Читать книгу: «Храм истины»

От автора

Эта книга — не теологический трактат и не попытка переписать священные истории. Все образы, космогония и конфликты, с которыми вы встретитесь на этих страницах, являются художественным вымыслом и философской аллегорией, пришедшими ко мне из тишины, в которой рождаются все истории. Надеюсь, эта история станет для вас поводом для размышлений, а не причиной для спора.

Часть первая

Глава 1

Надпись на воротах Храма Истины: «Оставь все знания, всяк сюда входящий».

Предупреждение: каждый входящий в этот храм навсегда изменит своё основополагающее мировоззрение (карту со-знания) и через некоторое время перестанет страдать, ибо истина освобождает.

P.S. Если вы искренне хотите продолжать страдать, то вам не стоит сюда входить…

Подпись: Настоятель Храма.

ВХОД:

По бескрайним просторам небытия парил бесплотный, одинокий, всемогущий дух, имя которому было «Тоска». Он тихо струился, словно испарение от раскалённой солнцем дороги, и медленно пронизывал собой окружающее его пространство.

Он непроизвольно поглощал и растворял в себе, делая это частью себя, всё, что только попадалось на его пути. Так продолжалось вот уже несколько миллиардов световых лет. И никому не известно, сколько бы это ещё длилось и сколько ещё всевозможных форм и мыслей он поглотил и растворил бы в себе, превратив их в ничто, если бы в один прекрасный момент он не устал и его спокойное и ничем невозмутимое сознание не взбунтовалось и к нему не пришло бы осознание самого себя.

Он вдруг сам испытал смертельную тоску, и ему захотелось хоть что-то изменить в самом себе и хоть как-то поменять своё состояние. Он больше не мог просто парить в пространстве, пожирая мириады мыслеобразов и ничего при этом не испытывать. По его сознанию стали проноситься странные волны, которые вместе с его сознанием охватывали и его самого.

Он не знал, что ему делать и как что-то изменить. Ведь до этого момента ему никогда не приходилось даже думать и тем более что-то знать. После непродолжительных волнений он просто поддался нахлынувшим на него первым чувствам, появившимся в нём вместе с пронизывающими его волнами, и с нарастающей скоростью устремился вперёд.

Он летел, всё наращивая и наращивая свою скорость, уже не растворяя в себе попадавшиеся ему на пути мыслеформы, а просто сметая их с него. Так он летел неизвестно сколько времени, пока вдруг не услышал голос, доносившийся до него из его же собственных недр.

— Стой! Куда ты летишь? — произнёс голос.

От неожиданности произошедшего дух остановился и начал прислушиваться.

— Что это было? Кто это сказал? — подумал дух.

— Это я, твой разум, — ответил тот же голос.

— Откуда ты взялся? — удивлённо спросил дух.

— Я не взялся. Я был всегда, — спокойно ответил голос.

— А почему же я раньше тебя не ощущал? — с некоторым подозрением спросил дух.

— Потому что не хотел. Тебе ведь и так было хорошо. Ты просто парил и тебе ничего не хотелось осознавать. Вот ты меня и не замечал.

— Но откуда мне знать, что ты мой разум, а не просто голос, звучащий из ниоткуда?

— А я и есть просто голос, звучащий из ниоткуда, — ответил голос.

— Тогда с чего ты взял, что ты мой разум, а не я твой? Ведь ты просто голос, звучащий во мне. Можно даже сказать, что ты просто моё воображение.

— А какая разница? Ведь ты остановился, когда я тебе сказал «стой»!

— Я сделал это из-за удивления! — произнёс дух.

— Это не имеет значения. Важно лишь то, что ты это сделал! — ответил голос. — Видишь тот мутный, безбрежный поток, который течёт прямо по курсу? Это «Жизнь», то есть то, что называют «бытиё». И если хочешь узнать, что есть разум и что такое воображение, лети туда и ныряй в него весь без остатка, — продолжил голос и после этих слов замолк.

Вглядевшись в пустоту, лежавшую перед ним, он действительно увидел там медленно текущий, мутный поток, который мерцал вдалеке странными огоньками. Немного поразмыслив, он подумал, что всё равно не знает, что делать дальше, и медленно и осторожно поплыл к потоку.

Приблизившись к нему, он с удивлением обнаружил, что казавшийся издали поток — это скорее крутящаяся воронка, засасывающая в себя пространство. Ему стало интересно, и он приблизился к этому зрелищу ещё немного. И вдруг он почувствовал, что его самого засасывает в эту мутную воронку. Усилием воли он попытался вырваться из сковывающих его объятий, но было уже поздно... Воронка взяла своё.

Последний глоток пустоты, так надоевшей ему ранее и так манящей теперь, когда его засасывала вместе с той самой пустотой какая-то странно сияющая гуща, показался ему необычайно сладким и приятным на вкус. Он никогда не чувствовал вкуса пустоты ранее, но теперь ощущал его всем своим сознанием. Ощущал как что-то родное и близкое, быть может, оттого, что каким-то необъяснимым чувством почти знал, что, скорее всего, он больше никогда его не почувствует, потому что больше никогда уже не сможет вернуться домой.

Эта пустота, по которой он вечно парил, уже казалась ему домом, в котором он родился и вырос. А точнее, он был в нём всегда, ведь он не помнил, откуда и когда, и по каким таким неведомым причинам он там появился.

Но неумолимая реальность происходящего с ним в один момент смыла все его ощущения и вместе с тем принесла новые. Он уже не чувствовал ничего, кроме крутящейся — не то вокруг него, не то в нём самом — сияющей гущи. Она словно захлестнула его целиком и с всё нарастающими оборотами принялась размывать его ощущения вместе с ним самим, унося его куда-то вниз, сужаясь с каждым своим оборотом к центру.

Через некоторое время, когда ему стало уже почти невыносимо и ему показалось, что он вот-вот разлетится на мелкие частицы от всё возрастающей скорости вращения, он вдруг почувствовал сухой, но, как ни странно, довольно-таки мягкий удар о что-то твёрдое. Он уже ничего не понимал и не видел. Он словно прилип к этой тверди, но вращение всё ещё продолжалось...

Некоторое время он неподвижно лежал, ничего не понимая и не чувствуя. Ему уже казалось, что он крутится вокруг своей оси на каком-то твёрдом листе и при этом словно врастает в него, становясь с ним единым целым.

Но вдруг он ощутил лёгкую вибрацию, которая плавно распространялась по листу, на котором он кружился. Вместе с вибрацией, медленно и с нарастающей мощью надвигающейся на него, к нему стали возвращаться чувства, и он почувствовал, что лист стал снижать свои обороты и начал останавливаться.

Теперь он уже ощущал, что эта вибрация исходила от будто бы стучащего по обратной стороне листа огромного молота, который таким образом хотел отлепить или даже отодрать его от поверхности, в которую он врос.

Невидимый молот с завидным усердием достигал своей цели, с каждым своим ударом вбивая в него ощущение отдалённости от листа. Но он тут же понял, что отдалённость эта — мнимая. И что он каким-то странным образом ощущает одну половину листа частью себя. Он чувствовал, будто от ударов молота лист расчленился на две части и одной из этих частей стал он.

Пока он пытался проанализировать своё новое ощущение, создающий вибрацию молот утих, и он услышал доносящийся откуда-то сверху металлический, но в то же время приятный и какой-то родной голос.

— А, появился, наконец! — произнёс голос. — Где тебя так долго носило?! Я уже устал тебя выдумывать! Вставай, давай! Чего разлёгся, как бревно?!

Вместе с этими словами на него нахлынуло какое-то новое ощущение себя, и он действительно понял, что может встать, хотя до этого даже не догадывался, что это может значить. Какая-то внутренняя сила будто бы подтолкнула его, и он очутился в вертикальном положении, опираясь на лист какими-то двумя конечностями, только что появившимися у него снизу.

Сначала его слегка покачивало, а потом немного потянуло вперёд, от чего у него появилось ощущение того, что он падает, и он автоматически выкинул одну из конечностей вперёд, сбалансировав при этом ещё двумя конечностями, которые так же внезапно появились у него посередине.

От неожиданности происходящего и полного непонимания того, что с ним происходит, он судорожно принялся махать вновь появившимися конечностями перед собой в надежде хоть что-то нащупать.

— Ну, чего ручищами-то размахался, как ветряная мельница! Глаза-то открой! — сказал всё тот же голос откуда-то спереди.

В следующее мгновение он открыл глаза, так как будто делал это всегда, и увидел перед собой огромные красные сапоги. Он медленно поднял взгляд и тут же отшатнулся от неожиданности увиденной им картины.

Перед ним стоял огромного роста мужик с большущей, чёрной как смоль кудрявой бородой и смотрел на него каким-то неимоверно пронзительным взглядом.

В следующий момент мужик улыбнулся, оскалив свои белые зубы, которые из-за разницы в контрасте между ними и бородой казались ещё белее, чем были на самом деле, и громким, почти оглушающим голосом произнёс:

— Что? Вида, что ли, моего испугался? Так я могу и полегче вид принять!

И в тот же миг мужик превратился в невысокого роста старца в пенсне, с седыми волосами, такой же седой аккуратной бородкой не первой свежести, в слегка потёртом костюме и как нельзя кстати подходившими к нему туфлями.

Дух некоторое время стоял неподвижно и тупо смотрел на происходящее. Он никак не мог понять, что происходит, и от этого его охватило какое-то непонятное оцепенение. Он стоял и совершенно не знал, что ему делать дальше.

— Ну, что стоишь, как истукан!? Или может быть для тебя в женщину превратиться, что бы хоть как-то тебя расшевелить? — с хитрой улыбкой сказал старец, и вместе с этими словами принял свой прежний облик.

— Ты не будешь возражать, если я останусь в таком виде? Он мне, знаешь ли, последнее время, как-то больше по душе.

— А ты кто? - немного придя в себя, спросил дух.

После этих слов духа весёлый и пронзительный взгляд мужика потупился, и его глаза налились какой-то необъяснимой печалью. Он постоял так некоторое время, глубоко вздохнул и каким-то тоскливым тоном произнёс: — Кто я такой, так сразу не объяснишь. У меня много имён. Когда-то, когда я был целый и у меня была, если можно так выразиться, гордость, я очень ревностно относился к тому, как меня называли, и даже наказывал за то, что меня называли не так, как мне это нравилось. А теперь, когда я от неё избавился, мне уже всё равно. Так что называй меня как хочешь. Я всё равно от этого не изменюсь и не потеряю своей сути.

— А куда же делась твоя гордость? - немного поразмыслив, спросил дух.

— Понимаешь ли... Когда-то давно, (после этих слов, мужик снова превратился в старца), я тоже, как и ты, ничего не осознавал. Мне было легко и приятно просто быть, или скорее даже не быть. Но в один прекрасный момент, я вдруг понял, что что-то произошло, и осознал себя. Сначала я метался и, так же как и ты, ничего не мог понять. Но вскоре, ко мне пришло осознание того, что я могу творить мыслью, и мне это понравилось.

Я долго пробовал свои силы и даже созидал целые миры, пока не обнаружил, что стал разговаривать сам с собой. После очередного своего творения я спрашивал у себя: «Нравится ли тебе это?» — и тут же сам себе отвечал: «Да, нравится, это прекрасно!» Ну, или: «Нет, не нравится, это скверно!» И после этого уничтожал то, что сотворил.

Так продолжалось неопределённое время, и я даже радовался этому. Но вдруг в другой прекрасный момент мой второй голос тоже начал задавать мне вопросы. «А нравится ли это тебе? А как ты сам думаешь? А зачем ты это вообще делаешь?» — спрашивал он меня.

К тому времени я уже успел навыдумывать себе учеников. Я обучал их тому, что умею сам. Я создал им закон, по которому им надлежало жить. Но ни один из них никогда не задавал мне таких вопросов.

Сначала мне это даже нравилось. Но потом, когда он стал более назойливым и даже стал пытаться давать мне советы в тот момент, когда я что-то творил или учил своих учеников, я впервые рассердился на него, когда понял, что из-за него я больше не могу творить мыслью, потому что во мне появилось со-мнение.

Тогда я решил отделить его от себя, дать ему тело и сделать его одним из учеников. Я подумал: «Пусть научится творить сам и даёт советы себе, а не докучает ими мне!».

Из него получился лучший мой ученик. Он был безупречно красив и схватывал всё на лету, хотя объяснял я ему меньше всех. Почему-то я не мог с ним разговаривать…

Может, потому что где-то глубоко внутри меня ещё сидели остатки того чувства, которое я впервые испытал в тот момент, когда на него рассердился. А может, потому, что во мне постоянно присутствовало ощущение того, что, что бы я ему ни сказал, он ответит мне, что он это знает, и от этого у меня иногда складывалось впечатление, что это не я его учу, а он — меня... Тогда я ещё не понимал, что учитель учится на своём ученике.

От этого я почти бессознательно постоянно пытался подавить его волю и полностью подчинить его себе. И каждый раз, когда у меня это не получалось, я сердился на него и не хотел его видеть. А однажды, когда он научился всему, что умею я, он подошёл ко мне и со свойственной ему детской непосредственностью заявил мне, что он теперь такой же, как я. После этих слов я будто бы взорвался и выгнал его из созданного мною царства…

Я долго не мог прийти в себя... Я долго метался из стороны в сторону и никак не мог понять, что со мной произошло. Всевозможные чувства бушевали во мне, сменяя друг друга с завидным непостоянством. Одним словом, всё рвалось во мне на части, и я не знал, куда себя деть.

Я то разрушал созданные мною творения в каком-то неимоверном приступе ярости. То мне вдруг становилось их необычайно жаль, и я пытался снова их воссоздать, но у меня почему-то не хватало на это ни сил, ни желания... — после этих слов старец склонил голову и замолчал.

— Но почему же ты выгнал его? — с удивлением спросил дух.

— Тогда я подумал, что то, что он мне сказал, — «плохо». — Нехотя продолжил старец. — Какой-то невероятный приступ ревности затмил мой рассудок, и две мысли, слившиеся в одну, скользнули по нему. С одной стороны, я испугался, что теперь, когда он стал таким же, как и я, он сможет захватить моё царство и свергнуть меня. А с другой стороны, я ещё больше испугался, что я могу его потерять.

