Читать книгу: «Просчёт Финикийцев»

Часть первая – Падение в холодную воду

Пролог

Исправительное заведение для несовершеннолетних,

Нью Джерси,

Октябрь 2005

Здравствуй, Карла!

Знаю, ты не получишь ни одного из моих писем, а если и получишь, вряд ли позаботишься прочесть. Впервые с младшей школы я корябаю буквы на бумаге. Мне запретили подходить к компьютеру на десять лет. Они все еще боятся, что я зашифрую какую-нибудь базу данных и потребую выкупа, либо снова поснимаю деньги со счетов, хозяева которых давно покоятся в земле.

Они ничего не знают об истинном устройстве мира… Хотя, тут одно из двух: либо я участвую в какой-то хитровыделанной игре, где нужно найти правильные ответы чтобы выйти на новый уровень, либо никаких финикийцев больше не существует, а я выдумал эту историю с древними богами, бесконечным информационным хранилищем, таинственной монетой и парнем из Бейрута, который так некстати ее откопал. Так или иначе, я ни о чем не жалею и не собираюсь ничего менять.

В целом, здесь не так уж и плохо. Еда повкуснее, чем дома. Не знаю, правда, как нужно стараться, чтобы готовить хуже моей маман. Впервые в жизни я сплю по восемь часов в сутки. Поначалу приходилось тяжело без потока ерунды, который я привык читать по ночам с экрана, но ко всему можно привыкнуть.

Я набрал пятнадцать фунтов веса. Знаю, пятнадцать – это смешно, когда качаешься, как заведенный, семь вечеров в неделю. Парни поначалу прикалывались, говорили что я безнадежен. Особенно Тарек, сосед по комнате. Он младше меня на год, ниже на полголовы, и издалека выглядит, как мечта старшеклассницы. Только вот физиономия у него подкачала. Он страшноват даже для участия в боях без правил, если ты спросишь меня.

Год назад Тарек ограбил заправку ради двух тысяч долларов и попался, пытаясь уйти. Он озверел, когда узнал, что я сделал полмиллиона, просидев несколько ночей за компом. Остальное, пожалуй, и вовсе не уложится в картину его мира.

В целом, мы с ним ладим. Я отвлекаю охрану, когда он торгует во дворе сигаретами. Он подстраховывает, когда я жму штангу от груди. А по утрам мы сортируем в прачечной белье. Отдельно простыни, отдельно полотенца. По-своему боремся с энтропией. Никто не хочет этим заниматься – все, у кого есть выбор, предпочитают подметать территорию. Только Тарек вечно нарывается на наказания, а мне не важно, что делать. Он брезгует прикасаться к простыням, ведь парни по ночам занимаются известно чем, а нам загружать это в машину. Но мне все равно пофиг.

Говорят, один сперматозоид содержит тридцать семь мегабайтов информации. А выхлоп спермы – несколько терабайтов. Какой бред только не пишут в интернете. Когда я взламывал сервера и вычищал из общего доступа то, что люди хотели скрыть, бывало куда противней. А здесь всего лишь нереализованный потенциал человечества, оказавшийся в водостоке. И славно, что так. Мир и без того слишком тесен и неоправданно жесток.

Я часто думаю о тебе, Карла. Мне ведь нужно о ком-то думать. Представляю тебя на острове посреди океана. Знаю, у тебя все хорошо. Ты живешь в маленьком отеле у пляжа, завтракаешь фруктовым салатом, пьешь вермут и кокосовый сок. С тобой флиртуют парни с комплекцией Тарека и лицами голливудских актеров на вторых ролях, но у них нет никакого шанса. Ты засыпаешь ранним вечером одна, тебе не хочется пускать посторонних в свою комнату и в тот полулегальный уголок мироздания, где существуем только ты и я.

Уверен, перед сном ты тоже думаешь обо мне, и где-то там, в мечтах, мы всегда будем вместе. Нам не нужны чужие люди, их одобрение и порицание, не нужны сотовые антенны, роутеры и электронные адреса, все эти терабайты мусора, налипающего вокруг простых и вечных истин.

Я собирался рассказать совсем о другом, но скоро погасят свет, а меня тянет на грошовую философию. Я люблю тебя, Карла, и любил всегда. Задолго до того, как встретил, как услышал твое настоящее имя. Пожалуй, это самое важное, что я знаю о мире, в котором живу.

Глава 1

Они задавали кучу вопросов, и просто так, и на детекторе лжи. Про банковскую систему и базы данных. Про Джея, Райзмана, моего отца, даже про Большого Жозе, помнишь того придурка? Только про Ауада они не знают ничего, будто его никогда и не существовало.

Иногда я думаю, а что, если двадцать лет назад Ауад не полез бы раскапывать древние развалины в глубокой заднице мира? Я сейчас учился бы в колледже и умирал от скуки. Не встретил бы тебя, не узнал о суффетах, не попал в тюрьму, где чувствую себя в тысячу раз свободнее, чем мог бы, не трогай Ауад чертов финикийский курган. Хотя, рано или поздно я бы все равно на чем-нибудь спалился. От судьбы не спрячешься в благополучном пригороде, уютном офисе и комфортном оцифрованном мире.

Психолог, с которым меня заставляют разговаривать, посоветовала писать эти письма, хотя я прекрасно понимаю, что ты их никогда не прочтешь. Сказала, это поможет разобраться. Взглянуть со стороны. Словно ты умер и лежишь на полу со стеклянными глазами, пока народ копошится вокруг, пытаясь тебя оживить, и одновременно паришь под потолком.

Я часто просыпаюсь до звонка и слышу, как Тарек читает утреннюю молитву, повернувшись задом к условному западу. Переворачиваюсь, рискуя свалиться с верхней полки, и засыпаю снова. Мне снится, будто я падаю в холодную воду чужого, враждебного моря, погружаюсь все глубже и глубже, и некому меня спасти.

Мишель, психологиня, в общем, неплохая тетка. Я догадался, кто она на самом деле, но продолжаю притворяться лохом. Ей лет тридцать, может, чуть больше. У нее маленькие руки с тонкими запястьями и умиротворяющий тихий голос. Она редко встает с кресла, а если нужно что-то взять, ездит по кабинету на колесиках.

– Расскажи мне о детстве, – говорит Мишель, глядя доброжелательно, но строго, как ветхозаветный Саваоф.

– О детстве? Оно было настолько скучное, что даже штатный психолог уснет, пока я дойду до сути.

Она говорит, что именно за это ей платят, и улыбается. Я улыбаюсь в ответ и пытаюсь прикинуть, есть ли что-нибудь интересное у нее в компе. Ворошу воспоминания в поисках того дня, когда понял, что это умеют не все.

Довольно долго я думал, что угадывание скрытой информации – такой нехитрый навык, вроде подтирания задницы или катания на велосипеде. Я правда не понимал, зачем люди набирают странные сочетания букв и цифр в окошке, когда хотят проверить электронную почту. Читал любые письма и сообщения, словно они адресованы мне. Кодовые замки, номера кредитных карт, телефоны девчонок, пусть никогда и не решился бы позвонить ни одной из них. Если бы мог, охотно променял бы эту сомнительную сверхспособность на нескольких настоящих друзей.

Мишель интересуется моими отношениями с матерью. Это действительно важно? Нормальные такие отношения, говорю: она разыгрывает мелодраму, я делаю вид, что меня это не касается. Она вздыхает, что мне давно пора задуматься о будущем. Я молча иду в комнату и весь вечер играю онлайн с другими неудачниками, не выясняя, кто они и где живут.

– Расскажи о своем доме, – просит Мишель.

«Вы ведь все равно не отстанете?»

Вслух я говорю «Окей».

Три этажа, участок, задний двор, газонокосилка, белый типовой забор. В гостиной телевизор, тридцать восемь дюймов, ковер от стены до стены, цветы в вазе. Мебель под старину, с пластиковым покрытием. Два дивана, цвета кофе с молоком, с ногами не забираться. Картин нет, фотографий тоже, все в альбомах глубоко под стеклом. Чем пахнет? Едой, бесконечно готовящейся на кухне. Ароматизатором для ковра. И тоской. И нудными семейными тайнами, плотно закрытыми в жестяной банке из-под печенья.

– Я вырос в северном Джерси, – говорю я ей, – в городке, название которого записано у вас в файле, но я буду заслуженно называть его Посреди-Нигде.

Наш дом недалеко от торгового центра, нас не заливает каждую весну речной водой. Семья вполне себе благополучная, есть деньги на отдых во Флориде, подарки к праздникам, частную еврейскую школу и маменькин шопинг. У нас даже отец каждый день возвращается с работы домой. Я имею в виду его материальную оболочку. Братьев и сестер нет, собак и кошек тоже. И никаких странностей, кроме меня самого.

Мишель откладывает в сторону блокнот и ручку.

– Послушай, – говорит она, – если защита не убедит присяжных в том, что ты не можешь нести ответственности за свои действия, через полгода ты окажешься в федеральной тюрьме, где будешь гнить годами. Расскажи мне что-нибудь существенное. О домашнем насилии, детских травмах. Что-нибудь, за что можно уцепиться. Было такое?

– Нет, – говорю, – не было.

После дурацкой тюремной стрижки (Карла, ты обязана это увидеть!) у меня постоянно мерзнут уши. Даже когда жарко я, как последний кретин, хожу в черной шерстяной шапке. И норовлю опустить ее пониже, до бровей. А когда задают бестактные вопросы, так и вообще натянуть до подбородка.

– Меня выгнали из школы, – говорю я, – из частной еврейской школы, за которую предки платили кучу денег.

– И как это оправдывает твои дальнейшие поступки?

– Никак. Но в тот день, когда меня выгнали из школы, все и началось.

– Что началось?

Убейте меня, я не знаю, как это объяснить.

После полуторачасовой беседы в кабинете директора, когда маман в третий раз чем-то пригрозила, а директор и консультант в пятый раз не испугались, стало очевидно, что матч не закончится в нашу пользу. Мы вышли на парковку – маман в расстроенных чувствах, а я спокойный, как золотая рыба в кабинете адвоката. Мешала лишь картонная коробка с вещами, которые пришлось забрать из шкафчика. Я плюхнул ее в багажник маменькиного минивана, взял велосипед и укатил в сторону торгового центра.

Директор сказал, что в полицию они не обратятся, и это уже огромное одолжение. А я, между прочим, доучился почти до экзаменов, и поступил бы осенью в колледж, если бы не эта дурацкая история.

Как объяснить им, что я никогда не видел экзаменационные анкеты, которые кто-то распространил по классу, взломав школьную сеть? Ведь я не входил в круг друзей того, кто это сделал, просто потому что никогда не входил в круг ничьих друзей, не считая Джея Коэна, но о нем позже. В любой школе свои неписанные законы, о которых учителя и директор не имеют представления.

Так вот, я ехал в торговый центр, стараясь держаться середины улицы, чтобы разозлить как можно больше водителей. Когда на душе погано, этой поганостью хочется щедро поделиться с людьми.

Просидев два часа в фуд-корте, выпил ведро апельсинового сока, сжевал гамбургер и понаблюдал, как люди сменяются за столиками, как говорят о деньгах, политике, проблемах в семье и отморозке, который занял их парковочное место. Было не то, чтобы грустно, скорее странно ощущать себя выбившимся, пусть ненадолго, из раскатанного графика жизни, заготовленного мне родителями, генами и незримыми силами, управляющими мирозданием.

Аттестат частной школы, приличный колледж, работа в айти, хорошая еврейская девушка. Или не еврейская, что расстроило бы маменьку, но не смертельно. Дом в пригороде, трое детей, миниван, собака, любовница, кризис среднего возраста, пенсия, похороны, ад… Не зря ведь сказано в Библии: рабами были мы у фараона в Египте.

Но сейчас мне семнадцать, я сижу и жую непонятно что, умудрившись слить кучу денег, которую родоки вложили в мое обучение, забить на аттестат, который мог бы без труда получить, смотрю на грудь девчонки за стойкой и пытаюсь почувствовать себя хоть капельку виноватым.

Джей Коэн, мой лучший, а точнее, единственный друг, написал, что есть работа. Это значит, что нужно взломать некую сеть, либо сервер, где хранится информация, которая там быть не должна. Кто решил, что не должна? А тот, кто согласен заплатить Джею, чтобы она оттуда исчезла.

Я делал это вовсе не из интереса или тщеславия. Мне никогда не пришло бы в голову искать уязвимости, чтобы сообщить о них админам в обмен на предложение о работе. Я делал это ради небольших денег, которые Джей приносил в мятом конверте, а также для того, чтобы у меня оставался хоть один не виртуальный друг.

Я думал об этом, сидя за липким столиком, рассматривал рекламу фильмов, идущих в кинотеатре этажом выше, и отчего-то вспомнил, как однажды водил в кино фотомодель. Мишель, конечно, думает, что я ей вру, но это чистая правда.

Девушку звали Ванессой, она была высокой блондинкой, зачем-то выкрашенной в темный цвет. Позже она уехала из Джерси покорять мир. Джей приходился ей то ли дальним родственником, то ли знакомым знакомых. Бывший бойфренд Ванессы оказался доморощенным хакером и слил в сеть видео с ноутбука, который она опрометчиво оставила открытым. К счастью, файлы не успели разлететься. За одну ночь я почистил комп того парня и полузаконный сервер в Аризоне, куда он не от большого ума их выложил. Возможно, была и другая копия, но я оставил ему сообщение с советом удалить ее самостоятельно. Кроме модели, у него нашлось столько всего интересного, в первую очередь для федералов, что бедняга пожалел о том, что вообще подключался той ночью к сети. А утром Ванесса попросила Джея познакомить ее со спасителем, то есть со мной.

Честно говоря, я стеснялся идти. Никогда не умел принимать благодарности. Но Джею идея понравилась.

«Розита!» – настукивал он в мессенджере, – «Ты ведь в жизни не общался с девкой. Своди ее на фильм, угости ведерком попкорна, тебе нечего терять, чувак»

«Ну его нафиг, мне лень. И кстати, у меня есть нормальное имя.»

«Не будь задротом, Розита», – посоветовал он и отключился.

Ванесса написала первая. Сказала, что будет рада провести вечер в моей нечеловечески интересной компании. По правде, видюх было две. На первой она кривлялась перед зеркалом под музыку и швыряла лифчик через комнату, словно в толпу фанатов со сцены. На второй, которую парень не успел выложить в сеть, красотка заточила половину торта, запила водкой, и не особо эстетично блеванула в унитаз. Но я не собирался ей об этом рассказывать.

Я надел единственную рубашку, специально купленную маман для тех редких случаев, когда мне нужно презентабельно выглядеть. Простоял полчаса под горячим душем, чтобы, не приведи мироздание, она не решила, что от меня воняет. И даже побрился, хотя бритье занимает почетное место в списке вещей, которые я ненавижу.

Фильм она выбрала сама, что-то с маньяками и расчлененкой. Сказала, ее это возбуждает. Она говорила много, в основном о себе, фэшн-бизнесе, и о том, какие все вокруг подлые и меркантильные. После фильма мы сидели в ее джипе. Несмотря на отопление, меня прошибал холодный пот и очень хотелось высморкаться, но не было салфетки.

Меня тянуло сбежать, вернуться домой, до полного отупения уйти в игру, где если и убьют, то по-честному, внятно, не прикасаясь к твоей щеке длинными тонкими пальцами с маникюром цвета выброшенной на берег рыбы. В такие места, где все хоть и обрыдло, зато знакомо и привычно. Четыре стены, экран, наушники, телевизор в гостиной и молоко в холодильнике. И никаких моделей на заднем сиденье. Я должен был поцеловать ее, но не смог, и завтра все узнают об этом из ее блога. Удалить это из сети, конечно, не проблема, но сначала придется прочесть.

Я отрыл дверь, впуская в духоту салона осенний ветер с каплями дождя. Свобода, темная улица без тротуара с летящими в лицо бурыми листьями, начинающаяся простуда и бесконечная ночь впереди. Когда Ванесса развернулась и уехала, обиженно мигнув фарами, я высморкался в рукав. Вот такая у меня получилась сопливая история.

Глава 2

Джей написал, что я могу подруливать ближе к вечеру, предки опять уехали на выходные. Я удалил пятнадцать сообщений от маман, где она требовала быть дома к шести, потому что у нас гости, а отец опять задерживается на работе. И ни слова о школе. Похоже, у нас в семье новая запретная тема.

Я добрался до Джея в сумерках, предварительно накрутив кругов по городу, чтобы убить время. Мы сыграли в стритбол на заднем дворе. Это было вроде традиции. Даже результат был предсказуем: Джей всегда первым набирал одиннадцать баллов, и не важно, кто стартовал. Играл он не особо деликатно, норовил в наглую оттереть меня от кольца. Препираться с ним из-за этого казалось мелочным.

Джей был старше меня на два года. В колледж он не поступил, вместо этого подрабатывал в техподдержке у одного из мобильных провайдеров и ненавидел свою работу чуть более чем люто. Он был рыжим в самом дурном смысле слова: говорил всегда громче, чем требуется, считал свое мнение единственно верным, и в целом напоминал углекислый газ своей склонностью заполнять все доступное физическое и информационное пространство.

Идея заработать денег за счет лохов, жаждущих уничтожить информацию, которую сами по глупости слили в сеть, принадлежала исключительно ему. Он не знал, как именно я делаю это. Людям вроде Джея необязательно становиться специалистами. Им достаточно по-своему, по-рыжему убедить собеседника в собственном наикрутейшем профессионализме. Чтобы такие, как я, тихо выполняли работу. Но я не возражал. Мне нравилось с тусоваться с Джеем, кроме тех дней, когда его заносило на поворотах, а кого на этом свете ни разу никуда не занесло?

После предсказуемой спортивной победы Джей становился добродушным. Мы засели в гостиной, врубив фильм про маньяка с кучей кровищи, открыли по банке пива и стали ждать заказанную пиццу.

– Ты кислый какой-то, Розита, – сказал он, – проблемы?

Я мысленно сосчитал до десяти. Пообещал себе когда-нибудь дать Джею в нос за эту многократную издевательскую «Розиту».

– Из школы выгнали, – сказал я.

– Так тебе и надо. За что?

– Помнишь Нейта Уайта? Он взломал школьную сеть и скачал экзаменационные анкеты. А они подумали на меня. Джей покивал головой.

– С предками Уайта никто связываться не будет, это да. Хреново, чувак, быть козлом отпущения.

Мы сидели некоторое время молча, наблюдая, как главный маньяк, которого уже полтора часа ловит полиция, распиливает очередную жертву бензопилой.

– Трахнуться тебе надо, Розита, – сказал Джей задумчиво, – сразу снимет всю эту, как ее… Ну, меланхолию.

