Читать книгу: «Леди и повеса»

Name: Леди и повеса
Author: Лоретта Чейз
ISBN: 978-5-17-173149-6

Лоретта Чейз

Шрифт:

Loretta Chase

Not Quite a Lady

* * *

Пролог

Йоркшир, Англия

24 мая 1812 года

– Можно мне на него посмотреть? – спросила девушка. Она была совсем юной – ей едва исполнилось семнадцать. От боли и усталости на ее белом как мел лице залегли морщины, а в огромных голубых глазах читалось отчаяние.

Роды у нее выдались трудными, и опасность еще не миновала.

Стоявшие рядом две женщины постарше – одна, пусть и скромно одетая, но явно знатная дама, а другая служанка – обменялись тревожными взглядами.

Лиззи Литби стала маркизой и мачехой девушки всего год назад. Однако относилась она к падчерице с такой теплотой и заботой, словно была ей родной матерью или сестрой. Она наклонилась над лежавшей на подушке белокурой головкой.

– Дорогая, лучше тебе на него не смотреть, – пробормотала она. – Лучше отдыхай-ка.

– Он молчит, – проговорила девушка. – Почему он молчит?

Леди Литби погладила ее по голове:

– Ребенок… очень слабенький, Шарлотта.

– Он ведь умрет, да? Ой, дайте же мне поглядеть на него. Лиззи, хоть на минуточку, пожалуйста. Мне так жаль, что я причиняю вам беспокойство…

– Не вини себя, – резко бросила леди Литби. – И думать так не смей.

– Слушайся ее светлость, – сказала служанка. – Это все тот гадкий мужчина виноват. А еще негодница, выдававшая себя за гувернантку. Ей надо было оберегать тебя от волков в овечьей шкуре. А она не уберегла, так ведь? Она пустила все на самотек, а откуда невинной девушке знать о коварстве мужчин?

Волка в овечьей шкуре не было в живых, его убили на дуэли – естественно, из-за женщины. Леди Шарлотта Хэйвард была не первой и не последней женщиной, которую успел опорочить Джорди Блэйн, однако, возможно, самой юной и самой знатной.

– Вот видишь, – проговорила мачеха, – Молли за тебя. Я тоже на твоей стороне. – По ее щеке пробежала слеза и упала на подушку. – Не забывай этого, милая. Ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью.

«Если бы ты поступила так прошлым летом…»

Леди Литби не произнесла этого вслух, однако эти слова парили, словно призрак, в тишине комнаты.

– Простите меня, – сказала девушка. – Я такая дура. Простите. Лиззи, можно мне поглядеть на него? Хотя бы секундочку. Прошу тебя.

Она говорила, хрипя и задыхаясь. Глаза ее наполнились слезами, грудь быстро вздымалась и опадала. Женщины боялись за ее жизнь, хотя делали все, чтобы скрыть тревогу.

– Не хочу, чтобы она волновалась, – прошептала леди Литби служанке. – Пусть посмотрит на младенца.

Молли вышла в соседнюю комнату, где его нянчила кормилица.

Все было организовано очень тщательно и скрытно: повитуха, кормилица, экипаж, в котором ребенка отвезут новым родителям. Позор его матери будет скрыт целиком и полностью.

Через несколько минут служанка вернулась с младенцем. Шарлотта улыбнулась и приподнялась на подушках, и Молли протянула ей ребенка. Он, казалось, попытался найти грудь, но со вздохом закрыл ротик.

– Ой, только не умирай! – взмолилась молодая мать. – Она погладила его по белокурой головке. Провела указательным пальцем по носику, губкам и подбородку. Коснулась крохотной ручки, и он обхватил ее маленькими пальчиками. – Ты не должен умереть. Послушай мамочку. – Она прошептала что-то еще, но очень тихо, так что ее слова никто не расслышал.

Потом она посмотрела на мачеху.

– О нем хорошо позаботятся?

– Его отдадут в прекрасную семью, – заверила ее леди Литби. – Людям, которым было не дано обзавестись ребенком. Там малыша окружат заботой.

«Если он выживет».

Этого тоже не произнесли вслух.

Возможно, вслух не сказали слишком много, однако Шарлотта прекрасно понимала, какой грех совершила и в какое неприятное положение поставила мачеху. Слишком хорошо понимала, чем обязана этим двум женщинам, и потому не высказала того, что было у нее на сердце. Вероятно, душевная боль была слишком сильна и Шарлотта просто не могла подобрать нужных слов.

Она лишь смотрела на младенца и печалилась так, как ей казалось, она никогда не сможет переживать. Она глядела на сына, своего прекрасного сына, и думала, сколько же вреда она ему причинила.

Джорди Блэйн разбил ей сердце, но та боль никак не могла сравниться с нынешними переживаниями. Она произвела на свет невинного младенца. Слабенького. Нуждающегося в матери. Но оставить его она не могла.

Любовь.

Из-за нее она принесла так много горя столь многим людям, а хуже всего сделала невинному существу, которое ей хотелось защищать больше всего на свете.

Любовь.

Она воистину ослепляет. Ослепляет по отношению к другим. По отношению к прошлому, настоящему и будущему. Ко всем, кроме одного бесстыдного субъекта и низменных инстинктов, которые он в ней пробудил – плотского желания и страсти…

От них остались лишь невыносимые боль и скорбь.

Любовь.

Больше никогда. Ее душа ее не вынесет.

Шарлотта поцеловала младенца в лобик. Затем посмотрела на служанку полными слез голубыми глазами.

– Можете его забрать, – проговорила она.

Глава 1

Беда Дариуса Карсингтона состояла в том, что у него не было сердца.

Все члены его семейства сходились во мнении в том, что при появлении на свет самого младшего сына графа Харгейта сердце у него все-таки было. В самом начале его жизни никоим образом не казалось, что ему суждено стать самым несносным из пяти сыновей лорда Харгейта.

Разумеется, внешне он не очень-то от них отличался.

Двое его братьев, Бенедикт и Руперт, унаследовали от красавицы-матери смуглую кожу и темные волосы. Дариус, как и его братья Алистер и Джеффри, своими золотисто-каштановыми волосами и глазами цвета янтаря пошел в отца, лорда Харгейта. Как и братья, Дариус был высок, силен и красив.

В отличие от остальных Дариус всегда проявлял склонность к наукам. Он начал раздражать отца еще тогда, когда настоял на обучении в Кембридже, в то время как все мужчины в их роду всегда обучались в Оксфорде. Дариус утверждал, что в интеллектуальном плане Кембридж гораздо выше. Там можно изучать ботанику, сталеплавильное дело и другие предметы, относящиеся к естествоиспытанию и практической философии.

Верно, в Кембридже он преуспел. К сожалению, после завершения обучения там развитие интеллекта в нем возобладало над привязанностями и моральными устоями.

Проще говоря, Дариус подчинил свою жизнь двум занятиям. Первое – изучение поведения животных, особенно во время спаривания и размножения. И второе – подражание этому поведению в свободное время.

Проблема заключалась в занятии номер два.

Что касается женщин, то и остальные четверо сыновей лорда Харгейта святыми не были. Исключение составлял лишь Джеффри, который был моногамен с рождения. Однако когда речь заходила о количестве побед на любовном поприще, с Дариусом сравниться не мог никто.

И все же его женолюбие было небольшим прегрешением, потому как отец, мать и остальные члены семейства были далеки от пуританства. Поскольку он дал себе зарок не соблазнять невинных девушек, его нельзя было обвинить в том, что он подлец. Поскольку у него хватало ума ограничивать свои похождения областью полусвета, в скандалах он замешан не был. Моральные нормы высшего света и полусвета были в любом случае «гибкими», и проделки молодых повес редко вызывали порицание, не говоря уже о том, чтобы о них писали на страницах желтой прессы.

Ярость семейства вызывали его методичность и бездушие при погоне за победами на любовном фронте.

Изучаемые им животные значили для него куда больше, чем женщины, с которыми он спал. Он мог перечислить все большие и малые отличия одной породы овец от другой, но не мог вспомнить, как зовут его нынешнюю возлюбленную, не говоря уже о том, чтобы сказать, какого цвета у нее глаза.

Напрасно прождав, пока его двадцативосьмилетний сын остепенится или хотя бы проявит признаки принадлежности к роду человеческому, лорд Харгейт решил, что настало время вмешаться.

И велел Дариусу явиться к себе в кабинет.

Все сыновья лорда Харгейта прекрасно знали, что означает вызов в кабинет отца, где тот обрушивался на них с ругательствами, по выражению Руперта, «как гора камней».

Однако Дариус вошел в кабинет, который Алистер назвал «застенком инквизиции», с таким видом, будто подошел к кафедре для чтения доклада: плечи расправлены, голова высоко поднята, умные золотистые глаза яростно сверкают.

Являя собой воплощение самоуверенности, Дариус остановился у письменного стола и выдержал пронзительный взгляд отца. Повести себя иначе означало роковую ошибку. Даже менее интеллектуально развитый человек научился бы этому, проведя всю жизнь рядом с сильными волей братьями.

Он сделал все возможное, чтобы создалось впечатление, что он не позаботился о своем внешнем виде, поскольку это выглядело бы как попытка умиротворить чудовище.

Штука состояла в том, что Дариус всегда четко знал, что делает и какое впечатление производит.

Возможно, он едва провел расческой по пышным каштановым волосам. Опытный взгляд отметил бы, как стрижка выгодно оттеняет естественный рыжевато-коричневый оттенок прядей, выгоревших на солнце после долгих часов, проведенных на свежем воздухе зачастую без шляпы. Загар подчеркивал точеные черты его лица, а нарочито простой костюм привлекал внимание к его стройной фигуре.

Он был совсем не похож на ученого. В его облике было мало от цивилизованного человека. Дело было не в мощной фигуре и не в золотистом отсвете силы и красоты, а в какой-то излучаемой им животной энергии, ощущении таящейся за пристойным фасадом неукротимой силы природы.

Многие наблюдатели, особенно женщины, видели в нем не знатного джентльмена, а воплощение сил дикой природы.

Женщины или впадали в безумие, или хотели укротить его. С таким же успехом можно было попытаться укротить дождь или Северное море. Он брал, что они ему предлагали, а дальше они переставали его заботить.

Дариус не видел причины вести себя иначе. В конечном итоге отношения с женщинами были временными по определению. Они не оказывали влияния ни на общество, ни на земледелие, ни на что-либо существенное.

Отец ясно давал ему понять, что видит все это в другом свете. Он говорил, что распутство банально и является признаком вульгарности, а количество любовниц выставляет его конкурентом других праздных и безмозглых молодчиков, неспособных совершить в жизни хоть что-то достойное.

Лекция эта продолжалась довольно долго в характерной для лорда Харгейта энергичной уничтожительной манере, делавшей его одним из самых грозных членов парламента.

Разум твердил Дариусу, что отцовская речь – лишенная логики филиппика. И все равно она задела его за живое, что и было целью отца. Однако рациональный человек никогда не позволяет эмоциям возобладать над действиями даже при сильнейшей провокации. Он давным-давно понял, что логика и холодная отстраненность являются мощным оружием. Оно не позволяет властным членам его семьи подавлять других силой своей личности, предотвращает манипуляции, особенно со стороны женщин, и завоевывает уважение, по крайней мере, среди людей развитых.

Поэтому Дариус ответил в наиболее раздражительной манере, которую смог выдать экспромтом:

– При всем уважении, сэр, я не возьму в толк, какое отношение к подобным предметам имеют эмоции. Естественный природный инстинкт самца состоит в спаривании с особями противоположного пола.

– А еще, как ты сообщил в нескольких статьях о брачных играх животных, естественный инстинкт некоторых видов состоит в выборе партнера и верности ему, – ответил лорд Харгейт.

А, вот оно наконец. И совсем неудивительно.

– Иными словами, ты хочешь, чтобы я женился, – сказал Дариус. Он не видел смысла играть словами, и это являлось еще одной неприятной чертой его характера.

– Ты решил не делать академическую карьеру в Кембридже, – проговорил его отец. – Выбери ты стезю ученого, никто бы не ждал, то ты женишься. Однако у тебя нет никакой профессии.