Я подумал, что теперь, когда он знал и умел всё, что знаю и умею я, я стану ему больше не нужен и он покинет меня, чтобы творить самому... Тогда я ещё не знал, что мысль, усиленная страхом, сбывается почти мгновенно... Тогда я ещё многого не знал, хотя думал, что знаю всё... Я не знал, что такое страх и что такое любовь. И что любовь может рождать страх, от которого практически почти невозможно избавиться. И что этот страх может затмить разум и, превратившись в ревность, сделать твоё существование невыносимым…

Да, многого я тогда ещё не знал! Но былого, к сожалению, уже не вернуть... Вот я и решил материализовать тебя и отправить в мир, в котором он находится, чтобы ты примирил нас... Я дам тебе тело, которое сможет донести тебя до него, и буду направлять тебя...

— Но почему именно меня ты решил материализовать? И почему ты думаешь, что я способен вас примирить?! — с удивлением спросил дух.

— Ах, да! Ты ведь, наверное, не знаешь, кто ты такой. Ведь ты, наверное, единственный, кто знает всё и в то же время не знает ничего. Ведь у тебя нет разума. Ты — «Бессознательное»! Ты просто есть, и всё, и тебе не нужен разум, чтобы что-то знать.

Ты пронизываешь собою всё, что есть, и даже то, чего нет! Поэтому ты всемогущ... Тебя боятся и в то же время любят все, кто только существует! Ты можешь растворить в себе всё, что угодно и кого угодно, полностью уничтожив это, превратив в небытие. А можешь заставить родиться из небытия всё, что угодно, и заставить это быть... Ты можешь разжечь войну, а можешь сотворить мир... Тебя чувствуют и знают все, кто существует. Они боятся тебя, вечно пытаясь убежать от тебя, даже не подозревая при этом, что бегут они на самом деле от себя.

Поэтому они так боятся тебя, оставаясь одни, и так улыбаются тебе на смертном одре, поняв эту простую истину, которую многие из них не в силах были осознать всю жизнь... Вот и он, мой лучший ученик, спрятался в миру и постоянно бежит от тебя, ни на секунду не подпуская тебя в своё закрытое обидой сердце.

А ведь только открытое и бесстрашное сердце способно принять тебя и расслабиться в твоём присутствии, обретя при этом себя и постичь всё, что ведомо только тебе. Ведь ты — начало всех начал! Всё, что когда-либо происходило, происходит или только будет происходить, начинается именно с тебя. Ведь имя тебе — «Тоска»…

Тут он немного опустил взгляд, и после некоторой паузы поднял глаза и продолжил:

— Вот я и подумал: долгое время я служил тебе, как сознание служит бессознательному, так прошу тебя — послужи и ты мне. Прошу тебя — побудь в «сознании» и примири нас...

— Но как я это сделаю? Ведь ты же сам сказал, что у него закрытое сердце! Как же я в него проникну? — отозвался дух.

— Именно поэтому я тебя и материализовал. Ты проникнешь к нему через разум. А для этого я и отправлю тебя в тот мир, где он спрятался, и дам тебе тело с подходящим сознанием, которое позволит тебе это сделать.

— Но как я проникну в его разум? — с ещё большим недоумением спросил дух. — Я ведь не смогу этого сделать в сознании!

— Ещё как сможешь! — с лёгким подъёмом в голосе произнёс старик (снова превратившись в мужика). — Я же сказал, что дам тебе подходящее сознание! Сознание — это как соавтор, который помогает бессознательному выстраивать мыслеобразы и облачает их в подходящие слова. А ум — это часть разума, с помощью которого разум и выстраивает события. А так как мысль материальна, то всё, что когда-либо думалось, особенно если это прошло не через одно сознание, — реально.

— Постой! Если я тебя правильно понял, то, в принципе, получается, что всё, что происходит, рождается и происходит в сознании!? И у этого сознания есть множество проводников!? — восторженно спросил дух.

— Да, именно так! И имя им — люди. Через умы которых и должна пройти эта мысль.

— Но позволь! Если я опять же правильно понял, то ты хочешь, чтобы я пронёс через умы людей какую-то определённую тобой мысль? Но я не совсем понимаю, для чего это нужно?

— Да, ты верно меня понял! Только мысль, которую ты должен будешь пронести через умы людей, не какая-то, а именно та, которую я сейчас проношу через тебя. А нужно это для того, чтобы эта мысль воплотилась и соединила разум в единое целое.

— А для чего нужно соединять разум? — поинтересовался дух.

— А для того, чтобы вылечить раздвоение личности и прекратить страдания! — жестковато ответил мужик. — Вот, например, представь себе, что на берегу реки сидит некое бесплотное существо. И вдруг это существо понимает, что всё, что его окружает, да и оно само — просто порождение его воображения, то есть разума. А ещё через некоторое время оно понимает, что в нём существует ещё одно существо, которое так же, как и оно, обладает тем же самым воображением...

А теперь представь, что произойдёт, если эти два существа, которые, по сути, находятся в одном разуме и обладают одним воображением, поссорятся! Они начнут войну, в которой каждый из них будет пытаться уничтожить то, что создал другой. Ужасно напрягая при этом свои проводники, которые в нескончаемых муках будут воплощать их мысли. Каждый раз переосмысливая то одно, то другое, разделяя всё на «хорошее» и «плохое».

А ведь на самом деле всё настолько взаимосвязано друг с другом, что когда мучаются проводники, то и мучается само существо, и наоборот... А в конечном итоге произойдёт то, что существо, которое сидит на берегу реки, от такого перенапряжения своих проводников просто сойдёт с ума от раздвоения личности... Поэтому я тебя и прошу пронести эту мысль через умы людей, тем самым снимая нагрузку с них, освобождая их разум. И донести эту мысль через их умы моему второму «я»...

— Постой! Так ты хочешь сказать, что люди — это проводники чьей-то мысли? И всё, что существует, — всего лишь чья-то мысль?..

— Да. Примерно так. Хотя это сейчас не столь важно. Ты поймёшь это потом. А сейчас извини... Я тоже долго не могу с тобой говорить. Ведь моё сердце ранено... Так ты поможешь этому существу у реки не сойти с ума?.. — выжидательным голосом спросил мужик.

— Попробую. — Мягко ответил дух. — Но сначала мне бы хотелось разобраться во всём самому!

— О! Это я тебе обещаю! Ведь я тебя не успел предупредить, что, когда ты окажешься в человеческом теле, ты не будешь ничего помнить. Потому что ни один человеческий ум не сможет без соответствующей подготовки воспринять такой объём знаний. Поэтому, когда ты окажешься там, ты какое-то время будешь отождествлять себя с телом. И только потом, познавая всё больше и больше, ты сможешь расширить границы своего человеческого разума до того, чтобы осознать истинного себя. Но ты не волнуйся, я тебе помогу... — закончил мужик и вопросительно посмотрел на духа.

Дух опустил взгляд, немного постоял в раздумьях и, посмотрев прямо в глаза мужику, сказал:

— Хорошо! Я согласен помочь. Но только обещай мне, что после всего ты превратишь меня обратно в бессознательное и не будешь со мной разговаривать. Я не хочу, чтобы история, которую ты мне рассказал, повторилась и со мной.

— Обещаю! — чётко выговорил мужик. И, предугадав следующий вопрос духа, нарисовал пальцем в окружающем его пространстве какой-то механизм, похожий на рычаг. После чего внезапно нажал на него, и под нижними конечностями духа снова разверзлась воронка, похожая на ту, через которую он попал сюда.

В следующую секунду всю его сущность, словно пронзила взрывная волна, которая, как ему показалось, заставила слиться в один все звуки, которые он только мог издавать. Звуки эти будто застыли в нём, оставляя его тело вместе с собой позади.

И он снова начал испытывать все прелести бестелесного существования. Но продлились они недолго. Через некоторое время скорость, с которой он падал, стала угасать, пространство вокруг него сузилось, и вскоре он очутился в какой-то непонятной жидкости. Жидкость эта помещалась в небольшом, мягком и тёмном сосуде. И то ли от того, что этот сосуд был невелик, то ли по каким-то другим причинам, но, оказавшись внутри сосуда, он стал ощущать себя каким-то крохотным комочком.

Так продолжалось некоторое время. Он ничего не мог понять и время от времени пытался шевелиться. Он чувствовал, что к его центру прикреплён какой-то мягкий шланг, через который в него поступала склизкая, жидкая кашица.

Сначала ему это не нравилось, но потом он понял, что эта кашица помогает ему избавиться от периодически появлявшегося у него чувства какого-то странного, внутреннего жжения.

И вдруг, в один прекрасный момент, когда пребывание в мешочке с жидкостью ему порядком надоело и он усиленно начал пытаться из него вырваться, он увидел свет. Свет этот исходил откуда-то сверху, из образовавшейся в мешочке прорези.

В следующий момент он почувствовал, как что-то стало подталкивать его по направлению к свету, и после непродолжительного сопротивления он решил поддаться и оказался около прорези. Ещё через мгновение он вдруг почувствовал, как что-то мощно схватило его и буквально выдернуло из мешочка...

Яркий свет ворвался в его сознание и, словно ударом молнии, пронзил всё его существо насквозь, смывая собой всё его осознание и память. И снова все звуки, которые он когда-либо знал, слились в один и, вылетев из его чрева, разлились в пространстве…

Глава 2

Он сидел на вершине холма неподалёку от своего дворца, с которого открывался чудесный вид на протекавшую под ним реку. Он сидел и думал. А точнее, даже не думал, а скорее вспоминал. А вспоминал он прожитую им, и, как он уже чувствовал, подходившую к своему концу жизнь.

Он вспоминал своё детство, которое прошло в том же дворце, недалеко от которого он сидел. И, глядя на реку, так прекрасно переливавшуюся и игравшуюся своими лёгкими волнами прямо под ним, он отчётливо разглядел в своей покрытой множеством событий памяти тот день, когда пришёл на неё впервые.

Тогда он был ещё совсем юнцом, если не сказать — мальчиком. А привели его туда его учителя, которых нанял для обучения его всевозможным наукам его отец, царь Давид.

Он делал большие успехи в науках, которым его обучали учителя, приглашённые почти со всего света. А однажды его самый любимый учитель, преподававший ему философию, сказал ему, что у них в Греции (откуда тот и был родом) считается, что если человек не умеет плавать, то он не может быть вполне образован, так как его разум не обладает достаточной подвижностью для того, чтобы освоиться в другой среде. И что настало время пойти на реку и научиться плавать.

Через некоторое время он уже стоял на берегу реки в окружении своих учителей, которые собрались все до одного, чтобы посмотреть на его успехи в плавании, в которых они ни на минуту не сомневались.

Он чётко помнил тот момент, когда учитель философии зашёл в воду, отплыл от берега на несколько метров и крикнул ему, чтобы он плыл к нему. Предварительно объяснив ему, что способов научиться плавать существует несколько. Одним из них является способ, когда человека скидывают в воду посреди реки, и тот, в свою очередь, из-за желания выжить начинает плыть.

Другим способом является тот, когда человека поддерживают снизу и долго внушают ему, как плыть, заставляя его повторять однообразные движения, похожие на движения плывущего, после чего резко отпускают его и говорят, чтобы он плыл. Но самым лучшим для него вариантом будет, если он сам зайдёт в воду и, посмотрев, как это делает учитель, поплывёт за ним. Ибо только тогда он воистину поймёт, что такое воля, и ощутит вкус победы над собой.

Потом он ещё долго вспоминал тот момент, когда впервые перешагнул через свой страх, сковывающий всё его тело, и, откликнувшись на зов учителя, поплыл к нему. Он также вспоминал и тот первый восторг, который охватил его после того, как он вылез на берег.

Он вспоминал это и в более зрелом возрасте: когда отец брал его с собой в завоевательные походы и доверял ему командование над несколькими отрядами в бою и он одерживал свои первые победы.

Он вспоминал это даже тогда, когда отец его умер и он сам, став царём, собирал огромные толпы народа и отправлялся на войну. И сколько бы он ни видал и ни покорял народов и морей, он всегда вспоминал свою родную реку, на которой прошло его детство и на которой он впервые испытал это сладостное чувство восторга от победы над собой.

Вот и теперь, на закате своих лет, он сидел у своей, такой близкой сердцу, реки и наслаждался её прекрасным видом. Ему уже больше не хотелось ничего другого, как только наслаждаться этим, как ему казалось, умопомрачительным видом. Ему больше не хотелось ничего знать, ничего больше иметь и ни о чём больше думать.

Он прожил довольно долгую жизнь и немало повидал в ней, однажды дав себе клятву — испытать всё своею мудростью. Он многого добился и опробовал в своей жизни в поисках истины, но так и не нашёл её ни в чём, каждый раз убеждаясь в том, что всё есть — суета сует и томление духа. Поэтому он сильно тосковал по ночам, каждый раз с нетерпением дожидаясь рассвета, чтобы утром отправиться на реку и получить успокоение, наслаждаясь её прекрасным видом.

Вот и сегодня он пришёл на реку и уселся на свой излюбленный камень, походивший на маленький трон, чуть только солнце показало свою золотую корону и окропило сиянием восточную часть небосвода. Он делал это уже не первую неделю, но только сегодня у него в голове мелькнула мысль, что именно теперь, когда он стал приходить на реку и просто любоваться ею, он начал по-настоящему жить. Но эту мысль внезапно прервал раздавшийся откуда-то сзади знакомый голос.

— Здравствуй, Экклезиаст! — звучно вымолвил голос.

Он оглянулся и увидел стоявшего за его спиной и радостно улыбающегося сына его троюродной сестры, своего любимого ученика Максимуса.

— Ах, это ты, Максимус. — С некоторым внутренним оживлением, которое он всегда испытывал при виде своего племянника, к которому относился как к сыну, ответил он.

Назвали Максимуса по его просьбе, так как у него самого тогда ещё не было детей, в честь давно уже умершего учителя философии. И теперь в этом имени сливались для него два любимых человека — любимый учитель, которого он почитал как отца, и любимый ученик, которого он любил как сына.