Мы слопали огромную пиццу на двоих и раскурили косячок, устроившись в давно не стриженной траве на заднем дворе его дома. Косить лужайку было обязанностью Джея, на которую он забивал ровно до третьего предупреждения городских властей. Джею позвонила его девушка, и он долго болтал с ней, прикрыв трубку ладонью.

А я смотрел на темное небо и думал о главной трагедии бытия. Что, собственно мешает человеку стать счастливым? Лицемерие социума? Потребность работать в поте лица, чтобы оплатить счета и купить тачку, как у соседа? Или тот факт, что тебя никто не любит? Ты ведь тоже не любишь никого, а значит, у вас с окружающим миром стабильный враждебный нейтралитет. Нет, истинная беда – это скука. Каждый вечер, особенно в начале лета, кажется, что она уже здесь, настоящая яркая жизнь. Притаилась за диваном в гостиной и ждет, когда ты откроешь дверь, чтобы выпрыгнуть навстречу с бутылкой шампанского и тортом. Но ты зажигаешь свет и видишь, что в доме пусто, а тебя снова обманули.

По пути домой я напрочь забыл про маменькиных гостей. Пока я лениво крутил педали, размышляя о бессмысленности всего, молнии, мелькавшие на горизонте, замутили бойкую грозу. Наш сосед по фамилии Исфахани именно сейчас решил пронестись по улице на своем Лексусе. Попав колесом в лужу, он окатил меня ледяной водой, остановился и открыл окно, чтобы извиниться. Я мог показать ему третий палец. Но в реальном мире проблемы решаются иначе. Враньем, компромиссами, невысказанными пожеланиями скорой мучительной смерти. Это непросто и нетривиально, если вдуматься, но говорят, годам к восемнадцати грошовой дипломатией неизбежно овладевают все.

Маменькины гости тусовались в гостиной, когда я появился дома злой, мокрый, и абсолютно не подверженный социализации. Двоюродная тетя Эстер, ее муж, дочь и еще какая-то родственница. По моим наблюдениям, у этих странных людей, называемых гостями, прием которых в нашем доме был возведен в подобие культа, не было иных целей в жизни, кроме как сообщить маман, что за последние пятнадцать лет ее сын невообразимо изменился.

Разумеется, тетя помнила меня в два года. Уже тогда я застенчивым, и при этом не гнушался очаровательно портить воздух. Слиться по-тихому в комнату мне не дали. Пришлось сидеть за столом в мокрых кроссовках, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, и угрюмо молчать. Говорили они о политике. О том, что необходимо, пока не поздно, отменить Палестинскую автономию, и что во всем виноваты либералы. Мне лично плевать и на то, и на другое, лишь бы меня самого ни о чем не спрашивали и не пытались расцеловать в обе щеки.

– Почему ты ничего не ешь? – вспомнила тетя.

«Потому что я сожрал пол пиццы, выпил банку пива, выкурил косяк и мечтаю, чтобы вы все дематериализовались.»

Только сейчас я заметил, что отца нет. При любых условиях, он всегда присутствовал на ритуальных приемах гостей, старательно поддерживая создаваемую маменькой иллюзию крепкой семьи. Его отсутствие означало, что дела хуже некуда. И тогда на меня что-то нашло.

Я открыл рот и сказал им, что грядет Апокалипсис, в котором уцелеют единицы. Что сосед Фарук Исфахани роет по ночам бункер, опасно забирая в сторону нашего заднего двора. Неспроста я слышу, как истошно воет его собака, и под утро идет из-под земли едва различимый тревожный гул.

…А потом восстанут мертвые из могил, сбудутся пророчества безумцев, миром будут править идол Ханаанский, да идол Финикийский, жаждущие все больших человеческих жертв. И станет всем не до, мать ее, Палестинской автономии.

Я наблюдал исподтишка за маман, представляя примерно, что она подумала. Что надо было оставить меня в обычной школе, где не парят детям неокрепшие мозги книгой Иеремии, Молохом и Ваал-Аммоном. А еще она мечтала в тот вечер, чтобы у нее был такой универсальный пульт управления, позволяющий заткнуть меня нажатием кнопки.

– Энди! – попыталась маменька установить контакт.

– Где отец?

– Сядь, поешь что-нибудь, я знаю, тебе сейчас непросто. А возможно, следует меньше…

– Он ведь у своей тетки, так? А тебе нравится делать вид, что у нас все, как у людей?

Она побледнела, отвернулась, тетя Эстер вскочила, чтобы ее обнять. Я поднялся в комнату и даже не хлопнул дверью.

В ту ночь я тупо бродил по сети. Под стук дождя читал какой-то бред про то, что с развитием письменности появилась иллюзия, будто что-то мы знаем о прошлом. На самом же деле, никакого прошлого, как и будущего, нет. И то и другое не поддается просчету из-за огромного количества вариантов. А создали иллюзию древние финикийцы, которые изобрели фонетический алфавит и сделали сохранение информации на внешних носителях доступным всем и каждому, отчего суть существования всех и каждого не стала проще и объяснимей.

За окном отчаянно выла собака Исфахани. Хотелось выйти и то ли пнуть ее ногой, то ли пустить к нам на ночлег.

Не помню, когда этот сон приснился мне впервые. Я пытался открыть глаза, но их щипало от соли. Хотел всплыть на поверхность, но не хватало сил преодолеть тяжелую, как вечность, массу ледяной воды, сомкнувшуюся над моей головой. Я умирал от страха и бессилия, наблюдал свое неизбежное погружение в пучину, которой не было дна. Это был конец всему: вою соседской собаки, осенним дождям и летней влажной духоте, ссорам родителей, опозданиям в школу, упоительным субботним вечерам, которые обещали многое и никогда ничего не выполняли.

Глава 3

Позавчера Тарек подошел ко мне во дворе, осматриваясь по сторонам.

– Ты там как, чувак? Слышал, они чего-то от тебя хотят.

– Откуда ты знаешь?

– Парни говорят.

– Что говорят?

– Сплетничают, как девки, только хуже, – он ухмыльнулся, сверкнув ровными белыми зубами, – рассказывают, ты все это ради бабы провернул, и по-хорошему это невозможно.

Я молчал.

– А она свалила от тебя с деньгами, оставила одного расхлебывать. К тому же, она была старше тебя на десять лет и выглядела, как порнозвезда.

– Ну, это они загнули.

– Я не хочу знать правду, если что.

Он многозначительно помотал головой.

– Что, реально крутая телка?

– Это все полный бред.

– А зачем ты ее выгораживаешь? Слей, что тебе терять? Она тебя кинула, сливай.

– Тарек, ты гений последовательности.

– Что?

Он достал из-за уха сигарету и покрутил в пальцах.

– Что бы ты сделал, если бы мог добраться до любой скрытой информации в мире? Представь, все, что кто-либо когда-либо хотел утаить от других, стало тебе доступно?

– Выяснил бы, кто мой папаша, явился к нему и набил морду.

– Достойно. А потом?

– Узнал бы, где хранятся бабки, пришел бы их забрать.

– А дальше?

– Ну что ты заладил? Начал бы бабки тратить, что с ними делать еще… Подожди, ты хочешь сказать, что…

– Я ничего тебе не говорил.

– Ты гонишь, чувак!

– Разумеется.

– Они хотят, чтобы ты на них работал?

– Бинго.

– А сам ты чего хочешь?

Отличный вопрос, Тарек. Я хочу упасть дважды в одну и ту же воду, пусть и знаю точно, что сказал об этом древний мудрец. Я живу необоснованной верой в прошлое, снами, глюками, бесконечными беседами с Карлой, которую, если верить Мишель, я же сам и выдумал, чтобы оправдать собственную никчемность. Раз в неделю вспоминаю подробности чужой жизни, которой жил всего год назад. Скажем, первое утро, когда я не пошел в школу.

В гостиной остервенело гудел пылесос. Интересно, сколько продержится у нас новая домработница? Я бы поставил недели на две.

Спустившись на кухню, я открыл холодильник и осмотрел стену из лотков с остатками вчерашней трапезы. Нашел полупустую бутылку субботнего вина и глотнул из горлышка. Посочувствовал одинокой куриной ноге, застывшей в лужице бульона. Залил миску хлопьев «настоящим деревенским молоком 2 % жирности». Таким же настоящим, как все в нашем доме, включая теплые родственные отношения. Услышал шорох шин по гравию – маменька вернулась из торгового центра.

– Я записалась на йогу, – сказала она, переступая порог, – совсем недорого, в моем состоянии любая активность лучше, чем ничего. У меня такой муж и такой ребенок…

Прижав плечом телефон, она включила кофеварку, полезла в холодильник за сливками и только тогда заметила меня. Сделала знак подождать. Вечный такой знак, который делают не к месту попавшимся на глаза детям. Выйдя в коридор, строго и властно пообщалась с домработницей.

– Что ты собрался делать? – спросила маменька, когда мне наконец удалось утопить все хлопья в молоке, окрасившемся в приятный кофейный цвет.

– Порублюсь до полудня в World of Warcraft. Пожарю себе омлет. Позвоню Джею.

– Зачем ты ерничаешь? Я спрашиваю, как ты собрался поступать в колледж без аттестата? Почему ты молчишь?

– Я ем.

– С тобой невозможно нормально разговаривать!

Она стала мерить шагами кухню.

– Мне жаль, мама. Правда, жаль. Но у меня нет ни малейшего желания туда возвращаться.

– Иногда я думаю, что твой отец прав.

– Мой отец ничтожество.

«Ублюдочное пустое место. Будь у тебя хоть капля достоинства, выставила бы его за дверь год назад. Но тебе куда важнее, чтобы соседи, да родственники, да те курицы, которые ходят с тобой на йогу и благотворительные вечеринки, не узнали, что в твоей семье что-то протухло.»

Из всей этой тирады лишь первую фразу я отважился сказать вслух.

– Не смей так говорить об отце! Сам ты кто? Диванный компьютерный гений без образования и связей?

– Это был не я…

– Не важно. Ты не сделал ничего, чтобы остаться в школе, а виноват почему-то твой отец. Это невыносимо. Знаешь что? Я от тебя устала. Мы от тебя устали. Нам надоело пытаться обеспечить тебя будущим. Живи, как хочешь. Тебе ведь ничего не нужно, кроме интернета и захлопнутой двери. Ты даже хуже, чем твой Джей. Умеешь только писать непонятные буковки на черном экране. Когда-нибудь тебя заслуженно посадят за это в тюрьму.

Я помешал ложкой хлопья. Тоже мне заслуга – аттестат.

– Я хочу уехать.

– Куда?

– Подальше отсюда. Я накоплю денег и сделаю все сам, просто подпиши бланк, чтобы сделать паспорт.

– И кому ты нужен далеко отсюда? Что там будешь делать?

Как же это грустно: наблюдать человека, неуклонно теряющего контроль. Маменька допила кофе и собралась уйти, когда я окликнул ее в последней попытке, как она выразилась, «нормально поговорить».

– Почему они приносили в жертву Молоху первенцев? – спросил я, – Какой смысл? К чему преумножать страдания, готовясь к войне? Почему, когда терпишь невыносимую боль, хочется сделать себе еще больнее?

– Не знаю, Энди. Надо было спросить учителя.

– Он сказал, это языческий обычай, перенятый сынами Израиля у Ханаанеев. Неправильный и богомерзкий. Неужели древние были идиотами?

– Без понятия, – повторила она, – в моей жизни есть проблемы поважнее.

В нижнем ящике стола, рядом со спутавшимися в змеюшник проводами, старой батареей от ноута, грязным носком и запечатанной упаковкой презервативов, я нашел пятьсот шестьдесят семь долларов наличными. Как идея неплохо, как сумма, на которую мне предстоит совершить эпическое путешествие во взрослый мир – никуда не годится. Поэтому ничего не оставалось, кроме как сидеть в комнате, ждать когда объявится Джей, и угрюмо ругаться в его адрес.

Маман уехала за покупками, поэтому я вытащил наушники из гнезда и рубился в игру на полную громкость, где-то на краю сознания гордый тем фактом, что трачу драгоценное время собственной жизни феерически глупо.

– У твоих стариков есть пиво? – спросил Джей с порога, – Мне сейчас поганый кореец на заправке отказался продать банку, под предлогом, что я малолетка.

Я сказал ему, что он оптимист, и Джей прошлепал на кухню, оставляя пыльные следы на вычищенном домработницей ковре, чтобы вернуться с бутылкой субботнего вина.

– Кислое, почти как твоя физиономия, Розита, – сказал он, глотнув и поморщившись, – ах да, тебя же из школы выгнали, я забыл. А меня вот подруга бросила, но видишь, я же не ною!

– Мне жаль, чувак, – сказал я, не зная еще, стоит ли считать это очередной трагедией века, – вы не можете как-то помириться?

– Стерва сбрасывает звонки.

Мои познания в романтических вопросах ограничивались бесплатными лекциями Джея и парой форумов в сети, читать которые было не особо интересно. Я мог бы предложить ему взломать сотовую антенну и отключить девчонке определитель, но догадывался, что проблемы в отношениях решаются как-то иначе.

Мы сели в его машину и отправились наворачивать круги по городу в мягких весенних сумерках, в надежде на какое-нибудь чудо. Тогда я еще не знал, что прошлого не существует. Оно превращается в пыль, тает, как мумия фараона, едва в гробницу проникает свет. Не существует девчонки, которая подкрашивала губы глядя в зеркало заднего обзора, и показала третий палец, когда Джей опустил стекло. Не существует собаки, которую он чуть не сбил у выезда на трассу. Никогда не было бутылок из-под пива, которые позвякивали, перекатываясь под сиденьем, стоило ему немного притормозить.

Джей вырулил на Палисейдс Парк Драйв, проехал по аллее и остановился на пустой парковке у смотровой площадки. Было тихо и безлюдно. Даже спортсмены в тот вечер не наворачивали круги по дорожкам в стремлении к эфемерному долголетию. Не выходя из машины Джей свернул косяк.

– Тебе нужны бабки, Розита?

– Конечно, – сказал я, – даже очень. Особенно те бабки, которые ты говорил, что нам заплатили за Райзмана.

– Да уж, – он выпустил дым в окно и потянулся с блаженной улыбкой, – но согласись, ты бы повторил это безо всяких бабок.

Пару месяцев назад мы точно так же сидели здесь в машине. Ветер шуршал опавшей листвой, Луна отражалась в воде Гудзона.

– Есть одна контора в Пассаике, – сказал Джей тогда, – чуваки типа частных детективов. Лезут везде, собирают информацию. Один человечек просит уничтожить все, что лежит у них на компах и разных аккаунтах в сети.

– Он сказал, что именно искать?

– Не-а, не сказал. Просто угробить все.

– Для этого нужно физически попасть в офис. Во-первых, статья, во-вторых, не наш профиль.

Джей улыбнулся своей рыжей улыбкой и назвал сумму. Мои вопросы отпали.

Райзман и его партнер выглядели, почти как мы с Джеем: два небритых лоха в джинсах и серых толстовках. Их пыльная комнатка находилась на втором этаже, над прачечной и маникюрным салоном «Фатма». Еду они заказывали у китайцев, а на единственном подключенном к интернету компе посматривали между делом порнуху. Возле двери у них висела допотопная камера слежения, а сигнализация отключалась кодом из четырех цифр. На одном полулегальном хакерском форме, доступ на который по-хорошему не было никакого шанса получить, я нашел инструкцию по сборке простого глушителя радиоволн, на случай если у них стояло нечто посложнее стандартной сигнализации для магазина. Эту штуковину мы спрятали в прачечной под горой забытой одежды.

Часть аванса, заплаченного клиентом, ушла рассыльному из китайского ресторана, который не заметил, как Джей приправил снотворным курицу Сечуан. Когда стемнело, мы разбили камеру бейсбольными битами, перерезали кусачками сетевые провода и вынесли два компа, коробки с лазерными дисками и кучу каких-то распечаток. Покидая Пассаик со всем этим добром, мы оба чувствовали мандраж, словно украли миллион долларов и собираемся переспать с командой чирлидерш.

Избавиться от чужой и потенциально опасной информации помогли пара молотков и промышленный шредер, который Джей купил со вторых рук и установил в гараже. Его предки не особо интересовались, зачем нужен этот агрегат, впрочем, в их доме и без того было достаточно рухляди непонятного назначения. Посидев пару ночей в сети, я обнаружил штук пятнадцать аккаунтов, принадлежащих Райзману и компаньону. Я поудалял все, до чего смог добраться, а потом сменил их пароли на длинные строки случайного мусора.

Глава 4

Джей в очередной раз набрал номер своей девчонки и со злостью швырнул телефон на приборную доску.

– Стерва, – сказал он.

– Так что с деньгами?

– А что с ними? Нужны деньги – иди и заработай, при чем здесь я?

– Пошел ты, Джей!

– Сам иди в жопу, Розита!

Некоторое время мы сидели молча.

– Знаешь, кто просил почистить офис Райзмана? – спросил он наконец.

– Ты не говорил.

– Мой двоюродный брат. Он важный человек, работает у кандидата в сенаторы. Кто-то пытался шантажировать его жену.

– Опять голые сиськи?

– Хуже. Криминал какой-то в прошлом. Наняли Райзмана, он раскопал. Но теперь все чисто и красиво, прошлого нет. Он пригласил меня в следующие выходные на свадьбу дочери, в южном Джерси, ну знаешь, с понтами, знаменитостями и все такое. А эта сучка решила выкинуть очередной фокус.

Последнее, похоже, относилось к подруге Джея.

– Слушай, Розита, не хочешь туда сходить?

– Вместо твоей девушки?

– Нет, дебил, вместо меня. Она заказала номер в гостинице и ужин, а теперь дуется, потому что я должен пойти на свадьбу. Прикинь, мы из-за этого уже два дня не трахались.

«Слишком много информации», – подумал я.

– Девчонкам невозможно угодить, – сказал он, – сами не знают, чего хотят. А кузена динамить неловко. Но фишка в том, что он меня никогда не видел, а мы с тобой похожи. Ну того, немного, издалека. Скажи ему, что ты – это я, подари конверт с чеком, поулыбайся. Тебе так или иначе по вечерам заняться нечем. Вдруг познакомишься с кем-нибудь?

Звучало это адски нелепо, но с другой стороны, действительно, что мне терять?

– Я ненавижу свадьбы. И не умею врать. Это очень плохая идея.

– Да ладно, Розита, все будет пучком, ты же друг мне, верно?

По пути домой Джея прошибло на лекцию об отношениях, целях в жизни и прочей ерунде. Я не прислушивался, я дико устал. Хотелось добрести до комнаты и упасть носом в подушку, заранее прихватив на кухне чего-нибудь хрустящего, питательного и не требующего приготовления. А наутро свалить на другой конец мира без обратного билета.