Никакой профессии? В свои всего двадцать восемь лет Дариус Карсингтон являлся одним из самых уважаемых членов Философского общества.

– Сэр, позвольте, но моя работа…

– Половина аристократов, похоже, строчат научные статейки, чтобы произвести впечатление в том или ином научном обществе, – пренебрежительно взмахнул рукой лорд Харгейт. – Однако в большинстве своем у этих джентльменов есть источники дохода, и они отнюдь не в кошельках их отцов.

Этот жест задел Дариуса, и ему захотелось возразить.

Он мог бы сказать: «А чем вместо этого мне еще заняться по жизни? Как выделиться среди остальных: праведника и филантропа Бенедикта, образцового семьянина Джеффри, героя войны и неисправимого романтика Алистера, обаятельного пройдохи и недавно ставшего дерзким авантюристом Руперта? Как блеснуть среди них, используя свое единственное преимущество – интеллект? Как бы ты вырвался из их тени?»

Хотя эти вопросы более чем уместны, он их не задаст. Он откажется втянуться в защиту самого себя от таких несправедливых и нелогичных упреков.

Вместо этого он изобразил на лице веселость.

– В таком случае, папа, быть может, ты будешь столь любезен, что найдешь мне невесту с хорошим приданым? Мои братья, похоже, остались довольны твоим выбором, а по мне совершенно все равно, на ком жениться.

Ему и вправду было все равно. Он был уверен, что эти слова уязвили отца. Это утешало, но не очень, поскольку лорд Харгейт славился умением скрывать свои чувства.

– У меня нет времени подыскивать тебе подходящую невесту, – ответил его светлость. – В любом случае я ни разу не обмолвился твоим братьям о женитьбе, пока им не исполнилось тридцать. По совести сказать, я должен дать тебе еще год. Мне нужно предоставить тебе возможность проявить себя на полезном поприще, как я поступил с остальными сыновьями.

Самому старшему, Бенедикту, не пришлось искать профессию или богатую невесту, потому как он унаследует все имущество. Остальные сыновья женились на богатых девицах. К тому же женились по любви, но лорд Харгейт предпочитал об этом не упоминать.

Дариус относил романтическую любовь к категории суеверий, мифов и поэтической чепухи. В отличие от полового влечения, похоти и родственных чувств, встречающихся в животном мире, романтическая любовь представлялась ему чувством, созданным по преимуществу воображением.

Однако в тот момент он о любви не думал. Дариус пытался понять, к чему клонит его интриган-отец.

– Недавно в мое владение перешла одна усадьба, – произнес лорд Харгейт. – Даю тебе год, чтобы она начала приносить доход. Если получится, ты освобождаешься от обязательства жениться.

Дариус воспрянул духом. Дело, настоящее дело! Неужели отец наконец-то понял, на что он способен?

Нет, конечно же, нет. Это невозможно.

– Дело не из легких, – сказал Дариус. – Интересно знать, в чем подвох?

– Дело совсем даже не из легких, – ответил лорд. – Дело об имении уже десять лет в канцлерском суде.

Канцлерский суд – это лондонский суд справедливости. Куда легче отдать дело в этот суд, чем вернуть его оттуда, в чем не раз к своей великой печали убеждались многочисленные истцы и ответчики.

– Десять лет? – переспросил Дариус. – Ты, наверное, об имении в Чешире, раньше принадлежавшем этой сумасшедшей старухе. Как оно называется?

– Бичвуд.

«Сумасшедшей старухой» была двоюродная сестра лорда Харгейта леди Маргарет Андовер, которая к моменту смерти уже перестала поддерживать контакт со всей своей семьей и даже с соседями. Она общалась только со своим горячо любимым мопсом по кличке Галахад (ко времени этого разговора давно умершим), которому она и оставила имение, прописав это в одной из приписок к пространному двухсотвосемнадцатистраничному завещанию. Многочисленные приписки противоречили друг другу, как и другие завещания, сделанные ею за последние десять лет жизни. Поэтому дело об имении и оказалось в Канцлерском суде.

Головоломка сложилась.

– Дом еще стоит? – спросил Дариус.

– Еле-еле.

– А земля?

– Как ты думаешь, в каком она состоянии после десятилетнего запустения?

Дариус кивнул:

– Понимаю. Ты предлагаешь мне совершить подвиги Геракла.

– Именно это.

– Ты явно убежден, что для приведения усадьбы в порядок понадобится не год, а несколько, – проговорил Дариус. – Это и есть ложка дегтя в бочке меда.

– Когда-то оно приносило очень неплохой доход, и все возможности для этого остались, – сказал его светлость. – Лорд Литби, наш восточный сосед, жаждет прибрать это имение к рукам. Если тебе кажется, что ты это дело не потянешь, он с огромным удовольствием освободит нас от этого бремени.

Лорд Харгейт прекрасно знал, как задеть Дариуса за живое. И это у него получилось, как и рассчитывал старый черт. Даже самый могучий интеллект редко выигрывал битву у мужского тщеславия.

– Ты прекрасно знаешь, что я не откажусь… не смогу отказаться… если ты так ставишь вопрос, – сказал Дариус. – И когда начинается мой годичный срок?

– Прямо сейчас, – ответил лорд Харгейт.

Чешир Суббота,

15 июня 1822 года

Свинья по кличке Гиацинта лежала в свинарнике, терпеливо выкармливая многочисленное потомство. Эта самая толстая и плодовитая свиноматка в округе была гордостью своего хозяина, маркиза Литби, и предметом зависти со стороны соседей.

Лорд Литби прислонился к ограде хлева, и любовался своей хрюшкой.

Стоявшая рядом с ним молодая женщина думала, что у нее много общего с этой свиноматкой. В них обеих его светлость души не чает.

Леди Шарлотте Хэйвард было двадцать семь лет. Она была дочерью лорда Литби от первого брака, единственным ребенком, его радостью и отрадой.

Самые строгие критики из высшего света не могли найти в ее облике ни малейшего изъяна. Они единогласно соглашались, что она не слишком высокая, не низкорослая, не полная и не худая. Нежно-золотистые пряди волос обрамляли ее лицо, соответствовавшее всем канонам классической красоты: бездонные голубые глаза, изящный нос, изогнутые, словно лук Купидона, губы, светившиеся на фарфорового цвета лице. Многие завидовавшие ей женщины с раздражением замечали, что ее невозможно было ненавидеть, потому что она была слишком добросердечна, великодушна и покладиста.

Они понятия не имели, скольких трудов ей стоило быть леди Шарлоттой Хэйвард, и были бы ошарашены, узнав, что она завидует свинье.

Она гадала, каково это – кататься в грязи и копаться в навозе, не думая о том, что скажут другие, когда услышала голос отца:

– Шарлотта, знаешь, а тебе ведь замуж пора.

Она вся похолодела и подумала: «Лучше мне умереть».

В ее душе было такое чувство, будто она смотрела в бездну с края утеса. Внешне она никак не выказала тревогу. Все-таки сокрытие истинных чувств стало ее второй натурой.

Она нежно улыбнулась отцу. Шарлотта знала, что он в ней души не чает и не собирается делать ее несчастной. Он представления не имеет, о чем ее просит.

Как она может выйти замуж, если ее тайна откроется в первую брачную ночь? Тот, с кем она себя свяжет, как он себя поведет, поняв, что его невеста не девственница? Как она себя поведет? Сможет ли она достаточно правдоподобно соврать, что он ошибся? Захочет ли она начать семейную жизнь со лжи? Но как она сможет доверить мужчине правду? Как она сможет открыть ему свою тайну? Как она сможет признаться во всех совершенных изменах, и как сможет рискнуть предать любимых ею людей?

Она с давних времен задавала себе эти и многие другие вопросы. И мысленно представляла все возможные последствия.

Шарлотта давно решила, что лучше ей умереть старой девой.

Она не сможет сказать это отцу. Для женщины неестественно хотеть оставаться одинокой.

Поскольку столь же противоестественно отцу желать такого дочери, она не удивилась, когда он заговорил на эту тему. Другой отец начал бы такой разговор еще много лет назад. Надо благодарить судьбу за выпавший ей долгий период вольной жизни. И все же она гадала: «А почему именно сейчас?» И она не могла не подумать в полном расстройстве: «А почему вообще он об этом заговорил?»

– Я знаю, папа, девушке нужно выйти замуж, – сказала она.

«Но я замуж выйти не могу, – подумала она. – Не могу из-за гнетущей меня тайны, которую я не могу открыть».

– Ты слишком долго не думала о себе, – продолжил отец в наивном неведении, что растревожил ее больную совесть. – Я знаю, что ты откладывала свое счастье, чтобы помогать мачехе во время ее разрешений от бремени. Знаю, ты любишь ее. Знаю, любишь своих братиков. Но, дорогая моя, тебе пора создать свою семью и обзавестись своими детьми.

Слова отца скорбью полоснули гораздо глубже по сердцу, чем ожидала Шарлотта. Старик, сам того не подозревая, воткнул кол в ее старую рану.

Своими детьми.

Но он не знает, что на самом деле произошло десять лет назад. Не знает, о чем говорит. Не знает, как ей больно. И никогда не должен узнать.

– Виню себя в том, – продолжал отец, – что взял себе в привычку обращаться с тобой, как с сыном, которого, как мне казалось, никогда у меня не будет. Даже теперь, когда в детской играют четыре твоих братика, эту привычку трудно извести.

Мать Шарлотты умерла, когда девочке не было и пятнадцати лет. К ее полному изумлению, отец снова женился уже через год. Ее мачеха Лиззи была всего на девять лет старше Шарлотты и стала ей скорее старшей сестрой, чем матерью… Хотя сама Шарлотта тогда этого до конца не осознавала. Дура, какая же она была дура!

– Ты меня избаловала, вот в чем беда-то, – говорил маркиз. – Ни разу с того жуткого времени, когда ты болела, ты не дала мне повода скорбеть или печалиться. Вместо этого ты посвятила себя семье, всем нам.

После рождения ребенка, о котором маркиз ничего не знал, Шарлотта и вправду долго болела. После этих жутких месяцев она поклялась, что больше никогда не принесет дорогим ей людям ни тревоги, ни печали, ни стыда. Она и так натворила много непоправимых бед, и ей жизни не хватит, чтобы за них расплатиться.

– Возможно, я тоже считал, что никто из вертевшихся вокруг тебя молодых людей не сможет оценить тебя по достоинству, – продолжал отец, как всегда, пытаясь объяснить ей свою точку зрения. – Естественно, ты добра ко всем твоим ухажерам, хотя и не слишком, поскольку твое поведение всегда безупречно. Однако ни один из них, как я полагаю, не вызвал у тебя симпатии?

– Ни один, – проговорила она. – Наверное, не судьба.

– Не уверен, что нужно так уж верить в судьбу, – возразил отец. – Охотно признаю, что ко мне она была благосклонна. Мне было очень одиноко после смерти твоей матери. Возможно, я совершил большую ошибку…

Шарлотте тоже было одиноко после смерти матери. Когда отец женился второй раз, Шарлотта была в отчаянии, хотя воспоминания об этом успели померкнуть. Так или иначе, она сделалась ранимой, и этим не преминул воспользоваться Джорди Блэйн.

Отец был слишком великодушен, чтобы напоминать ей об ошибке, которую, по его мнению, она едва не совершила. Он считал, что отказал Блэйну от дома до того, как тот успел причинить зло его дочери.

Даже знавшие правду никогда ей об этом не напоминали.

Шарлотте и не надо было ни о чем напоминать.

Отец повернулся к ней, его взгляд сделался необычно серьезным, хотя лорд Литби был человеком веселым, и почти все время глаза его лучились весельем и добротой.

– Жизнь – штука непредсказуемая, дорогая моя. Ни в чем нельзя быть уверенным, кроме как в том, что мы однажды умрем.

Совсем недавно лихорадка чуть было не свела его в могилу.

Шарлотта еще крепче вцепилась затянутыми в перчатки руками в ограду хлева.

