Читать книгу: «Генезис»

Генезис.

Якутия.

Дизель не глушили. На пятидесятиградусном морозе это верная смерть. Виктор заглушил. Тишина ударила по ушам — после двенадцати часов рокота она была плотной, почти твёрдой. Можно потрогать.

Он сидел не двигаясь. Спина ныла в том месте, где позвоночник встречается с тазом. Старая история. На вахте у всех что-то ноет. У кого спина, у кого душа. Виктор не делал разницы.

Кабина остывала на глазах. Печка ещё держала свои плюс шестнадцать, но стёкла уже затягивало изморозью. Снаружи минус сорок два. Виктор знал это без термометра — по тому, как ломило виски. Контраст. Он всегда чувствовал контрасты кожей, костями, зубами. Мир состоял из перепадов: жара и холод, шум и тишина, текст и пустота.

Рычаги. Пластик облупился ещё до него. Кто-то до Виктора ковырял его ногтем, кто-то ещё раньше жёг сигаретой — остался коричневый оспин. Тысячи часов чужих ладоней впечатались в этот пластик, и теперь его ладони добавляли свой слой.

Он разжал пальцы. Хрустнули суставы.

Книга лежала на приборной панели. Замусоленный переплёт. Бумажная, не электронная — Виктор не доверял читалкам. Экран не пахнет. Экран не шершавый. С книгой можно возиться: листать, подчёркивать, ронять в грязь. Однажды уронил в лужу солярки. Страницы до сих пор воняли.

Он взял её. Не открыл — просто держал. Вес книги был правильным. Убедительным.

С полярным сиянием книга не спорила. За стеклом кабины разворачивалась зелёная полоса — медленная, равнодушная. Виктор смотрел на неё каждую ночь. Первый раз, семь лет назад, он вышел из вагончика и стоял, задрав голову, пока шея не затекла. Чего-то ждал. Откровения? Голоса? Знака? Не дождался. Теперь просто смотрел. Сияние не давало ответов. Оно вообще ничего не давало. Просто висело.

Он открыл книгу на закладке. Подчёркнутая фраза — синяя паста, под линейку, привычка со школы:

«Ты — это не твоё тело. Ты — свет, заключённый в форму».

Виктор перечитал. Поднёс руку к глазам. Повернул ладонью вверх, потом вниз. Мозоли. Трещины на коже — въелся мазут, не отмывается. Шрам у основания большого пальца: по пьяни схватился за горячий патрубок. Рука не выглядела как свет. Рука выглядела как инструмент. Добротный, надёжный, изношенный. Инструмент, который умеет двигать рычаги и держать книгу.

Он не чувствовал разочарования. Только констатацию. Текст говорил одно. Рука говорила другое. Истина была где-то посередине — но где эта середина, Виктор не знал.

Он читал много. На вахте времени — вагон. Двенадцать часов в кабине, потом еда, потом койка. И книги. Сначала что попало: детективы, фантастика, пара исторических романов. Потом кто-то оставил в вагончике «Дао дэ цзин». Виктор прочёл. Не понял. Перечитал. Опять не понял, но зацепился. Что-то внутри сдвинулось — не мысль, а скорее зуд. Как камешек в ботинке: мелкий, а идти мешает.

С тех пор читал только такое. Упанишады, Евангелие от Фомы, тибетская Книга мёртвых, Кастанеда — всё вперемешку, без системы. Бульдозер вгрызался в мёрзлую землю, а Виктор вгрызался в текст. Оба процесса были медленными, тяжёлыми и не обещали результата.

Он закрыл книгу. Сунул во внутренний карман — в вагончике дочитает.

Смена кончилась. Завтра опять. Послезавтра. Через неделю самолёт в Минусинск. Дома — тишина другого сорта: без дизеля, без скрежета, без мужиков. Он любил эту тишину. Боялся её. В ней вопросы становились громче.

Рукосуев. Фамилия тяжёлая, как ковш. Рука + суета. Или рука + суть? Он не знал этимологии. Но иногда думал: может, вся его жизнь — это возня руками. Двигать рычаги. Держать книги. Трогать землю.

А где свет?

Он вылез из кабины. Мороз схватил за лицо, за брови, за волосы в носу. Сразу захрустело под ботинками — снег здесь не падал, он просто существовал. Всегда. Дорога к вагончику — сто пятьдесят шагов. Виктор считал каждый.

На полпути остановился. Поднял голову. Зелёное сияние всё ещё висело над карьером. Огромное. Равнодушное. Прекрасное — но это слово было чужим, книжным. Виктор не думал словом «прекрасное». Он думал: «Ну вот. Опять».

Зашёл в вагончик. Стянул шапку. Налил кипятку в кружку — чай был дешёвый, пакетированный, отдавал бумагой. Сел на койку. Достал книгу.

Фраза всё ещё там. Синяя паста. Под линейку.

«Ты — это не твоё тело. Ты — свет, заключённый в форму».

Он выключил свет. Лёг. Закрыл глаза.

Вопрос не формулировался. Он вообще не был вопросом. Скорее давлением в груди. Как будто что-то хочет родиться, но не может. Виктор не знал, что это. Знал только: книги приближают его к чему-то. Или отдаляют. Он не был уверен.

Завтра опять в кабину. Дизель. Рычаги. Скрежет ковша. Но где-то там, через неделю, — Минусинск. А через две — ретрит под Новосибирском. Он записался месяц назад, ещё на вахте. Просто ткнул пальцем в расписание.