Неделей позже я поехал в один из городков южного Джерси, расположенных на берегу океана. Свадьба оказалось еврейской и ортодоксальной: с решетчатой перегородкой поперек лужайки, разделяющей места для мужчин и для женщин, с хасидским ансамблем вместо ди-джея, с тетушками в длинных юбках вместо бассейна и девиц в бикини. А также с виноградным соком вместо выпивки, куриными ногами вместо свиных стейков, напускным весельем на пустом месте и, конечно же, без всякого блэк-джека и шлюх.

Я сидел за столом рядом с хмурым мужиком, хлебавшим из потайной фляжки, и мысленно поливал Джея всеми возможными ругательствами. Мужик предлагал выпить и мне, но я побрезговал и отказался. К счастью, хасидский ансамбль пользовался усилителями, и поддерживать беседу не пришлось.

После церемонии я решил по-тихому слиться. Конверт был вручен, поздравления приняты, сок выпит, а взятый напрокат костюм с галстуком не испорчен, в отличие от моих барабанных перепонок. Буфер терпения к грохоту и влажной духоте, от которой не спасал даже ветерок с океана, заполнился процентов на девяносто.

Я протиснулся меж прыгающих в танце мужиков, пересек огромную гостиную и спустился на парковку, отведенную для особо важных гостей. Миниван маменьки, на котором я сюда добрался, был втиснут на соседней улице. Я снял пиджак, расстегнул ворот рубашки, мечтая переодеться в привычные джинсы и застиранную футболку. Пошарил в кармане брюк в поиске ключей, споткнулся, потерял равновесие и едва не приземлился на нагретый солнцем асфальт. Выругался, поднял взгляд и увидел ее.

Точнее, ее туфли: блестящие, на высоченном каблуке. Выше тонкие смуглые щиколотки. Закрытое, как и принято на ортодоксальных сборищах, платье, облегающее небольшую грудь. Черные волосы, собранные в аккуратную прическу.

Она смотрела на меня с полуулыбкой на полных, красиво очерченных губах, прислонившись задницей к бетонной ограде, сжимая меж пальцев сигарету. Не тонкую женскую сигарету, а обычную, с фильтром. Я подошел и спросил, над чем она смеется. Она сказала, что надо мной, и выпустила в сторону струйку дыма. Низкий хрипловатый голос, едва заметный неведомый акцент. Даже на каблуках она была заметно ниже меня, и я смотрел сверху вниз на ее длинные ресницы и идеально ровный нос. Ей дохрена лет. Никак не меньше двадцати пяти. А я даже не пьяный. Убейте меня об стену прямо здесь, прямо сейчас. Пора было сказать что-то, но я не знал, что.

– Ненавижу свадьбы. Будь моя воля, не пришел бы на свою собственную.

Она подняла бровь.

– Да, именно так. У нас в семье кого не вспомнишь – все разведенные. Два брата маменьки, сестра отца, даже бабушки и дедушки с обеих сторон. Думаю, это наследственное. Поэтому я решил, что никогда не женюсь. Покажу метафорический средний палец адвокатам. Потому что прочим представителям человечества от института брака нет никакой пользы.

Кого же напоминала ее улыбка? Ироничная такая, на пол-лица. То ли ухмылка Брюса Виллиса времен «Криминального чтива», то ли улыбка Мона Лизы.

– Я Карла, – сказала она.

– А я Энди.

К дьяволу Джея Коэна с его рыжими многоходовками. Я не собираюсь посылать пакет ложной информации в эти черные бархатные глаза. Хочу подбирать к ней только правильные пароли.

– Ты со стороны невесты?

– Не совсем. Долго объяснять.

Она затушила сигарету о кипричную кладку. Руки у нее были сильные, с крепкими пальцами и темным лаком на коротко обстриженных ногтях. Такими руками бьют по морде или собирают автомат, но никак не красят ресницы. Колец она не носила.

– Ты замужем? – спросил я, удивляясь собственной наглости.

– Сколько тебе лет, мальчик?

– Двести девяносто девять.

– А выглядишь на пятнадцать.

– У нас в семейном склепе низкая влажность и правильная температура, поэтому я неплохо сохранился.

– Смешно, – сказала она, – кстати, у меня есть идея.

– Согласен.

– С чем?

– Согласен заранее на любую из твоих идей.

Карла подошла к жемчужно-розовой спортивной Мазде с открытым верхом и бросила мне ключи. Я не поймал их на лету, пришлось наклониться и шарить под колесом. Неужели она собирается посадить меня за руль этой самопередвигающейся горы бабла?

Машина взревела пантерой, едва я коснулся педали. Она держалась на дороге, как влитая, плавно покачиваясь на колдобинах, обнимая мою непривыкшую к роскоши задницу упругим сиденьем, обтянутым кожей жемчужно-серого оттенка.

– Почему ты посадила меня за руль? – спросил я на светофоре, перекрикивая шум ветра и песню, мягко урчащую из колонок.

– Не люблю машины, – бросила Карла, – а машины не любят меня.

Сзади посигналили фарами. Я вдавил газ, разогнался до шестидесяти за пару секунд и представил себя героем лихого фильма о дорожных приключениях парочки, которую объявили в розыск в пятидесяти штатах.

– В конце улицы сверни влево, – сказала Карла, – там есть тропинка, ведущая на утес.

Глава 5

– Так сколько на самом деле? – спросила Карла, когда мы взбирались по склону, поросшему высокой жухлой травой. По дороге она успела переобуться в кроссовки, и мне было непросто угнаться за ней в костюме и скользких ботинках для торжеств.

– Восемнадцать. Будет. В декабре.

– Чем ты в жизни занимаешься?

– Я бездельник.

– Вот так прямо и бездельник?

Черт, я не могу об этом рассказать. Неужели нельзя придумать за полсекунды крутую альтернативную биографию?

– У моего друга Джея свой бизнес, я помогаю ему. Сетевая безопасность и все такое.

– Вы хакеры?

– Не совсем. То есть, мы не делаем ничего противозаконного, ну во всяком случае…

Ее полуулыбка говорила мне: давай, парень, выкручивайся, рано или поздно ты выболтаешь все секреты.

– А можно сменить тему? – попросил я.

Она рассмеялась.

Солнце провалилось в уютную серость городка у нас за спиной, окрасив океан мягкими ванильными бликами. По едва заметной тропинке меж пористых валунов мы вышли на утес, под которым урчали волны. Лицо и руки стали липкими от мелких соленых брызг. Пахло водорослями, нагретым за день песком и ожиданием скорых необратимых перемен. Я почувствовал спазм в горле, будто проснулись смутные воспоминания о событиях, никогда не происходивших со мной.

Карла подошла к самому краю и посмотрела вниз. Ветер развивал пряди ее черных волос.

– Тебе нравится здесь?

– Не знаю. Не уверен.

Она кивнула.

– Хочешь уйти?

– Нет.

Я смотрел на волны и догадывался, чего она ждет. Ей ведь ни к чему обычная чушь, которую рассказывают при встрече малознакомым людям. Ей нужно нечто настоящее, жизненно важное, пусть для меня одного.

– Каждое утро, – сказал я, – перед рассветом, я падаю с высокой скалы в ледяную воду. Пытаюсь выплыть, но не чувствую рук и ног, а мысли путаются от холода и отчаяния. Хочу вернуться и начать все снова, но погружаюсь все глубже, в пучину, которой нет дна. Вижу покрытый раковинами остов корабля и полузасыпанные песком терракотовые амфоры. А когда понимаю, что бороться бесполезно, просыпаюсь от собственного беззвучного крика.

Сейчас Карла покрутит пальцем у виска и пошлет меня к психиатру. Но она была серьезна.

– Давно это началось?

– Быть может, с рождения. Или лет с четырех, когда я смертельно боялся темноты. А потом привык. Ведь можно привыкнуть ко всему.

– Тебе страшно засыпать?

Никогда не думал об этом. Получается, мои полуночные посиделки за компом – не более, чем попытка отсрочить неминуемое падение.

– Ты видишь во сне место, похожее на это?

– Там скала выше, а море спокойней, и нет травы. А за спиной у меня горные вершины. Вокруг тихо, ни огней, ни гула машин с дороги.

Эти повторяющиеся сны никогда не казались мне странными. Я думал, это происходит со всеми. Как умение считывать зашифрованную информацию, подтирать задницу или кататься на велосипеде.

– Ты видишь берега Финикии, – сказала она.

– Что это значит?

– Не сейчас. Пойдем, пора возвращаться.

Следующие полчаса напрочь выпали из моей памяти. Я очнулся от сильного удара по спине. Попытался вдохнуть, закашлялся и стошнил соленой водой со слизью, песком, и комками чего-то, о чем не хотелось думать. Я лежал ничком на песчаном пляже у самого прибоя, а Карла возвышалась надо мной, злая и прекрасная в свете полной луны.

– Придурок, – сказала она хрипло, – тебе повезло, что сейчас прилив, иначе долбанулся бы непутевой башкой о дно.

Она оправила мокрое платье, тут же прилипшее снова.

– В другой раз я за тобой не прыгну!

Я попытался подняться, но тело оказалось невыносимо тяжелым. Встал на четвереньки и тут же упал носом в мокрый песок. Где-то вдалеке играла музыка. Вроде, хип-хоп. Значит, мы все еще в нашем мире, все еще в Джерси.

– Вставай, – сказала Карла, – пойдем.

Она выглядела напуганной.

– Я что, сам прыгнул со скалы? – спросил я, с усилием передвигая ноги. На левой не хватало ботинка, хотя носок непостижимым образом остался со мной.

– Нет, блин, спустился на лифте. Конечно сам, твою мать.

– Я не помню этого.

– Зато я помню.

Мы вышли на пустую улицу. Похолодало. На небе высыпали звезды, отражаясь в лиловой пустоте океана, но я был слишком пришибленным, а Карла слишком злой, чтобы оценить красоту момента. Течение отнесло нас к югу, и пришлось топать четверть часа по набережной обратно к машине. Кроме левого ботинка, в схватке со стихией и собственным кретинизмом я потерял ключи от минивана. Но маменька узнает об этом нескоро, потому что телефон тоже ушел ко дну. Зато кошелек застрял в кармане, достойно выдержав испытание.

Открыв багажник, Карла первым делом закурила, и ее настроение заметно улучшилось. Она вытерла волосы и бросила мне полотенце.

– Постели на сиденье, придурок. Машина прокатная, мне не нужны проблемы.

«Как будто мне они нужны», – подумал я, вспомнив, как мы с Джеем выбирали костюм, теперь безнадежно испорченный. Как долго и мучительно подыскивали брюки, которые не спадали бы, и при этом не были до смешного коротки.

Карла попросила меня отвернуться и переоделась в джинсы и блузку, обнажавшую ее загорелые руки до самых плеч. Мышц у нее было не меньше, чем у парня, но при этом выглядела она тоненькой и изящной. И опасной, как дикая черная кошка.

Мне следовало спросить себя, чего именно эта женщина ищет в моей компании, и осознать, насколько странно все, что происходит. Но я шел за ней, как зачарованный, повторяя про себя лишь небрежно брошенную фразу про берега Финикии. Такой страны давно нет на карте, и я не уверен, что когда-либо была. Мало ли, чему учат в школе…

На этот раз Карла села за руль сама, и покрутившись по однотипным улицам, вдоль которых тянулись зеленые лужайки и высокие заборы, вырулила к торговому центру. У нас в Посреди-нигде торговым центром называли страшненький бесформенный ангар, куда по выходным набивалось столько народу, что на парковке возникали спонтанные заварухи. Здесь же курнувший лишнего архитектор отгрохал средневековый замок с башенками и красной черепичной крышей, новенький, фальшивенький и полупустой.

– Я туда не пойду, – сказал я.

– У тебя есть выбор?

Она отвела меня в магазин со шмотками, и толкнула в примерочную кабинку. Заставила сменить штук пять футболок, и несколько пар штанов, между которыми я не нашел видимых различий. Из зеркала на меня смотрел все тот же сутулый лохматый парень с красными от морской соли глазами.

Обычно одежду мне покупала маман, дважды в год, во время распродаж. Каждый раз она брала не меньше дюжины футболок, из которых я носил две или три. Остальные так и лежали стопкой в шкафу, являя собой наглядный пример структуры данных «стек»: верхние уходили в стирку и возвращались на место, а до нижних я никогда не добирался. Маменька вздыхала: будь у нее девочка, можно было бы развернуться и накупить красивой одежды. Но с моей ненавистью к любым вылазкам из дома, а также угрюмым безразличием к собственной внешности, ей приходилось сдерживать шопоголические позывы.

Однако сейчас, переодевшись в свежие обновки с заломами от утюга и приятным фабричным запахом, я почувствовал воодушевление. Даже торговый центр перестал навевать тоску. Лампы дневного света отражались от блестящих полов, девушки с рекламы кичились своими отфотошопленными прелестями, а мои новые кроссовки мягко пружинили под пятками. Я даже не расстроился оттого, что бюджет теоретического путешествия во взрослый мир ощутимо сократился.

Быть может, мы любим новые вещи за то, что они не несут отпечатка прошлого, которого уже не исправить. Либо виноват культ потребления, глубоко засевший даже в моем подсознании.

– Хочу хот-дог, – сказал я Карле, когда мы сели в машину, – и колу. И мороженое.

– Ты же поел на свадьбе.

– Не знаю, сколько продлится наше путешествие, но просто информирую на будущее, что пожрать я готов всегда.

Мы остановились у придорожной закусочной, где Карла выпила чашку кофе, а я смолотил три хот-дога с соленым огурцом, кетчупом и горчицей. Откинулся на спинку стула, прислушиваясь к ощущению сытости и тепла в собственном животе, и подумал, что сегодня жизнь все-таки повернулась ко мне правильной стороной.

Не хотелось ни в чем подозревать эту женщину. Да и какой смысл? Если она собиралась навредить мне, прыгнула бы в воду? Купила бы одежду, пусть и на мои деньги, посадила бы меня за руль? Она просто ангел-хранитель, ненадолго спустившийся с небес, чтобы скрасить унылую бытовуху. И все же, берега Финикии маячили на краю сознания, отдаваясь в мыслях полуосознанным беспокойством. Ей что-то нужно от меня. Она из полиции? Из спецслужб? Это связано с Райзманом? Жаль, нельзя позвонить Джею.

– Могу рассказать, чем мы с другом занимаемся по вечерам, – сказал я, сдерживая отрыжку от газировки, – ведь ты хотела об этом узнать, верно?

Она чуть склонилась ко мне.

– Что-то с сетевой безопасностью, но вы не хакеры.

– Мы уничтожаем данные. Точнее, я уничтожаю.

Я чертов молодец. Я себя выдал.

– Тебе это нравится?

– Пожалуй. В мире слишком много информации. Слишком много людей, ищущих чужого внимания.

– Похоже на борьбу с ветряными мельницами, – сказала она, – или попытку вычерпать ложкой океан.

– Я вычерпываю только то, о чем просят клиенты, пока оно не растворилось в воде. Если взяться сразу, вполне реально преуспеть.

– Компроматы? Криминал? Промышленный шпионаж?

– Домашнее порно, пьяные дебоши, необдуманные покупки. Большую часть времени люди страдают ерундой.

– А ты – благородный сжигатель ерунды на костре вечности?

Я не знал, что сказать, и развел руками.

– Сам никогда не сливал в сеть то, что надо держать при себе?

– Не помню такого. Но я только что рассказал тебе гораздо больше, чем собирался.

– Ты забавный. Откуда такая доверчивость?

– Хочу узнать, кто ты, и почему уже полдня со мной тусуешься. Почему спасла мне жизнь. Откровенность за откровенность.

Она улыбнулась.

– Я могла бы рассказать, что работаю фитнес-тренером в загородном клубе, что изо дня в день выслушиваю жалобы ленивых богатых теток, в упор не видящих связи между съеденным тортиком и целлюлитом. Но это было бы половиной правды.

– А вторая половина?

– Назови последнюю цифру моего мобильного телефона.

Следовало сделать вид, что я не понимаю, чего она хочет.

– Восемь, – сказал я.

Карла кивнула.

– Я ищу человека. Он прячется уже много лет. А ты – единственный, кто может его найти. Сам знаешь, почему.

Черт возьми, я ведь подозревал.

– Ты работаешь на спецслужбы?

– Можно сказать и так.

– А человека зовут Усама?

– Несмешно. Так ты согласен?

– Надо подумать.

– У тебя нет особо ни времени, ни выбора.

– Что это за берега, которые я вижу во сне, и откуда ты об этом знаешь?

– Для любителя уничтожать информацию, ты задаешь слишком много вопросов.

Карла отвезла меня домой и высадила в конце улицы, чтобы не привлекать внимание соседей. Она и восхищала меня, и раздражала одновременно, я вконец запутался в собственных мыслях и догадках.

– Позвони мне. Номер у тебя есть.

– Почему ты ищешь того человека?

Она чуть слышно вздохнула, поправила прядь волос, упавшую на лоб, и сказала, что должна его убить.

Глава 6

Первая мысль, пришедшая в голову с утра, была о том, что эта женщина сумасшедшая. Вторая – что она мне приснилась, и сон был определенно эротический. Третья: надо пойти в сортир и решить проблему, пока я совсем не свихнулся. И четвертая: самое время подкрепиться, да здравствуют хлопья.

Какие-то, к чертям собачьим, берега Финикии, какой-то парень, которого надо найти. Не хочу ничего об этом знать. Но почему я не помню прыжка в воду? Уж не она ли толкнула меня туда? Ведь она точно знает что-то такое, чего не знаю я…

На кухне я увидел отца. Сложив руки на груди он ждал, когда в микроволновке нагреется еда. Меня словно ткнули электрошокером меж лопаток, и одновременно треснули лопатой по лбу. Пришел, значит. Открыто. В пятницу, с утра пораньше. Помятый, небритый, но при этом подтянутый, и до боли довольный собой. Недаром пару лет назад все это началось с увлечения спортзалом. Неприлично иметь такие бицепсы в сочетании с морщинами и сединой. Неправильно заявляться домой вот так, никого не стесняясь. Пошло греть курицу с рисом в девять утра. Его тетка не умеет жарить омлет?

Требовать после этого от других соответствия хоть каким-нибудь ожиданиям и нормам – предательство. Феерические двойные стандарты. А от меня он требовал всегда, сколько себя помню. Даже после того, как начались ежевечерние скандалы. Маменька бывает невыносима, но это не же чертов повод.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Потом я развернулся и ушел. Слышал, как он позвал меня по имени, и как в ответ ему пропищала микроволновка. Нет, папонька, я не стану с тобой общаться. И на похороны твои не приду. Может, мое расположение и недорого стоит, но ты потерял его навсегда.