– Ой, папа, как жаль, что ты так говоришь.

– Смерть неизбежна, – ответил маркиз. – Зимой, когда я тяжело болел, я думал о том, как же много я не успел сделать. Моя главная тревога – это ты. Когда я уйду из жизни, кто станет о тебе заботиться?

«Слуги, – подумала Шарлотта. – Адвокаты. Попечители». Наследница всегда сможет заплатить кому-нибудь, чтобы тот позаботился о ее делах, и от желающих заняться такой работой не будет отбоя. Муж – это последнее, что нужно богатой наследнице в этом мире.

Шарлотта была очень богата. По брачному контракту матери наследникам причиталось щедрое содержание. В браке родился один-единственный ребенок, и доля Шарлотты была очень внушительной даже для дочери маркиза.

– Извини, что доставляю тебе столько беспокойства, – сказала она.

Маркиз лишь отмахнулся:

– Отцы должны волноваться за дочерей. Это не такое уж беспокойство, а проблема, которую нужно решить. Разумеется, я никогда раньше не занимался сватовством, однако много об этом думал. Как только я поправился, то сразу начал внимательно следить за тем, что происходило во время светского сезона.

Лондонский светский сезон, помимо всего прочего, был временем, когда аристократы подыскивали себе пары. Как и другие незамужние девушки, Шарлотта исправно посещала все необходимые светские мероприятия. Как и остальные, она появлялась на еженедельных благотворительных балах в «Олмаке», куда допускались только сливки общества – как ей казалось, с целью предотвратить в кругу избранных распространение чрезвычайно скуки и разочарования.

– Почти все девушки находят себе мужей во время сезона, – продолжал лорд Литби. – Поскольку твое поведение безупречно, причина заключается в чем-то другом. Изучив вопрос, я сделал два вывода. Первый: сей метод слишком бессистемный. Второй: в Лондоне слишком много светских развлечений. Понимаешь, тут к проблеме нужен научный подход.

Лорд Литби был аграрием. Являясь членом Философского общества, он постоянно читал брошюры или писал статьи о сельском хозяйстве. Он продолжил объяснением, что некоторые принципы, применяемые в земледелии, можно перенести на человеческие отношения. Для этого нужна система, и он такую разработал.

Маркиз понятия не имел, насколько скрупулезно его дочь старалась не достичь желаемого результата. Он понятия не имел, насколько научно она подошла к вопросу «как не выйти замуж». Шарлотта разработала такую систему много лет назад и продолжала ее совершенствовать.

Однажды она ослепла из-за мужчины. Такое никогда не должно повториться.

Благодаря длительной болезни – не только тела, но и духа, – ставшей следствием той ошибки, она совершила свой запоздалый дебют в свете в двадцать лет. Однако задолго до того она изучала мужчин одного с ней круга, вникая в их характеры столь же скрупулезно, сколь ее отец оценивал свойства репы и бобов, коров, овец и свиней. Тогда как ее отец работал над преумножением поголовья скота и повышением урожайности, она трудилась над выработкой способов отбить интерес у мужчин к ее персоне.

Она научилась быть невообразимо скучной с одними и до приторности вежливой с другими. С кем-то она болтала без умолку, с кем-то – молчала. Иногда она становилась рассеянной и легко теряла нить разговора. Иногда она настойчиво не узнавала молодого человека, которого не раз встречала раньше, и очень часто знакомила своего кавалера с другой дамой.

Последний маневр требовал чрезвычайной осторожности и тонкости.

Вообще-то, все ее ухажеры очень быстро переключали внимание на других дам. Каким бы способом она ни пользовалась, Шарлотта всегда казалась милой и покладистой.

Привлекательной и богатой девушке было очень нелегко не выходить замуж и не быть уличенной в желании оставаться старой девой.

Шарлотте должно было быть стыдно обманывать отца, но нелицеприятная правда была во много раз страшнее.

– Мы с Лиззи составили список молодых людей, которые, как нам думается, могут прийтись тебе по душе, – сказал маркиз. – Через месяц эти джентльмены приедут к нам погостить на пару недель. Естественно, также съедутся твои двоюродные сестры и подруги, чтобы гостей собралось побольше. Таким образом, ты сможешь получше познакомиться с молодыми людьми. В свою очередь, вдали от лондонских соблазнов у них появится больше возможностей завоевать твое расположение.

Отец расплылся в лучезарной улыбке.

Лорд Литби улыбался не только глазами, но все его существо будто светилось изнутри.

Шарлотта улыбнулась в ответ. Как она могла не улыбнуться, когда отец был в восторге от этой ужасной идеи?

– Если в этот раз ничего не получится, мы попытаемся снова во время охотничьего сезона, – заключил отец. – Не подумай, что мы не будем принимать у себя гостей по иным причинам.

Он не добавил ни «однако», ни «но». Шарлотта тем не менее их услышала.

Отец явно решил найти ей мужа именно таким способом, и что бы он ни говорил, маркиз был полон уверенности, что план удастся с первой попытки. Если нет, он ужасно огорчится.

Для нее будет смертельно огорчить его.

И для нее будет смертельно сделать так, как он хочет.

– Уверена, что все получится, папа, – сказала она. – Конечно же я полностью согласна с твоим мнением.

– Вот и молодец! – ответил маркиз и похлопал ее по плечу.

Покончив с этим вопросом и не догадываясь, какую бомбу подложил ей в душу, маркиз перешел к другим делам. Он заговорил об имении по соседству… поразительно быстром разрешении тяжбы в Канцлерском суде… но лорд Харгейт всегда… его сыновья… статья Карсингтона о соли… копытная гниль у овец…

Она пыталась внимательно слушать, но не могла из-за шума в голове. В мозгу у нее метались панические мысли, всплывали воспоминания. Она глядела на Гиацинту и хотела, чтобы ей стало так же спокойно, как этой свинке. Ей хотелось быть на своем месте, как и Гиацинта, и вписываться в мировой порядок.

Лорд Литби заговорил с лесничим, и Шарлотта ушла, унеся с собой свои тревожные мысли.

Лорд Литби пытался рассказать дочери об имении по соседству и его новом хозяине, Дариусе Карсингтоне.

Поскольку Дариус не был замешан в скандалах, а лорд Литби не придавал значения сплетням, маркиз не знал – а если бы и знал, то не воспринял бы это всерьез, – что его новый сосед – бездушный распутник. Лорда Литби заботило лишь то, что младший сын лорда Харгейта являлся его коллегой по Философскому обществу, написавшим несколько известных работ о поведении животных и несколько брошюр о скотоводстве. Все эти брошюры были в коллекции лорда Литби. Одну из них, посвященную свиноводству, он считал просто исключительной.

Естественно, он с восторгом воспринял известие о том, что этот молодой человек станет хозяином заброшенного имения на западной границе его владений.

Лорд Литби рассказал дочери о том, что дело в Канцлерском суде стараниями лорда Харгейта разрешилось за каких-то десять лет. Он с восхищением говорил об исследованиях мистера Карсингтона в области копытной гнили у овец и его взглядах на кормление скота. Объявил, что сегодня же навестит нового соседа и пригласит его на ужин.

Его светлость мог с тем же успехом распинаться перед свиньей.

Тем временем в пяти километрах от имения Литби Дариус, который старался как можно меньше вращаться в высшем обществе и скорее умер бы, чем показался в «Олмаке», ни сном ни духом не ведал ни о планах лорда Литби, ни о его восторгах, ни о его дочери.

Источник вечных огорчений лорда Харгейта прибыл в свои владения под вечер предыдущего дня и заночевал в гостинице «Единорог» ярмарочного города Олтринчема за пять километров от имения. Хотя его матушка настаивала, что прежде надо послать туда слуг, дабы они привели дом в более-менее презентабельный вид, он не обратил на ее пожелание ни малейшего внимания.

Отстраивать дом было бы неразумно. Это обернется лишь переводом денег, а выгоды не принесет никакой. Жить в гостинице и дешевле и удобнее. Надо лишь платить по счету. Слуг нанимать не надо, он привык обходиться услугами своего камердинера Гудбоди. Ремонтировать ничего не нужно. Прислуга, припасы и содержание дома – заботы хозяина гостиницы. А еще его агент по недвижимости Квестед держал в Олтринчеме свою контору.

Самое главное – земля. Поэтому рано утром они с агентом объехали имение.

Дела обстояли почти так, как он и предполагал. Когда право собственности было под вопросом, с землей в течение десяти лет ничего нельзя было сделать законным порядком.

Многие надворные постройки буквально кишели насекомыми, птицами и мелкими зверьками. Здания находились в разной степени запущенности. Сад совершенно одичал, там, где их не задушили сорняки, пышно разрослись старые деревья. Дикая фауна также расплодилась во множестве, хотя хищников было меньше, чем он ожидал.

Главная усадьба несказанно удивила Дариуса. Она не лежала в развалинах, как он предполагал. Кто-то – скорее всего, его отец – плюнул на бюрократическое крючкотворство и нанял рабочих, чтобы привести усадьбу в порядок.

Тем не менее, когда Квестед через несколько часов уехал, он увез с собой длинный список неотложных дел, связанных главным образом с наймом работников.

Чтобы развеяться после оценок, прикидок и вычислений, Дариус решил прогуляться по зарослям, некогда представлявшим собой ландшафтный парк, и по заросшей тропинке пробрался к заболоченному пруду. Здесь он задержался, наблюдая за стрекозами.

Его коллега по Философскому обществу написал статью о брачных играх стрекоз, которую Дариус счел надуманной. Насекомые не особенно его интересовали, разве что с точки зрения их докучливости скоту. Тем не менее он решил понаблюдать за стрекозами. Затем, как это часто случалось, любопытство взяло верх.

Как только он вытянулся на животе посреди высокой травы, все его внимание и разум поглотили скользившие над водой сказочные создания. Пытаясь отличить самцов от самок без помощи подзорной трубы, он сделался глух, нем и слеп ко всему окружающему.

В тот момент его внимание могло привлечь лишь стадо несущихся во весь опор быков, причем стадо огромное.

Что объясняет его замедленную реакцию.

Он смутно услышал какое-то бормотание, прежде чем оно наконец дошло до его сознания. Через мгновение он услышал, как хрустнула ветка. Он поднял голову и посмотрел в ту сторону.

Метрах в трех от него сидела девушка, и когда он высунул голову из высокой травы, она вскрикнула и вскочила с места. Она споткнулась, руки ее стали беспорядочно рассекать воздух, как сломанные крылья мельницы, когда она попыталась удержать равновесие. Но земля была скользкой, и она поскользила прямо к мутной воде. Дариус уже рванулся к ней, птицы вспорхнули с ветвей, и в их криках потонуло мерное жужжание насекомых.

Дариус обхватил ее за талию, когда она заскользила вниз, но она снова вскрикнула, когда он к ней прикоснулся, и едва не утащила их обоих в грязный пруд. Он дернул ее назад, и она пнула его каблучком ботинка в голень. Несмотря на толстую кожу сапог, он ощутил удар и попытался сохранить равновесие.

– Да успокойтесь вы, чтоб вас! – выругался он. – Вы что, нас обоих утопить хотите.

– Хватит тискать мою грудь, вы… вы…

Она резко толкнула его, и они снова заскользили к воде.

– Я не…

– Пустите меня!

Дариус снова потянул ее на себя, стараясь вытащить на ровную землю.

– Пустите! Пустите! – взвизгнула девушка, ткнув его локтем в живот.

Он так внезапно разжал руки, что она оступилась.

Она взмахнула рукой и вцепилась ему в предплечье, чтобы не упасть.

– Скотина! Вы это нарочно сделали!

Она нагнулась, тяжело дыша, по-прежнему вцепившись в его руку.

– Вы сами сказали, чтобы я вас отпустил, – произнес Дариус.

Она подняла голову, и Дариус увидел дивный голубой мир ее глаз. Все остальное исчезло, он лишь успел заметить безупречный овал ее лица, изящный, как у камеи… кожу цвета слоновой кости, отсвечивавшую розовым на мягко очерченных скулах… страстно надутые губы.