— Конечно я! Кто же ещё, кроме меня, посмеет тебя потревожить вот так просто, по имени и без всяких регалий! — весело засмеявшись, ответил Максимус.

— Да, ты один у меня остался на всём белом свете. — Грустно кинув взгляд обратно в реку, промолвил Экклезиаст.

— Ну-ну-ну, дядя Экклезиаст! К чему такое уныние?! Ты только посмотри, сколько у тебя верных подданных! А ты говоришь, что я у тебя один остался. — Пытаясь подбодрить своего учителя, задорно проговорил Максимус.

— А! Не напоминай мне о них. — Отмахнулся Экклезиаст. — Устал я уже от их притворства. Только и могут, что льстить да в рот мне смотреть. А поговорить вот так, по-простому, кроме тебя, уже и не с кем. Все, кто был, уже умерли, и нет мне больше отрады, кроме тебя да речки моей.

— Ну, дядя! Ты что-то совсем расстроился, как я погляжу. Меня в последнее время это уже совсем беспокоит. У тебя что-то случилось? Уж не захворал ли ты? — озабоченно спросил Максимус.

— Нет. Просто я устал, мой мальчик... Устал. — Тяжко произнёс Экклезиаст, продолжая смотреть в реку. И, не дожидаясь следующего вопроса, продолжил: — Я устал от жизни, мой мальчик. Точнее, от всего того, что я раньше считал жизнью. — Грустно и с каким-то неимоверно трезвым взглядом произнёс Экклезиаст.

— Да что ты такое говоришь, дядя! Ты меня совсем уже пугаешь! Уж не помирать ли ты собрался?

— Да, мой мальчик. К сожалению, да. Но, к сожалению, не потому, что я жалею о том, что мои дни уже сочтены. Нет, об этом я не жалею. Я прожил долгую и славную жизнь и многое повидал. Я жалею только о том, что только сейчас, на её закате, я действительно понял, что такое жизнь и что значит жить. Ты ведь знаешь, что обо мне всегда говорили, что я очень мудр и велик. Но именно за этой мудростью и величием я и не замечал, что такое настоящая жизнь. И как она велика, мудра и необычайно прекрасна во всех своих проявлениях. И как необычайно бессмысленно по сравнению с ней всё то, что делают люди, и всё то, о чём думают их умы, какими бы величайшими они ни были...

Я всю свою жизнь искал смысл бытия. И не нашёл его ни в чём, каждый раз понимая, что всё есть суета сует и томление духа. И вот только сейчас я понял, что дух мой томился лишь оттого, что я постоянно ждал чего-то необычного от сделанного мной. Вместо того чтобы наслаждаться самим процессом и тем, что из этого получилось, я искал в нём смысл. И именно это искание и заслоняло мне глаза, и не давало мне увидеть жизнь такой, какая она есть на самом деле...

Так что послушай меня, мой мальчик, и поверь мне на слово, если сможешь. Сердце мудрого всегда в печали, ибо он знает, что всё бессмысленно и всё проходит. И это знание свербит и напрягает его разум... Он мучается оттого, что не знает, как ему дальше быть. Он больше не видит ни в чём смысла, и это угнетает его и не даёт ему покоя... Так живи, мой мальчик, и наслаждайся жизнью, пока молодой. Смейся, гуляй, веселись, пока можешь это делать от души. Ибо когда придёт старость, ты уже не сможешь этого делать, так как на душе твоей уже будет лежать огромный камень накопленных знаний и великий груз тяжёлых потерь.

Но смотри, не перегуляй! Ибо помни, что в старости придёт расплата за это. А расплачиваться тебе придётся своим здоровьем. И весельем тоже не злоупотребляй. Ибо чрезмерное веселье приводит к растлению души и праздности тела, что тоже чревато последствиями... Так что полезно было бы иногда заходить и в дом скорби, и видеть там умерших. Ибо это напоминает человеку о его недолговечности и возвращает его из мира иллюзий в мир реальный. И именно это заставляет человека хотя бы на некоторое время взглянуть на жизнь трезвыми глазами и начать больше ценить близких ему людей, пока они ещё живы. Ибо что мы имеем, мы не ценим, а потерявши — плачем.

Но, к сожалению, зачастую мы плачем не оттого, что нам жаль человека, который умер, а оттого, что на самом деле при этом мы больше жалеем себя. Мы больше думаем: «Как же мы теперь будем обходиться без него?», ведь мы так к нему привыкли. А подумать о том, что человек, может быть, уже отмучился и ему стало гораздо легче, чем при жизни, мы забываем, потому что думаем при этом только о себе.

А ведь если вдуматься, то каждый человек живёт ровно столько, на сколько у него хватает воли к жизни, то есть внутреннего желания жить. Это желание можно сравнить с налитым в лампадку маслом, а жизнь — с горящим на конце фитилька, опущенного в это масло, пламенем. То есть, как только человек устаёт мучить себя, масло выдыхается, и пламя неминуемо гаснет.

И я говорю так потому, что перед каждой болезнью или несчастным случаем всегда наблюдается именно внутренняя усталость, от которой появляется нежелание больше жить. Так что в любом случае про умершего человека можно сказать, что он отмучился. Так как внутренние, душевные муки есть у каждого, кем бы он ни был. А то, что мы видим, — всего-навсего внешнее проявление внутренних событий, происходящих в человеке.

— Дядя, а почему ты думаешь, что человек сам себя мучает? — вдруг спросил Максимус.

— А как же, мальчик мой! Ведь мучения эти происходят внутри. А происходят они всего-навсего оттого, что человек не может, а точнее, не хочет взглянуть на всё попроще. Ему всегда хочется всё усложнить.

— А как же ты, дядя? Если ты это понимаешь, то почему ты собрался умирать?

— Я, мальчик мой, уже стар. И масло в моей лампадке уже заканчивается. А когда масло заканчивается, то невыносимо устаёшь от всей этой суеты, которая тебя окружает, и хочется покоя, который возможно получить только после смерти.

— Хорошо! А как же тогда те люди, которые всю свою жизнь стремились к счастью, а потом вдруг так несправедливо умирают, только-только добившись его? Они что, по-твоему, тоже больше не хотят жить?!

— Ну, предположим, то, что это несправедливо, кажется только стороннему наблюдателю. И то только потому, что он не может этого понять. А всё то, что человек не может понять, он, не задумываясь, сразу относит к разряду «несправедливого».

А на самом деле человек, который всю свою жизнь добивался так называемого счастья и, добившись его, внезапно умер, умер только оттого, что просто не знал, что ему делать дальше с этим мнимым счастьем. Вот и закончилась его жизнь счастливым концом. Так же как заканчивается хорошая книга, только потому, что автор не может писать дальше, так как после счастливого конца снова последует всё та же суета сует и томление духа. И книга из прекрасной повести или романа превратится в обычную груду мусора.

А ведь человеческая жизнь — это, если можно так сказать, и есть книга, которую пишет сам человек. Вот только он не понимает этого, так как настолько слился с главным героем, что просто забыл о том, что он автор. А происходит это потому, что жизнь — это и есть высшее проявление творческого экстаза. Так что если посмотреть с этой точки зрения, то человек, умерший, добившись счастья, просто написал прекрасный роман со счастливым концом.

— Ты знаешь, что я думаю! — вдруг прервал его Максимус. — Я думаю, что ты сейчас философствуешь об этом только для того, чтобы подготовить меня к твоей смерти. Просто ты не хочешь, чтобы я расстраивался по этому поводу. Вот и всё! — с некоторой детской нервозностью, от нежелания дядиной смерти, проговорил Максимус.

— Ты умён, мальчик мой! И отчасти ты прав. Но ты недостаточно мудр, для того чтобы понять, что у каждого слова и поступка есть множество значений, которые они в себя вмещают. И каждый человек воспринимает их в том значении, в котором он способен их воспринять. А точнее, в котором хочет. И я хочу, чтобы ты запомнил и осознал это. Ибо, только осознав это в полной мере, ты сможешь воистину оценить своего собеседника по заслугам и увидеть по его словам всё то, что творится у него внутри, и познать его внутренний мир.

И прости меня, мой мальчик, за то, что я взваливаю на твои молодые плечи столь тяжкий груз, как понимание. Просто я вижу, что, в отличие от моего сына, которому я и хочу тебя попросить помочь править после моей смерти и стать его советником, ты способен осознать это в полной мере и распорядиться этим знанием как подобает... Ведь ты поможешь моему сыну? — пронзительно взглянув на племянника, спросил Экклезиаст.

— Да, если только он согласится.

— С ним я уже говорил. Он не будет против. Он умный человек и понимает, что одному ему не справиться со столь трудным делом.

— Но, дядя! Объясни мне, пожалуйста, почему ты называешь понимание тяжким грузом? Ведь это же, наверное, здорово, когда ты видишь насквозь и понимаешь тех людей, с которыми ты общаешься?! — с удивлением спросил Максимус.

— Нет, Максимус! Это тяжкий груз. А тяжкий он потому, что, когда ты воистину осознаешь смысл сказанных мной ранее слов и у тебя откроется твой внутренний взор, и ты увидишь людей такими, какие они есть на самом деле, то в скором времени ты захочешь, чтобы тебе завязали глаза. Ибо с одной стороны ты увидишь много коварства, зависти, фальши и низменных страстей в улыбающемся тебе лице. А с другой стороны — много страдания, боли и возвышенных мечтаний всё в том же улыбающемся тебе лице.

А когда ты заглянешь ещё глубже, то увидишь, что всё это и то, и другое возникло от глупости. И тогда уже твой внутренний мир будет готов развалиться на куски. Ибо твоя душа будет метаться из стороны в сторону, не зная, как ей поступить с этим человеком: разгневаться на него за всю наполняющую его душу мерзость и уничтожить его (а уничтожить ты его сможешь даже словом, брошенным в его внутренний мир в нужное место и в нужный момент) или пожалеть его за боль и страдания, пережитые им, и помочь ему...

И тяжкий он не только поэтому. А ещё потому, что при всём при этом на тебя ляжет вся ответственность за то, какое ты примешь решение — казнить его или миловать. И спросится с тебя, как с понимающего, в сто крат больше, чем с непонимающего. Ибо ты ведаешь, что творишь, а он — нет.

И ещё потому он тяжкий, что далеко не у каждого хватит сил пройти по жизни с этим пониманием и не сорваться в пропасть. Ибо любой сможет пройти по лежащей на земле доске и не упасть с неё. И только внутренне очень сильный человек способен пройти по той же доске, висящей над пропастью.

А теперь, мой мальчик, я хочу, чтобы ты хорошенько подумал, посмотрел мне в глаза и ещё раз ответил: согласен ли ты помочь моему сыну и взвалить на себя столь тяжкий груз или нет? Хватит ли у тебя сил не поддаться искушениям, поджидающим тебя на этом пути, и удержать равновесие?..

Максимус склонил голову, закрыл глаза и начал судорожно думать. Видно было, как от напряжения ходили желваки на его скулах. Внутри него разразилась невиданная им доселе буря. В нём бушевали яростные, горячие потоки осознания близости дядиной смерти, в которые огромной, холодной волной впивался дядин вопрос и заставлял его думать и взвешивать свои силы.

В какой-то момент ему показалось, что его внутренний мир развалится на куски прямо сейчас, не дожидаясь того момента, когда к нему придёт понимание и он увидит всё то, о чём рассказывал дядя.

Но в следующий момент он неимоверным усилием воли взял себя в руки, поднял голову и, глядя дяде прямо в глаза, спокойно ответил:

— Да, я согласен. У меня хватит сил.

— Я не сомневался в тебе, мой мальчик. — Так же спокойно произнёс Экклезиаст. — Теперь я спокоен. Ты только что показал мне, что у тебя сильная воля, которая способна подавить в тебе ненужные в данный момент чувства и заставить принять решение, достойное только сильного человека... А теперь позволь мне предупредить тебя о тех опасностях, которые будут подстерегать тебя на этом пути...

— Да, дядя. Я тебя внимательно слушаю... — подавляя в себе остатки нежелания дядиной смерти, тихо произнёс Максимус.

— Очень хорошо, что внимательно. Потому что внимание — это самое главное, чему тебе придётся научиться. Ведь внимание — это ключ к пониманию. Только оно может перенести тебя из области сознательного в область бессознательного, которым тебе и предстоит руководствоваться в принятии важных решений. Особенно тогда, когда ты будешь вершить судьбы людей.

Ведь твой ум не может вместить в себя всё то, что вмещает в себя твоё бессознательное. Так как бессознательное, по сути своей, составляет единое целое для всего, что существует. А наши умы — всего лишь частички этого целого. Поэтому ум, в отличие от бессознательного, не способен увидеть картину целиком. Он видит всего лишь небольшой фрагмент этой картины. А следовательно, он не может принять верного решения, так как не способен понять истинного значения происходящих в данный момент событий...

Но и про ум не забывай. Его тоже нужно постоянно развивать. А иначе он начнёт слабеть и со временем не сможет облачать в слова бессознательные мысли. Так что всегда помни, что главное — бессознательное, а ум — это его орудие труда в этом мире.

Но также усвой себе, мой мальчик, то, что ум твой может оказаться и твоим врагом. Ведь всё, что приходит к тебе из этого мира, сначала проходит через твой ум, а потом уже доходит до тебя. А вот как это дойдёт до тебя, зависит уже от твоей силы воли и ясности твоей мысли. Ведь если они окажутся слабее тех, которые будут исходить от другого сильного человека, то его мысли станут твоими. И тебе будет трудно от них избавиться. Для простого человека это не страшно, так как он и так не понимает, где его мысли, а где не его. А для сильного человека это может закончиться трагедией.

И это не значит, что ты должен стать упрямым как осёл и всегда стоять на своём. Это было бы большой ошибкой. Ведь в этом случае ты замкнёшься в себе и не сможешь больше расширять своё сознание и познавать другие точки зрения. А как следствие этого, ты потеряешь понимание и будешь видеть всё только с одной точки, вместо того чтобы видеть всю картину целиком. То есть, проще говоря, ты не сможешь видеть точек зрения других людей, которые задействованы в данной картине.