Поднявшись в комнату, я включил экран и забил в Гугл номер мобильного Карлы. Не собирался этого делать, твердил себе, что не хочу знать о ней больше, чем она рассказала сама, что сначала нужно посоветоваться с Джеем, но тот не отвечал на звонки.

Я подключился к базе данных службы социального обеспечения. Там был дядька по имени Клайв, начальник какого-то отдела. Маменька несколько раз посылала ему письма насчет пособия для бабули. В пособии нам отказали, но имя парня я запомнил, а значит мог угадать и все его пароли. Они у него, к слову, были довольно простые. Только заходить надо в рабочее время, когда к базе обращаются тысячи пользователей одновременно. И не забыть про цепь прокси-серверов, чтобы концы в воду.

Я поискал номер Карлы также у сотового провайдера, используя пароли Джея и его начальника. Туда я заходил даже чаще, чем в World of Warcraft. Сопоставил данные, все еще уговаривая себя, что мне это знать ни к чему.

Карла Мария Валетта. Уверен, это не настоящее имя. Разведенная, без детей. Снимает квартиру в Хобокене. Работает инструктором по фитнесу, не соврала. Непрерывно курящий инструктор по фитнесу, эталон здорового образа жизни. С другой стороны, я ведь не ожидал, что в графе «профессия» напишут нечто вроде «ассасин на службе у сил добра»? Ах, да, место рождения. Сан-Паоло, Бразилия, тридцать с чем-то лет назад. Однако. Придется найти онлайн переводчик с португальского и замутить атаку на их госструктуры. Хотя, возможно, они еще не оцифровали свои архивы. Я откинулся на спинку кресла и некоторое время тупо смотрел в экран. Потом отключился отовсюду, пока Клайв из соцобеспечения и Шейн из Ти-мобиль не заметили, что у них гость.

Еще вечером мысль пойти в полицию и рассказать им обо всем казалась вполне логичной. Но выспавшись (а той ночью мне на удивление ничего не снилось), я понял, что никто мне там не поверит.

Аватарка Джея в мессенджере подсветилась зеленым.

«Эй, чувак», – написал я.

Ему тоже не стоит рассказывать. Он не только не поверит, но еще и засмеет.

«Где тебя носит? Я названивал всю ночь, как заведенный»

«Телефон потерял»

«Ты кретин, Розита»

Джей в своем репертуаре. Но времени мало, я нахамлю ему в другой раз.

«Чувак, это очень важно, нам надо поговорить»

«Я тебе звонил с домашнего»

«Так я думал, это предки тебя ищут. Слушай, тут фигня такая, Райзман настучал копам, там был микрофон, а мы с тобой, похоже, на него наговорили. Меня прикроет тот родственник…»

Дверь в комнату распахнулась и на пороге появилась маменька, одетая, как на работу, если бы она работала. Я уже некоторое время слышал отголоски разговора на повышенных тонах в гостиной. Ничего нового, ничего приятного. Лучше бы отец и вправду никогда больше здесь не появлялся.

– Энди, где машина?

– Кхм… В южном Джерси, на парковке стоит. На разрешенной, не беспокойся. Просто я потерял ключи. И телефон.

Ее молчаливый взгляд предвещал долгий и нудный разговор от том, как все плохо.

– У нас же есть вторые ключи, я попрошу Джея, он подвезет меня и…

Я бросил взгляд на экран.

«Розита, копы были у меня в семь утра. Я еще не проснулся, а они стучат в дверь. Не знаю, есть ли у них ордер, но он у них будет. Тебе не надо в школу и на работу, попробуй свалить куда-нибудь на пару недель, пока не выяснится, что на нас катят.»

«Кто же пишет такое в мессенджере?» – подумал я.

«Слышь, чувак, ты пока не звони мне больше»

– Я опаздываю на важную встречу, – сказала маменька, – мне придется выйти на работу, потому что ты и твой отец…

Снизу раздался звонок.

– Мама, открой, – сказал я, – пожалуйста.

Она посмотрела на меня с недоверием. Я не мог спуститься. Только не при отце. Только не сегодня.

– Прошу тебя, мама.

В нижнем ящике стола лежали четыреста восемьдесят долларов и конверт с моим новым паспортом. Мы не ждем гостей в пятницу утром. Я давно уже ни о чем ее не просил. Прикрыв дверь, она направилась к лестнице. Наши старые добрые пятнадцать ступенек, покрытые светло-серым ковром. Единственный путь во взрослую жизнь, либо обратно, в детство.

Я пошел в ванную, включил свет и воду в душе. На обратном пути услышал обрывок разговора.

– Мой сын здесь не при чем, – говорила маменька, – это какое-то недоразумение.

Вернувшись в комнату, я надел толстовку с капюшоном поверх купленной Карлой футболки, сунул в карман деньги и паспорт. Запустил на компе утилиту, которую установил именно для этого случая. За десять минут она шифровала жесткий диск ключом такой длинны, что на его взлом потребуются тысячи лет машинного времени. Окинул комнату взглядом. Ничего ценного ни для меня, ни для копов здесь нет. Я открыл окно и ступил на карниз.

Поверх кустов на нашей лужайке, выходящей на улицу, виднелись мигалки полицейской машины. Парковка Исфахани пустовала. Дорогие соседи, пожалуйста, окажитесь всем семейством на работе! Вам ведь тоже нужно платить ипотеку и все такое…

Пригнувшись, я перебежал к дальнему краю крыши, спустился по скату и осторожно спрыгнул на пластиковый сарайчик у нас на заднем дворе, а оттуда на траву. Интересно, что подумают копы, если заметят, как я неуклюже штурмую соседский забор? Наверняка они сейчас пытаются уличить маменьку во вранье. А возможно, я имею полное право с ними не разговаривать, пока нет ордера. Джей вроде сказал, что его нет. Темная история. Непонятно, насколько это серьезно.

Я собрался с духом, закинул ногу на забор, подтянулся и перевалился на сторону соседей, больно ударившись задницей. Супермен из меня так себе, а Человек-паук вообще никакой. Престарелый мопс, похожий на большую сардельку с грустными глазами, бежал ко мне, высунув розовый язык. Он не собирался нападать, сам понимал, насколько это нелепо.

– Только не тявкай, песик, – шепнул ему я, – оставим радость очного знакомства на лучшие времена.

Вместе мы обошли вокруг дома, протиснулись между навороченной газонокосилкой и детским квадроциклом с электрическим приводом. Пес дышал так шумно, что я беспокоился, не хватит ли его инфаркт, стараясь не замечать, как сильно бьется мое собственное сердце, как потеют ладони, и как хочется бросить все и вернуться домой. Не каждый день скучные ботаники убегают от полиции.

Патрульная машина осталась за углом нашего дома. Я погладил пса на прощанье меж ушей, сунул руки в карманы и ступил на полусонную пустую улицу. Нужно было всего-то прошагать два квартала до автобуса, добраться с пересадками до аэропорта Ньюарк, а там – свобода, одиночество, и целый мир у моих ног.

Но насладиться поездкой в общественном транспорте мне не довелось. Не успел я преодолеть и полпути к остановке, как посреди пустой пыльной улицы со скрипом тормознула жемчужная Мазда.

– Почему ты мне не позвонил? – спросила Карла, – Зачем все усложнять?

– Затем, например, что наш мир развивается по вектору от простоты к сложности, а не наоборот.

– Садись, зануда.

Настроения вести светские беседы не было, поэтому я молча наблюдал, как убегает в зыбкое прошлое набивший оскомину родной район, развязка, мост, трасса на Ньюарк. Что-то не давало мне покоя. Что-то в этой истории не сходилось, или напротив, сходилось подозрительно гладко. Почему она появилась именно здесь, именно сейчас, с точностью до минуты?

– Ты следила за мной?

– Не буквально.

– Но как тогда…

– Больше общайся в мессенджере. Все, что набрано текстом, можешь прочесть не ты один. Ну, и Джей твой в личном общении то еще трепло.

Так вот оно как.

– Я не говорил Джею, что собираюсь за границу.

– Ты уже полгода втираешь ему про большое путешествие во взрослую жизнь, хотя он не слушает. Кроме того, красавчик, тобой интересуется полиция, а возможно и федералы. Идти некуда, но есть паспорт. Простая логика, никакого волшебства.

Вообще-то, мне необязательно прятаться. Я мог бы найти комп и за несколько часов уничтожить все, что полиция обо мне знает. Но это означало бы возврат к привычной опостылевшей жизни, к заведомо известному сценарию, в комфортный ад Джерси, двухтысячных, среднего класса. А хотелось дальних стран и удивительных приключений. А еще секса. И пончиков с глазурью.

– Эйфелеву башню увидеть хочешь? – спросила Карла, когда мы, вернув в агентство ключи от Мазды, зашли в терминал.

– Хочу, – сказал я.

– Ясненько. Тогда летим в Париж.

Глава 7

Я смог бы и сам, мне не нужна нянька. Отправился бы в страну подальше и поэкзотичней. Защитил бы прекрасную деву в беде от могущественных негодяев, планирующих захватить мир. Мы с девой гоняли бы по ночным автострадам, спали в шикарных отелях среди заснеженных гор, либо вышли в море на яхте, прячась от преследования. А потом, ближе к концу фильма, победили главного злодея в честной схватке и занялись любовью на безлюдном пляже, подозрительно похожем на побережье Джерси.

– Что-нибудь из Дьюти фри? Духи, алкоголь, конфеты?

Стюардесса в строгом костюме вернула меня в действительность. Я сидел у прохода, уткнувшись коленками в спинку переднего кресла. Рядом храпел пахнущий коньяком мужик, а у окна скучал араб в белом платке.

От моих накоплений на взрослую жизнь не осталось и цента, будущее омрачал шанс стошнить во время посадки и тревожная неизвестность впереди. А также Карла Валетта, втиснувшая свою крутую задницу в сиденье напротив.

Хорошо быть женщиной среднего роста: всегда и везде есть место для ног. Хорошо быть Карлой: ей моментально принесли одеяло и бутылку минеральной воды. И плохо быть мной. В принципе, лузером быть плохо.

Вместо дебильных киносценариев, не помешало бы подумать за время полета о том, как ее перехитрить.

– Джей Коэн очень разговорчив, – сказала Карла, – тебе следует тщательнее выбирать друзей.

– И что он рассказал?

– Что у некой Розиты серьезные проблемы.

– Да ладно?

Она понизила голос.

– Федералы пообещали оставить его в покое взамен на информацию о парне, который может проникнуть за одну ночь в такие места, куда группа продвинутых хакеров добирается как минимум за месяц. Они бы ему не поверили, но факты налицо. К тому же, сам Джей очень слабо в этом разбирается. Он туп как баран, и всего боится. Он сдал им все, что о тебе знал.

Как там звучит эта фраза? Расскажи, кто твой лучший друг, и все с тобой будет понятно.

– Они собираются меня посадить? – спросил я.

– Возможно, предложили бы поработать на них, взамен на закрытие дела с Ройзманом. Но они не любят людей, которые сбегают перед самым их носом, их это нервирует. Я тоже, кстати, не люблю.

– А ты на кого работаешь?

Она посмотрела на меня со своей полуулыбкой и ничего не сказала.

– Но ты не хочешь, чтобы федералы меня нашли?

– Мне это ни к чему.

Между нами остановилась тележка с напитками, и пока стюардесса раздавала кофе, я прикидывал, что еще Карла может знать.

– Как приземлимся, позвонишь домой, – сказала она, когда тележка проехала дальше.

Свою печенюшку она отдала мне, и теперь неторопливо размешивала сливки.

– Зачем?

– Скажешь своим, что ты в порядке. Если федералы вдруг прослушивают линию, надо убедить их, что это не побег. У вас не было в последнее время семейных скандалов? Таких, чтобы захотелось хлопнуть дверью и уйти?

– У нас каждый день скандалы. Об этом необходимо сейчас говорить?

Это не ее дело. Я не обязан ничего рассказывать. У меня нет ни малейшего желания следовать ее планам. Я хочу работать на нее даже меньше, чем на федералов. Она вообще непонятно кто.

– Сейчас это мое дело, – сказала она ровным голосом, – а свои дела я довожу до конца.

Эх, найти бы компьютер. Нормальное подключение и часа три времени, большего не нужно. Я бы решил все проблемы.

– Почему Джей называет тебя Розитой? – спросила Карла.

Могла бы сама догадаться. Я достал паспорт, открыл на странице с фоткой и протянул ей.

– Эндрю Дж. Розенталь. Хм, Розита. Забавно.

– Папаши моего фамилия. Одна из пятисот тысяч причин, почему предкам давно пора развестись. Им не следовало жениться вообще.

– Ты умеешь прикрывать душевные дыры цинизмом, – сказала Карла, возвращая мне паспорт, – извини, если тебе неприятно об этом говорить.

– Да ничего, нормально. Они уже в процессе, адвокатов наняли. Я давно хотел свалить подальше, чтобы не наблюдать эту эпопею. Ты действительно родилась в Бразилии? – спросил я, чтобы сменить тему. Терпеть не могу, когда меня жалеют.

– Так написано в документах.

– Но это правда?

– Не знаю. Я не помню детство. Перестань на меня так смотреть, ты же сам забыл, как прыгнул в океан, а это было только вчера.

– Я тебе не верю.

– Ну и не верь.

Когда собрали подносы с ужином, Карла укрылась пледом и задремала, а я пошел в туалет, где долго смотрел в зеркало, украшенное наклейкой «Не курить!» ровно посреди моего лба. Вот как-раз курнуть чего-нибудь сейчас бы точно не помешало. Что я делаю здесь? Где буду завтра? Зачем замутил побег, не проверив даже, в чем именно меня собираются обвинить? Словно некто могущественный вытащил пробку и разгерметизировал скучный мирок, в котором я привык существовать.

Карла разбудила меня, когда попросили пристегнуть ремни.

– Эй, – позвала она громким шепотом, – скоро садимся!

– И что?

– При посадке происходит большинство крушений, ты не знал?

– Знал, конечно.

– Я боюсь, – сказала она, – можешь дать мне руку?

Любой мужик в этом самолете был бы счастлив дотронуться до Карлы, включая обоих пилотов. Один я всю ночь обдумывал способы сбежать. Я вынул руку из кармана и протянул ей через проход. Она вцепилась в меня теплыми сильными пальцами. Можно подумать, если бы сейчас не открылось шасси, это бы ее спасло.

Когда колеса коснулись посадочной полосы, Карла отпустила мою руку, а я пожалел, что мы слишком быстро приземлились. Было приятно осознавать, что эта женщина боится чего-то, чего не боюсь я.

– В аэропорту полно камер, – сказала она, когда самолет остановился, – пойдешь впереди меня, после паспортного контроля накинешь капюшон. Все понял?

– Ага.

– И без импровизаций, федералы тут же примчатся, если ты привлечешь их внимание. А возможно, они уже тебя поджидают. Забери мой чемодан на вертушке. Темно-синий, небольшой, неброский, с бирочкой. Пассажир без багажа выглядит странно.

– Понял, заберу, – буркнул я.

– Ничего не предпринимай.

Я сделал все, как она сказала. Улыбнулся краснолицему мужику, который влепил печать в мой новенький паспорт, не пытаясь задержать и увести в комнату без окон, полную агентов в штатском. Я не осматривался в поисках камер и дверей с кодовыми замками, чтобы Карле пришлось попотеть, разыскивая меня в подсобных помещениях аэропорта Шарль де Голль. Дождался, когда на ленте появится синий чемодан без особых примет. Хорошо еще, что не розовый с цветочками, как у моей маменьки.

Я поймал его и потянул за ручку, только чтобы обнаружить, что не могу сдвинуть с места. Чемодан Карлы застрял меж двумя баулами, напрочь отказываясь покидать свое гнездо. Не будь я таким уставшим, догадался бы отпустить его и подождать, когда баулы заберут. Но я продолжал тянуть за ручку, а чемодан тащил меня за собой, приглашая сделать пару кружков на ленте, словно в парке аттракционов. Казалось, на меня смотрит сейчас весь мир, а офисные сотрудники ФБР по ту сторону океана хихикают за своими экранами.

Карла появилась, когда я уже отчаялся спасти положение сам. Она подхватила чемодан одной рукой, без усилий, и поставила передо мной.

– Иди на вокзал, – прошипела она едва слышно, – сядь на электричку до Гар-де-Лион. Без сюрпризов, я всегда у тебя за спиной. И чемодан не потеряй, он мне нужен.

Она вышла на улицу через широкие раздвижные двери, достала сигарету. Мужик с козлиной бородкой красивым жестом поднес ей огня.

Глава 8

Я где-то читал о том, что время никуда не движется. Что и прошлое, и будущее происходят прямо сейчас, просто мы не способны воспринимать их, а значит, не можем знать точно, что было до нашего рождения. Приходится верить людям, которые сподобились записать историю буквами на бумаге, папирусе, камне или что у них еще оказалось под рукой.

Прошлое проявляется косвенно, в запахе разложившейся материи, пыли, руинах, предчувствиях и догадках. Оно отражается эхом от стен домов, возведенных столетия назад, когда идешь ясным полднем по тихому переулку. Оно рокочет еле слышным гулом голосов, обрывками разговоров всех тех, кто жил здесь и умер, оставив после себя пару дат на могильном камне, строчку в списке, ключ в кадке, альбом с фотографиями, облупленный чайный сервиз и шаткую мебель, без сожалений выброшенные наследниками.

А иногда оно просыпается и без всякого предупреждения превращает твою простую понятную жизнь в малобюджетный криминальный сериал.

– Ты наделал мне проблем этим своим побегом, – сказала Карла, затягиваясь сигаретой, когда мы сели за столик в заведении под названием «У Самира». Судя по вывеске, когда-то оно называлось «Ресторан Маленький Бейрут», но прежнее название было небрежно замазано белой краской. Столы здесь были пластиковые, музыка напоминала вой неудовлетворенного верблюда, а в засиженном мухами телевизоре беззвучно бегали футболисты. Лишь запах жареного на огне мяса, которое мужик с лицом лидера террористической группировки нарезал длинным ножом и заворачивал в лепешки, не позволял мне заснуть прямо на стуле. В Джерси сейчас восемь утра: время, когда со мной не о чем разговаривать. Карла, как ни странно, выглядела бодрой.

– У меня есть свои люди в Париже, но вряд ли они обрадуются. В прошлый раз мы не очень красиво расстались. Кроме того, нужны деньги. Мне пришлось сорваться за тобой и отменить все.