Он глядел, как ее огромные голубые глаза расширились, и на мгновение позабыл, кто он и где находится. Затем провел рукой по голове, гадая, не расшиб ли он ее, сам того не замечая.

Она быстро отвела глаза и посмотрела на свою затянутую в перчатку руку, вцепившуюся в его предплечье. Она быстро отдернула ее, легонько оттолкнув его.

Дариус мог бы отступить на шаг, как она того хотела, но решил проявить твердость и остаться на месте.

– В другой раз буду знать, как выручать девиц из беды, – сказал он.

– Не надо было там прятаться и бросаться на меня, как… как… – Она провела рукой по растрепавшимся золотистым волосам и нахмурилась. – Шляпа. Где моя шляпа? Нет, только не это!

Ее шляпа – кусок соломы с кружевами – лежала на воде у самого берега.

Дариус подавил улыбку и пошел к тому месту.

– Не утруждайтесь, – сказала она и бросилась за шляпой.

– Не смешите меня, – ответил он.

Своими длинными шагами он легко перегнал ее семенящие ножки – они одновременно нагнулись и потянулись за шляпой. Руки у него оказались длиннее, он первым схватил шляпу, но когда Дариус выпрямлялся, они стукнулись головами.

– Ой! – Она отпрянула, поднеся руку ко лбу. Ноги ее снова заскользили, и она хлопнулась оземь, подняв вихрь нижних юбок. Она начала подниматься, но он успел разглядеть ее изящную лодыжку.

На этот раз он твердо встал на спускавшуюся к воде землю, нагнулся, подхватил ее под мышки и поставил прямо, потом прижал к себе, когда потащил со скользкого берега.

Ее круглая попка прижалась к его паху. Сквозь запах тины пробивался другой, более тонкий аромат женского тела. Дариус заметил у нее на гладкой шее пятнышко грязи. Он вовремя сдержался и за полсекунды прикусил язык, чтобы не начать… соблазнять ее?

Она ударила каблуком его по ноге и толкнула локтем.

Он отпустил ее.

– Если вы и дальше продолжите так себя вести, мне придется позвать констебля, – сказал он.

Девушка резко обернулась:

– Констебля?

– Я могу обвинить вас в нарушении границ чужой собственности, – ответил Дариус. – И в нападении.

– Нару… В нападении? Вы схватили меня за… за… – Она показала на грудь, изящно округлую, которой он коснулся во время возни, возможно, не совсем случайно. – Вы лапали меня руками. – Лицо ее густо порозовело.

– Возможно, мне придется это повторить, – сказал Дариус, – если вы продолжите слоняться здесь, пугая живность.

Он не думал, что ее голубые глаза могли раскрыться еще шире, но это произошло.

– Слоняться?

– Боюсь, что вы потревожили стрекоз во время исключительно деликатного действа, – сказал он. – Бедняжки спаривались, а вы их спугнули. Может, вы этого и не знаете, но когда самец напуган, это пагубно влияет на его репродуктивные функции.

Девушка уставилась на него, открыв рот, но не вымолвила ни слова.

– Теперь мне понятно, почему среди скотины остались самые крепкие и выносливые, – продолжал он. – Вы наверняка или пугаете их, или навсегда нарушили их репродуктивные функции.

– Нарушила их… Не было этого. Я… – Ее взгляд упал на шляпу, которую Дариус продолжал держать в руках. – Отдайте шляпу.

Он повертел шляпу в руках, внимательно ее разглядывая.

– Самая легкомысленная шляпка из всех мною виданных.

Может, так оно и было. А может, и нет. Он сам не знал. Он никогда не рассматривал женскую одежду кроме как препятствие, которое надо как можно быстрее устранить.

И все же он видел, что держит в руках законченную нелепицу: кусок соломы, куски кружев, ленты.

– Зачем она нужна? Она ведь не спасает ни от солнца, ни от дождя.

– Это шляпка, – ответила девушка. – Она нужна просто так.

– Тогда зачем вы ее носите?

– Зачем? – переспросила она. – Зачем? Она… Она…

Девушка наморщила лоб.

Дариус ждал.

Она прикусила губу и задумалась:

– Она для красоты. Отдайте шляпу. Мне нужно идти.

– Как, и «пожалуйста» не скажете?

Она сверкнула своими огромными голубыми глазами:

– Нет.

– Тогда преподам вам урок хороших манер, – сказал Дариус.

– Отдайте шляпу, – протянула руку девушка.

Дариус спрятал никчемный головной убор за спину.

– Меня зовут Дариус Карсингтон, – с поклоном представился он.

– Мне все равно, – ответила она.

– Бичвуд перешел ко мне во владение, – продолжил он.

Девушка отвернулась:

– Да и ладно. Оставьте шляпу себе, если уж так хотите. У меня других много.

Она зашагала прочь.

Так не пойдет. Она чрезвычайно хороша собой. А грудь, которая по случайности или не очень попалась ему в руку, восхитительно округла.

Дариус пошел за ней.

– Полагаю, вы живете неподалеку, – предположил он.

– Явно не очень далеко, – парировала она.

– Это место много лет было заброшенным, – сказал Дариус. – Возможно, вы ничего не знали о случившихся переменах.

– Папа говорил мне, я… забыла.

– Папа, – повторил Дариус, и хорошее настроение начало испаряться. – Это значит…

– Лорд Литби, – натужно проговорила она. – Мы вчера приехали из Лондона. Ручей – наша западная граница. Я всегда сюда приходила и… А, неважно…

Больше и впрямь неважно.

Ее выговор, одежда, манера держаться – все говорило Дариусу, что перед ним аристократка. Против аристократок он возражений не имел. В отличие от некоторых, его не тянуло исключительно к представительницам низших классов. Эта особа, похоже, не очень-то умна и лишена чувства юмора, но это неважно. Наличие или отсутствие у женщины ума никогда особо не волновало Дариуса. То, чего он от них хотел, не мело никакого отношения к интеллекту или чувству юмора.

А важно было то, что она сказала о соседнем имении как о принадлежащим ее отцу. А не мужу.

Следовательно, она наверняка незамужняя дочь маркиза Литби.

Странно (если не сказать – ужасно досадно), что Дариус допустил промах. Обычно он чуял девственницу за пятьдесят шагов. Знай он, что перед ним девица, а не замужняя дама, он бы поставил ее на ноги и тотчас же отправил восвояси. Хотя он и не очень следовал правилам высшего света, он зарекся соблазнять невинных девушек.

Поскольку о соблазнении и речи не шло, он не видел причин продолжать разговор. Он и так уже потратил на нее массу времени.

Дариус протянул ей шляпу.

Осторожно взглянув на него, девушка взяла ее.

– Приношу вам свои извинения, что напугал вас, помешал вам или что там еще, – пренебрежительно проговорил он. – Разумеется, вы можете гулять в моих владениях, как и всегда. Мне это совершенно безразлично. Всего хорошего.

Глава 2

Дариус отвернулся, возвратился на берег пруда, велел своим репродуктивным органам успокоиться и снова улегся на живот, чтобы наблюдать за стрекозами.

Поскольку просто появление женщины наверняка не могло бы повергнуть искушенного распутника в панику, ему не могло прийти в голову, что что-то в этой встрече вызвало у него беспокойство и заставило сделать скоропалительные выводы.

Однако самым верным другом Дариуса, как часто сетовала семья, была логика. Он был до крайности объективным и рациональным. Поэтому он скоро обнаружил изъян в своих рассуждениях.

Пока он без особого успеха старался вернуться к стрекозам, его лучший друг и наставник – логика – заметила, что у лорда Литби могут быть не только незамужние дочери. Могла заехать погостить несчастная в браке дочь. Или овдовевшая дочь могла вернуться в родительский дом.

В Дариусе снова воспрянула надежда.

В конце концов, она очень хорошенькая.

И она исчезла из виду.

– Черт подери! – пробормотал Дариус.

Так вяло соображать было совсем на него не похоже. И долго он тут лежал, таращась на насекомых, прежде чем у него заработали мысли?

Он тряхнул головой. Слишком много времени он провел в Лондоне, вот в чем штука. Деревенский воздух еще не успел прочистить ему мозги.

Вообще-то среди этого запустения затеряться нетрудно. Возможно, она не успела далеко уйти.

Он пошел по тропинке, по которой ушла она.

Дошел до ручья, служившего границей двух имений. Жертвы нигде не было видно.

Он бросил камешек в ручей, потом повернул к дому – точнее сказать, к конюшне. Надо было умыться и что-нибудь перекусить, а потом ехать обратно в гостиницу. Там он приметил по крайней мере двух симпатичных служанок, которые явно не прочь поразвлечься.

Одна – а то и две – вполне для него сгодятся.

Литби-холл

Некоторое время спустя

Мачеха спускалась по лестнице, когда Шарлотта поднималась наверх. Обе замерли.

– Боже праведный, Шарлотта, что случилось? – спросила Лиззи.

– Ничего, – ответила Шарлотта.

– Ты это серьезно? – не поверила Лиззи. – У тебя на носу грязь. Платье перепачкано. Перчатки так вообще ужас. А где твоя шляпка?

– Я отдала ее Гиацинте, – сказала Шарлотта. По дороге она задержалась у свинарника.

– Что-что?

– Она ее съела, – объяснила Шарлотта. Вопреки твердым убеждениям лорда Литби Гиацинта ела все и вся без видимого вреда для здоровья. Солома переваривалась легче, чем сборник проповедей, который угодливые родственники всучили Шарлотте.

Лиззи развернулась и пошла вверх по лестнице вслед за Шарлоттой. Однако девушка не произнесла ни слова, пока они не дошли до ее комнаты.

– Господи, ваша светлость, что случилось? – спросила ее служанка Молли.

– Ничего, – ответила леди Литби. – Оставь нас ненадолго, Молли. Мы позвоним, когда ты понадобишься.

– Но, ваша светлость, она вся в грязи… – пробормотала Молли.

– Неважно, – сказала Шарлотта. – Не тебе же ее оттирать. Можешь скормить мою одежду…

Она умолкла, гадая, что же с ней происходит. Надо бы последить за языком.

Ручей, отделявший Бичвуд от владений отца Шарлотты, был километрах в трех от Литби-холла. Шарлотта легко одолевала это расстояние по нескольку раз в день во время прогулок, а иногда и чаще. Долгие прогулки помогали успокоиться. Иногда ей требовалось больше спокойствия, чем обычно.

Может, сегодня надо было зайти подальше.

Молли смерила Шарлотту взглядом и покачала головой.

– Чуть позже, Молли, – твердо сказала Лиззи. – И не забудь закрыть за собой дверь.

Служанка вышла, продолжая качать головой, и закрыла дверь.

– Шарлотта… – начала Лиззи.

– Ничего особенного, – ответила Шарлотта. – Я дошла до соседнего имения в Бичвуде. И встретила нового хозяина.

– Ты о мистере Карсингтоне? Вся округа только о нем и говорит. Мне сказали, что он только вчера приехал. – Лиззи оглядела девушку с ног до головы. – Ты встретила его до или после того, как упала в свинарник?

Шарлотта, которая в детстве часто падала в свинарник, решила влегкую соврать. Загвоздка была в том, что мачеха всегда знала, когда она врет. Проще сказать правду, хотя бы самый минимум.

– Он лежал в высокой траве, – начала она. – Я его не сразу заметила. Задумалась. Я чуть об него не споткнулась, когда он поднял голову. Потом подпрыгнула от испуга, обо что-то зацепилась ногой и… упала.

Шарлотта не видела причины распространяться о том, что произошло между первым спотыканием и ее падением на пятую точку.

Она изо всех сил старалась забыть случившееся.

Он был такой… большой… а его руки…

Десять лет ее физический контакт с мужчинами ограничивался рукопожатиями в перчатке или мужской рукой в перчатке же, лежащей у нее на талии во время вальса.

А на нем перчаток не было, и как будто бы не было всех ее этих нижних юбок.

Его руки, руки. Она до сих пор их чувствовала… ее что-то будоражило, смутно томило.