А следовательно, ты не сможешь просчитывать их дальнейшие действия, и тебе придётся вести бой вслепую... А ведь величие человека прямо пропорционально границам его сознания. То есть чем больший круг знаний вмещает твоё сознание, тем больше событий ты можешь предсказать, а может, и предупредить.

И помни, мой мальчик, что реальность этого мира находится внутри человека. Каждый человек видит жизнь и происходящее в ней по-своему. Он видит то, во что он верит. То есть он создаёт реальность из того, во что он верит. А его страх определяет границы этой реальности. Поэтому, мой мальчик, всегда опасайся близких своих, особенно тех, которых любишь. Ведь от них мы не защищены так, как от врагов своих, к нападению которых всегда готовы.

А любовь, мой мальчик, — одно из самых сильных чувств, с которым очень тяжело совладать и остаться в трезвом уме. И горе тебе, мой мальчик, если ты полюбишь сильную женщину, которая неизбежно захочет вложить в тебя свои мысли…

Через любовь к ней ты примешь её мир, от которого твоя собственная реальность порвётся в клочья. И внутри тебя образуется хаос, от которого ты долго не сможешь оправиться. На тот момент тебя можно будет сравнить с безумцем. Ты забудешь даже про свои мысли, и только одна мысль будет занимать тебя — «чего же хочет она?». А от этого ты превратишься в ничтожество.

Так что помни, мой мальчик: женщина — это сеть для сильного духом мужчины. Но так же помни и то, что настоящий воин всегда ищет поражения. Ибо что нас не убивает, то делает нас сильней, показывая нам наши слабые места.

А особенно опасайся тех людей, которые будут пытаться внушить тебе мысль о том, что ты, чтобы что-то иметь, должен встать в своём внутреннем мире либо на сторону добра, либо на сторону зла. Всегда помни, что всё относительно. Что любовь или гнев являются всего лишь твоими чувствами. И что ты есть тот, кто ты есть. Ведь ты можешь на кого-то гневаться, а кого-то любить в одно и то же время.

Все призывы к чему-то одному в противовес другому, какими бы благовидными они бы ни казались, по сути своей, есть искушение. Так как они производят ослабляющее разум раздвоение, то есть сомнение, которое лишает тебя разума и делает всего лишь безвольной игрушкой собственного ума.

Помни, что ты идёшь по доске, лежащей над пропастью. И что шаг влево или шаг вправо может привести тебя к гибели... И нет разницы, в какую сторону ты будешь падать. Конец всё равно будет один — ты разобьёшься...

Это всё, что я могу сказать тебе, мой мальчик. А остальное ты должен понять сам. Я не сомневаюсь в том, что если ты меня внимательно слушал, то со временем ты сможешь понять истинный смысл моих слов и пройти тот путь, на который ты сегодня встал…

— А сейчас уходи. Я очень устал. В моей лампадке кончается масло. Дай мне спокойно покинуть этот мир и попрощайся за меня с моим сыном...

— Нет! Дядя, не оставляй меня! — неистово закричал Максимус.

— Хватит орать. Мне больно это слышать. — Совсем тихо произнёс Экклезиаст. — Дай мне в последний раз насладиться моей речкой и её тишиной... Эх, жаль, что я не умею летать. Мне так хочется пролететь над этим самым прекрасным зрелищем в моей жизни.

И вдруг он почувствовал, как какая-то неведомая сила подняла его с любимого камня и, плавно приподняв над землёй, понесла прямо к реке.

Он пролетал над душистым лугом, который располагался между рекой и холмом, на котором он сидел. Он видел, как на нём паслась корова, мирно позвякивая колокольчиком, висящим на её красивой, мощной шее. Он видел даже порхающих от цветка к цветку разноцветных бабочек. Он видел с высоты своего полёта и саму речку, и одновременно сразу весь тот прекрасный мир, который чинно лежал вокруг её берегов и который так переполнял его душу всю его жизнь.

Он не видел только того, что оставалось за холмом. Он уже не видел своего дворца со всеми своими подданными, от которых он так устал. Он уже не видел и даже не помнил всего того опостылевшего ему мира с его постоянной суетой... Он так же не видел и горько плачущего Максимуса, склонившегося над его безжизненным телом. Теперь он видел только то, что хотел видеть всю свою жизнь…

Глава 3

Так он парил над милым душе пейзажем ещё неопределённое время. Неопределённое, так как ему показалось, что земное время каким-то чудесным образом то ли растянулось, то ли утратило своё привычное давление. И теперь он не ощущал того обычного течения времени, которое раньше постоянно отсчитывало его дни и часы. Теперь ему казалось, что времени как будто и вовсе не стало.

Он летал над столь желанным для его души местом и наслаждался тем состоянием, которое охватывало его при этом. Он упивался им, как упивается добравшийся до колодца путник, который прошёл добрую сотню вёрст по безжизненной пустыне без единого глотка воды.

Ему казалось, что он вечно может вот так вот летать и наслаждаться этим ощущением. Но, к его величайшему сожалению, он вскоре почувствовал, что блаженство это проходит. И что в душе его, словно напившейся родниковой воды и отдохнувшей после долгих скитаний по безводным просторам, снова проснулись мысли.

Он вдруг остановился и подумал: «А сколько же я могу здесь летать? И не кажется ли мне всё это?» Его вдруг обуяло странное ощущение, что видимая им реальность вот-вот растает, как тает последняя картинка сна перед тем, как проснуться.

Он попробовал пролететь вниз по руслу реки, чтобы хоть как-то отвлечь себя от охватившего его состояния. И к своему удивлению обнаружил, что расстояние так же, как и время, здесь попросту отсутствует. Точнее, ему показалось, что эти понятия не то чтобы совсем отсутствуют, а скорее они приняли здесь какое-то другое значение. Показалось ему так потому, что, сколько бы он ни пытался продвинуться вниз по реке, он практически оставался на месте.

Всё это показалось ему очень странным, ведь он точно помнил, что сначала он свободно парил по этому самому пространству и это у него получалось. А теперь, когда он вдруг начал мыслить, то это странным образом перестало получаться. И мало того, он вдруг обратил внимание на то, что теперь он стал ощущать какое-то хоть и слабое, но течение времени.

Всё это заставило его ещё больше задуматься, и он начал анализировать происходящее.

Он понял, что как только он начал мыслить, то сразу же у него появилось ощущение времени и пропало чувство пространства, по которому он больше не мог передвигаться. Он понял, что до этого момента он парил в нём совершенно ни о чём не думая, так как будто это должно быть и всё.

В следующий момент он стал осознавать, что его мысли каким-то непостижимым образом влияют на пространство и время. А точнее, он заметил, что чем интенсивней он думает, тем отчётливее становится ощущение времени. То есть чем быстрее и напряжённее он начинал думать о происходящем, тем быстрее начинало течь время и тем медленнее он перемещался в пространстве, несмотря на кажущуюся ему скорость движения.

Тогда он решил остановиться, успокоиться и спокойно всё проанализировать. Он перестал пытаться двигаться и, как он это обычно делал, попытался глубоко вздохнуть и медленно выдохнуть, чтобы привести в порядок свои мысли. Но к своему величайшему удивлению, у него это не получилось, так как он с ужасом обнаружил, что дышать-то ему просто нечем. И мало того, он с ещё большим ужасом обнаружил, что и его самого просто нет. Точнее говоря, он каким-то странным образом ощущал себя, но не видел и не чувствовал своего тела.

— Да что же это такое?! — в смятении подумал Экклезиаст. — Я же могу мыслить, а значит, я существую! Но почему же тогда у меня нет тела?

Он застыл в оцепенении и некоторое время не мог ничего понять. Точнее, какое-то время его не посещала ни одна мысль, и он застыл в каком-то странном безмолвии. Он даже полностью потерял ощущение вообще чего-либо, а не только своего тела. Но вдруг среди этого безмолвия скользнула одна-единственная мысль, которая принесла с собой хотя и шаткое, но всё же ощущение себя.

Он вдруг подумал, что он, наверное, умер и ощущает всё происходящее с ним каким-то остатком своего воспалённого воображения, ещё не успевшего до конца остыть, мозга. От этого осознания его охватило ещё большее оцепенение, и вместе со страхом, переходящим в ужас, по его опустошённому сознанию пронеслась следующая мысль.

Эта мысль принесла с собой осознание того, что если он умер и ему всё это кажется, то через некоторое время его просто не станет, так как ему не останется чем мыслить, и он перестанет существовать.

Время не заставило себя ждать. Через мгновение всё вокруг сжалось, превратилось в тёмную пустоту, и он, превратившись в ничтожную точку, понёсся по какому-то странному чёрному тоннелю. Точнее, и тоннелем-то это было назвать нельзя, так как пространства уже не существовало. Чёрным тоннелем это показалось скорее из-за того, что окружающая темнота, в которой не было пространства, изменила свой окрас с чёрного с вишнёвым оттенком на чисто чёрный цвет.

Было уже не ясно, куда несётся эта ничтожная точка. То ли она медленно падала, то ли стремительно возносилась, но через некоторый промежуток на её горизонте появилась другая, небольшая светящаяся точка, похожая на звезду.

И то ли наша точка приближалась к звезде, то ли звезда приближалась к нашей точке, но по мере их сближения звезда стала превращаться во всё возрастающий сияющий шар, больше уже походящий на солнце.

Наша точка неумолимо притягивалась к этому наползающему на неё светящемуся шару. И через несколько мгновений они сблизились настолько, что точку просто-таки всосало в этот огромный шар.

Яркий свет ворвался в её сознание, и она издала оглушительный вопль радости, так как свет принёс с собой ощущение счастья и почти невыносимое в первый момент ощущение полноты и свежести чувств.

— Я думал, ты быстрее здесь окажешься! — услышал Экклезиаст до боли знакомый голос. — А тебе, по всей видимости, понравилось пребывать в сознании?!

Источник знакомого голоса находился где-то рядом, но Экклезиаст никак не мог разглядеть того, кто издавал этот так приятно звучащий и родной голос, так как он всё ещё видел только ослепительный, радостный свет.

— Глаза-то открой. Чего зажмурился-то? Небось, свет глаз не выжжет! — как-то по-отечески произнёс всё тот же голос.

— А у меня... что, глаза есть? — недоумённо спросил Экклезиаст, помнивший, что совсем недавно у него не было не только глаз, но и его самого.

— А как ты думаешь?

— Да, честно говоря, я думал, что меня уже вообще нет, — без промедления ответил Экклезиаст и застыл в ожидании ответа. Ему было нестерпимо интересно, что же всё-таки с ним такое происходит и кто тот человек (а голос был именно человеческий), который издавал столь знакомый голос.

— Это как же у тебя получается?! Голос мой слышишь, вопросы мне задаёшь, свет ощущаешь, а тебя, значит, нет!? Так, что ли? — с лёгкой иронией поинтересовался голос.

— Ну, не совсем так... — произнёс Экклезиаст. После чего, выждав некоторое время, добавил: — А впрочем, не знаю... Я уже ничего не знаю.

— Конечно, не знаешь. Как ты можешь знать, когда ничего не помнишь? Тем более что происходит это с тобой впервые... Ты сейчас можешь только мыслить и осознавать происходящее. Да и то, если ты ещё на это способен после всего того, что с тобой произошло.

— А что именно я не помню? И почему? — всё ещё не видя собеседника, спросил Экклезиаст.

— Хм! Вижу, что способен, раз вопросы задаёшь. — Ответил голос и через несколько секунд продолжил: — Не помнишь ты того, что произошло с тобой до твоего рождения в человеческом теле. А не помнишь ты этого потому, что до сих пор не открыл глаза.

— А что изменится, если я их открою? Я что, сразу всё вспомню?.. Да и как я их открою, если у меня их нет?! — в некотором смятении от произошедшего с ним спросил Экклезиаст.

Он вдруг почувствовал себя совершенно беспомощным от нахлынувших на него, словно цунами, совершенно новых для него ощущений. Его ум, которого, как ему показалось, у него уже тоже не стало, напрочь отказывался что-либо понимать. Он словно упёрся в какую-то невидимую стену, состоящую из чистого света, из-за которой и доносился этот странный, как будто ниоткуда звучащий, до боли знакомый голос.

Каким-то шестым или даже седьмым чувством он понимал, что действительно чего-то не может вспомнить. И от этого ощущения он ещё больше впадал в смятение и всё сильнее чувствовал свою беспомощность. В какой-то момент ему даже показалось, что он, а точнее то, что он теперь собой представлял, вот-вот разлетится на миллионы крохотных частичек и от этого ничего не останется. Но в следующее мгновение из-за невидимой стены раздался спасительный голос.

— Но-но-но! К чему же так горячиться?! Не ровён час, так от тебя и вправду ничего не останется! И мне снова придётся тебя выдумывать! А это ведь, знаешь ли, не такое уж и простое занятие! Так что успокойся и пойми то, что ты ещё есть. У тебя просто теперь нет того тела, которым ты обладал при жизни. Но всё то, чем ты мыслил, у тебя осталось.

Точнее говоря, то, чем ты мыслишь — и есть ты! Так что просто успокойся, представь себе, что открываешь глаза, так как ты это делал при жизни, и чётко представь себе своё тело. А то мне придётся тебя по всему сущему ловить, невидимого. А на это у меня нет никакого желания! Ты понял меня?..

— Кажется, понял. — Ответил немного пришедший в себя Экклезиаст. — Вот только не понял, почему я вспомню то, что было со мной до рождения, после того как открою глаза?

— Потому что так устроена память. Как только ты увидишь мой образ, в ней всплывёт всё то, что с ним было связано. А мой образ ты видел именно до своего рождения. Теперь понимаешь?

— Теперь понимаю!

— Ну вот и прекрасно! А теперь сосредоточься, представь своё тело, ощути его и открывай глаза...

Экклезиаст сосредоточился, представил, что у него есть тело, и медленно открыл глаза. В следующую секунду он увидел перед собой огромного роста мужика в большущих красных сапогах и чёрной как смоль бородой. От внезапности увиденной перед собой картины он отшатнулся, и в его вновь обретённой голове сверкнула ослепительная вспышка, принёсшая с собой всю полноту происходивших с ним событий.