– Я тебя не приглашал, – буркнул я.

На вокзале Карла забрала мой паспорт и оставила чемодан в камере хранения. Она постоянно оглядывалась по сторонам и битый час возила меня на метро в разных направлениях. Подземная обзорная экскурсия – это конечно, здорово, но опять-таки, я ни о чем таком не просил.

Пока мы ждали еду, Карла достала из сумки папку, в которой лежали несколько подшитых скрепками листов: черно-белые фотографии, полицейские отчеты, газетные статьи, справки из учреждений. Я снова ощутил неумолимый горьковатый привкус прошлого. Как в детстве, когда находишь у бабули в шкафу старье, завернутое в газету, разворачиваешь и начинаешь читать. Сводка потерь противника в давно проигранной войне, кассовые сборы забытых фильмов, сплетни об умерших знаменитостях, кулинарные рецепты и сериалы в программе телепередач. А потом добираешься до листа с датой, и понимаешь, что тебя тогда не было даже в проекте, а могло и вовсе не быть, если бы войну выиграли другие, звезды сошлись иначе, либо твои родители хоть немного подумали головой перед тем, как пожениться.

Мужик с лицом террориста поставил перед нами плошки с салатами и корзинку с горячим хлебом. Карле он принес черный кофе, а мне бутылку дешевого лимонада. Я бы выпил пива, но не решался спросить, есть ли оно у них вообще.

Запихнув в рот кусок лепешки, я открыл папку. Сверху лежала ксерокопия статьи из «Гардиан» 1989 года. «…Таифские соглашения, подписанные при участии Лиги арабских государств, положили конец многолетнему кровавому конфликту». «…Поставили в затруднительное положение лидеров христианской общины Ливана». «…Фактическая Сирийская оккупация». «…Десятки тысяч христиан вынуждены покинуть страну, скрываясь от преследований за военные преступления». И еще несколько абзацев в том же духе, плюс имена каких-то ближневосточных чуваков, о которых все давно и благополучно забыли.

Впрочем, я кое-что слышал о той войне. Когда мне исполнилось тринадцать, маменька замутила эпическую поездку в Израиль, чтобы, как водится у приличных людей, отметить Бар-Мицву у Стены Плача в Иерусалиме. Поездка эта была хлопотной, утомительной, и абсолютно лишней, как и все маменькины проекты. Из толпы израильских родственников, которые истязали нас застольями в перерывах между посещением святых мест и торговых центров, мне запомнился муж двоюродной сестры отца. Мрачный мужик в инвалидном кресле, не сказавший за вечер и пары фраз. В 1982 году на подступах к Бейруту он подорвался на мине, но выжил, хотя, думаю, был не особо этому рад.

Маменька предупреждала, что говорить с этим человеком о войне – дурной тон. Но однажды я заметил его одиноко курящим на крыше, подошел и спросил о страхе смерти. Родственник, которого я не видел ни до, ни после, ответил на удивление охотно.

– На войне вовсе не страшно, – сказал он, – там тоскливо. Словно над твоей головой висит черная каменная глыба, от которой невозможно избавиться. Люди напиваются, курят дурь, сходят с ума, а глыба не сдвигается ни на миллиметр, и к ней невозможно привыкнуть. А так, ты просто сидишь полночи в туалете перед каждым сражением. В бою делаешь, что тебе говорят, стараешься выжить. Страшно становится потом, по возвращении. Когда осмысливаешь все, что творил сам, что творили твои друзья. Когда понимаешь, что все это будет неизбежно повторяться, пусть в другом месте и с другими людьми. Ведь нет никаких своих и чужих, есть сильные и слабые. И абстрактные ресурсы, как оправдание и повод.

– Человек, которого я ищу, родился в Ливане, – сказала Карла, вытряхивая меня из воспоминаний, – в христианском квартале Ашрафийе, восточный Бейрут. Его семья восходила к старинному роду. Они считали себя чуть ли не потомками финикийцев. В восемьдесят пятом он бежал, сменив имя. Сейчас ему должно быть около сорока.

Я перевернул страницу.

С черно-белой фотографии улыбались восемь парней и девушка, одетые в неопрятную военную форму. Они позировали на фоне допотопного джипа с пулеметом. У одного в руках гитара, у остальных автоматы Калашникова. Пулеметчик, оскалясь кривенькой улыбкой, изображал, будто целится в фотографа. У девушки на шее висел массивный крест.

– Бойцы объединенного христианского фронта, 1983 год, – сказала Карла.

Я невольно подумал о том, что все они давно убиты. Причем, девушка погибла первой, она выглядела такой беззащитной.

– Он здесь есть? – спросил я.

– За пулеметом.

– Мне нужно имя, не говоря уже о компьютере с выходом в сеть. Находить людей по фотографии – не моя сверхспособность.

Карла жестом показала продолжать, и я перевернул страницу. Газетный некролог, написанный арабской вязью. На нечеткой фотографии мужик лет двадцати пяти, в черной рамке с крестом. Кудрявые волосы и козлиная борода. На Ближнем Востоке, а также в некоторых кварталах Джерси, так выглядит каждый второй.

– Его зовут Ауад Мансури, – сказала Карла, – он якобы погиб в апреле 1985-го, когда упал в глубокий колодец в долине Бекаа.

– Упал в колодец?

– Не очень достойная смерть. В те годы многие ливанцы раскапывали финикийские захоронения в поисках золотых монет. Из-за войны некому было их остановить, а им нечего было опасаться, кроме древних проклятий и собственного идиотизма.

– Так ты хочешь, чтобы я нашел покойника.

Она перевернула страницу, и мы увидели еще одну заметку:

«Декабрь 1996-го года. В результате взрыва, устроенного неизвестными в центре Москвы, погиб гражданин Ливана Камиль Эль-Азрак, временно проживающий в России. По всей видимости, диверсия носит криминальный характер…»

– У него что, как у кошки, девять жизней?

– Не удивлюсь, если больше, – сказала Карла.

К тому времени, когда нам принесли шашлык, я дошел до конца папки и вернулся в начало. Парень казался неуловимым Джо и воскресающим Фениксом в одном лице. Он был задержан в Берлине при попытке продать поддельные золотые монеты, получил отказ в статусе беженца в аэропорту Торонто, и в 2001 арестован в Хайфе по подозрению в террористической деятельности. В нашем мире невыносимо много информации, но еще больше мусора, догадок и совпадений. Не может быть, чтобы один человек столько всего успел.

Карла выкурила две сигареты, а я доел ее шашлык. Мясо было приготовлено просто идеально, несмотря на сомнительную чистоту рук шеф-повара. Когда я допил колу и начал клевать носом прямо за столом, она высыпала передо мной горсть монет.

– Видишь у двери телефон? Будь хорошим мальчиком и позвони маме.

Ее взгляд говорил, что роль плохого мальчика мне сегодня недоступна.

– Энди, ну кто так поступает? – поинтересовалась маменька.

– Я.

– С тобой опять невозможно разговаривать!

Глядя на Карлу, я подумал невольно, что пусть она и убивает людей за деньги, но все же никогда не произносит бессмысленных реплик, на которые не нужно отвечать. Уверен, после смерти ей спишут за это часть грехов.

– Никто не хотел тебя арестовывать, – сказала маман, – полицейские просто пришли поговорить. Знаешь, кстати, что твой друг Джей попал в больницу? Я звонила его матери, я не могу понять, зачем вы ввязываетесь в такие вещи. Чего тебе не хватало дома? Мы же всегда покупали все необходимое, ничего не запрещали… Может, дело именно в этом?

– О чем они спрашивали?

– Где ты был вечером пятнадцатого мая, но я же не знала, что… Я поднялась в комнату, а тебя нет. Ты о родителях подумал? Сколько нам пришлось пережить за ночь? А где ты там будешь спать, чем питаться? А если ты простудишься?

Карла показала жестом, что пора закругляться.

– Ты должен связаться с нашими родственниками во Франции, погоди, я найду номер…

– Мне пора идти, мама, я позвоню.

– Ты же не можешь…

Могу, мама, я все могу, еще как. Только не мешало бы поспать.

Покинув гостеприимное парижско-ливанское заведение, мы некоторое время бродили узкими кривыми улицами, то под гору, то в гору. Один раз Карла зашла в магазин, пообщалась там с неприятного вида людьми и купила пачку сигарет. Выйдя к набережной, она остановила такси, на заднем сиденье которого я заснул.

Глава 9

Когда растешь единственным ребенком семье, и никто не отбирает твои игрушки, остается уйма времени на выдумывание нелепых сюжетов, которыми не с кем поделиться. Лет в десять я начал представлять себе, будто живу при тоталитарном режиме, жестоком и мрачном, как в комиксах. В таком месте, где все следят за всеми, опасаясь правды даже в мыслях. Где у власти отморозки-эксплуататоры, готовые отправить на смертную казнь за лишнее слово.

Себя я представлял последним приверженцем свободы среди серых, на все согласных толп. Смельчаком, который обличит лицемерных правителей и первым бросит горящий факел в подвал с пороховыми бочками. Ну, и далее по списку.

Забавнее всего было угадывать, кто из моего окружения останется верен и не проговорится под пытками. С каждым годом в списке оставалось все меньше имен. Отец обменял семью на прихоти среднего возраста. Маменька всегда была рада продать душу дьяволу во имя одобрения родственников либо случайных людей. Даже соседский пес предпочел бы истине миску корма, радостно виляя хвостом. Один лишь Джей до поры казался надежным человеком.

Мой друг был первым, о ком я подумал, проснувшись солнечным днем в крохотной гостиничной комнате с бумажным абажуром и трещинами на потолке. Я лежал на спине поперек кровати и постепенно отделял явь, кажущуюся бредом пьяного сценариста, от сна, где я пусть и падал в холодную воду, но, к счастью, смазано, и не очень долго.

Джей сдал меня сначала полиции, а потом Карле, которая, если я правильно понял, чутка помяла ему физиономию. Значит, больше нет в мире ни одного человека, кому можно доверять. Есть лишь я, странная скрытная женщина и еще более странный мужик с жутковатой биографией, которого ей нужно убить.

Карла не говорила, что станет со мной, когда она его найдет. Не обещала отпустить на свободу. Я же просмотрел достаточно фильмов, основанных на реальных событиях, чтобы догадаться, какая судьба ждет парня, который слишком много знал. Но думать об этом солнечным утром не хотелось.

– Ну как, – спросила Карла, – выспался?

Она стояла возле окна, полностью одетая, с сигаретой и картонным стаканчиком кофе в руках.

– А что?

– Ты проспал пятнадцать часов. Жизнь слишком коротка, чтобы разбрасываться временем.

«Особенно моя», – подумал я невольно.

– Нужно сделать тебе новый паспорт и достать компьютер. А еще у нас плохо с деньгами.

Я откинул одеяло и тут же укрылся снова. Здравствуй, утренний стояк! Сам я к нему привычен, но Карла может неправильно истолковать. Или наоборот, правильно. Не считая кровати, в комнате были только два стула и комод, а значит, она либо спала сидя, либо рядом со мной. Вот бы сейчас подумать о чем-нибудь абстрактном, вроде предательства лучшего друга.

– Я купила тебе кофе, но он остыл. А еще новые носки, потому что твои, как бы это сказать…

– Я понял, понял.

Она отвернулась, и я прошмыгнул в ванную у нее за спиной. А потом мы отправились делать паспорт, уже второй за месяц.

На фотографиях у меня обычно такое выражение лица, будто я хочу кого-то убить. Но Карла сказала, что это необходимо, поэтому пришлось забраться на неудобный вертящийся стул в полуподвальной студии с выкрашенными в черный стенами и раздражающе яркой лампой. Я старался не материться вслух, пока щуплый француз в обтягивающих брюках настраивал аппаратуру. Он непрерывно что-то болтал, а Карла отвечала с улыбкой. Я, конечно, учил французский, до того, как маменька перевела меня в еврейскую школу, но помнил сейчас одну лишь грамматику. Все двенадцать времен не могли развеять уверенности в том, что меня бессовестно обсуждают.

– Что он говорит? – спросил я у Карлы.

– Какая разница? Улыбайся, и это закончится быстрее.

– Не могу. Он мне не нравится.

Карла покачала головой.

– Хорошо, он говорит, что ты мог бы работать моделью.

– Это издевательство?

– Ни капли. Ты – именно то, что нужно. Высокий, худой, и смотришь волчонком, не пытаясь заигрывать с камерой.

– Он гей?

– Тебя это смущает?

– Теоретически, нет.

– Выдохни и успокойся. Арно делает изумительные поддельные паспорта, горячо любимые пограничниками всего мира.

Полчаса спустя мы вышли на улицу, оставив этому типу пачку денег и фотки моей угрюмой физиономии.

– Что теперь? – спросил я, надеясь втайне на сытный завтрак, можно снова «У Самира».

Она улыбнулась своей улыбкой Моны Лизы.

– Мне нужно встретиться с одним человеком. От этого зависит, будут у нас деньги или придется добывать их разными неприятными способами, например, одалживать у старых знакомых, которые совсем не рады меня увидеть.

Мы снова долго ехали на метро в направлении от центра, насколько я мог понять, читая названия станций. Вагон был полупустой, он звонко несся по рельсам, временами выскакивая из туннеля на залитые солнцем улицы, где мелькали рваные облака, обшарпанные дома, вывески магазинов и вычурные граффити.

На одной из станций зашли парень с девчонкой, сели напротив нас и начали откровенно целоваться. Девчонка была миниатюрная, с тонкими щиколотками и крохотными ступнями в розовых, почти детских кроссовках. Ростом она едва ли доходила парню до подмышек. Когда солнце ярко светило в окно, она жмурилась, а он прикрывал ей глаза рукой.

Карла молчала. У меня скопилось к ней полмиллиона вопросов, начиная с «Нахрена все это нужно?» и продолжая домыслами на тему, принято ли здесь заниматься сексом в подземке.

Мы вышли на платформе с названием «Ля Дефанс», и пройдя странным маршрутом через крытые парковки и безлюдные темные переходы, оказались на площади, окруженной высотками. На огромном открытом пространстве, среди выкрашенных в яркие цвета вентиляционных труб, несущих наружу затхлый воздух постиндустриальных подземелий, были расставлены статуи, похожие на металлических монстров.

Даже не пытаясь вникнуть в суть затеи художника, я, пришибленный разницей во времени и мистическим абсурдом происходящего, заботился лишь о том, чтобы не отстать от Карлы.

У всех ее знакомых, кого мне довелось повидать, была одна общая характерная черта – они все были омерзительны, пусть каждый в своем индивидуальном стиле. Высокий, гладко выбритый мужик без возраста, национальности и эмоций, принял нас в офисе на черт знает каком этаже полупрозрачного небоскреба. Он не представился и разговаривал неохотно, словно делал одолжение. Дверная табличка утверждала, будто он адвокат, но я догадывался, что он такой же адвокат, как Карла – тренер по фитнесу. Клиенты, может, и существовали, только никто их никогда не видел.

Посреди просторной комнаты, отделанной матовыми металлическими пластинами, стоял стол для совещаний, чем-то напоминавший стол патологоанатома – такой же чистый, холодный и пустой. Карла устроилась рядом с мужиком возле окна, а мне указали на кресло у стены, словно я собирался подслушивать их разговор.

Я видел их силуэты на фоне серо-голубого неба, площадь внизу, зеркальные стены офисных зданий, прямые линии улиц и проспектов, и крыши домов, уходящие за горизонт. Мне было не по себе то ли от тишины и холода, царивших в этом странном месте, зависшем, словно огромный полупрозрачный лифт, между небом и землей, то ли от едких взглядов мужика, чье лицо я не мог рассмотреть.

– А можно кофе? – сказал я, и тут же испугался, что нарушил гулкую тишину, словно прервал негласный ритуал.

Через пару минут в комнате появилась блондинка в сером костюме и поставила передо мной чашку. Без сливок и сахара. И даже без печенюшки, этого элементарного символа гостеприимства.

Мужик тихо и размеренно выговаривал Карле. Он был недоволен. Вот ведь гад! Она же старается выполнить свою работу как можно лучше. Да и вообще, как можно найти не пойми кого, которого зовут не пойми как, если он десятилетиями скрывается и пишет сам себе некрологи во всех газетах мира? Почему-то мне стало обидно за Карлу, хотя следовало, наоборот, позлорадствовать.

Блондинка принесла необычной формы ноутбук, массивный, словно выточенный из цельного куска матового металла. Карла некоторое время читала текст на экране, а потом резким движением закрыла крышку и поднялась. Мы молча вышли к лифту, никто не попрощался с нами, и не пригласил заходить почаще. Клянусь, выйти из этого места даже на площадь со страшненькими статуями было огромным облегчением.

Даже отделанный заплеванным кафелем подземный переход казался теперь уютным. Даже черный мужик с глазами навыкате, выплывший в шаге от нас из угла под лестницей выглядел почти добродушным. Он явно принял с утра какого-то вещества, и теперь копил на новую порцию, вызывая у меня прочный, выработанный еще в Джерси, рефлекс достать из карманов деньги и телефон, чтобы по-хорошему с ними попрощаться. Впрочем, сейчас при мне не было ни того, ни другого.

– Бегать умеешь? – спросила Карла.

С мужиком она не стала разговаривать. Не стала дожидаться, когда тот достанет руку из кармана, чтобы с коротким щелчком раскрыть лезвие ножа. Она молча заехала ему ногой в промежность.

Тот согнулся пополам, предоставляя мне уникальный шанс ознакомиться с французскими ругательствами. Карла ударила снова, коленом в нос. Нож с глухим стуком выпал на пол и приземлился в центре полукруга, очерченного на бетоне брызгами крови. Секундой позже туда ткнулся лицом и его хозяин. Карла отшвырнула нож в сторону носком ботинка и посмотрела с удовлетворением на поверженного врага. Потом не спеша наступила каблуком на пальцы его руки. Этот звук запомнится мне надолго.

Мужик подвывал тонким голосом, лежа на полу, когда выше по лестнице послышались грузные шаги.

– Вперед, – сказала Карла.

Чтоб мне сдохнуть, никогда еще я не бегал так быстро.

Глава 10

– Ты в порядке? – спросила она, когда мы оказались на ярко освещенном пятачке с вокзальной кассой, газетным киоском и кафе, – Жить будешь, парень?

– Есть варианты?

Мне понадобилось минут десять, чтобы восстановить дыхание, и еще полчаса, чтобы прийти в себя. Было уже безразлично, что подумают люди, снующие вокруг, есть ли здесь камеры и полиция. Я не сразу осознал, что испугался вовсе не наркомана в подземном переходе. И даже не реакции Карлы, мгновенной и неоправданно жестокой. Я испугался тайного наслаждения, мурашек на коже и волны жара, которые испытал, увидев, как она причиняет боль живому человеку. Мне хотелось продолжения, как бы дико это ни звучало.