Но это же невозможно. Она же убедила себя, что не будет хотеть мужских ласк. Она хорошо усвоила уроки прошлого.

Случившееся сегодня объяснялось просто: она уже успела разволноваться, когда наткнулась на него. От волнения она запаниковала, отчего она никак не могла взять в толк, что мужчина просто пытался не дать ей упасть в лужу, которая некогда была декоративным прудом.

А разволновалась она потому, то папу вдруг одолела идея выдать ее замуж, а это означало кошмар с самого начала семейной жизни и разрушение счастья всех, кто ее любит. И не только отца, но и Лиззи, которая ради Шарлотты обманывала мужа практически сразу после похода под венец.

И вот совершенно случайно, снедаемая беспокойством, она оказалась в объятиях… очень сильного мужчины.

Неудивительно, что она повела себя, как загнанный в угол зверек.

Затем, когда она пыталась вновь обрести разум, Шарлотта поглядела ему в глаза. Под натиском этого сверкающего золотистого взгляда и глубокого голоса она завибрировала, как струна, совсем потеряв рассудок.

На мгновение ей показалось, что ей повстречался один из греческих богов – например, Аполлон, – которые любили являться ничего не подозревающим женщинам.

– Понятно, – сказала Лиззи.

Чуть вздрогнув, Шарлотта вышла из тревожной задумчивости.

У мачехи была неприятная особенность – иногда видеть больше, чем кому-то этого хотелось.

Она была невысокого роста и темноволосая, внешне полная противоположность матери Шарлотты, честно говоря, совсем не английская роза, какой была ее предшественница. Но многие, включая мужа и падчерицу, не могли глядеть на вторую жену лорда Литби беспристрастным взором. Они видели красоту ее натуры и живость нрава. Она легко смеялась, особенно над собой. Этот смех не только зажигал ее лицо – от него вокруг Лиззи светилось все и вся.

– В ней бурлит жизнь, – всегда подчеркивал лорд Литби.

Именно это в ней было для него притягательным.

Когда лорд Литби познакомился с Элизабет Бэнтли, он не думал искать замену горячо любимой жене. Он не верил, что кто-то сможет занять ее место. Но он чего-то искал, словно, как он признался, был слишком одиноким, чтобы ясно мыслить, и тут ему улыбнулась судьба.

Лучшего выбора он сделать не мог.

Шарлотта это знала. А еще она знала, что будь ее мачеха менее чуткой, драгоценная дочь лорда Литби потерпела бы десять лет назад полный и окончательный крах.

И все равно, теперь ей не хотелось, чтобы мачеха внимательно вглядывалась в ее лицо.

– Не сомневаюсь, что ты бы хотела подольше оставить за собой дикие уголки, – сказала Лиззи. – Однако любопытно, что отец не сказал тебе о мистере Карсингтоне.

– Он сказал, – ответила Шарлотта. – Но, боюсь, я не обратила внимания.

Она тихонько вздохнула и начала стягивать грязные перчатки.

– Он сначала поделился с тобой планами, как выдать тебя замуж, верно? – спросила Лиззи. – Он много чего тебе наговорил. Вот почему ты сделалась рассеянной.

Скорее обезумевшей. Или отчаявшейся.

– Да, я немножко удивилась, хотя и не надо было, – ответила Шарлотта. – Логично, что папа хочет выдать меня замуж. Все мои ровесницы замужем. А у кого-то и дети есть.

Ее ребенку было бы десять лет, если бы он остался в живых. Она почувствовала, как закололо в груди, разбередили старую рану. Она до сих пор иногда плакала по утраченному дитя, но только в одиночестве. Лиззи бы скорбела вместе с ней, если бы знала, а Шарлотта давным-давно поклялась никогда ее не огорчать.

– Я просила Литби рассказать мне о его планах, – сказала мачеха, – но он заявил, что возьмет все на себя.

Естественно, она уважительно отнеслась к его желанию.

Лишь однажды, в самом начале их семейной жизни, леди Литби действовала за спиной мужа. Она поступила так, потому что Шарлотта настояла, потому что она с ума сходила от стыда, от стыда за то, что обманула его. Она не смогла бы жить с болью и страданиями, которые причинила бы ему. Она была светочем его жизни и боялась, что разобьет ему сердце.

Шарлотта никогда больше не попросит мачеху о такой жертве. Она знала, что Лиззи горячо любит отца и уважает его. И Шарлотту она тоже любила. В самом начале новая жена любила падчерицу ради мужа. Шарлотта вскоре убедилась, что ради отца его молодая жена горы свернет.

Если бы только Шарлотта могла быть такой же. Если бы она была достаточно зрелой, чтобы понять, на какой же замечательной женщине женился ее отец.

Если бы Шарлотта это поняла, то не повела бы себя так глупо. Она не дала бы Джорди Блэйну второго шанса. Ей могло бы выпасть замужество столь же счастливое, как у мачехи за отцом.

Все эти «если бы» – пустые размышления, твердила она себе в тысячный или в десятитысячный раз.

Ее раздумья прервал голос Лиззи:

– Отец прав. Знаешь, пора, давно пора тебе жить своей жизнью. Прошлого не изменишь. Ты пережила одну за другой две страшные потери, когда была совсем молоденькой. Хотя вполне естественно грустить о минувшем, нельзя давать печали сломить наш дух.

– Печаль меня не сломила, – ответила Шарлотта. – Я думаю о нем как о мертвеце, как и о маме. Мы скорбим, а жизнь идет.

– Все равно, если тебе тревожно из-за давно ушедшего…

– Мне не тревожно, – сказала Шарлотта.

Это была правда. Она так давно пережила тревожность, что и сама не знала, как назвать свое состояние.

Взгляд Лиззи говорил, что она не до конца верит падчерице. Однако настаивать она не стала.

– Возможно, в конечном итоге это нам и нужно, – проговорила она. – Нужен кто-то со свежим взглядом на вещи.

– Очень хорошо, что папа об этом подумал, – сказала Шарлотта. – Я знаю, что он посвятил бы себя жизни в деревне и деревенским заботам. Скотоводству. Осушению земель. Разведению репы.

Лиззи улыбнулась:

– Это верно, но утешение явилось в лице мистера Карсингтона. Ты знаешь, как отца угнетал упадок, в который пришел Бичвуд. Вообрази его восторг, когда он узнал, что хозяйничать там будет коллега-аграрий и вообще родственная душа.

Шарлотта легко могла представить, что чувствует отец.

А вот что она чувствует, он представить не мог. Запущенный парк по соседству долгие годы был ее прибежищем.

Через несколько месяцев после рождения ребенка, когда Шарлотта продолжала болеть и страдать депрессией, Лиззи увезла ее в Швейцарию. Там прогулки по горным тропам, по альпийским лугам, вдоль рек и водопадов, у сверкающих озер постепенно исцелили ее душевную боль.

Когда они вернулись в Англию, Бичвуд занял место Швейцарских Альп. Благодаря стараниям Лиззи, в Бичвуде Шарлотта обрела некоторое уединение.

Когда ее одолевали печали, она каждый раз шла к ручью, разделявшему два имения. Приставленный к ней конюх не переходил ручей и ждал, пока она вернется, в то время как Шарлотта шла по тропинке вдоль пруда. Она уходила туда, потому что там ее никто не видел – по крайней мере до сегодняшнего дня. В том позабытом всеми месте она могла позволить себе ненадолго позабыть все правила, которые десять лет назад дала себе слово не нарушать.

Она поклялась быть порядочной, совершать благие поступки, не соблазняясь ничем, что хоть как-то намекало на порочность.

Но когда она оставалась одна там, где она не могла никого ни рассердить, ни опорочить, ни шокировать, она ослабляла узы порядочности и давала себе вздохнуть полной грудью.

В Бичвуде, где на глаза попадались лишь дикие зверушки, она могла широко шагать, топать ногами, размахивать кулаками и произносить долгие напыщенные речи обо всем, что ее беспокоило.

На ухоженных дорожках у дома отца она и помыслить об этом не могла, ведь там ее могли увидеть слуги или гости.

Теперь ее тайное прибежище навсегда исчезло.

Она подошла к камину и уронила грязные перчатки на решетку. Надо было и их скормить свинье.

Прощай, шляпка. Прощайте, перчатки.

Прощай, свобода.

Она поняла, что молчание затягивается. Что там говорила Лиззи? Ах да.

– Может, он и аграрий, – сказала Шарлотта. – Но вот родственная душа… – Она вовремя умолкла, прежде чем длинный язык снова подведет ее под монастырь, и заставила себя улыбнуться. – Естественно, мне трудно увидеть какое-то сходство. Я встретила мистера Карсингтона совсем недавно и очень ненадолго. Это и встречей-то назвать нельзя.

Лиззи кивнула:

– Тогда и не станем называть это встречей, и отцу твоему ничего не скажем. Ему очень не терпится познакомить всех с мистером Карсингтоном.

Конечно, папа захочет сделать это вечером в присутствии соседей, чем отмечался каждый его приезд из Лондона.

– Нынче утром, как и всегда, отец изложил мне свои планы на день, – продолжала Лиззи. – Сначала он хотел поговорить с тобой о замужестве. Затем побеседовать с лесничим. А потом заедет к мистеру Карсингтону и пригласит его на ужин.

– Как всегда, папа хочет, чтобы мистер Карсингтон почувствовал себя желанным гостем, – заметила Шарлотта.

«Ой, папа, почему ты всегда такой гостеприимный?» – подумала она.

– Дело не только в гостеприимстве, – сказала Лиззи. – Скажу тебе как есть. Хотя этот джентльмен всего лишь младший сын графа, сам граф – это лорд Харгейт. Сама понимаешь, такое родство более чем желательно.

У Шарлотты засосало под ложечкой.

Она-то думала, что с сыновьями лорда Харгейта все кончено.

В прошлом году оба семейства пытались составить партию между ней и вдовым наследником лорда Харгейта лордом Ратборном. Шарлотта без труда отвадила его. Хотя лорд был безукоризненно учтив, Шарлотта заметила, что он словно бы ее не замечает. Ей оставалось лишь убедиться, что она не делает ничего такого, чтобы стать заметной. К ее облегчению, прошлой осенью он женился на другой даме.

– А еще не забывай, что мистер Карсингтон пользуется значительным авторитетом в Философском обществе, – продолжала леди Литби. – Этот многоуважаемый джентльмен сейчас владеет имением по соседству, которое твой отец всегда хотел прирезать к своим землям. Родственная он душа или нет, но в глазах Литби все вышеизложенное делает мистера Карсингтона приемлемым кандидатом в женихи. Надо добавить его в список желательных молодых людей.

Лиззи вышла, закрыв за собой дверь.

Шарлотта какое-то время невидящим взглядом смотрела ей вслед.

Потом вздернула подбородок и расправила плечи.

– Это совершенно неважно, – пробормотала она себе под нос. – Я ухитрилась не выйти замуж за многих мужчин. За этого тоже не выйду.

Тем временем в Бичвуде

Надежды Дариуса касательно красивой девушки развеялись через несколько минут после того, как он добрался до конюшни в Бичвуде. Там встретился с ее отцом, прибывшим поздравить его с приездом в их края и пригласить на ужин.

Хотя понадобилась пара секунд, чтобы понять различие между свиноматкой по кличке Гиацинта и девушкой по имени Шарлотта, Дариус вскоре обнаружил, что у его светлости только одна дочь, которая не замужем (счастливо или нет) и не вдова.

Остальные дети – это четверо мальчиков, двое старших из них сейчас в гостях у родни в Шропшире.

Дариус тотчас же выбросил девушку из головы, как не заслуживающую внимания, и сосредоточился на ее отце, который был более ему интересен.

Будучи верным адептом логики, Дариус до приезда в Чешир посвятил две недели анализу стоявших перед ним проблем и сбору информации.

Он узнал, что из соседей больше всего стоит поддерживать знакомство с лордом Литби. Его семейство проживало в этих краях в течение нескольких поколений, и он был самым крупным здешним землевладельцем. Но самое главное – он, как и Дариус, был аграрием и членом Философского общества.

