуть вздрагивавшего под ладонью тела – тонкой талии, обтянутой кофточкой и медицинским халатом.

После этого случая Машка старательно избегала общения, хоть мы и занимались в одной аудитории. Она умудрялась прийти ровно за минуту до преподавателя и сесть так, чтобы я не мог видеть ее, не привлекая к себе внимания злющей Майи Михайловны. После занятия Машка так стремительно выскакивала из аудитории, что я даже не успевал понять, в какую сторону она убежала. Складывалось впечатление, что я обидел ее тем поцелуем, хотя вовсе не хотел этого. Нужно было срочно исправлять ситуацию, и я искал повод, чтобы столкнуться с Машкой. Как назло, лекции у нас шли в разных корпусах, а подкараулить ее у подъезда мне тоже не удавалось – Машка устроилась в больницу санитаркой, и график ее отследить я никак не мог.

Пришлось пойти на хитрость. В одном из центральных кинотеатров только начали показывать американский фильм, о котором Машка как-то вскользь упомянула. Купить билеты было почти нереально – их разобрали мгновенно, но у отца имелась знакомая в дирекции, и он достал мне два билета на «блатной» ряд. Я был уверен, что от такого предложения Машка не откажется, осталось только где-то ее поймать. И вот для этого пришлось пойти на настоящее преступление – прогулять самому и заставить Машку тоже не пойти на занятие по биологии, которое потом, как мы оба отлично знали, придется долго и трудно отрабатывать, чтобы получить зачет и допуск к сессии. Но мое дело того стоило.