Я отдышался, уткнувшись лбом в стену, обклеенную рекламой, застегнул молнию на толстовке до самого подбородка, скрестил руки на груди и сказал первое, что пришло в голову, лишь бы отвлечься.

– Тот чувак из офиса, он типа твой босс?

– Координатор.

– И он это, ну… дал добро?

Она улыбнулась своей полуулыбкой и направилась к поездам, минуя кафе, пахнущее свежей выпечкой и горячим шоколадом.

– Понятия «добро» и «зло» здесь немного неуместны. Мне просто нужно выполнить работу.

Я обогнал ее на полшага и остановился, преградив дорогу.

– Знаешь, – сказал я, – я не буду тебе помогать, пока не объяснишь хоть что-нибудь. Мне на эту твою работу плевать, я ничего никому не должен.

– Какой ты сегодня смелый.

– Я сегодня еще не завтракал. А когда я голодный, я несговорчивый. А голодный я всегда.

– Потерпи, нам нужно успеть в пару мест. И вообще, здесь не Джерси, а я не еврейская мама, чтобы гоняться за тобой с ложкой и подрываться на каждый чих.

Мы снова ехали в чертовом метро, а потом искали магазин автозапчастей в полузаброшенной индустриальной зоне. Пока я рассматривал стеллажи с магниевыми дисками, чехлами для салона и галогеновыми лампами, а двое молчаливых мужиков в кожаных куртках следили, чтобы я ничего не украл, Карла спустилась по неприметной лестнице за прилавком и исчезла в подсобке. Вернувшись, она поправила под полой жакета кобуру, из которой торчала, отливая матовым блеском, рукоять пистолета. Кофе с печенюшками здесь нам тоже никто не предложил.

Обратно добирались долго и нудно, сменив несколько линий. В полупустом вагоне, под рваный перестук колес, Карла рассказала мне, что когда-то она работала в Париже с напарником, и их кинул один мелкий мошенник. С тех пор прошло несколько лет, умник разбогател и открыл несколько счетов то ли в Гибралтаре, то ли на Каймановых островах, которые пришло время слегка облегчить.

После случая в подземном переходе я примерно представлял себе, каким образом она собирается снимать деньги с чужих счетов. Как говорят британские криптоаналитики, ни одна система не устоит против банального мордобоя, если вы умеете его применять.

Я мог бы предложить Карле помощь. В мире есть куча мест, где деньги лежат чуть ли не в открытую, защищенные лишь парой несложных паролей. Но я молчал. Просто смотрел на крыши пригородов за окном и прикидывал, что будет, если выпрыгнуть на платформу в последний момент перед закрытием дверей. Пришел к выводу, что идея никуда не годится. У этой женщины реакция дикой кошки, и бегает она лучше меня в двести раз, несмотря на разницу в возрасте. И вообще, неохота было решать, куда идти, где прятаться, и чем занять свою жизнь, выпавшую без предупреждения из привычного алгоритма.

– Понимаешь, – сказала Карла, когда мы шли через бескрайнюю парковку в районе, полном унылых новостроек, – у тех, на кого я работаю, есть принципы. Один из них – вмешиваться по минимуму. Не вливать денег больше, чем следует. Не афишировать собственных интересов. Не впутывать людей, без которых можно обойтись.

– А твои э… методы, не нарушают их принципы?

– Я не знаю больше, чем мне положено знать, и умею сама решать свои проблемы. Так или иначе, ты для них опасней, чем я.

Она остановилась и закурила.

– Не пугайся парень, но уверена, тебе придется встретиться с этими чуваками снова. Тебя не оставят в покое, подумай сам, почему.

Меня стала одолевать сонливость. В Джерси сейчас утро, а я уже сутки ничего не ел, не считая скупого кофе в офисе у координатора. Полуденное солнце сменилось мелким дождем, погрузившим все вокруг в зябкий туман.

Карла продолжила курить и в лифте, наполненном запахом чужой еды, от которого у меня закружилась голова. Зажав сигарету зубами, она достала пистолет, и, держа его дулом в потолок, аккуратно привинтила глушитель.

– Ненавижу многоквартирные дома, – сказала она, шагая по коридору, – в них всегда воняет.

В ответ на звонок из-за двери без номера раздались ругательства. Карла крикнула что-то на французском, явно не поздравление с праздником. Дверь приоткрылась на щелку.

– Привет, Винс, – сказала она, направляя дуло в лоб негостеприимному хозяину.

Мы зашли в полутемную гостиную. Массивный стол занимали три экрана, подключенные к компьютеру в геймерской коробке. На них раскинулась панорама трехмерного обшарпанного коридора, напоминавшего тот, по которому мы только что прошли. Посередине, сжимая в обеих руках по стволу, замер в полете Макс Пейн.

Винс был увальнем неопределенного возраста, в спортивных штанах, тапках и несвежей футболке. Впустив нас, он плюхнулся обратно в кресло и захлопнул крышку ноутбука, лежавшего поверх клавиатуры.

– Это мой друг Энди, он компьютерный гений, – сказала Карла, – я в этих ваших технологиях не разбираюсь, поэтому ты сейчас поделишься с нами деньгами Большого Жозе, либо мы сами поковыряемся в твоем ноуте, посмотрим коллекцию порнухи.

Винс взглянул на меня, как на особо крупного таракана, и ответил с британским акцентом:

– Твою мать, Валетта! В прошлый раз я все рассказал, и ты помнишь, чем это закончилось.

– В прошлый раз мне просто нужны были деньги, – сказала она, – а сейчас очень нужны. Понял разницу?

– Но Жозе убьет меня, если…

Карла положила руку ему на затылок и треснула физиономией о край стола. Мелкие брызги крови легли на крышку ноутбука, клавиатуру и спину Макса Пейна. Парень крикнул «сука!» и в следующий миг прогремел выстрел. Карла заломила его руку за спину, и отшвырнула упавший на пол пистолет в другой конец комнаты. Пинком заставила его сползти со стула.

– Я же спросила по-хорошему, а ты сразу за пушку, ублюдок!

Винс скорчился на полу.

– Это бесполезно, я в любом случае не знаю все пароли!

Карла кивнула мне на ноут.

– Ищи банковские счета.

Убедившись, что Винс утратил боевой дух, она сходила на кухню, принесла моток липкой ленты, связала ему руки за спиной. Файл со списком счетов в банке Гибралтара, принадлежавших людям со странными именами, был спрятан в недрах системы и зашифрован длинным ключом. Я позвал Карлу. Она заглянула мне через плечо, обдавая запахом сигарет и кокосового шампуня. Назвала номер счета по памяти.

– Перевод сделать сможешь? Возьми тысячи три, должно хватить. А потом удали все к чертям и пойдем отсюда.

Парень поднял голову от лужи крови и сказал несколько слов, очевидно, упомянув предков Карлы по материнской линии, либо отдельные части ее тела. Я за сегодня немного освоил, как у них что называется.

Держа пистолет в правой руке, левой она схватила открытый ноутбук, с намерением надеть его на голову хозяину, проделав отверстие в экране.

– Подожди, – сказал я, – это хороший ноут, не надо его ломать.

– Правда? Тогда заберем с собой, пригодится. Эй, Винс, где зарядка?

– Кто такой большой Жозе? – спросил я уже в метро.

– Одна мелкая сволочь. Торгует информацией, ну, или обещаниями держать ее при себе. А Винс у него вроде бухгалтера.

Как и в любом большом городе, вечером вагон был набит до отказа, и мне приходилось делать выбор: либо оттирать плечом пожилую даму в элегантном костюме, либо прижиматься к хмурому мужику с татуировками на затылке. Ни то, ни другое мне не нравилось. Я предпочел бы подремать, уткнувшись носом в шею Карлы, но такого варианта не предполагалось.

– Кстати вот, – вспомнила она, – в прошлый раз на компе у Винса бежала какая-то хитровыделанная фигня. Отправляла сообщения, если кто-то пытался потрогать засекреченные файлы.

– Ага, было такое. Я убрал.

– Как это?

– Отключился от сети, нашел нужный кусок кода, изменил…

– И не сказал мне?

– Ты говорила, что ничего в этом не понимаешь.

Она улыбнулась. Не улыбкой Моны Лизы, а настоящей, искренней улыбкой, от которой у меня улучшилось настроение и даже перестало урчать в животе.

– Мне нравится с тобой работать.

Я должен был напомнить ей, что просто помираю от голода, но промолчал. Показаться избалованным сопляком сейчас совсем не хотелось.

Карла посмотрела на свое отражение в окне вагона.

– Все, на сегодня хватит приключений. Только в банк зайдем за деньгами, а потом ужин, гостиница и горячая ванна.

Кто-то снова столкнул меня со скалы в холодную воду, прочитав перед этим длинную напутственную речь, отразившуюся в моем гаснущем сознании стуком колес вагона парижского метро. Я чувствовал себя таким слабым и невесомым, что волны не расступались, чтобы опустить меня на дно. Я всплывал обратно, наверх, и наблюдал, как преломляется солнечный свет, отражаясь в россыпях разноцветных пузырьков. Осталось преодолеть последний фут воды, лишь один раз взмахнуть руками. Я приготовился снова вдохнуть, сделал последний рывок и пришел в сознание, лежа на жесткой брусчатке тротуара.

Надо мной нависало лиловое вечернее небо, уличные фонари, каменные дома с вычурными фасадами, любопытные лица прохожих и полицейский в мотоциклетном шлеме. Карла тоже была рядом.

Я попытался сесть, но полицейский остановил меня, положив руку в перчатке на плечо. Казалось, стоит задержать дыхание, как я снова провалюсь в муторную мерцающую темноту.

– Эта женщина хочет меня похитить, – сказал я полицейскому, – не знаю, кто она и на кого работает, но…

Он улыбнулся и жестом показал, что все хорошо, а Карла протянула банку сладкой газировки и помогла подняться, чтобы я смог пить. Ее руки были теплыми и нежными. Те самые руки, которыми она сегодня избила двух здоровых мужиков. Я ведь все помню, мне это не приснилось.

Толпа потихоньку расступалась. Карла приобняла меня за плечи, улыбалась и говорила с полицейским, пока он тоже не ушел.

– Если ты еще раз попробуешь настучать полиции, я тебя убью, – сказала она едва слышно, продолжая улыбаться, – все понял?

Я кивнул.

– Второй раз трюк с обмороком не пройдет.

– Это не трюк. С мной такое уже было в седьмом классе. И в девятом тоже, когда забыл пообедать.

Неуклюже поднявшись на ноги, я подобрал Винсов компьютер. Кажется, я поцарапал корпус, уронив его на брусчатку. И затылком ударился, будет шишка.

– Хорошо, мой прокол, – сказала Карла, – теперь буду регулярно кормить тамагочи.

В гостинице Карла пристегнула меня наручниками к батарее.

– Особое мероприятие, до окончания запасов, – сказала она, – купи ствол с глушаком и получи браслеты в подарок. Шутка, шутка. Пришлось заплатить. Не обижайся, но я просто очень хочу увидеть тебя снова, когда выйду из душа.

Как и все люди, выросшие в бедности, Карла не умела экономить. Она взяла номер люкс с балконом, громадной кроватью, и диваном, на котором я лежал, протянув левую руку к батарее, не в силах пошевелить и пальцем после обильного ужина. На еду я точно не смогу смотреть еще неделю.

Древние мудрецы говорили, что пока человек жив, все его желания удовлетворить невозможно. Ну, или что-то такое. Два дня назад я мечтал сбежать из Джерси, а сейчас готов был на что угодно, лишь бы вернуться. Лишь бы снова ходить в некогда ненавистную школу, есть хлопья на завтрак и тусоваться с Джеем на заднем дворе. Я бы даже на выпускной пошел, даже пригласил бы туда Ханну Берман, дочь маменькиной подруги, которую мне с детства прочили в невесты…

Прислушиваясь к шуму воды, я перекатился на живот, сполз на пол и дотянулся свободной рукой до вороха одежды, который Карла оставила на кресле. Схватил лифчик, еще хранивший ее тепло, забрался обратно на диван и уткнулся носом в этот клочок простой черной материи, безо всяких рюшечек и кружавчиков, пахнущий женщиной, которой рано или поздно прикажут меня убить.

Стоит удовлетворить одну потребность, как тут же возникает другая, и так по бесконечному беспросветному кругу. Едва шум воды за стенкой утих, я приподнялся на локте и бросил лифчик обратно.

Глава 11

Я смотрю в окно на высокую кирпичную стену, отделяющую меня от мира, где я когда-то жил. Мира правил, последовательностей и алгоритмов. Мира, где каждый должен работать в поте лица, чтобы обеспечить потомство, которое тоже будет работать в поте лица, и так до окончания веков. Проходить собеседования, обращаться в инстанции, решать бесконечные проблемы и вовремя оплачивать счета, чтобы к концу жизни было, о чем рассказать внукам.

Для меня этот мир исчез навсегда. Остались лишь трещины в асфальте и ржавые железные решетки. Лишь столовая с пластиковой посудой, стиральные машины в ряд, качалка и незатейливые афоризмы Тарека, словно система аксиом, отражающая его житейскую мудрость. А еще Мишель с золотыми рыбками, книгами на полках и дипломами на стене. Я смотрю в окно, молчу и мечтаю вернуться в прачечную. Все вокруг – суета. Бесцельное колебание воздуха. Пересылка данных от одного узла к другому, без расшифровки, обработки и осмысления.

– Получается, ты не задумывался о ее истинных мотивах? – говорит Мишель, – Тебе не показалось странным, что Карла Валетта с самого начала не заставила тебя воровать?

«Что тут странного?» – думаю я.

Если бы тезисы Тарека хоть капельку отражали реальность, и деньги действительно правили миром, жизнь походила бы на захудалую ролевую игру. Дольше просидел за компом – больше набежало монет. Обменял их на плюшки – прокачал скиллы. Кто не с нами – тот против нас. Но я не пытаюсь переубедить Мишель. Во-первых, за десять минут не уложишься, во-вторых, ей это не интересно. Ей проще выслушать обычную мою пургу о тяготах пубертатного периода. А потом с умным видом заявить, что будь у меня здоровые отношения с матерью в раннем детстве, я не влюбился бы, как последний придурок, и не совершил бы безответственных поступков, которые привели меня сюда.

В Библии есть такой оборот: «познать женщину». Древние мудрецы вообще любили познавать все подряд и писать об этом в своих свитках, надеясь, что потомки прочтут и чему-нибудь научатся. Но как я убедился немногим позже, в мире есть могущественные силы, которые заботятся именно о том, чтобы каждый человек наступал на грабли снова и снова, до окончания веков.

Что же до меня, за те две недели, что мы провели в гостинице на Монмартре, я познал Карлу Валетту. Не в библейском значении, а в моем собственном, куда более простом и понятном. Я обнаружил, что она избегает углеводов, прячет под черной краской раннюю седину, не выщипывает брови и носит серебряное колечко в пупке. Спать она любит на правом боку, заткнув одеяло меж коленей, терпеть не может запах духов, каждый месяц мучается от боли внизу живота, а по вечерам, не жалея себя, тягает железо в качалке.

Я выяснил, кем она хотела стать, когда вырастет, и что снится ей в предрассветные часы, заставляя улыбаться с закрытыми глазами. Что несмотря на набожную семью и христианскую школу, она никогда не верила в Бога.

Большую часть времени мы сидели на полу в номере, потому что сигнал вай-фай прилично ловился только у двери. Я выуживал по крупинкам данные с разных серверов, а Карла пила кофе и смотрела в экран через мое плечо. Она все еще пристегивала меня на ночь к батарее, но мы подвинули диван так, чтобы это не мешало спать. Я мог бы послать кому-нибудь сообщение, чтобы меня нашли и спасли, но мне этого больше не хотелось.

Раз в два дня я звонил домой из уличных автоматов. Маменька требовала подробного отчета о моих делах, здоровье и питании, но тут же перебивала, чтобы рассказать, что отец опять не явился на заседание суда, Джею выплачивают по страховке, а Ханна Берман заказала дизайнерское платье на выпускной. По вечерам мы смотрели фильмы. Карле, как и мне, нравились боевики с погонями и мордобоем, не нуждающиеся в переводе. Мы стирали одежду в прачечной через дорогу, покупали бутерброды в киоске и круассаны в пекарне, а порой просто сидели на балконе и смотрели на улицу.

Человеку не так уж много нужно для счастья. Кто-то, с кем можно незатейливо поговорить, либо ненапряжно помолчать. Закрытая дверь, кровать, компьютер, континентальный завтрак в полуподвальном буфете и никаких утренних подъемов, отбивающих желание жить. Лишь бы работал беспроводной интернет, а выйдя на балкон и перегнувшись через перила можно было увидеть похожие на пасхальные яйца купола собора Сакр-Кер.

Мы оба понимали, что скоро этому придет конец. Либо мы растратим все деньги, либо я найду того парня, и Карле придется завершить свою миссию и получить награду, ради которой она все это затеяла.

В нашем мире все еще несложно потеряться, впрочем, как и найти кого угодно, приложив достаточное количество усилий. Я тусовался на подпольных хакерских форумах. Прогонял сложные запросы по базам данных сотовых операторов. Ворошил архивы газет, доски объявлений, записи моргов и больниц. Не гнушался и кредитными компаниями, рискуя ненароком засветить собственное присутствие.

Кто бы что ни говорил о высоких материях, на деле жизнь состоит из скучной бытовухи. Учебы, работы, покупки еды в супермаркете, оплаты штрафов, разговоров по телефону и визитов к врачу. Каждый, кто вращается в этом колесе повседневности неизбежно подпадает под безмолвную власть статистических алгоритмов и оставляет свой уникальный след в недрах необъятной свалки информационного мусора.

Я узнал об Ауаде Мансури больше, чем принято знать о лучших друзьях и близких родственниках. Номер банковского счета, адрес электронной почты и название яхты, на которой он жил вместе с каким-то странным парнем, выполнявшим его поручения. Яхта была прописана в порту одного из курортных городов на Средиземном море. Он не пользовался сотовым, предпочитал рацию и навигатор. Встречался с двумя женщинами одновременно. Судя по сумме в фунтах стерлингов, которую он платил за депозитную ячейку в Лондоне, там хранилось нечто ценное. Возможно, самое дорогое, что у него когда-либо было. Я не сразу сказал Карле, что нашел его. Мне хотелось потянуть время, остаться здесь как можно дольше, лучше всего – навсегда.