Сегодня состоялось особенно приятное открытие: в отличие от лорда Харгейта лорд Литби ценил научные изыскания Дариуса. Он даже процитировал его брошюру о свиноводстве.

Придя в приподнятое настроение под влиянием изрядной доли лести, Дариус с радостью принял приглашение на ужин.

Обычно он избегал светского общества, предпочитая круги, где мораль была более свободной. Там мужчина не терял времени попусту на ухаживания за неприступными женщинами.

Однако в этот раз Дариусу пришлось сделать исключение. Его светлость был важным источником информации и мог дать дельный совет. К тому же некоторые, если не все, гости за ужином будут местные хозяева, которых Дариус понимал и среди которых он был как рыба в воде. А среди селянок он даже мог найти хорошенькую вдову или же несчастную в браке жену, не обремененную моральными принципами.

Он сел на лошадь и поехал в гостиницу.

Когда он туда прибыл, красавица снова захватила его мысли.

Как же все-таки он перепутал ее с замужней дамой, мучился Дариус.

Он же умный и наблюдательный человек. Что сбило его с толку?

Она снова предстала перед его мысленным взором: прелестное лицо, фигура… чуть хрипловатый голос с ожидаемо правильным выговором и неожиданной живостью. Ее враждебность не давала ему покоя. Если честно, то не все женщины сразу падали в его объятия, но те, что сопротивлялись, делали это по большей части для виду.

Какая, однако, она вздорная девица, прямо как ее шляпка. Спотыкается на ровном месте. Вырывается, пинается и тычет локтями, когда он пытается ей помочь…

Она хорошо умеет поставить мужчину на место. По какой-то причине это раззадорило Дариуса.

Ее высокомерие горячило ему кровь. Его забавляла мысль обратить это в игру наподобие флирта, который, как всем известно, является первым шагом к соблазнению.

Почему же у него не получилось?..

Он хлопнул себя по лбу.

Идиот.

Он почувствовал опытность. Вот что сбило его с толку. Он почувствовал ее и отреагировал, сам того не осознавая.

Хотя всегда нелегко точно определить возраст женщины, любой недоумок сможет разглядеть зеленую девчонку.

Эта девушка отнюдь не вышла из школьного класса.

Однако Дариус удивился, когда узнал, сколько именно ей лет.

Сделал он это, как сам был уверен, по большей части с целью удовлетворить свое чисто научное любопытство, такое же, как и по отношению к стрекозам. Он подошел к этому делу как к научному исследованию, хотя и действовал очень осторожно.

В «Единороге», пока его камердинер Гудбоди вздыхал по поводу травяных пятен и грязи на брюках хозяина, Дариус подбил двух несимпатичных служанок поделиться с ним местными сплетнями.

Вот так он узнал, что леди Шарлотте Хэйвард двадцать семь лет.

Двадцать семь – и не замужем!

У него это не укладывалось в голове.

Единственная дочь маркиза.

Красавица.

Отец ее – не какой-то обедневший аристократ, а высокопоставленный и популярный в обществе богатый землевладелец. Какое семейство в Англии отказалось бы с ним породниться? Какой дворянин, желающий иметь наследников, не захотел бы иметь оных от столь высокородной особы? Почему этого еще никто не сделал?

Дариус был настолько ошеломлен, если не сказать – раздражен, что забыл о своем намерении развлечься со служанками. Вместо этого он помылся, побрился, переоделся, оставил Гудбоди размышлять над грязными сапогами хозяина, после чего продолжил сбор информации в распивочной «Единорога». Там он познакомился со множеством предположений или, скорее, слухов.

– Ужасная трагедия, ужасная, – сказала жена хозяина гостиницы, наливая ему пиво. – Леди Шарлотта всем сердцем полюбила офицера, а того разорвало в клочья под Ватерлоо.

– Да не было никакого Ватерлоо, – возразил один из посетителей. – Его убили под Балтимором во время войны с американцами.

– Никакой он был не офицер, – вставил кто-то. – Какой-то граф из свиты приехавшего в Лондон на празднование победы русского царя. Заразился лихорадкой и умер.

Спор разгорелся нешуточный.

В конюшне гостиницы преобладала менее романтичная точка зрения. Леди Шарлотта не упокоила сердце ни с блестящим офицером, ни в могиле иностранного аристократа. Причина, по которой она не вышла замуж, была достаточно прозаичной: не нашлось никого достойного ее.

– Понимаю, – проговорил Дариус. – Все женихи были из низших сословий.

– Нет-нет, сэр, – возразил один из конюхов. – За ней ухаживал герцог. А еще маркиз.

– А в прошлом году старший сын одного графа, – добавил кто-то. – Прямо безупречный.

Конюх ткнул своего собрата локтем в бок и что-то прошептал ему на ухо. Тот заметно смутился.

Дариус не нуждался в подсказках. Они говорили о его брате Бенедикте, лорде Ратборне, носившем прозвище Безупречный.

– Ну если Лорд Безупречный для нее недостаточно хорош, может, она слишком высокого о себе мнения? – спросил Дариус.

С ним она держалась весьма высокомерно, что, возможно, немного задело его гордость. Дариус сказал себе, что он к таким глупостям не приучен.

– Никакая она не гордячка, – сказал первый конюх.

– Приятнейшая дама на свете, – добавил второй.

– Никому слова плохого не скажет.

– Всегда улыбается, спасибо говорит, что для нее ни сделаешь.

– Все слуги так и говорят.

– И благородные дамы тоже. Ее все любят, а вы знаете, какими злыднями они бывают.

Затем последовали рассказы о доброте леди Шарлотты к ближним своим.

Дариус постарался совместить портрет Шарлотты, нарисованный его собеседниками, с образом девушки, которую он повстречал. Ничего не получалось. Это никак не одна и та же дама. А ведь должна быть.

Дариус и так и сяк вертел эту загадку, рассматривая ее с разных точек зрения. Ни разгадки, ни решения.

Это его раздражало. У него были дела поважнее, чем ломать голову по поводу женщины, которую он не может затащить в постель. Загвоздка состояла в том, что она была головоломкой, и на что бы ни был способен Дариус Карсингтон, он не мог оставить без ответа вопрос, бросавший вызов его мыслительным способностям. Что в конечном итоге было одним и тем же.

– Короче говоря, – несколько раздраженно заключил он, – она святая.

Конюхи переглянулись.

– Ну не знаю, – задумчиво протянул первый. – Вроде бы да.

Гостиная в Литби-холле

Тем же вечером

В этот раз она тщательно подготовилась. Голова была ясной, манеры безупречны. На губах застыла дежурная улыбка, все восемьдесят три тысячи шестьсот пятьдесят семь правил хорошего тона были наготове.

Тем не менее, когда мистер Карсингтон появился в дверях с нарочито застенчивым видом, она вздрогнула, словно коснулась одного из электрических предметов, которые вызывали у ее братьев неподдельное восхищение.

Она смутно представляла себе, что и другие заметили его появление. В его сторону повернулись головы, и на многих лицах – особенно на женских – появилось нечто большее, чем любопытство при появлении незнакомого человека.

Свечи высветили его золотистые волосы и заиграли отсветами на загорелом лице. Он снова показался богом в золоте среди смертных.

Аполлон, вне всякого сомнения. Бог солнца в золотистом сиянии. В волосах. В глазах.

И, как всякий бог, он казался невероятно большим, заполняя собой весь дверной проем.

Но он не бог, напомнила себе Шарлотта. Просто человек и, если она не ошибается, довольно заурядный.

Распутник.

Распутник разрушил ее будущее. Среди многих полученных ею уроков на основании горького опыта была важность умения распознать эту породу.

Она могла разглядеть такого за пятьдесят шагов.

Если бы она не растерялась во время их первой встречи, она тотчас бы отнесла его к категории «Распутники» в своей потаенной Энциклопедии мужчин.

«Все же лучше поздно, чем никогда», – сказала она себе, натягивая на лицо выражение учтивой приветливости.

Хладнокровие изменило ей, когда он с порога направился прямо к ней.

С бьющимся сердцем она чуть не отступила назад. Потом услышала за спиной голос отца.

– Добро пожаловать, мистер Карсингтон! – произнес он.

Маркиз представил гостя Лиззи, и мистер Карсингтон отвесил изящный поклон. Лиззи что-то ему сказала, он ответил. Слов Шарлотта не расслышала. В голове у нее гудело, будто там поселился пчелиный улей.

– Шарлотта, дорогая, – донесся сквозь гудение голос маркиза. – Это наш новый сосед, мистер Карсингтон. – Она разобрала, как он с гордостью продолжил: – Сэр, это моя дочь Шарлотта.

В душе Шарлотты бушевала буря. Ей пришлось огромным усилием воли заставить себя не затрястись. Она напрягла мышцы, а сердце у нее колотилось так, что она не могла ни сглотнуть, ни перевести дух.

Однако она видела, как ей лучезарно улыбается отец.

Он так ее любит. Ей так хотелось оправдать все его чаяния.

Она чуть расслабилась.

Мистер Карсингтон поклонился:

– Рад знакомству, леди Шарлотта.

– Я тоже, мистер Карсингтон.

Последовала неловкая пауза. Казалось, воздух зажужжал, будто бы пчелы вылетели из ее головы и стали роиться между ними.

Мистер Карсингтон перевел взгляд золотистых глаз на ее отца, который повернул голову, говоря что-то Лиззи.

Потом он снова взглянул на нее. На этот раз она увидела в его необычных глазах то же дразнящее выражение, что было в них, когда он подтрунивал над ее шляпкой.

– Полагаю, мы встречались раньше, – негромко проговорил он. Хотя он стоял на должном расстоянии, Шарлотте показалось, что ей на ухо прошептали какой-то секрет. У нее по коже побежали мурашки.

– Думаю, нет, – ответила она, угрожающе сверкнув глазами.

Он удивленно вздернул брови.

Она тоже.

«Только слово ляпни о случившемся, я вцеплюсь тебе в глотку и задушу», – подумала она.

Шарлотта знала, что никто не умет читать чужие мысли. Однако он явно что-то прочел, поскольку вопросительное выражение лица исчезло, и он заморгал.

Она увидела, как его губы медленно расплываются в улыбке.

– Разве нет?

Под влиянием этой ленивой улыбки в ней, похоже, что-то распустилось, словно тянущиеся к солнцу лепестки цветка.

Но именно так улыбаются распутники, напомнила она себе. От таких улыбок женщины становятся податливыми и послушными.

– Нет, – ответила Шарлотта. Потом посмотрела на родителей. Они беседовали с приходским священником и его женой.

– Возможно, у вас есть сестра-близнец, – сказал мистер Карсингтон. Она нарочито внимательно оглядел гостиную.

– Нет, – ответила Шарлотта.

– Как странно, – удивился он.

– Нет ничего странного в том, что у кого-то нет близнеца, – проговорила Шарлотта. – У большинства людей так оно и есть.

– Могу поклясться, что мы с вами встречались всего несколько часов назад у пруда в Бичвуде, – сказал он все тем же загадочным тоном. – На вас была… нет, скорее не была… довольно легкомысленная шляпка.

Он дразнил ее шляпкой, как мальчишка, и в какое-то мгновение ей захотелось подыграть ему.

Но тут ей на выручку пришел опыт. Озорство в его глазах было не мальчишеским и не невинным. В изменчивых золотистых глазах она прочла коварство распутника.

– Леди и джентльмен могут не знать друг друга, пока их должным образом не представят, – холодно процедила она. – Если они друг друга не знают, то и встретиться не могли. Поскольку нас представили всего минуту назад, мы раньше не встречались.

– Что за безумно извращенная логика, – протянул он.

– Это правило поведения, – возразила Шарлотта. – Ему не обязательно быть логичным. Даже может существовать правило, что правила поведения должны быть нелогичными.

Его глаза вспыхнули. Сперва ей показалось, что там мелькнуло веселье, и она выругала себя, поскольку не хотела его веселить. Но затем его взгляд заскользил с ее лица по шее и дальше вниз, задержавшись на груди, прежде чем перескочить на мыски туфель. Взгляд его снова взлетел вверх так быстро, что она не смогла перевести дух. Это она могла скрыть, но всю реакцию – нет.