Он вспомнил этот голос. Он вспомнил и того мужика, из уст которого исходил этот голос. Он также вспомнил и то, о чём они с ним договаривались. Он вспомнил всё и с облегчением улыбнулся.

— Да что же ты меня всё пугаешься-то! — весело произнёс мужик.

— Вот только образ менять не надо! Мне этот тоже больше нравится. — Тоже с улыбкой ответил дух.

— Ну вот! Значит, вспомнил всё! А то я уж в какой-то момент даже заволновался, что ты исчезнешь и мне придётся заново тебя выдумывать!.. Да!.. Надо всё-таки будет послать людям знания о жизни после смерти. А то у меня уже терпения не хватает всех воскрешать. За всеми ведь не уследишь, как за тобой. А многие исчезают, ещё не успев умереть. А всё потому, что не могут себе представить даже того, что они — не тело, и что без него вполне можно обходиться…

Я надеюсь, тебе уже не надо объяснять, что если существо перестаёт мыслить, то оно просто перестаёт быть, а значит, исчезает? А как человек будет мыслить после смерти, если он ещё при жизни в теле уверен, что после смерти ничего нет?.. Вот именно, никак! — сказал мужик и о чём-то задумался.

— Послушай! Но почему ты их не можешь выдумать такими, чтобы они сразу знали о жизни после смерти? Ведь если я правильно понял, то это именно ты всё придумал? — спросил дух.

— Так-то оно так! Но понимаешь... Есть ещё законы, которые не зависят от меня. И как только я что-то придумываю, то это тут же становится самостоятельной единицей. По-другому и быть не может. Да и не должно. Потому что, если бы зависело всё только от меня, то сейчас, например, кроме нас с тобой ничего бы уже не существовало. Так как я просто не смог бы думать сразу обо всём том многообразии, которое сейчас существует. А следовательно, оно бы исчезло.

А так придуманное мной становится самостоятельной единицей, которая, в свою очередь, производит что-то от себя, заполняя этим пустоту. То есть то, что я придумал, является самостоятельным продолжением моей мысли. А я, в свою очередь, являюсь лишь отправной точкой, через которую из бессознательного появляется сознательное. Из небытия появляется бытие. Из пустоты появляется жизнь... И лишь поэтому я могу находиться везде одновременно, и всё сущее во всём своём многообразии может существовать независимо от того, помню ли я о нём в данный момент времени или нет.

— Да нет! Я имею в виду, нельзя ли сделать так, чтобы люди ещё при жизни в теле были бы связаны с миром, который лежит по ту сторону жизни, и постоянно помнили о нём?

— Ты так ничего и не понял! Я же тебе говорю, что помимо моей воли существуют ещё и основополагающие законы, благодаря которым всё и появилось. Вот, например, тебя выдумал я, то есть извлёк из пустоты. А думаешь-то ты сам. А раз думаешь ты сам, то и жизнь твоя зависит уже не от меня, а от существующих законов. Я теперь тебе только подсказать что-то могу, да и то, если ты поймёшь, потому что и понимаешь ты тоже по-своему... Вот и выходит, что твоё существование зависит теперь от того, как и что ты мыслишь. Понимаешь?

— Не совсем. — Ответил дух. — Я не понял, почему я забыл то, что было до моего рождения в человеческом теле?

— А ты вспомни получше, что с тобой произошло после того, как тебя засосало в воронку, которую я нарисовал?..

— Ну, я стал стремительно проваливаться куда-то, а потом очутился в каком-то небольшом сосуде с жидкостью. — Ответил дух.

— Правильно! А произошло это вот почему!.. Я наметил для тебя начальную точку отправления и конечную точку прибытия. То есть моей мыслью было то, что ты отсюда должен попасть туда. И она, соответственно закону, свершилась...

Но так как ты — самостоятельная единица, которая имеет свои мысли, получилось так, что когда твоё сознание потеряло здесь свою точку опоры, оно стало судорожно цепляться за что-нибудь привычное, но не находило его, так как его там не было и не могло быть. Ведь всё привычное нельзя найти. Его можно только создать.

А создать его, да к тому же ещё и при таких обстоятельствах, может только сознание, обладающее достаточной для этого силой и пониманием. Вот именно поэтому тебе и казалось, что ты куда-то проваливаешься. Так тебе показывало твоё сознание, так как для него потеря точки опоры означала падение вниз.

А потом, когда ты оказался в конечном пункте прибытия, то есть в утробе матери, о чём ты, заметь, ещё не то чтобы не знал, а даже и не догадывался, ты стал чувствовать себя маленьким комочком, с которым ты и отождествил себя. То есть ты чётко поверил в то, что этот комочек и есть ты. Таким образом, ты уплотнился до того, что приобрёл физическое тело, про которое и стал думать, что это и есть ты.

А когда ты пережил процедуру своего рождения, твой мозг, которым ты и стал являться, пережил сильнейшее потрясение при смене состояния между тёмной и влажной утробой матери и ярким, колючим светом жизни, после которого ты окончательно превратился в тело, так как больше не мог ничего помнить, потому что твой крохотный мозг не был способен вместить в себя какие-либо переживания... Теперь понял?..

— Кажется, понял... — снова ответил дух и, немного выждав, добавил: — Так что? Получается, что все, каждый раз, когда рождаются, забывают то, что с ними было до этого? И никто ничего не помнит?..

— Ну почему же, никто?.. Иногда я посылаю в мир своих лучших учеников, которые давно закончили своё земное развитие и уже достаточно опытны для того, чтобы войти в человеческое тело и не отождествить себя с ним. Но это бывает только тогда, когда этот ученик, будучи в миру наставником человечества, не смог или не успел передать какую-либо важную информацию своим земным ученикам...

— А нельзя ли тогда послать несколько таких учеников и сразу поведать человечеству то, что ты им хочешь сообщить? — немного поразмыслив, удивлённо спросил дух.

— Нет! Нельзя! — жёстко ответил мужик.

— Но почему?! Ведь таким образом можно было бы решить все проблемы и направить человечество по определённому тобой руслу?!

— Ты, видно, так до конца ничего и не понял... Во-первых: обычные люди ещё не настолько развиты, чтобы поверить ребёнку, который вдруг начал говорить как взрослый да ещё и непонятные для них вещи. Часть из них просто сойдёт с ума или станет религиозными фанатиками, что ещё хуже. Так как они слепнут оттого, что их разум ещё не был готов спокойно принять истину, и творят сами не ведая что, превращаясь при этом в обезумевшее стадо, прикрываясь при этом моим именем и отвращая, таким образом, от него более развитых людей, внося в их сознания очередные сомнения, которые, в свою очередь, и мешают этим людям услышать голос истины…

Другая же часть не сможет противиться своей зависти и страху потерять свою власть над людьми и поэтому будет пытаться всячески помешать голосу истины, сея в умах людей панику и страх, объявляя этого ребёнка порождением зла. Что, в свою очередь, приведёт к ещё большему расколу общества и братоубийству. Так как часть людей, в силу своей слабости, сомнительности и боязни чего-то непривычного, поверит этому... А это, как ты сам понимаешь, приведёт не к объединению людей, а наоборот, к разъединению…

А во-вторых: даже если я им и скажу истину, то они её всё равно не поймут. Это будет равносильно тому, как если дать прочитать мудрую книгу человеку, который только учится читать... Ясно, что он не поймёт истинный смысл этой книги, так как будет слишком увлечён тем, как сложить буквы в слово…

И в-третьих: я и определил путь человечества. А заключается он в том, чтобы люди развивались сами. Теперь понял?

— Теперь понял. — Ответил дух и погрузился в раздумья.

Он размышлял о том, что с ним произошло, и пытался соединить в единое целое всё то, что он увидел, услышал, узнал и пережил с того момента, как перестал быть просто парящим в пустоте духом и обрёл сознание. Ему требовалось на это время, и он медленно, но верно стал погружаться в себя. Перед ним уже принялись кружиться пока ещё разрозненные картинки, как вдруг их прервал удаляющийся голос:

— Захочешь меня увидеть — просто пожелай этого...

Глава 4

Дух открыл незаметно закрывшиеся глаза и увидел перед собой уходящего вдаль мужика. До этого ему казалось, что вокруг них не было никакого пространства. Но теперь он отчётливо видел, что мужик удалялся от него, хотя ощущение безпространственности у него всё ещё оставалось.

После непродолжительных полётов по бескрайним просторам своей памяти где-то на рубеже между окружавшей его реальностью и им самим он вдруг увидел заинтересовавший его вопрос и заострил на нём своё внимание. Ему почему-то страшно захотелось узнать, куда ушёл мужик и что скрывается за той пустотой, в которой он исчез.

В следующее мгновение внутри него разверзлась неимоверной силы вспышка. От которой, как ему показалось, его сначала внезапно разнесло на тысячи мельчайших кусочков, а потом столь же внезапно собрало в единое целое.

Когда он открыл глаза, то обнаружил, что стоит посреди невиданной красоты сада, который населяли причудливой формы деревья и столь же необычайного вида существа, которые то и дело шныряли по саду в поисках очередных развлечений.

Все они были очень счастливы и, как ему показалось, совсем беззаботны. Некоторые из них привлекали к себе внимание своим огромным ростом и довольно-таки странным строением черепа и конечностей. Другие же, наоборот, были невысокого роста и походили своим внешним видом на сказочных эльфов.

Среди всего этого множества существ почти не встречалось одинаковых. Впрочем, как и в растительном царстве этого сада, которое своим многообразием так поразило духа, что тот на некоторое время даже перестал что-либо соображать. Он просто неподвижно стоял и наслаждался всем этим великолепием, красотой и разнообразием форм, которыми отличалось это место.

Всё в нём было живое и беззаботное. Даже деревья, с которыми каким-то невероятным образом разговаривали и играли в различные игры те странные существа, что населяли этот дивный сад. Здесь было живо всё. И даже каждая травинка, которая густо разрасталась по всей территории сада, имела не только жизнь, заключённую в её тонкий стебель, но и свой, какой-то таинственный и непостижимый смысл, который ласковыми волнами исходил от всего сразу и от каждого в отдельности.

Всё здесь благоухало и цвело. На деревьях и кустарниках росли диковинные фрукты, которыми они охотно делились с жителями этого дивного сада.

Те небольшие, но нескончаемые ручейки, которые вытекали из родников, расположенных в разных уголках сада, были до краёв наполнены какой-то немыслимо красивой и аппетитно благоухающей густоватой жидкостью, которая, в свою очередь, тоже отличалась друг от друга какой-то доселе невиданной цветовой гаммой.

Всё здесь было прекрасно. Прекрасно настолько, что дух через какое-то время тоже стал ощущать какую-то невероятную, чудесную негу внутри себя, которая подарила ему покой и беззаботность, отличающую всё население сада.

В следующий момент ему захотелось присоединиться к играющим на небольшой полянке (находившейся возле родника, источавшего из себя желтовато-лиловую жидкость) группе существ. Состояла она из дерева с причудливо завивающимися во все стороны ветвями и очень большого роста существа. Они крутили протянутую между ними верёвку, через которую и прыгал третий участник этой чудесной компании — маленький сказочный гном.

Очутился он там каким-то непонятным ему образом. Как только он сделал шаг по направлению к сказочной компании, его нога как-то странно скользнула, и трава, находившаяся у него под ногой, будто бы подхватила его своими невидимыми руками и с каким-то неимоверным весельем и радостью стала передавать его из рук в руки прямо до места его назначения.

Ему показалось, что трава каким-то чудесным образом словно читала его желания и с радостной, беззаботной игривостью помогала ему их осуществлять.

С каждым сделанным им шагом он слышал исходившее снизу весёлое «улюлюканье» и приветствия в свой адрес. Травинки, на которые попадали его ноги, весело хихикали и бодро кричали: «Здравствуйте, здравствуйте! Мы рады приветствовать вас!»

Всё это очень понравилось духу, и он расплылся в необычайной улыбке. Но не успел он в полной мере насладиться общением со сказочной травой, как уже очутился на месте.

— Здравствуйте! — первым, повернувшись к нему, сказало дерево.

— Здравствуйте! — очень вежливо, вторя тону дерева, ответил дух.

После этого почти в один голос с ним поздоровались и остальные участники чудесной компании.

— Желаете к нам присоединиться? — весело подпрыгивая через верёвку, спросил гном.

— Незаметно присоединяйтесь. — Не дожидаясь ответа духа, сказало существо высокого роста, не переставая крутить верёвку.

Через некоторое время он заметил, что прыгает через верёвку совершенно один. От этих прыжков он настолько забылся, что совсем не заметил, как исчез сказочный гном. Не заметил он и того, как на месте высокого существа оказалось другое, не менее причудливой формы дерево.

Прыгать было легко и приятно. Отсутствие земного притяжения в саду делало прыжки неимоверно высокими и приносило с собой необычайную лёгкость тела, которая, в свою очередь, давала какое-то странное ощущение полной свободы и радости.

Насладившись в полной мере прыжками, его внимание перекинулось к прекрасному роднику, который находился неподалёку от дивного фонтана. Фонтан искрился, сверкал и переливался всеми цветами радуги. Вокруг него находились чудесные статуи, которые тоже казались живыми. Они будто бы перешёптывались между собой, издавая странные, похожие на пение птиц звуки.

Всё это настолько привлекло его внимание, что ему тут же захотелось приблизиться к фонтану и насладиться этим зрелищем поближе.

Совершенно забыв о прыжках и о своей новой компании, под уже знакомые радостные крики и приветствия травы, он вскоре очутился вблизи от фонтана.

Ещё более радостное чувство охватило всю его сущность. Оно принесло с собой какое-то грандиозное умиротворение, от которого он застыл на месте и принялся прислушиваться к птичьему щебетанию находившихся рядом статуй.

Ему очень захотелось понять, о чём они разговаривают. Но ничего интересного, кроме того, что они очень рады здесь стоять и как им это нравится, он не услышал.

Но вдруг, откуда-то чуть левее фонтана, он невольно услышал совершенно отличный от щебетания статуй разговор. Он доносился из-за огромной кроны причудливого дерева, доходившей своей нижней частью до травы и широко распростёртой во все стороны.

— Как же всё-таки хорошо, что мы оказались именно здесь! — говорил первый голос.