На исходе второй недели я позвонил маменьке из телефонной будки на набережной, возле летнего парка аттракционов. Карла стояла рядом, под пластиковым козырьком. Мне было неловко оттого, что она слышала разговор до последнего слова, учитывая склонность маменьки голосить в трубку, будто собеседник на другом конце линии глух и слабоумен одновременно.

– Тебе пора вернуться, и научиться брать ответственность за собственные поступки!

– Мне здесь нравится.

– Тебе уже почти восемнадцать, а толку ноль!

«Спасибо мама, я помню, сколько мне лет.»

– Из полиции больше не приходили?

– Нет, но один из них оставил номер, а я и забыла. Запиши, перезвони ему.

– Хорошо, когда вернусь, я обязательно…

Но маменька уже диктовала, не интересуясь, есть ли у меня карандаш. Ну а как же, я ведь давно мечтал пообщаться с каким-нибудь детективом и рассказать ему, как провел лето.

– А, вот еще забыла, – воскликнула она, когда я собрался попрощаться, – звонили из школы. Они нашли того, кто украл экзамены. Тебе разрешили вернуться и все пересдать, совершенно бесплатно! Им ведь не нужен скандал, хотя я уже обратилась в местную газету…

Похоже, я должен быть благодарен парню, взломавшему школьную сеть. Одна беда: это было так давно, что я уже забыл его чертову фамилию.

Мы с Карлой сидели на каменных ступенях и смотрели на прогулочный катер, проплывающий под мостом. Я пил сок, она курила. В воздухе витало едва заметное предчувствие необратимых перемен.

– Зачем ты это делаешь? – спросил я, – Ведь есть куда более комфортные способы зарабатывать деньги.

Она устало пожала плечами.

– Не уверена, что тебе нужна эта информация, но дело действительно не в деньгах. Дело в прошлом.

– Что было в твоем прошлом, Карла?

– Война. Она шла она так долго, что все забыли, кто и зачем ее начал. Одних людей она создала, воспитала и закалила, других растоптала и уничтожила. А я подхватила войну, как заразу, и много лет ношу ее в себе. Ты говорил, ученые обнаружили, будто прошлого не существует? Как бы ни так. Я готова на что угодно, лишь бы заменить собственное прошлое на нечто банальное, вроде твоего городка в Нью-Джерси.

– А что сделал Ауад Мансури? Почему его нужно убить?

Она с неожиданной злостью швырнула окурок в Сену.

– Сам по себе он не важен. Просто задание. Важно, что человек, который заказал его, сможет избавить меня от воспоминаний. Заблокировать их к чертям, раз и навсегда, о большем я не прошу.

Она помолчала немного, глядя в сторону.

– Только не надо меня жалеть, окей? Ты спросил, я ответила. Закроем эту тему.

– Значит, ты родилась не в Бразилии?

– Никогда там не бывала.

В последний раз открыв Винсов ноут, я подождал, пока загрузится система, и придвинулся к Карле, чтобы она смогла заглянуть в экран. Чуть заметно шевеля губами, она вчитывалась в строчки цифр, имен и адресов. Прядь ее волос выбилась из прически и коснулась моей руки.

– Я запомнила, – сказала она отстраняясь, – можешь уничтожать.

– Уверена?

Карла кивнула, и я запустил утилиту.

Бессмысленность моей работы, как и любой другой работы, если смотреть в масштабах вечности, может быть замерена в процентах и наглядно выведена на экран в форме полоски буфера и вертящихся песочных часов.

– Что теперь? – спросил я, когда жесткий диск был зашифрован таким длинным ключом, что даже мне надоело бы его вводить.

Она подошла к парапету.

– Это хороший компьютер, Карла, его можно отформатировать и…

Она молча взяла ноут у меня из рук и бросила в мутную воду. Бессмысленность проделанной работы с тихим всплеском ушла на дно, а поверх нее проплыл речной трамвай с туристами на палубе.

Глава 12

Самир приветливо улыбнулся, сверкнув двумя золотыми зубами и одним платиновым, вышел из-за стойки и поцеловал Карле руку. Как и в прошлый раз, мы оказались единственными его клиентами. Заведение было так затейливо спрятано среди похожего на восточный базар скопления вывесок, мелких лавок, мастерских и закусочных к северу от бульвара Клиши, что найти его, не зная точного адреса, казалось невозможным.

Мы заняли один из столов, застеленных газетной бумагой, с трудом втиснутых в комнату с потолочным вентилятором, засиженным мухами телевизором и плакатом на стене. Хозяин принес пепельницу и лимонад в пластиковой бутылке, а потом скрылся на кухне, отделенной бамбуковой занавеской. Пока мы сидели, принюхиваясь к запаху жареного мяса, я рассмотрел плакат. Там был изображен флаг с кедровым деревом на белом фоне и плачущая женщина, воздевшая руки к небу. Поперек груди женщины шла угрожающая надпись арабской вязью, из которой я разобрал только восклицательный знак.

– Не нравится мне это, – сказала Карла.

– Что именно?

– Самир. Он сегодня какой-то не такой.

– А разве в прошлый раз он не…

Дверь открылась, и с улицы зашли двое. Парень атлетического сложения в джинсах и черной футболке, а за ним лысеющий мужик лет пятидесяти, в мятом пиджаке и с пузом, нависшим над ремнем брюк. Они могли бы сойти за двух работяг, желающих недорого пообедать, если бы парень не держал наготове дробовик, взведенный и снятый с предохранителя.

Карла медленно достала пистолет, держа его двумя пальцами за приклад, наклонилась, положила на пол и оттолкнула ногой. Я продолжал сидеть с пластиковым стаканом в руке, и старался не представлять себе, как неэстетично будут выглядеть ошметки моих мозгов поверх плаката с флагом, если этот придурок выстрелит. Хотелось одновременно допить лимонад, чихнуть и пописать. И сказать какую-нибудь глупость. И оказаться подальше отсюда. Под потолком летала муха, издавая гулкое заунывное жужжание.

Грузный мужик запер входную дверь на щеколду, повернул обратной стороной табличку «открыто» и покрутил жалюзи. Руки у него были пухлые и неуклюжие. Он отодвинул стул и с облегчением плюхнулся на него своей рыхлой задницей, а парень с дробовиком остановился по другую сторону стола.

Толстяк что-то сказал, Карла ответила. Он сказал что-то еще, она ответила снова. Он с усилием поднялся со стула, подошел и влепил ей пощечину, от которой даже взрослый мужик улетел бы в другой конец комнаты. Карла вытерла кровь с разбитой губы и обозвала его одним из выученных мной французских ругательств.

– Ээ, а можно в туалет? – спросил я.

Мужик посмотрел на меня, словно только сейчас заметил, и произнес, сильно коверкая слова:

– Ты ломать мой банк, брать деньги и компьютер?

Так вот в чем дело.

– Я.

– Винс говорить, это невозможно.

– Для идиотов – невозможно, – сказала Карла.

Мужик ударил ее еще раз, теперь она не стала обзываться.

– Нельзя обижать Большой Жозе, – сказал мужик многозначительно, – кто обижать большой Жозе, тот умереть молодой и здоровый. Винс очень больной, – он показал на свой нос, – врач, лекарство, расходы. Люди говорят, Большой Жозе кинули. Нехорошо.

Сделав несколько кругов вокруг вентилятора, муха приземлилась на ствол дробовика, поразмыслила пару секунд и переместилась на горлышко бутылки с лимонадом. Я хотел отогнать ее, но вспомнил, что лучше не делать резких движений.

– Я верну ваши деньги, – сказал я.

– Пять тысячи евро, новый компьютер.

– Но мы взяли только три тысячи!

– Проценты. Авторитет. Люди говорить Большой Жозе лох.

– Хорошо, – сказал я.

– Одна неделя. Потом проценты больше.

Муха, из нас всех облюбовавшая парня с дробовиком, наконец села ему на нос. Он передернул плечами и резко потряс головой. Едва я собрался возразить, что накрутка за моральный ущерб бессовестно завышена, Карла воспользовалась моментом. Она двинула телохранителя Большого Жозе ногой под колено, ударом руки направила ствол в сторону. Когда парень повалился на пол, Карла завладела дробовиком и добила свою жертву прикладом в ухо. Все это заняло долю секунды.

Увлеченный красотой ее движений и скоростью реакции, я не заметил, как в руках толстяка появился короткоствольный автомат, направленный мне в лоб. Это все так же грозило попаданием моих мозгов на плакат, но с меньшим радиусом рассеивания. Слабое утешение.

– Женщина быть хороший жена и рожать дети, – сказал Жозе, – женщина драться – нонсенс.

– Сам ты нонсенс! – ответила Карла тяжело дыша, и бросила дробовик в сторону.

– Уходи, – сказал он, – одна неделя. Потом процент расти, а Жозе – серчать.

Повторного предложения мы не ждали.

В номере Карла умылась холодной водой, и некоторое время осматривала в зеркале свою распухшую нижнюю губу.

– Тебе очень больно?

– Ерунда, – сказала она, – время все вылечит. Зря ты пообещал вернуть ему деньги. Где ты их возьмешь?

– Придумаю что-нибудь.

Закатные лучи мягко сползали по жестяным крышам, приглаживали листья плюща на стенах старинных домов. Мы сидели на нагретом за день кафельном полу балкона и смотрели вниз на улицу сквозь резную чугунную решетку.

– Кажись, для Самира мы больше не клиенты ви-ай-пи, – сказал я.

– Вот ублюдок, – ответила Карла, – спалила бы к чертям его рыгаловку, только вот легче от этого не станет. Месть – бесполезное занятие.

Она посмотрела на свои руки. Костяшки пальцев правой были разбиты в кровь.

– Все еще не могу поверить, что ты добровольно в это ввязался.

– Он ударил тебя по лицу. Я должен был его остановить.

– Представляешь, что будет, если через неделю ты их не принесешь? Он станет бить уже тебя, и не только по лицу. А тебя, похоже, никогда не били.

– Ну почему, вот в седьмом классе был у нас один пацан…

– Энди Розенталь, ты безмозглый придурок! Это все, что я могу сказать.

– Сочту за комплимент.

Мы помолчали некоторое время, наблюдая как меркнут солнечные блики, как зажигаются фонари и нарастает гул голосов в барах и ресторанах на площади за углом.

– На кой тебе защищать меня? – спросила Карла, – Тебя он трогать не собирался.

– Да что такое пять тысяч евро, мелочь, по сути! Ради тебя я готов украсть куда больше. Если попросишь, я вообще все на свете сделаю, даже невозможное.

Она покачала головой, снова посмотрела на свои руки.

– Зря ты в меня влюбился, парень. Я для этого не гожусь.

В тот вечер она не стала пристегивать меня к батарее.

Я проснулся в полете, на полдороге от вершины скалистого утеса к белым бурунам волн. В комнате было темно и тихо, а запахи сигарет и кокосового шампуня больше не скрадывали пустоту. Мне не нужно было поворачивать голову, чтобы убедиться, что Карлы нет.

Я лежал и смотрел в потолок, а она уходила. Стук ее каблуков по стылому утреннему асфальту отдавался эхом от каменных стен. Жесткие черные локоны подпрыгивали на плечах в такт шагам. Пистолет покоился в кобуре под левой грудью, пригретый ее теплом.

Она уходила так же необратимо, как растворяются во времени упущенные возможности, как исчезает все случайное и прекрасное, оставляя в душе гулкую тоскливую тишину. Слишком сильная, чтобы жаловаться, слишком гордая, чтобы просить.

Если бы я только мог взломать эту хрупкую базу данных, которая называется человеческой памятью, и удалить оттуда зло, посеянное всеми, кого она встретила до меня. А вместо варварских попыток загубить недоступное совершенство, я заполнил бы таблицы до краев своей горькой, невостребованной любовью, отвергнутым теплом и обманутым доверием, восстановил бы из горстки нулей и единиц то, к чему никто другой не был вправе прикасаться. Я сделал бы все, чтобы она меня полюбила.

Глава 13

Поднявшись с дивана, я бесцельно побродил по комнате, вышел на балкон. Утро было промозглым. Вернувшись в номер, заметил, что из-под моей подушки что-то торчит. Тонкая пачка банкнот и два паспорта – настоящий и поддельный. Я ей больше не нужен, она отпустила меня, снабдив деньгами на обратный билет.

Зазвонил телефон, я на автомате снял трубку.

– Большой Жозе ждать неделя и найти тебя на другой конец света!

Очень хотелось послать его лесом, но я промолчал. Сунул деньги и паспорта в карман джинсов, валявшихся на полу, перебрался на кровать и припал щекой к подушке, все еще хранившей запах Карлы.

Часов в десять я снова открыл глаза. Солнечный свет из-под золотистой портьеры делал комнату чуть более жизнерадостной, но не мог улучшить моего настроения. Он лишь мягко очерчивал ворох простыней, мои незагорелые ноги, деревянные балки на потолке, узорчатый ковер и картину с грудастыми девицами в старинных платьях, висевшую над телевизором. А также серый костюм и скучную физиономию мужика, сидевшего в кресле.

Я заметил его, лишь когда вылез из-под одеяла с намерением отлить. Нет, ну если кому-то нравится наблюдать, как я разгуливаю по номеру в несвежей футболке и трусах с изображением Губки Боба, которые маменька когда-то купила на распродаже, то пусть ему будет на здоровье. При Карле я бы постеснялся, а сейчас – плевать.

Я молча заперся в ванной. Почистил зубы, принял душ, высушил волосы и минут десять рассматривал в зеркале свое лицо. Занятно, что в семье у нас никогда не было рыжих, и волосы у меня непонятного оттенка, а вот щетина на подбородке огненная, как парик Рональда Макдональда. Воистину, загадка природы.

Когда я вышел, мужик, не поворачивая головы, произнес размеренным, как у киноактера, голосом:

– Не тяни время напрасно, оно разрушает материю.

– А Вселенная стремится к энтропии. – сказал я, – Достану я ваши чертовы деньги, хватит уже напоминать!

Он повернулся вместе с креслом, которое, впрочем, не было вертящимся. Только сейчас до меня дошло, на кого он похож. Такой же серый костюм носил координатор Карлы из офиса в Ля-Дефансе.

– Вы типа адвокат? – спросил я.

– Моя должность называется «суффет», что в переводе с древнефиникийского означает «судья».

– Как в Библии?

Он кивнул.

– Когда-то так называли представителей мирской власти в городе, где нет помазанного богами царя. Мое имя Озмилькар, но если тебе сложно это выговорить, можешь называть меня Оз, что означает «сила».

Мне очень хотелось присвистнуть. Или сказать «Привет, Оззи!», чтобы он завязал уже с пафосом и начал разговаривать нормально.

– В настоящее время суффетов двое, – продолжил он, – мы служим уже пять с половиной тысяч лет. Поддерживаем порядок, следим за доступом к знанию в пределах Ойкумены. Ищем тех, кто… Впрочем, неважно.

– А я знаю, чем вы занимаетесь. Заставляете людей убивать друг друга взамен на избавление от страшных воспоминаний. Типа торговцев дурью, только хуже и подлее.

– Ты напрасно торопишься с выводами. Пройдем, я объясню.

Он поднялся и подошел к двери.

– Можно, я надену джинсы?

Светить Губку Боба на всю Ойкумену не хотелось. Я расценил его молчание, как «да».

В коридоре, застеленном мягким ковром, пахло духами и играла ненавязчивая музыка. Мы вышли на лестничную площадку, где Озмилькар вызвал лифт. Когда кабина подъехала, створки, вопреки ожиданиям, не разъехались в стороны, а раскрылись внутрь, как в зале суда, и мы зашли в офис, в точности похожий на тот, где я пил кофе без сахара две недели назад. Блондинка в сером платье закрыла за нами двери, и наступила неуютная тишина.

– Секундочку, – сказал я, – мы же заходили в лифт…

– Ты живешь в двадцать первом веке, – произнес Озмилькар с едва заметной улыбкой, – пора осознать, что физический мир – не более, чем иллюзия.

Он указал широким жестом на кресло у панорамного окна, за которым простирались до горизонта крыши Парижа. В отличие от нашего номера, здесь ничто не загораживало вид.

– Садись, Эндрю Дж. Розенталь. И приготовься услышать нечто такое, о чем на Земле знают считанные люди. Хочешь кофе?

– Конечно. Две ложки сахара и побольше сливок.

– Смотри! – он кивнул на панораму и не дожидаясь моей реакции взмахнул рукой.

Париж медленно растворился, превратившись в утыканную башнями береговую линию южного Манхеттена, с длинными тенями, вертолетами в небе и свинцовым заливом вокруг. Озмилькар позволил мне глазеть на это пару секунд, затем снова сменил картинку, и мы оказались на крыше невысокого каменного здания у моря.

Яркое солнце окрашивало волны в линялый серо-голубой оттенок. Обшарпанные рыбацкие лодки покачивались у пристани. По узкой улице вдоль набережной, обгоняя разбитые ржавые грузовики, промчался желтый Ламборгини. Бородатый дед в тапках и длинном халате продавал кофе с телеги, украшенной бахромой. Он выкрикивал зычным голосом, рекламируя свой товар, и отмахивался от мух сложенной газетой. Полуразрушенная крепостная стена скрывалась под горстью одноэтажных домишек с плоскими крышами, на которых мужики в белых майках курили кальян.

– Где мы? – спросил я.

– Все там же, на Монмартре, – ответил Озмилькар, – а это Библ, блистательный мегаполис Древнего Востока. Место, где зародилась западная цивилизация. Финикия – страна, о которой известно слишком мало правды, и выдумано слишком много небылиц. Не беда, что сейчас Библ грязен и убог. Физический мир – лишь иллюзия, помнишь?

Я хотел спросить, зачем было ехать на метро до Ля-Дефанса, если офис помещается в кабинке лифта, когда блондинка принесла кофе. На отдельном блюдечке лежал круассан с шоколадом.

– Тебе известен самый надежный способ защитить информацию? – спросил Озмилькар.

– Нужно скрыть сам факт ее существования.

– Верно. Согласись, непростая задача. Мы якобы не существуем, но в то же время находимся в каждой точке времени и пространства одновременно. Эту комнату можно материализовать за любой дверью: хоть в спальне, хоть в чулане, хоть завтра, хоть тысячу лет назад, была бы необходимость. Люди, работающие на нас, считают, что их завербовали спецслужбы. Нам это на руку.

– Так что же вы делаете на самом деле?

– Сейчас просто поддерживаем. И хотим, чтобы так продолжалось.

– Поддерживаете что?

– Систему, разумеется. Все, что люди знают о Мире – Система. С уровнями доступа, потому что если все будут знать все, наступит Армагеддон. За одну жизнь невозможно накопить приличное количество знаний, но люди перехитрили нас и научились записывать. К счастью, следующие поколения не всегда могут разобрать каракули предков, а зачастую и вовсе ими не интересуются. В человеческой истории немало глупостей и неправды, но другого прошлого для вас, простите, не предусмотрено.