Кровь бросилась ей в лицо. Ее обдало жаром. Ее предательски белая кожа покраснела на шее, плечах и в вырезе декольте.

Он наслаждался, видя ее смятение.

Шарлотту охватил гнев.

Всего один раз в жизни ей захотелось что-то предпринять, а не молча терпеть бесстыдный мужской взгляд.

Но настоящая леди должна делать вид, что не замечает, как мужчина раздевает ее взглядом.

Это несправедливо.

Когда мужчину оскорбляют, ему позволено реагировать. Он должен реагировать.

Будь она мужчиной, Шарлотта треснула бы его о шкаф или поставила бы синяк под глазом.

Но она не мужчина и даже не может позвать другого мужчину на помощь. Устроить сцену было бы столь же губительно, сколь и смешно. Она не ребенок. Ей двадцать семь лет, она дочь аристократа с восемью светскими сезонами за плечами. От нее ждут полнейшего контроля над собой. Ей должно с достоинством и учтивостью разрешать трудные или неприятные ситуации.

Она не должна ему мстить или наказывать его.

Она должна ни на что не обращать внимания, это она твердо знала.

Девушка некоторое время беспомощно кипела от злости.

Но в находчивости леди Шарлотте Хэйвард отказать было нельзя. Даже когда она пылала гневом, голова у нее не переставала работать. Она разобралась со множеством мужчин, и с этим тоже сможет разобраться.

Глава 3

«Это ошибка, – подумал Дариус. – Дурацкая, идиотская ошибка».

Он не мог поверить, что совершил ее.

Девственницы исключаются.

Его старший брат Бенедикт вбил в него это правило, когда Дариусу было пятнадцать лет.

Через многие годы после того, как он вышел из возраста, когда в тебя что-то вбивают, это правило подтвердила логика. Она заявляла, что девственницы – пустая трата времени: трудов много, а награда мизерная. Когда девственница – дворянская дочь, цена за сиюминутное удовольствие – женитьба.

«Беги, – твердила Дариусу логика. – Сейчас же».

Дариус всегда без колебаний следовал голосу логики.

Однако сейчас он колебался по трем причинам.

Первая – это девушка-загадка.

Вторая – здоровому мужчине чрезвычайно трудно отвернуться от идеальной в физическом отношении особи. А она была одной из самых изящных, что ему приходилось лицезреть.

Третья – это платье. На ней платье для девственницы сидело совсем не «по-девственному». Он видел не Диану, а Венеру, не охотницу-девственницу, а богиню любви.

Эта мысль напомнила ему полотно Боттичелли, посмотреть на которое несколько лет назад его вытащил Бенедикт. Это, пожалуй, был единственный художественный шедевр, на который стоило взглянуть за все долгое и скучное путешествие по Европе, когда они увидели уже слишком много соборов и слишком мало женщин.

Это было знаменитое изображение Венеры, стоящей обнаженной на огромной морской раковине.

Естественно, Дариус представил себе леди Шарлотту обнаженной, словно Венера, которую она так близко напоминала. Любой поступил бы так же, вне зависимости от того, видел он картину или нет.

Представлять ее в таком виде было логично. А вот шарить по ней глазами – безумие. Даже он знал, что непозволительно таким образом рассматривать незамужнюю девушку, да еще на публике и в доме ее отца! Это был верный путь к: а) походу под венец, б) получению удара хлыстом и в) дуэли на двадцати шагах.

Стычки до смерти из-за самок – довольно распространенное поведение среди птиц и зверей. Однако для разумных существ такое поведение абсурдно. Особенно когда разумное существо никоим образом не хочет задеть отца самки.

Дариус торопливо отвел взгляд от ее нежной шелковистой кожи, порозовевшей от его нескромного внимания.

Поздно. Ее ледяные голубые глаза явственно говорили: «Убью».

Шарлотта точно так же посмотрела на него мгновение спустя после того, как он начал поддразнивать ее касательно дневной встречи. «Она меня придушит», – подумал он, и ему захотелось проверить это. Было бы забавно.

Однако она не пыталась задушить его ни тогда, ни теперь.

К его огромному удивлению, Шарлотта заговорщически ему улыбнулась.

Потом подалась вперед, отчего стали лучше видны ее идеально округлые груди, которые выставляло напоказ слишком смелое для девственницы декольте.

В Дариусе сразу пробудился инстинкт самосохранения вкупе с инстинктом размножения.

– Мистер Карсингтон, – грудным голосом проговорила Шарлотта.

«Это ловушка! Ловушка, – кричала логика. – Беги!»

– Леди Шарлотта, – настороженно откликнулся он.

– Давайте отойдем от этикета, – сказала она. – Мои родители заняты с другими гостями.

Дариус знал, что после представлений нужно было пообщаться с другими гостями. Он повернулся, чтобы уйти.

Она легонько коснулась его руки.

Сердце его бешено застучало.

Он посмотрел на едва коснувшуюся его руку в перчатке. Затем перевел взгляд на ее дивное лицо.

Она по-прежнему заговорщически улыбалась.

– Я знаю, что вы хотите познакомиться со своими соседями, – сказала Шарлотта. – Буду рада заменить папу. Я часто так делаю. У нас тут все по-простому, а папа, похоже, поглощен разговором со святым отцом.

С этими словами она отвела Дариуса от родителей к небольшой группке гостей на другом конце гостиной.

В последний момент она свернула в сторону и подвела его к аппетитной рыжеволосой даме, стоявшей у фортепиано и рассматривавшей партитуры. Дариус узнал, что ее зовут Генриетта Стиплтон. Это была молодая вдова, говорившая с придыханием – несомненно, оттого, что делала слишком долгие паузы между вдохами.

Как только миссис Стиплтон начала говорить, Шарлотта оставила их.

За секунду до того, как она отвернулась, Дариус заметил на ее деревянно-вежливом лице ехидную усмешку.

Гостиная в Литби-холле

Три с половиной часа спустя

– Лучше бы она меня задушила, – пробормотал мистер Карсингтон.

Шарлотта остановилась как вкопанная, и чуть не расплескала чай в чашке, которую несла. Она глубоко вдохнула, чтобы успокоиться, и заставила руки не трястись.

Она не слышала, как он подошел сзади. Она не то чтобы слышала его, скорее почувствовала, как его голос прошелестел у нее по позвоночнику. Кожу на шее закололо, словно он ее коснулся.

– Это было бы неучтиво, – сказала она и снова пошла. Жена священника миссис Бэджли сидела на другом конце гостиной у камина, который затопили теплым июньским вечером специально для нее. Миссис Бэджли страдала артритом. Даже не будь она двоюродной сестрой отца, нужно всегда делать все, чтобы гости были довольны.

Кроме как в этом случае. В конце концов, есть предел, до которого даже самые послушные дочери могут распространять свою заботу.

– Удушение – это неучтиво, – заметил он. – Интересная точка зрения. Полагаю, что не могу обвинить вас в неучтивости, когда вы меня оставили с дамой, которая мне все уши прожужжала.

Она посмотрела на его слишком изящный профиль.

– Прошу вас, не беспокойтесь на этот счет. Уши у вас вроде бы на месте. – Ей хотелось бы, чтобы уши у него торчали в стороны. Ей хотелось найти в нем хоть один видимый изъян. Провидение в данном случае повело себя несправедливо. Надо было оставлять на распутниках несмываемую отметину. Предпочтительно ярко-красную на лбу.

Нет, на нем не было ни единой отметины. Она была бы довольна собой, если бы перестала смотреть на него и если бы дыхание у нее выровнялось.

– Значит, уши остаются на месте вопреки всем стараниям миссис Стиплтон, – ответил он. – Она заговорила сразу же, как вы закончили представления. И болтала до тех пор, пока не позвали к ужину. А за ужином – почему это меня не удивляет – мое место оказалось рядом с ней.

Шарлотта старалась не смотреть в его сторону, но это было нелегко, поскольку он сидел прямо напротив нее. В какой-то момент он перехватил ее взгляд и посмотрел на нее с укоризной, сменившейся печалью, которые быстро растворились, когда миссис Стиплтон вновь завладела его вниманием. Шарлотте хотелось рассмеяться. Ей было нелегко сохранять равнодушно-вежливое выражение лица. Она поняла, что почти не может сосредоточиться на разговоре за столом.

– Она болтала, – продолжал Дариус, – весь ужин. И не замолчала, пока леди Литби не подала знак дамам встать из-за стола.

– А вы подумайте, от скольких забот она вас избавила, – заметила Шарлотта. – Вам не надо было выдумывать умные сентенции, достаточно было просто внимательно слушать.

– Я не выдумываю умные сентенции, леди Шарлотта, – возразил он. – Обычно говорю, что думаю. По-моему, так легче жить.

– Вам, возможно, – сказала она. – Вы ведь мужчина.

– Как вы наблюдательны, – заметил он.

– Мужчины вроде бы любят прямоту, – проговорила Шарлотта. – Однако я заметила, что в женщинах они это качество не уважают.

– Возможно, его не уважают узколобые мужчины.

Шарлотта улыбнулась. Если ему нравится в женщинах прямота, он на верном пути.

Они дошли до камина, где сидела жена священника. Шарлотта наградила самую жуткую каргу в округе сладчайшей из улыбок.

– А, леди Шарлотта, вот и вы, – протянула миссис Бэджли. Она была высокой и дородной с соответствующим густым голосом. – Надеюсь, вы лишь на время отвлеклись и не совсем обо мне позабыли. – Она оглядела мистера Карсингтона. – Признаться, отвлеклись вы основательно.

Шарлотта протянула ей чай.

– Мистер Карсингтон любезно составил мне компанию, – сказала она. – Нетрудно догадаться, почему он хочет продолжить знакомство с вами. Будучи наблюдательным, он заметил, что вы больны. Естественно, он хочет употребить свои обширные знания на помощь вам. Но сначала ему нужно кое-что узнать. Уверена, что он захочет услышать самое подробное изложение всех ваших симптомов.

Она лучезарно улыбнулась мистеру Карсингтону.

– Вы и по артриту специалист, мистер Карсингтон, – спросила миссис Бэджли. – У людей?

– Мне знаком этот недуг, – ответил он и обратил все свое внимание на женщину, занимавшую почти всю кушетку.

За ужином Шарлотта заметила, что если он на кого-то обращает внимание, то обращает целиком и полностью.

Как она и говорила, ужины в Литби-холле проходили не чопорно. Иногда гости говорили или кричали через весь стол, как папа и Лиззи, когда хотели что-то друг другу сказать. Шарлотта подметила, как мистер Карсингтон мог переключать внимание с одного человека на другого, и было легко определить, когда такое происходило. Он становился полностью поглощен разговором, игнорируя все и вся. Он напоминал ей сокола, высматривающего добычу.

Теперь он был поглощен рассказом миссис Бэджли, которая во всех подробностях излагала свои симптомы и типы лечения.

Шарлотта было собралась уйти.

– А вам разве это не интересно, леди Шарлотта? – спросил он.

– Бедное дитя слышало это множество раз, но чувство такта не дает ей в этом признаться, – проговорила миссис Бэджли.

Хотя она и получила предлог, чтобы уйти, Шарлотта задержалась. Не потому, что не хотела выглядеть равнодушной к страданиям пожилой дамы. Какой-то дьявол подначил ее понаблюдать, как он страдает от откровений миссис Бэджли и своих собственных вопросов.

– А касторовое масло вы пробовали, миссис Бэджли? – спросил он.

Касторку? Он шутит? Шарлотта безуспешно старалась увидеть, что же скрывает его лицо.

– У меня болят суставы, а не кишечник, молодой человек, – заявила миссис Бэджли. – Кишечник у меня в полном порядке, и я не хочу расстраивать его слабительным. По мне, так это все шарлатанство.