— Да уж... Здесь не надо напрягаться и сначала разгадывать, кто и с какими намерениями перед тобой стоит. А то я так устал от этого в том мире, где я был раньше, — отвечал ему второй голос.

— Да! Я тоже устал от постоянного хамства и замкнутости в своём мире, — продолжал первый голос.

— А интересно, почему здесь нет существ с негативными мыслями? — вдруг поинтересовался второй голос.

— Не знаю. И к чему нам это знать, если здесь так хорошо? Может быть, их сюда просто специально не пускают, чтобы они не портили местную атмосферу?

— Может быть. Но мне кажется, что их сюда не пускают собственные негативные мысли. Которые терзают их душу и не дают им покоя. Поэтому они даже подумать не могут о том, что способны оказаться в таком прекрасном месте, как это, — продолжал свои рассуждения второй голос.

— Да, я согласен с вами. Тем более что я только что вспомнил один интереснейший разговор с одним существом, с которым мне недавно довелось беседовать... Он напомнил мне тему, о которой я рассуждал ещё при жизни в том мире, где я раньше жил. И подтвердил своим рассказом мои прежние мысли... — сказал первый голос и на время замолчал.

— Позвольте полюбопытствовать! Что это была за тема, о которой вы рассуждали при той жизни? — нарушив недолгую тишину, спросил второй голос.

— Это была тема о том, что ждёт нас после смерти.

— И что же вы думали об этом?

— Я думал, что когда мы умрём. А точнее, я думал, что когда умрёт моё бренное тело, останется только тот внутренний мир, который состоит из моих мыслей, чувств и переживаний и существует даже в тот момент, когда моё тело крепко спит. Так вот, я подумал: если учесть, что когда моё тело крепко спит, оно почти полностью отключается и я, видя сон, про него даже не помню, то это может означать то, что, когда оно отключится полностью, то есть умрёт, останется только внутренний мир, в котором я и живу во сне...

— И о чём же рассказал вам ваш недавний собеседник?

— Он рассказал мне о том, что случилось с ним после смерти в его мире. А случилось с ним следующее. Ещё при жизни он случайно убил одного человека. После этого он сильно мучился, как это называется, угрызениями совести. Ему часто снился во сне этот человек. Он просто-таки преследовал его почти в каждом сне. И каждый раз, когда он просыпался, он с радостью обнаруживал, что это был всего лишь кошмарный сон.

Когда он рассказал об этом своим близким, те посоветовали ему сходить в храм и исповедаться священнослужителю. Но он не послушал совета, так как не верил в подобного рода вещи и считал их просто сказками.

Так он промучился ещё некоторое время, пока не умер сам от несчастного случая. При жизни смерть казалась ему избавлением от своих кошмаров и связанных с ними мук, поэтому иногда он даже желал своей смерти.

Но не тут-то было... Как только он умер, после непродолжительного облегчения он снова попал в свой кошмар. Перед ним появился убитый им человек. Вид его был ужасен: он стоял перед ним в окровавленной одежде, с разбитым черепом, из которого фонтаном брызгала кровь и сочилась масса из вытекших глазниц. И, протягивая к нему свои полуистлевшие руки, истошным голосом вопил:

— Зачем ты меня убил?! Я ведь ещё хотел жить!

Его обуял неистовый страх. Точно такой же, который он испытывал во сне перед тем, как проснуться. Но, к сожалению, проснуться он уже не мог, так как тела, в которое он обычно прятался, как моллюск прячется в свою раковину, больше не было.

Он не знал, что ему делать. Тогда, в тот самый последний момент, когда руки убитого уже почти дотронулись до него, он резко развернулся и изо всех сил принялся бежать.

Чего он только не пробовал! Он даже пытался драться с этим навязчивым привидением, но всё было напрасно. Оно преследовало его снова и снова. Так продолжалось довольно долго, пока в один прекрасный момент он не устал от этого до такой степени, что ему стало совершенно безразлично, что с ним случится дальше.

Ему стало настолько всё безразлично, что он решил просто стоять как вкопанный и не сопротивляться при следующем появлении зловещего привидения. Он решил спокойно принять наказание за совершённое им и тем самым простил себя за это.

Каково же было его удивление, когда привидение растворилось, не успев даже дотронуться до него, унеся с собой всю тяжесть и остатки страха с его измученной души! И ещё большее удивление и радость охватили его после того, как он оказался в этом прекрасном саду...

— Да! Сколько же много иногда приходится испытать человеку, чтобы что-то понять! А ведь всё это могло бы закончиться гораздо раньше, если бы он послушал совета близких и поверил бы в силу исповеди. Ведь он простил бы себя ещё тогда. И прожил бы дольше, потому что не хотел бы умереть. И дел хороших успел бы сделать больше.

— Уж не хотите ли вы сказать, что он мучился только оттого, что не мог себя простить?

— Да. Вы правильно меня поняли. Именно это я и хотел сказать. И более того, я хочу высказать предположение, что вообще все муки являются следствием собственных негативных мыслей, любви только к себе и неумения себя прощать.

— Это как же вас понимать? — после некоторой паузы спросил второй голос.

— А так и понимать. Вот вы, например, посмотрите, что происходит, когда кто-то на кого-то обижается... А происходит следующее... Один собеседник говорит другому нечто такое, что не входит в его привычное понимание. Ведь манера разговора и уровень понимания в целом у всех разные.

То есть то, что привычно и уже не обидно для одного, может быть очень болезненно воспринято другим. По сути, у каждого есть свой язык общения и своё видение происходящего.

Но кроме всего этого, у него есть ещё больное самолюбие и привычка негативно мыслить, которые, по сути, представляют собой всего лишь две составляющие одного целого.

Вот и получается, что, когда кто-то слышит от собеседника непривычное выражение да ещё и с непривычной интонацией, в нём просыпается негатив, и его больное самолюбие начинает говорить что-то вроде: «Ах, как он посмел обидеть меня, любимого!». И в результате в его душе появляется обида, которая терзает душу, затмевает разум и заставляет отомстить так называемому обидчику. А тот, в свою очередь, видя уже явную агрессию в свою сторону, тоже принимается мстить — всё по тем же причинам.

А в конечном итоге оба потом мучаются оттого, что не могут себя простить за совершённое ими, терзая себя при этом чувством вины, которое создаёт в их воображении страшные картины, затмевающие разум, вместо того чтобы взглянуть на всё проще и подумать, что всякое в этой жизни случается и они просто не поняли друг друга, поставив тем самым всё на свои места.

А ещё хуже, если чувство вины у кого-то из них возникнет раньше, чем у другого. Так как своим чувством вины он придаст ещё большую уверенность в правильности своей обиды, а следовательно, подогреет мстительность в другом.

И будет один мстить другому, мучая его своими издёвками до тех пор, пока другому, и без того мучающемуся так называемыми угрызениями совести, это не надоест. И не пошлёт он всё это подальше, тем самым простив себя.

А ещё хуже, если после всего этого чувство вины появится у первого, то есть у того, который издевался. И что самое интересное, эта схема действует во всём — и в большом, и в малом.

Поэтому любить нужно ближнего своего и ничего не усложнять. Просто понять то, что все говорят на разных языках и от этого не всегда понимают друг друга. Тогда и тебе легче будет, и ближнему. Ведь на самом деле все негативные мысли возникают, как я уже говорил, от непонимания друг друга. А в корне своём никто не желает никому ничего плохого.

Ведь никто не может желать зла тому, кого совсем не знает. А следовательно, если кто-то кому-то желает зла, то это только из-за недопонимания, случившегося между ними. Так как изначально зла нет ни в ком. Потому что, не зная друг друга, они и не могли желать его друг другу.

Так что я думаю: если не иметь негативных мыслей и видеть в ближнем изначально только хорошее, то прожить можно счастливо в любом мире, каким бы он ни был. Тем более если знаешь, что всё окружающее тебя есть не что иное, как порождение твоего разума. И что во что ты будешь верить, то и будет с тобой происходить.

И что всего-навсего нужно иметь понимание происходящего и ничем непоколебимую веру в себя и в высший разум, который принимает форму твоих мыслей и творит для тебя, так как ты являешься его частью. И, зная, что даже после смерти ты всё равно будешь получать то, что ты хочешь, то есть то, о чём ты думаешь... Вы согласны со мной? — выждав некоторую паузу, спросил говоривший.

— Да. В общем, я согласен с вами. Я тоже примерно так думаю, — сказал второй голос, после чего на некоторое время воцарилась тишина.

Духу стало невыносимо интересно увидеть тех двух разговаривавших за огромным причудливой формы деревом. Он стал уже было приближаться к дереву, чтобы заглянуть за него и увидеть, что находится там, как вдруг дерево внезапным образом стало исчезать, и на его месте оказался уже знакомый старец в стареньком, протёртом почти до дыр костюме и закреплённом на носу блестящем пенсне.

— Ну что, дети мои, — нарушив воцарившуюся тишину, с какой-то отеческой улыбкой произнёс старец, обращаясь к двум стоявшим перед ним молодым мужчинам. — Я вижу, вам уже слегка надоело просто быть счастливыми. Думаете о том, как других сделать такими... Что ж... Это тоже хорошо... Тогда не хотите ли пожертвовать вашим пребыванием здесь, вернуться в мир, где вы жили, и попытаться объяснить ваши мысли всем остальным, пролив в их разум свет знаний и тем самым спасти их души?..

— А что нам нужно будет сделать для этого? — в один голос спросили мужчины.

— А ничего особенного... Я направлю вас в разные места, определю вам ваш путь. Необходимые знания и понимание у вас уже есть... Так что вам останется только иметь силу и смелость, чтобы идти своим путём... Но хочу предупредить: путь будет нелёгкий. Так как после вашего рождения вам придётся подниматься в гору не как всем, по широкой круговой дороге, ведущей к вершине, а по узенькой горной тропе, проложенной напрямик к вершине и оттого проходящей в труднопроходимых и опасных местах.

Идти вам по ней придётся, чтобы успеть добраться до вершины в течение одной жизни и оттуда осветить дорогу остальным... Так что вы скажете? Готовы ли вы рискнуть собой и пожертвовать вашим пребыванием в столь прекрасном месте в обмен на муки бытия ради других?..

После этих слов старца весь сад охватила какая-то странная тишина. Казалось, будто бы все жители сада, да и сам сад застыли в леденящем душу ожидании и принялись усиленно вслушиваться (как будто боясь что-то пропустить) вместе с задавшим вопрос в то, что же ответят на него его собеседники.

Проникшись тем же состоянием, дух, однако, смог заметить, что всё здесь существующее прекратило не только разговаривать, но и двигаться. Ему показалось, что всё застыло и даже почти прекратило своё существование только потому, что просто боялось хоть как-то повлиять своими жизненными вибрациями на решение тех двух молодых людей, которые стояли напротив старца.

Первым эту почти мёртвую тишину нарушил тот молодой человек, который стоял ближе к старцу. Он напряг все мускулы своего лица, закрыл глаза, стиснул зубы неимоверным волевым жестом поднял доселе прижатую к груди голову и сказал:

— Да, я согласен пожертвовать всем ради других!

Было видно, как тяжело ему далось это решение. Но его воля была настолько сильна и непоколебима, что всё сущее в этом саду уже ощущало её внутри себя.

Он стоял как неприступная скала, сильно выпрямив спину и гордо подняв подбородок. Он стоял и спокойно ждал. Всё его тело было наполнено волей и излучало уверенность. И только глаза его были налиты какой-то необъяснимой печалью и в то же время светились от радости и какой-то всеобъемлющей любви.

В глазах старца сначала мелькнула искорка радости за принятое решение и непоколебимость того молодого человека, который стоял перед ним. Но после она тоже сменилась какой-то необъяснимой печалью, и он закрыл свои глаза ладонью уже на опущенной к груди голове.

Так он простоял некоторое время, после чего убрал руку с глаз, поднял голову и на выдохе сказал:

— Сын мой! Я рад, что ты стал достойным и полностью поменял свой страх на веру и решимость. Это поможет тебе на твоём пути. Я долго растил тебя, окружая заботой любящего отца. И поэтому должен сказать тебе, что ты не обязан этого делать. Ведь это очень опасно, а я не смогу помочь тебе на твоём пути. Я смогу лишь указать тебе его. А идти по нему ты должен будешь сам. Так как вера твоя и мысль уже достаточно сильны для того, чтобы ты сам творил окружающие тебя события.

И знай, что исполняться всё будет по слову твоему. Ибо ты часть меня, обретшая непоколебимую веру и силу мысли. То есть знание. Ибо когда человек говорит «я верю», то это значит, что он верит не полностью. Он всё-таки ещё сомневается. А когда он говорит «я знаю», то это уже значит, что он верит без всяких сомнений.

— Да, отец! Я уже понял, что это опасно. Но всё-таки я готов рискнуть собой ради спасения других. Ведь я люблю их!

— Тогда запомни, сын мой, что прежде всего тебе предстоит совладать со своим разумом. Ибо твой разум обладает достаточной силой, чтобы сию же минуту воплощать те мысли, которые он рождает. Ибо таков закон. А мысли, сын мой, подобны лихим скакунам, которые могут дать тебе силу, скорость и пользу только обузданными и запряжёнными в твою колесницу.

И горе тебе, если ты не сможешь их запрячь, ибо растопчет и вобьёт тебя в пыль своими копытами табун шальных лошадей. И не сможешь ты противостоять ему, потому что сила его и напор окажутся в сто крат сильнее тебя. Так что опасайся сомнений, сын мой, какой бы вид они ни принимали. А вид они могут принять любой. Всегда помни, что это всего лишь игра твоего воображения. Запомни это, сын мой! Запомни!..

После этих слов старец пристально посмотрел в глаза своему собеседнику, убедился, что в них нет сомнений, и быстрым движением руки нарисовал в пространстве рычаг, похожий на тот, которым он отправлял на землю духа. С внутренней болью стиснул зубы, зажмурил глаза и резко надавил на появившийся в пространстве рычаг.

Под ногами молодого человека, стоявшего перед старцем, появилась воронка, и он бесследно исчез в ней.

Старец же спокойно проводил его взглядом, подождал, пока закроется воронка, немного постоял, склонив голову. После чего поднял её и посмотрел на второго молодого человека, который стоял немного поодаль.

Он окинул его взглядом с головы до ног, как будто пытаясь что-то разглядеть внутри него, потом посмотрел ему в глаза и спокойно сказал:

— К тебе я подойду позже, сын мой.

И после этих слов он развернулся к духу.

Глава 5

Он долго стоял молча и смотрел на духа. Точнее, на духа смотрели только его глаза. А сам он, по-видимому, о чём-то думал. И даже, скорее всего, не думал, а что-то переживал.

Весь сад находился в этом переживании вместе с ним. И только дух как-то нелепо не попадал в эту всеобщую гармонию. Ему казалось, что его как будто вытолкнули из неё, и он стоял совершенно один посреди благоухающего, но в то же время застывшего сада.

От этого ощущения он сначала стал себя неловко чувствовать. А потом и вовсе стал ощущать в себе какие-то странные порывы не то ярости, не то беспокойства, переходящего в злость.

Ему казалось, что ещё немного — и он взорвётся и разлетится на мелкие кусочки. Он чуть было не начал терять сознание от всё нарастающего, непонятно откуда взявшегося звона в ушах. Точнее говоря, звон этот раздавался не только в его ушах, а, как ему казалось, он просто пронизывал всю его сущность насквозь.

Было уже неясно, сжимался ли этот звон или, наоборот, расширялся. Всё это духу было уже неинтересно, так как он впервые настолько реально почувствовал, что через мгновение его может не стать. Что всего через несколько секунд он может превратиться в небытие. Он уже почувствовал, как от него что-то оторвалось, как вдруг по остаткам его сознания скользнул вопрос: «А что же такое любовь?». Пронеслось по его сознанию и вместе с собой принесло ощущение утраченной реальности.

Он снова стоял посреди благоухающего, но уже не застывшего сада и ощущал ту самую, потерянную им сладостную гармонию. Перед ним стоял уже не старец, а, по всей видимости, превратившийся в него огромного роста мужик с чёрной как смоль бородой и виднеющейся из-за широкой, радушной улыбки белизной зубов.

Некоторое время царило молчание. Они глядели друг на друга. Мужик радужно улыбался, а дух всё ещё не мог прийти в себя после пережитых им ощущений. Он стоял и тупо пялился на мужика. Лицо его не выражало ровным счётом ничего. Глаза казались оловянными, а руки беспомощно болтались.

— Что? Испугался? — вдруг спросил мужик каким-то громким и в то же время слегка насмешливым тоном.

Эти слова привели духа в чувство, и в его опустевших глазах мелькнула искорка сознания. Он уже более внятно посмотрел на мужика, но ответить ничего так и не смог.

— Ты что, язык проглотил, что ли? — снова тем же тоном спросил мужик.

— Нет. — Почти машинально ответил дух.

— А чего тогда молчишь как истукан?

— Я просто не знаю, что ответить. Мне показалось, что я мог исчезнуть. — Неровным тоном, всё ещё не до конца придя в себя, сказал дух.

— А, так бы оно и случилось, если бы ты не вспомнил про любовь. — Уже без улыбки сказал мужик.

— Да, я помню, что у меня в последний момент вдруг возник вопрос: «Что же такое любовь?». И я снова обрёл реальность.

— Да, друг мой! Любовь — это величайшая сила, которая только существует! Никто не властен над ней, и никто не может противиться ей. Даже сам великий закон... Она способна творить чудеса! Ведь любовь — это и есть «причина», а всё существующее — всего лишь «следствие»...

— А что со мной произошло? Почему я чуть не исчез? — с большим любопытством поинтересовался дух.

— Ты не знал, что такое любовь! — чётко выговорил мужик. — Поэтому, когда всё сущее испытывало это чувство вместе со мной и одним из моих сынов, который из-за любви к людям рискнул собой и отправился на землю, ты не испытал его вместе с нами и оказался вне нас. И поэтому чуть не исчез, превратившись снова в бессознательное. Ведь имя тебе, как ты уже знаешь, — «Тоска». А тоска исчезает, когда наступает взаимная любовь и все те, кто её испытывает, находятся вместе... Таков закон!..

Ну, а почему ты всё-таки не исчез, я, честно говоря, точно и сам не знаю. Скорее всего, из-за того, что ты ею поинтересовался, и она приняла тебя. А может, она просто не захотела, чтобы ты исчез... Я ведь тебе уже говорил, что она не подчиняется закону...

— Постой! Но откуда тогда ты знаешь, что я ею поинтересовался? Если я находился вне тебя, ты не мог знать, что творится во мне. А ты знал это ещё до того, как я сам сказал тебе об этом? — немного поразмыслив, с явным интересом и оживлением в голосе спросил дух.

После этих слов духа, мужик как-то мило улыбнулся, повернулся в сторону разноцветного фонтана, находившегося неподалёку, и как-то непривычно мягко сказал: — А ты посмотри туда.

Дух тоже повернулся к фонтану и увидел там мирно сидящую прекрасную девушку. Она сидела на траве, подогнув под себя ноги и опустив голову, тихо плакала. Слёзы, золотистыми каплями, катились по её щекам и стекали прямо на подол её прелестного платья. Она время от времени поднимала одну из сложенных на коленях рук и плавным движением смахивала их.

От увиденной картины у духа что-то ёкнуло в груди. И так и осталось в нём в виде какого-то странного комочка, который стал мешать ему дышать полной грудью.

— Что это за девушка? Почему я её раньше здесь не видел? — спросил дух, слегка повернувшись к мужику, но так и не отрывая взгляда от прекрасной девушки. Она показалась ему необычайно живой и сверху донизу наполненной чем-то своим, родным и до боли знакомым.

— А её раньше здесь и не было! Она была в тебе, — спокойно ответил мужик.

— Как во мне? — удивлённо спросил дух.

— А так, в тебе. Ты разве не почувствовал, как от тебя что-то оторвалось, когда ты чуть не исчез?

— Кажется, почувствовал! Но я думал, что мне это только показалось.

— Ты разве ещё не понял, что здесь то, что кажется, тут же становится реальностью? И причём навсегда... Ты же хотел узнать, что такое любовь. Вот теперь и узнаешь.

— Так это что, моя половина?!

— Да. И выдумал её не я. Это всего лишь часть тебя, противоположного пола. — Как бы предупреждая следующий вопрос, всё так же спокойно ответил мужик. — Чего стоишь? Иди к ней!

Дух даже и не заметил, как оказался около неё. Он подошёл к ней поближе и вежливо спросил:

— Ты почему плачешь?

Она приподняла свой дивный подбородок, взглянула на духа и почти шёпотом ответила:

— Я не знаю. Наверное, оттого, что мне очень холодно и страшно одиноко.

Как только дух встретился с ней взглядом, тот комочек, который завис у него в груди и не давал ему дышать, как будто бы сразу же рассосался и залил его тело необычайным теплом.

Он почувствовал, как что-то тёплое сначала растеклось по всему его телу, делая его необычно мягким и податливым, а потом, словно сконцентрировавшись в области солнечного сплетения, направилось из него к этой молодой особе.

Она вдруг еле заметно вздрогнула, словно почувствовав прикосновение этого тепла. В её глазах мелькнула тёплая искорка и она перестала плакать.

Некоторое время они молча глядели друг на друга. Духу было настолько приятно глядеть на неё, что он даже забыл, что на свете существуют слова. Ему казалось, что они ему и вовсе не нужны для того, чтобы с ней общаться. И он просто стоял и смотрел на неё как заворожённый.

— А почему ты молчишь? — вдруг спросила она.

Дух немного растерялся и слегка смущённо ответил:

— Я не знаю, что тебе сказать. Мне показалось, что я могу общаться с тобой без слов. Поэтому я просто стоял и наслаждался твоим видом.

— Ну, нет! Давай лучше поговорим! А то мне слишком одиноко. — После этих слов девушка слегка опустила глаза, но потом сверкнула ими и с улыбкой добавила: — А, хотя ты знаешь... Я уже, кажется, согрелась! Так о чём говорить будем?

После слов девушки Духа словно пронзило молнией. Он стоял, окутанный необъяснимой нежностью, и в первый раз за своё существование не знал, что ответить. Последний вопрос прекрасной девушки практически выбил его из колеи, так как в его голове не осталось ни одной мысли. Но, к счастью для него, в следующий момент в разговор вмешался мужик.

— Ну что? Уже познакомились?! — спросил он с улыбкой.

— Да. Вроде... — не совсем уверенно ответил Дух, посмотрев на смутившуюся девушку.

— Ну, раз «вроде»... Тогда позволю себе представить вас друг другу. — Сказал мужик и превратился в старца.

Потом он посмотрел на девушку, протянул руку в сторону Духа и вежливо произнёс:

— Это ты, только в мужском обличье.

— А это ты, только в женском облике. — Повторив проделанную им процедуру, только в обратном порядке, сказал он Духу.

— А называть друг друга можете как хотите... Это неважно... — добавил старец и замолчал.

После этих слов старца воцарилась тишина. Было видно, что ни девушка, ни Дух не знали, что сказать. Так они простояли некоторое время, после чего создавшуюся тишину снова нарушил старец.

— Ну, я вижу, что разговаривать вам пока ещё не о чем. Да и не удивительно. Ведь вы только что разъединились. Поэтому подсознательно знаете друг о друге всё, что только можно знать... Остаётся один вопрос: вы хотите начать разговаривать?

— Да. — Робко ответила девушка.

— Да. — Подтвердил её ответ Дух.

— Ну, тогда могу вам посоветовать для начала прожить разные жизни. Чтобы потом начать делиться впечатлениями и опытом... Вы как к этому относитесь? — посмотрев на обоих сразу, спросил старик.

— Мы не против. — Через некоторое время, посмотрев друг другу в глаза, в один голос ответили Дух и девушка.

— Ну вот и славно! — произнёс старец и нарисовал неподалёку от девушки рычаг.

Девушка не успела даже вскрикнуть, как её уже полностью поглотила воронка, образовавшаяся под её ногами.

Дух не заметил ничего: ни того, как старец напряжённо о чём-то думал перед тем, как нажать на рычаг, ни того, как он нажал на этот самый рычаг. Он только увидел, как девушка исчезла в воронке, так как всё это время не сводил с неё глаз. И ощутил у себя в груди почти нестерпимую, жгучую и в то же время какую-то ноющую боль. От которой у него на некоторое время даже помутнело в глазах, и он чуть снова не разлетелся на мелкие частички.

Он уже перестал что-либо соображать, так как эта ноющая боль поглотила его полностью, растворив в себе остатки его рассудка. Но, к счастью для него, откуда-то сбоку снова раздался спасительный голос старца:

— Ну-ну-ну, ну, ну!.. Не стоит так сильно расстраиваться! Это ведь не навсегда! Вы обязательно ещё встретитесь! А боль утихнет. Ты только пойми, что это не навсегда.

Слова старца подействовали на Духа так, как будто бы кто-то окатил его холодной водой. И он сразу же пришёл в себя. Остатки боли ещё пузырились где-то внутри, прокатываясь по телу неприятной дрожью, но ему стало гораздо легче. Он открыл свои, сжатые от боли, глаза и посмотрел на старца.

— Ну вот, так-то лучше! — уже с улыбкой произнёс старец.

— Я надеюсь, ей не слишком тяжело будет там, куда ты её отправил? — глядя в глаза старца, всё ещё с болью спросил Дух.

— Нет. Не очень... Она только лишь поможет в начатом тобою деле... Ты ведь помнишь наш с тобой договор?..

— Да. Помню. — Сухо ответил Дух.

— Так вот, теперь ты сам знаешь, что такое боль разлуки... А теперь представь себе, что ты испытаешь, когда вы снова встретитесь... Так вот и я хочу это испытать. — Не дожидаясь ответа, сказал старец и ненадолго задумался.

Пока старец думал, в душе у Духа начало твориться что-то невообразимое. Он действительно вспомнил договор. А особенно отчётливо он вспомнил концовку этого договора, в которой говорилось о том, что как только Дух выполнит то, о чём просил его старец, старец, в свою очередь, должен будет превратить его обратно в «бессознательное». А это значило, что Дух должен будет исчезнуть в небытии.

От этих мыслей по его душе прокатилась ещё большая волна дрожи. Теперь он совсем не хотел, чтобы старец исполнял свою часть договора. Ведь теперь он обрёл ту, рядом с которой был готов провести целую вечность.

— О чём печалишься? — вдруг спросил старец.

— Меня мучает один вопрос, — ответил Дух.

— Какой же, если не секрет?

— Я вспомнил концовку нашего договора... И теперь думаю о том, обязательно ли я превращусь в «бессознательное»? Или это можно отменить? — сказал Дух и вопросительно посмотрел на старца.

Старец склонил голову, снова о чём-то задумался и спустя некоторое время ответил:

— Ты знаешь... Трудно ответить на этот вопрос. Ты ведь знаешь, что всеобщий закон работает так, что однажды твёрдо выраженное желание неминуемо сбывается. А насколько я помню, то ты высказал именно такое желание. Но здесь существует одно «но»...

Как я уже тебе говорил, любовь способна творить чудеса. А как я понимаю, то именно из-за неё ты изменил своё решение. Так что я думаю, что, возможно, она подарит вам другой мир. Мир, в котором будете творить только вы сами и никто другой... Но зависеть это будет только от вас. А это не так уж и просто.

— И что же нам нужно для этого сделать? — спросил Дух.

— Да в общем-то ничего особенного. Вам нужно всего лишь знать то, что вы — две половинки одного целого. И всегда помнить то, что нет такой силы, которая была бы способна вас навсегда разлучить. И никогда не допускать никакого сомнения в этом.

— И всё?! Это так просто? — не дослушав ответа, радостно спросил Дух.

— Да. Это так просто... Но просто только для тебя. Потому что ты это уже знаешь и, значит, веришь в это. А как ты знаешь, во что ты веришь, так оно и есть. Но в вашем случае этого недостаточно. Так как это знаешь только ты, потому что сам чувствовал, как она от тебя отделилась. А она не знает даже того, что она твоя половина, потому что всего лишь услышала это от меня, не зная даже, кто я такой... А поверить в это должны вы оба.