– Мне надо было высказаться подробнее, – ответил мистер Карсингтон. – Вы не пробовали втирать касторовое масло в пораженные суставы? Недавно один врач представил работу с описанием опытов с этим средством. Я порекомендовал его своей бабушке. Пусть она меня и терпеть не может, но ей пришлось признать, что лечение прошло успешно.

– Ваша бабушка вас терпеть не может? – удивилась Шарлотта.

Она спросила машинально, удивление и любопытство перевесили этикет. Соколиный взгляд впился ей в лицо, и она пожалела о сказанном. Вообще-то, она хотела улизнуть, как только сплавит его местной крокодилихе.

– Да, – ответил он.

– Чушь, – заявила миссис Бэджли. – Родители могут время от времени считать детей несносными, но бабушки и дедушки пылинки с них сдувают. Я это по опыту знаю.

– Она терпеть меня не может, – настаивал Дариус, не сводя глаз с Шарлотты. – Она две недели назад специально послала за мной, чтобы высказать это мне в глаза.

– Если это правда, – заметила Шарлотта, – то очень странно, что вы этим похваляетесь.

– Я не похвалялся, – возразил он. – Просто хотел, чтобы миссис Бэджли поняла – то лекарство признано действенным человеком, питающим ко мне сильные предубеждения. Хотите знать, почему бабушка меня терпеть не может?

«Да, очень».

Но Шарлотта была уверена, что он не захочет ей ничего рассказывать. Он хочет, чтобы она сама догадалась. После восьми светских сезонов она легко определила приглашение к флирту.

После восьми светских сезонов сердце не должно так колотиться, и она не должна чего-то напряженно ждать.

– Я никогда бы от вас не ожидала, что вы станете обсуждать столь болезненный и деликатный вопрос с посторонним человеком, – сказала она.

Она заставила себя развернуться и уйти.

Дариус смотрел ей вслед. Несколько белокурых локонов выбились из-под заколок и ласкали грациозный изгиб ее шеи. Он вспомнил пятнышко грязи, который его подмывало убрать. Даже нынче вечером в толпе гостей ему было нелегко заставить себя не прижаться губами к этой шее.

Он вспомнил приятную округлость ее груди в своей ладони.

У него зачесались руки.

Ему надо было держаться от нее подальше. Он не привык избегать искушений – вот в чем была загвоздка. Он всегда обходил ситуации, когда пришлось бы бороться с искушением. Не надо было ему поддаваться, черт подери.

Как же он прикипает к этой девушке, которая не замужем и не страдает!

– Догадываюсь почему, – сказала миссис Бэджли.

Подавив искус выругаться, Дариус повернулся к ней. Он не мог себе позволить ругаться с соседями. Жены священников обладали значительным влиянием, и эта, как ему показалось, верховодила в округе. К тому же она двоюродная сестра лорда Литби.

– Простите, что вы сказали, – спросил он.

– Хотя я и знаю, что бабушка не может всерьез вас ненавидеть, легко могу представить, почему она говорит вам резкости, – сказала она. – Будь вы моим внуком, я бы сильно разочаровалась в вашем чувстве моральных обязательств. Касторка ни при чем. Я бы уж точно не говорила вам, что ваш долг как землевладельца следить за благосостоянием своих работников.

– Если быть точным, я теперь не землевладелец, – заметил Дариус. Мой отец – законный…

– Прошу вас, не забивайте мне голову юридическим крючкотворством, – взмолилась миссис Бэджли. – Сейчас вы отвечаете за Бичвуд.

– И намерен как можно быстрее снова навести в нем порядок, – заявил Дариус.

– Но как же дом? – спросила она. – Я слышала, что вы остановились в гостинице «Единорог» в Олтринчеме, в Бичвуде живет небольшая часть прислуги, и все они лондонцы. Почему вы привезли в загородный дом слуг из Лондона, когда местные семьи, многие поколения работавшие в Бичвуде, нуждаются в работе? Вы хоть представляете себе, скольким молодым людям пришлось оставить отчие дома и податься на заработки? И все из-за этого идиотского Канцлерского суда.

Она принялась разглагольствовать о долге мистера Карсингтона перед Бичвудом и округе в целом. Она рассказала, что предпринимали другие, как они пытались сохранить имения, а также найти работу и жилища для тех, кто внезапно оказался на обочине жизни.

Дариус пытался объяснить экономическую составляющую вопроса. Дом стоит на земле, следовательно, земля стоит на первом месте. Но логика могла с тем же успехом управлять Луной, поскольку миссис Бэджли знать ее не желала.

Дариус поглядел на леди Шарлотту, стоявшую в компании мачехи и полковника Морреля. Это был высокий, темноволосый, симпатичный мужчина примерно одних лет с Алистером, третьим сыном лорда Харгейта. От миссис Стиплтон Дариус узнал, что у Морреля есть имение к югу от владений лорда Литби. Хотя семейство полковника, как и семья Литби, проживало там на протяжении нескольких поколений, Моррель большую часть жизни провел за границей. Он обосновался в имении с год назад и, возможно, надолго там не задержится, поскольку ему отходил графский титул с содержанием от пожилого дядюшки в Ланкашире.

Он планировал сделать леди Шарлотту своей графиней, это было ясно. Хотя Моррель и не высказывал своих намерений явно, они не укрылись от взора Дариуса. Как-никак его любимым предметом были брачные игры.

Моррель хотел взять в жены леди Шарлотту.

Если она это замечала, то не подавала виду.

Она всегда так себя ведет? Ей хватало разыгрывать безразличие? Этого быть не может. Самцы охотились за самками без всякого потворства, а иногда и несмотря на явные проявления враждебности.

Враждебной она не выглядела. Она лишь сохраняла на лице безмятежное выражение. Дариус знал, что это игра. Она была далеко не безмятежна и явно не столь проста или невинна, как казалось с виду. Она почти наверняка не была столь добра и внимательна, как заявляли окружающие. Разве она во второй раз за несколько часов не бросила его на милость тех, которые, как она знала, сведут его с ума?

– Вы же знаете, что бывает, когда дело об имуществе попадает в Канцлерский суд, – не унималась миссис Бэджли. – Можно ничего не делать даже из самых лучших побуждений, чтобы не увязнуть в тяжбе. Даже лорд Литби был связан по рукам и ногам. Ему велели «не вмешиваться», как было сказано – даже за свой счет! Вы знаете, что это возмутительно, сэр. Разве вы настолько бессердечны, чтобы увековечить бесчинство?

При слове «бессердечны» Дариусу захотелось скрипнуть зубами. Было достаточно абсурдно услышать это слово от отца, но бабушка Харгейт тоже так выразилась. Лицемеры. Говорят, что нравится, не заботясь о чувствах других.

– Я никоим образом не хочу увековечивать бесчинства, – ответил он. – Однако ваша полная благих намерений филантропия не учитывает некоторые экономические закономерности. Дом стоит на земле. Дом не может существовать без земли. Следовательно, совершенно логично начать с земли и хозяйственных построек, необходимых для земледелия и животноводства.

– Чепуха, – заявила миссис Бэджли. – Вот идет леди Литби. Давайте узнаем, что она об этом думает.

Дариусу захотелось крикнуть, что ему совершено все равно, что думают дамочки, для которых логика так же непостижима, как санскрит.

Он велел себе успокоиться. Неразумно возмущаться женским недомыслием.

Дариус заставил себя дружелюбно улыбнуться леди Литби. В отличие от миссис Стиплтон и миссис Бэджли, она не заговорит его до смерти. Он заметил, что леди Литби гораздо больше слушала, чем говорила.

Миссис Бэджли продолжила распространяться о Бичвуд-хаусе.

Леди Литби какое-то время терпеливо слушала, затем сказала:

– Как и все мужчины, мистер Карсингтон не приучен вести домашнее хозяйство. Не сомневаюсь, что он понятия не имеет, с чего начать.

Дариус ухватился за брошенный ему спасательный круг.

– И вправду – не приучен. Что я знаю о поварах, экономках и горничных? Что я знаю о меблировке? Стены покрасить или поклеить обои? Какой цвет с каким сочетается? Какой предмет обстановки слишком вычурен или вышел из моды? При женских разговорах обо всем этом у меня голова кругом идет. Я бы лучше решил трудную задачу по тригонометрии.

– Все это совершенно понятно, – ответила леди Литби. – Нельзя ожидать от мужчины знаний в этих вопросах.

– Но вопросы эти нужно решать, – заметила миссис Бэджли. – Нужно ли его извинить только потому, что он мужчина?

– Да, нужно, – заявила леди Литби. – Мистер Карсингтон, можете не думать о домашних проблемах.

– Благодарю вас, – сказал он, подавив в себе искус по-детски показать миссис Бэджли язык.

– Буду рада помочь вам обустроить дом наилучшим образом, – сказала леди Литби.

Тут Дариус слишком поздно увидел, что перед ним разверзается бездонная пропасть.

О боги, леди Литби, привыкшая к бездонному кошельку, станет обустраивать его дом.

Перед внутренним взором Дариуса предстали счета с длинными колонками цифр на многие тысячи фунтов. У него уйдет уйма времени, прежде чем имение начнет приносить доход. Как этого достичь, если он займется переустройством усадьбы?

Но лишь безумец попытается заговорить с женщиной о деньгах. Во-первых, это вульгарно. Во-вторых, дамы из высших классов понятия не имеют о базовых принципах экономики. С тем же успехом можно попытаться объяснить свиноматке лорда Литби теорию электродинамических явлений Андре-Мари Ампера.

– Я не смею мечтать просить вас добавить это бремя к вашим текущим обязанностям, – произнес он. – Как я понимаю, у вас в следующем месяце намечается большой наплыв гостей.

– Прием гостей – это пустяки, – ответила ее светлость. – У нас все время кто-то гостит.

– Но браться за обустройство чужого дома, находящегося в полном беспорядке, да еще без опытной прислуги…

– Ваш земельный агент Квестед – совершенно надежный человек, – возразила леди Литби. – Я поручу ему наем прислуги. А вам не нужно беспокоиться о том, какие работы необходимо выполнить. Этим я займусь. Я недавно целиком и полностью заново обустроила Литби-холл. Пришлось также внести изменения и в архитектуру. Лорд Литби совершенно доволен результатами, однако он взял с меня слово больше ничего не переустраивать, пока младшие сыновья не пойдут в университет. Так что сами видите, я пока скучаю. Слишком скучаю. Вы окажете мне милость, разрешив вам помочь.

– Бичвуд-хаус в ужаснейшем состоянии, – сказал Дариус, хотя он понятия не имел, так ли это, поскольку еще ни разу не переступил его порога. – Крысы…

– Я привезу нашу молодую бульдожку Дэйзи, – пообещала леди Литби. – Ей понравится ловить крыс. Шарлотту я тоже позову.

Она жестом попросила Шарлотту подойти.

– Ловить крыс? – ужаснулся Дариус. Он смотрел, как Шарлотта идет к ним с все тем же выражением рассеянной любезности на лице.

– Шарлотта не боится грызунов, – рассмеялась леди Литби. – Она же в деревне живет. Не сомневаюсь, что ей придется по нарву трудная задача.

– Какая задача, мама? – спросила леди Шарлотта.

– Мы собираемся привести в порядок Бичвуд-хаус.

Леди Шарлотта бросила на мачеху короткий изумленный взгляд. Настолько короткий, что Дариус его бы не заметил, если бы моргнул. Через долю секунды лицо девушки приняло прежнее выражение безмятежной приветливости.

– В самом деле? – холодным тоном переспросила она. – Я-то думала, что мистеру Карсингтону совершенно не хотелось бы, чтобы две едва знакомые ему женщины суетились и мельтешили у него в доме. У него масса работы, грандиозные задумки. Мне казалось, что ему нужен укромный уголок. Вместо того чтобы создать ему островок спокойствия и тишины, мы перевернем дом вверх дном. Привезем туда каменщиков, плотников, штукатуров и расклейщиков обоев, которые станут шуметь. Плюс везде леса и помостки. Я уж молчу о том, что мы станем докучать этим, тем и еще вон тем… В конечном итоге это ведь его дом, и пусть все будет так, как ему нравится.

Бесплатный фрагмент закончился.