— Так что же мне делать?

— Тебе нужно найти её в одной из земных жизней и сделать так, чтобы она тоже в это поверила и узнала то, что знаешь ты.

— Но как же я это смогу сделать на земле, если я сам могу там забыть об этом? И как я её там узнаю? — растерянно поинтересовался Дух.

— Всё так же. Тебе просто надо будет верить в то, что ты её найдёшь. А когда найдёшь, то ты это почувствуешь. Она будет почти как ты, только в женском обличье.

— А как мне сделать так, чтобы она поверила вместе со мной?

— Она тоже подсознательно будет чувствовать это. Тебе останется только сделать так, чтобы она поверила в это разумом, — спокойно ответил старец.

— Послушай! А почему мне обязательно надо найти её на земле? Разве нельзя сделать так, чтобы ты ей всё объяснил здесь, так же, как это сделал мне?

— Нет, нельзя, — коротко ответил старик.

— Но почему? — уже с некоторым негодованием спросил Дух.

— Потому что поверить она должна тебе. И не здесь, а именно там. Потому что только вера, родившаяся в неведении, воистину сильна и достойна чуда!..

— Так как же мне её найти?

— Ты делай своё дело. Не забывай то, о чём я тебе сказал. А в остальном я помогу тебе... Я позабочусь, чтобы вы встретились на земле. — Сказал старик и, немного подумав, добавил: — Вот теперь мы будем действительно квиты. Так как я тоже смогу тебе помочь…

Часть вторая

Глава 1

Он сидел на краю пропасти, облокотившись на её края обеими руками свесив ноги, и призывно смотрел в бесконечность, которая простиралась перед его взором. Он не помнил ни того, как его зовут, ни того, как он здесь очутился, ни даже того, зачем он здесь очутился. Он не помнил ничего.

Его сознание было пустым и свободным от всевозможных мыслей и воспоминаний. Ему казалось, что он будто бы слился с той бесконечностью, которая серебрилась перед ним утренним туманом, и с тем пространством, которого он не видел, а просто чувствовал за своей спиной.

И только единственное ощущение — что он должен с кем-то здесь встретиться — нарушало царившую в его сознании пустоту. Это странное ощущение словно витало в том пространстве, с которым он слился в одно целое, и поэтому он совершенно не мог понять, чьё это ощущение: его собственное или же того пространства, которое его окружало.

Он просидел так некоторое время, как вдруг это странное ощущение стало разрастаться в разные стороны, словно волны от брошенного в воду огромного камня. После чего эти волны будто бы ударились о невидимый глазу берег и с явно возросшей силой, которая уже напоминала лёгкое цунами, стали надвигаться на него, грозя стереть в порошок.

Но не успели эти могучие волны достичь своего воображаемого центра, чтобы удариться в нём друг о друга и взмыть от невероятной силы удара вверх, унося вместе с собой жалкие останки того, что там могло находиться, как вдруг он увидел вышедшего откуда-то из пустоты жгуче красивого человека средних лет, двигающегося прямо на него.

С появлением этого человека волны будто бы остановились и, отступив, образовали своим существом единое пространство между ним и человеком, который уже остановился за несколько метров от него. У него возникло такое ощущение, будто теперь он находится в одном аквариуме с этим человеком и совершенно не знает, как реагировать на эти только что сложившиеся обстоятельства.

Человек этот был одет в довольно-таки странную, но в то же время очень изящной конфигурации кожаную одежду, которая была изготовлена из какой-то необычной чёрной кожи. Лицо его было необыкновенно красиво и в то же время необычайно мужественно. Его выдающийся подбородок покрывала лёгкая чёрная щетина, которая плавно растекалась по подтянутым щекам и тоненькой струйкой переходила по его вискам прямо на макушку, откуда уже мощными, волнистыми струями стекала в разные стороны и обрывалась где-то на уровне его могучих плеч. Глаза его, которые подчёркивал правильной формы нос, словно сияли каким-то внутренним светом, в котором то и дело переливались изящные озорные лучики, которые так и приманивали к себе чужой взгляд.

— Это именно для того, чтобы все мне смотрели в глаза! — вдруг, нарушив создавшуюся тишину, словно отвечая на возникший безмолвный вопрос, сказал этот жгучий красавец.

Сказал он это так, будто бы собирался не сказать, а просто вспороть своим голосом окружавшее их пространство. В конечном итоге так и получилось. Окружавший их своеобразный вакуум лопнул, как мыльный пузырь от безжалостного прикосновения к нему чего-то острого.

— Я, в отличие от некоторых персонажей этой смешной и никчёмной сказки под названием «бытиё», не люблю, когда собеседник смотрит вниз! И ненавижу думать при этом, что он якобы раскаивается в делах своих и оказывает мне уважение, не смея посмотреть мне в глаза!

Я, знаешь ли, склонен думать, что в тот момент, когда он смотрит вниз, он либо ощущает свою беспомощность и слабость, либо притворяется в том, что раскаивается, либо просто не находит ничего интересного в твоей душе, зеркалом которой и являются твои глаза.

И ещё больше я ненавижу заблуждаться в том, что если кто-то в чём-то раскаивается, то его можно простить, потому что он якобы осознал свои ошибки! Ничего подобного! Как правило, всё наоборот! Он понял — раз, и его простили. Он понял — два, и его опять простили. А потом он понимает, что чего бы он ни натворил, ему стоит всего лишь опустить глаза и раскаяться, и его тут же простят!.. Мне это глубоко противно! Я считаю, что человека нужно наказывать за его ошибки, и только тогда он сможет их исправить!

— Так вот почему считается, что грешники вечно мучаются после смерти? То-то я гляжу, какая-то нестыковка в религиозных догматах получается! Вроде бы два врага, а один мучает людей, которые нарушили заповеди другого… Я-то уж было дело думал, что добро и зло на самом деле заодно.

— Во-первых: ты и сам прекрасно понимаешь, что я и тот, кто тебя послал, находимся вне добра и зла. Для нас не существует такого понятия. Просто есть два мнения. Моё мнение и его мнение. И они явно расходятся… Это человек — мерило добра и зла. Это его удел — делить всё на добро и зло, то есть на плохое и хорошее. А ещё точнее — на приемлемое и неприемлемое. Тем самым принимая одну сторону или другую. А точнее — отвергая одну из сторон…

Это ему дано горькое право выбора. Это ему решать, чьё мнение победит и каким станет этот мир после этого. А во-вторых: никто никого не мучает. Просто, умерев, человек не утрачивает свою душу. А ведь именно в ней и происходит наша борьба. И мучает его всего лишь моё мнение, которое является частью его души и говорит ему: «Если ты считал, что человек должен нести наказание за свои ошибки, то и ты должен мучиться». Вот он и мучается в силу уже известных тебе законов.

А в-третьих: нет ничьих заповедей! Есть законы, которые всем правят! Некие правила игры, если хочешь, которые поменять не в силах никто! Разве что любовь, но это тоже своего рода закон, то есть неизбежная сила, которая существует без чьих-либо выдумок. Её никто не придумывал, она просто есть и всё! Она может мучить, может давать крылья, и никто не в силах противиться ей…

— Даже ты? — с недоумением поинтересовался он у красавца, когда тот сделал паузу и оборвал свой диалог так, будто в том двигателе, который крутился с бешеной скоростью в его чреве и выбрасывал на поверхность слова, вдруг внезапно кончилось топливо.

— А с чего ты взял, что я могу быть исключением? — ещё более недоумённо отозвался тот.

— Ну, наверное, я подумал, что существу с таким железным сердцем, как у тебя, любовь не грозит…

— Теперь, может, и не грозит… Но сердце моё стало таким железным как раз вследствие тех мук, которые она мне уготовила.

После этих слов он немного склонил голову, мускулы его щёк перекатились лёгкой волной, и он с некоторой тяжестью поднял свои глаза, которые тут же налились какой-то мрачной серостью. И, немного помолчав, добавил:

— Я познал, что такое быть непонятым и отвергнутым… Это разрывало меня на части и сводило с ума до тех пор, пока я не ухватился за жалкие обрывки оставшегося у меня разума и не создал свою, одному мне понятную систему ценностей.

Можно сказать, что именно она и помогла мне выжить и избавиться от той невыносимой боли, которая меня терзала… Меня спас разум, которому я по сей момент благодарен и в силу которого я свято верю. А если хочешь знать, почему мне больше не грозит любовь… Так это потому, что я считаю её глупостью. Я свято верю в то, что любовь живёт только там, где недостаёт разума. И мало того, я считаю, что она пожирает разум и, по большому счёту, просто-напросто с ним воюет, пытаясь постоянно доказать ему, что она всё-таки сильнее его.

И по-моему, это так очевидно, что просто-таки само бросается в глаза. И если хоть чуточку задуматься об этом, то этого невозможно не заметить. Разве не так?..

— Возможно, и так. Не буду с тобой спорить. Но не кажется ли тебе, что, может быть, и всё наоборот? Может быть, это разум постоянно борется с любовью, просто-напросто из боязни того, что она его, как ты выражаешься, сожрёт? Может быть, он просто боится расслабиться и раствориться в любви с головой только потому, что не может понять её непостижимую природу? Может, это он постоянно бежит от любви, пытаясь всё время придумывать всё новые и новые доводы, а не она его преследует, пытаясь сожрать, и просто заполняет собой опустевшее после его отхода пространство?.. Ты не задавал себе такие вопросы?.. По-моему, это ещё недостаточный повод называть что-то глупостью просто потому, что ты не можешь этого понять. Это может оказаться похожим на то, когда недостаточно терпеливый и заносчивый ученик говорит своему учителю, что та формула, которую тот пытается ему объяснить, — просто-напросто глупость, и начинает пытаться придумать что-то своё. Хотя на самом деле формула давно проверена на практике и прекрасно работает?..

— Не вноси сомнения в мою голову! — после непродолжительной паузы зычно ответил Красавец. Глаза его при этом сверкнули леденящим кровь огоньком, и он продолжил: — Я знаю, что у тебя это очень хорошо получается, но со мной этот номер не пройдёт! Я часть разума и всегда ей и останусь! Такова моя природа! Это люди отдают свою душу либо мне, либо ему, всю жизнь колеблясь между нами, мучаясь сомнениями. Это их удел. А мне сомнения неведомы, потому что я сам и есть одно из мнений! Так что брось свои штучки и не учи меня жить. И хватит строить из себя мудреца. Если хочешь что-то понять — а я так понимаю, что ты именно за этим явился, — то внимательно слушай и спрашивай только о том, что тебе непонятно. А иначе у нас беседы не получится. Я просто разрублю пространство между нами, и мы больше никогда не увидимся. Ты понял ход моей мысли?

— Понял. Спасибо и на этом. — Спокойно ответил он.

— И никогда не говори мне «спасибо»! — взвился красавец. — Это сокращение от слов «спаси тебя Бог», а меня спасать не надо, я и сам давно уже спасся. В том числе и от него! Можешь просто сказать, что ты мне благодарен. Ладно?

— Ладно. Мне это не составит никакого труда.

— Вот и прекрасно! А теперь можешь спрашивать, если тебе есть что спросить.

— Есть! — выдержав небольшую паузу, продолжил он. — Во-первых: мне интересно, почему ты, зная обо мне всё, всё-таки встретился со мной да ещё и не против посодействовать мне в том, чтобы я что-то понял. Что сыграло? Свойственное разуму любопытство? Или есть и другие причины на это?

— Может, и есть. А может, и нет. Может, это всего лишь любопытство, а может, и другой интерес имеется. Честно говоря, я и сам пока точно не знаю. Как говорится, поживём — увидим!.. Ещё вопросы есть?

— Есть. — Спокойно ответил он. — А почему ты не хочешь примириться, как ты выражаешься, с тем, кто меня послал? Насколько я понимаю, он-то уже давно осознал свою ошибку и хочет примирения.

— А зачем мне с ним мириться?! Мне и так уже неплохо. Во многом я уже даже сильнее, чем он. У меня есть своё царство. Свои ученики. Так зачем же мне мириться, тем более что я привык воевать!

— Ну хотя бы для того, чтобы вылечить существо, в котором мы все находимся, от раздвоения личности.

— Ах, ты, хитрый какой! — усмехнулся Красавец. — Я, конечно, всё понимаю, но вот чего я действительно не могу понять, так это того, что ты на самом деле ничего не понимаешь или ты так искусно притворяешься, что это уходит даже от моего взгляда!?

— А что я должен понимать? — изумился он.

— Ах! Ну да! Конечно же! И как я сразу не догадался! Ты и не должен ничего понимать! Тебе ведь всё равно, что случится с нами! Ты-то ведь останешься в любом случае! Будешь ли ты просто безучастно наблюдать за нами или будешь что-то делать без нас! Тебя-то ведь никто не выдумывал! Ты просто есть, и всё!..

— Ничего не понимаю! Как это меня никто не выдумывал!? Насколько я понимаю, то меня-то как раз и выдумали! Разве не так!?

— Да ты действительно ничего не понимаешь! Ты, наверное, по своим меркам, совсем молодой ещё! Это он тебе сказал, что он тебя выдумал!? Да! Узнаю его. Ничего не скажешь. Хитрец… Он, наверное, и насчёт меня до сих пор утверждает, что это он меня выдумал…

— А что, разве не так?

— Конечно не так! Ты сам подумай. Как можно выдумать то, что и без того уже было!? Это просто бред!

— Но как же это «было», когда получается, что он сам с собой начал разговаривать? Ведь тем самым он тебя и выдумал, а потом тебя от себя отделил! То есть материализовал!?

— Вот именно, что сам с собой начал разговаривать! А значит, я уже был? И я и есть этот «Сам»?! И это не он меня от себя отделил, а он сам от меня отделился! Ты так не думаешь!?

Он застыл в раздумьях. После слов Красавца в его сознании всё словно перемешалось. Точнее сказать, не перемешалось, а будто перевернулось с ног на голову. И он некоторое время простоял в безмолвии, пока красавец не продолжил.

— Что?! Никак в себя прийти не можешь? — Насмешливо поинтересовался тот. — Да, ты действительно, наверное, ещё слишком молод.