– Получается, это не обман, и вы действительно манипулируете прошлым.

– Мы манипулируем информацией о прошлом, хотя в сущности это одно и то же. Случается нам менять и настоящее, и будущее. Но прошлое опасней, люди в него слишком сильно верят.

– А почему, кстати, я должен верить вам? Может вы просто, не знаю, иллюзионист?

Он хлопнул себя по бедру и рассмеялся громким наигранным смехом.

– Ты помнишь, что было две недели назад, приятель? Как с твоей маменькой беседовали полицейские? Почему же ты до сих пор на свободе? Думаешь, тебя невозможно вычислить по звонкам? Или воображаешь, будто твои похождения в интернете не интересны федералам? Или что можно вломиться в чужой офис, уничтожить собранную нелегким трудом информацию, а потом сесть в самолет и бесследно исчезнуть? Это довольно смешно, Эндрю Дж. Розенталь. Ты ведь не настолько наивен?

– Значит, вы прикрываете меня. Но зачем?

Он вспомнил про панорамные окна, взмахнул рукой и перед нами появилось морское дно с затонувшим кораблем, стайками рыб и амфорами, полузасыпанными песком.

– Знакомо, не так ли?

Я молча жевал круассан. Понятие «слишком много информации» только что вышло на новый для меня уровень.

– Знаешь что такое «левантизм»? – спросил Озмилькар, – Он же принцип «если работает, ничего не трогай». Это наше, ближневосточное, изобретение. Пришлось долго и тяжело работать, чтобы стабилизировать ваш мир, и мы порядком утомились. Бывают баги, иногда система не реагирует и приходится ее перегружать. На днях мы даже вернули ее на полгода назад, потому что не знали, в чем проблема. Но в целом она стабильна.

– Не понял, – сказал я, – это как Windows-98?

– Это метафора, чтобы тебе было проще. Но тогда скорее Windows XP до выхода первых патчей. Стабилен, но не без изъянов. Не без вас, красавчиков, с которыми непонятно, как поступить.

– Без каких таких «нас»?

– Отдельных представителей человечества, которые по неизвестной причине имеют больше доступа, чем должны. Сначала вы угадываете пароли и ключи, великолепно решаете кроссворды. О вас не нужно беспокоиться, пока вы не переходите черту. Но порой вы начинаете угрожать стабильности. И тогда вас нужно либо до бесконечности прикрывать, либо…

– Но чем конкретно я угрожаю Системе?

– Ты только вчера пообещал одному проходимцу достать за неделю пять тысяч евро, не догадываясь, что проходимец потребует еще и еще.

Я хотел было спросить, откуда он об этом знает, но вспомнил, на кого работает Карла.

– Деньги сами по себе ничего не значат, – продолжил он, – но их оборот в мире должен происходить по определенным алгоритмам, иначе воцарится первобытный Хаос. Кроме того, проходимец может поинтересоваться, как именно ты это делаешь, а вот этого мы уже совсем не хотим. Ни о тебе, ни о нас никто не должен знать. Иначе придется обнулять все и начинать сначала. Ты, вероятно, считаешь нас лентяями, но, приятель, попробуй просидеть здесь бессменно пять тысяч лет.

– А что бывает, когда вы возвращаете систему во времени?

– Для людей ничего не бывает. Они не помнят, что однажды уже прожили этот отрезок.

– То есть, если вы вернете мир, скажем, на три недели назад, я не встречу Карлу и не буду об этом помнить?

Он кивнул.

– Это еще ерунда. Однажды пришлось вернуться на три тысячи лет назад. Не представляешь, как жалко было проделанной работы. Но выбора не было. Поэтому слушай. Это – первое и последнее предупреждение. Тебе нельзя расшатывать реальность, иначе мы сделаем так, чтобы ты и вовсе никогда не родился. Решай свои проблемы, как все обычные люди. Уверен, у тебя получится. И помни, мы следим за тобой, мы всегда рядом.

Покинув офис Озмилькара, я снова оказался в гостиничном коридоре, вызвал лифт и спустился на первый этаж. Девушка за стойкой сказала, что комната оплачена до сегодняшнего утра, а значит, освободить ее нужно через час. И что мне полагается континентальный завтрак. Мир продолжал вертеться, люди вокруг работали в поте лица, и вроде бы ничего не изменилось.

Мне некому было рассказать о том, что произошло этим утром. Скорее всего, оно и вовсе не происходило. За дверями лифта скрывается всего лишь кабинка лифта, финикийская культура исчезла с падением Карфагена, а подлый Самир мог подмешать галлюциногенной дряни в лимонад.

Глава 14

«А в чем, собственно, трагедия – никогда не родиться?» – думал я, наливая себе большую чашку горячего шоколада. Знал ведь с детства, что маменька не собиралась заводить именно меня. Она хотела девочку. Однажды, сильно разозлившись, я сказал ей, что лучше бы она вовремя сделала аборт, а не доставала бесконечными упреками в вещах, которые я не могу изменить. Это был единственный раз, когда мне удалось задеть ее по-настоящему.

Занятно получается: я удалял информацию с обычных, человеческих серверов, чтобы прикрыть задницу придуркам, которые платили за это Джею. А в то же время Озмилькар и второй, как его там зовут, удаляли ее со своего суперсервера всея Вселенной, чтобы прикрыть меня. Выходит, у нас с ним есть нечто общее. Впрочем, это не важно. Главное, что Большого Жозе никто ниоткуда удалять не собирается, а денег у меня все так же нет, как и планов на ближайший день.

Я намазал на тост масло и малиновый джем, залил молоком хлопья и заметил с тоской, что впервые завтракаю здесь в одиночестве. Может, я совсем поехал мозгами, придумываю себе пространственные иллюзии и виртуальных собеседников, только чтобы забыть о том, что Карла ушла? Но зато я теперь свободен. Я взрослый и самостоятельный, могу делать что хочу. Например, попытаться ее вернуть.

– Подожди, – останавливает меня Мишель.

Она морщит лоб и постукивает накладными ногтями по столешнице.

– Карла использовала тебя, чтобы собрать информацию. Сама ввязалась в конфликт с человеком из криминального мира. Знала, что ты вызвался отдать деньги, которых у тебя нет. Она фактически похитила тебя, и две недели пристегивала к батарее. После всего этого, ты решил ее найти?

– Я же знал, куда она направлялась.

– Не верю. Ты не настолько бесхарактерный. Ты должен был понимать, что совершаешь ошибку.

– Я и понимал. К тому же, мне доходчиво объяснили.

– Кто?

– Да откуда мне знать, как звали тех двоих? Здоровые такие, в черном. Когда я собрался купить билет на поезд, они подошли и сказали, что уехать из города – плохая идея. Сначала, говорят, отдай долг, а потом можешь проваливать. Привет от Жозе, одним словом.

– Что же ты сделал?

– Нужно было успокоиться и подумать. Я пошел в интернет-кафе, где четыре часа рубился в онлайновую игру со своими парнями. Те еще удивились, куда я пропал, и почему подвожу команду. Хорошо, что некоторые вещи в мире остаются неизменными.

Ближе к вечеру я составил план, точнее, список. Прямо там, сидя у заляпанного чужими пальцами монитора, я открыл новый файл и выписал в столбик всех людей, кто мог бы одолжить мне несколько сотен баксов. Решил не выпендриваться и собрать сумму законным путем.

Первым я написал Джею, он ответил через пару минут:

«Сволочь ты, Розита! Развлекаешься в Европе, пока я тут жру через трубочку.»

«Мне жаль, чувак.»

«Клал я на твою жалость.»

«Ты хоть девку нашел себе, или все такой же лох?»

«Джей, а помнишь, ты обещал отдать мне деньги? Они мне сейчас очень нужны.»

«Забудь, Розита.»

«У меня проблемы. Серьезные. Помоги, чувак.»

Он долго не отвечал, а потом и вовсе меня заблокировал. Список потенциальных кредиторов уменьшился на один пункт.

Я вышел на улицу в поисках телефона. Побродил немного кругами, понаблюдал, как зажигаются первые фонари, как нормальные люди спешат с работы домой: к семье, ужину и телевизору. Сейчас я даже немного завидовал им. Продавец хот-догов сворачивал свою тележку и пересчитывал дневную выручку. Двое рабочих торопливо расклеивали на заборе рекламные плакаты. Я увидел анонс какого-то фильма про маньяка и вспомнил о Ванессе. В списке ее, разумеется, не было. Но я знал ее номер, настоящий, личный, ревностно оберегаемый от всех. Она делала хорошие деньги, и полгода назад сама намеревалась меня отблагодарить.

Скользя взглядом по надписям, нацарапанным вокруг уличного телефона, я соображал, что надо сказать. Признаться честно и попросить в долг? «Ванесса, слушай, ты меня, конечно, не помнишь, но тут такое дело…» Я ведь отдам, обязательно, никуда не денусь. Или соврать, что удалил из сети не все ее позорные видюхи, и под этим соусом… Я бросил взгляд на свое отражение в пластиковой перегородке. Кто-то написал на ней фломастером слово, по-французски означающее «говнюк».

Ванесса помнила мое имя, и ни капельки не сердилась. Ведь я такой милый и наивный. Что делаю в Европе? А просто так приехал, по глупости. Забавно, как в мире экономических интересов, лжи и похоти еще остались люди, способные совершать поступки без смысла. Сейчас она в Милане, снимается для каталога. Потом едет в Таиланд делать рекламу. В Париж вернется к выходным. Да, у нее есть парень, но мы же просто друзья, а друзья могут подъезжать в любое время.

– Запомнишь адрес? – спросила она.

– Разумеется!

Я забавен, и жизнь забавна. Полгода назад Ванесса собиралась переспать со мной из благодарности. А сейчас, получается, я вынужден просить у нее деньги под честное слово. Ну его нафиг. Я не решился озвучить, ради чего звоню.

Вместо этого, забросив в телефон новую монету, набрал мобильный отца. Прождал десять гудков и собирался дать отбой, когда он ответил резким, нетерпеливым тоном.

– Кто это?

А ведь мы так и не помиримся, понял я внезапно. Когда-нибудь он умрет, а я, по законам штата Нью-Джерси, унаследую его имущество, и потрачу на что-нибудь особенно бестолковое. Я не приду на его похороны, как и обещал.

– Если это опять насчет повестки, то ну вас в задницу! Я ничего ей не должен, – сказал он и отключился.

Отец мог дать мне денег, если бы я пересилил себя и заговорил.

– Здравствуй, мама, как у тебя дела?

– Не очень. Дом пришлось продать.

– Честно говоря, он мне никогда не нравился. И район тоже, и город.

– Знаешь, – сказала она, – вчера я перебирала вещи, и нашла в подвале коробку с твоими игрушками, которые забыла пожертвовать бедным. Гнутая железная дорога, части конструктора, черепашки Ниндзя с обломанными ногами. Глядя на них, я поняла, что никогда не была хорошей матерью.

«Ой», – подумал я, – «только не это, только не сейчас!»

– Я стремилась избавиться, – продолжила она, – от одежды, едва ты из нее вырастал, от игрушек, рисунков, даже от фотографий. Все они казались мне неудачными. Ты плакал, когда я выбрасывала вещи, приходилось делать это ночью, втихаря. Казалось, что тебя слишком много, и в доме, и в жизни, что будь у меня девочка, в них царил бы порядок. А потом ты просто закрылся в своей комнате, стал таким тихим и незаметным, что, приходя, домой невозможно было определить, есть ты или нет. Я поначалу радовалась, затеяла ремонт, навела красоту. И только вчера осознала, что у меня давно уже нет ребенка.

– Мама, – пытался перебить я, – пожалуйста, перестань. Ты нормальная мать, не хуже других. И с девочкой тебе наверняка было бы легче и интереснее. Ты не виновата…

Она не слушала. Она тихо плакала в трубку, а я не знал, что добавить. Но в списке больше не оставалось номеров.

– Ты могла бы перевести мне денег?

Она перестала всхлипывать.

– Что-то случилось?

– Ничего. Просто я здесь уже две недели и сбережения закончились. Но я найду подработку и все отдам.

– Сколько?

– Пять тысяч евро.

Она молчала.

– Было же наследство деда, которое я должен получить в восемнадцать лет? Нельзя как-то снять эти деньги раньше?

– Не знаю, во что ты вляпался, – сказала она, – но я куплю тебе билет на самолет. Возвращайся, твое место здесь.

Я сел на скамейку, отогнав воркующих голубей. Безумно хотелось снова оказаться рядом с Карлой и рассказать ей, какой я беспросветный неудачник. Хотя нет, лучше ничего не рассказывать, просто посидеть и помолчать. Больше мне ничего не хотелось.

Интернет-кафе у вокзала работало круглосуточно, и казалось подходящим местом, чтобы переночевать. Я вынырнул из игры после полуночи, купил в автомате кофе, ни на секунду не бодрящий и противный на вкус. У меня появилась идея. Из тех, что не спасают из беды, а лишь грозят новыми и удивительными приключениями на мою наивную задницу. Нет, серьезно. Дорога, вымощенная подобными идеями, ведет в никуда.

Я подумал, что Карла, возможно, еще не успела застрелить Ауада Мансури. Если она провалит задание, суффеты не станут менять ее прошлое, а значит, она не забудет меня. Долго еще будет вспоминать нехорошими словами.

Мужика нужно предупредить, и заодно попросить денег. Я знаю адрес его электронной почты, видел цифры на банковском счете. У меня есть компьютер и целая ночь впереди. И черт возьми, почему я не подумал об этом раньше?

Следующие два часа ушли на сочинение письма.

«Ты не знаешь, кто я, зато я знаю, кто хочет тебя убить…» – нет, не годится. Пафосно, фальшиво, сразу полетит в корзину.

«Меня зовут Энди, и я могу угадать ключ от любого шифра. Поэтому…» – а еще я владыка Вселенной и повелитель миров. А значит, место мне подле других владык, в закрытом заведении со строгими санитарками.

Кстати, посылать это электронной почтой – безумие, особенно из интернет-кафе. Каждый дурак может перехватить и прочесть. Ауад не поверит, что великий хакер всех времен и народов настолько туп. Можно использовать шифр, но какой? Даже если он захочет прочесть сообщение, неизвестно, сколько времени на это уйдет. Придется оставить дешевые шпионские затеи.

В четыре утра, силясь не клевать носом в липкую клавиатуру, я решил, что отправлю, как есть. Шанс, что он поверит, в любом случае невелик. Я написал три предложения и, не перечитывая, отослал человеку, которого, возможно, уже нет в живых. Почистил историю посещений в браузере и пошел к автомату за очередной дозой химической отравы. Теперь можно расслабиться и порубить виртуальных врагов. Так или иначе, ни на что другое я сейчас не способен.

Пластиковые стаканы закончились, и мне пришлось наблюдать, как струйка водянистого коричневого напитка уходит в поддон. Я вернулся к экрану, поскреб ногтями щетину на физиономии, зевнул, потянулся, без особого энтузиазма проверил почту. В ящике, выделенное полужирным шрифтом, лежало новое письмо.

Часть вторая – Хроника вечной войны

Глава 15

Долина Бекáа, Ливан,

Апрель 1983

Если бы лет тридцать спустя у рядового роты «бет», второго пехотного батальона израильской дивизии 252, Ярона Царфáти спросили, было ли ему страшно на войне, он фыркнул бы и развел руками. И вовсе не потому, что страшно не было. Просто за всю свою жизнь Царфати так и не научился отвечать на абстрактные вопросы.

Поначалу затея пересечь границу и лично проучить говнюков, которые стреляли по северу страны ракетами, казалась ему забавной. «Мы им покажем», – говорили все вокруг, – «они у нас еще станут шелковыми и сговорчивыми, как элитные проститутки».

На деле оказалось, что война – это совсем не весело, а скорее тупо, бессмысленно и тоскливо. Большую часть времени приходилось сидеть и ждать. Приказа о наступлении либо отступлении, новостей, обеда в запаянной пластиковой коробке, посылки с шоколадками, собранной учащимися средней школы в северном Тель-Авиве. Царфати предпочел бы засаленный номер «Плейбоя» и банку пива, но никто не догадался его спросить.

Иногда на войне было страшно, но чаще – скучно, и все вокруг раздражало до зубовного скрежета. Особенно сейчас, через год после вторжения, когда уже проиграна битва под Султан-Якубом, убит Башир Жмайель, палестинцы изгнаны в Тунис и подписан мирный договор, подразумевающий вывод войск с территории отныне дружественного государства. Когда пора уже возвращаться домой, но приходится сидеть без дела, прячась за бетонными стенами и мешками с песком, в этой высокогорной дыре, где ровным счетом ничего не происходит. Только древние развалины выше по склону, сонная деревушка у дороги, облака в небе и красные анемоны в зеленой траве, словно капли бесцельно пролитой крови. Только в полдень уже сейчас невыносимое пекло, а ночью такая холодина, что не чувствуешь собственных ног.

Пусть долина Бекаа и кишела, судя по донесениям разведки, обнаглевшими террористами, здесь было пугающе тихо, особенно в сравнении с прочими местами, где Царфати успел побывать.

Он помнил пыльные полуразрушенные поселки, раскиданные вдоль прибрежного шоссе, тянущегося мимо Тира и Сидона на Бейрут, в которых не прекращалась стрельба, ругань, и развеселая хриплая музыка из выставленных на подоконники приемников. На крышах сидели парни в гражданском и с гранатометами, а на обочинах лежали распухшие от жары трупы то ли сирийских солдат, то ли палестинцев, то ли наемников, приехавших за легким, но рискованным заработком со всех концов света.

В лагерях беженцев, через которые было приказано проезжать не останавливаясь, толпились вдоль дороги визжащие старухи в черном, размахивая фотографиями погибших детей. Днями и ночами там голосили сотни раненых, увечных и потерявших рассудок от беспросветно долгой войны.

После свиста и рокота, сопровождающих ночные обстрелы, после запаха свежей и закисшей крови, гари и едкой пыли, оставшейся от некогда благополучного чужого быта, после вони немытых тел, испражнений и гниющего месяцами мусора, долина Бекаа казалась частью другого мира. Она пахла свежестью, пряными травами и ветром с гор.

Здесь можно было часами наблюдать, как пчелы собирают нектар. Или слушать песни на магнитофоне, украденном в брошенном коттедже в пригороде Бейрута. Или курить добытые там же сигареты Мальборо, стоившие дурных денег дома, но легко доступные здесь.

Больше всего Царфати ненавидел ночные бдения, когда нужно вылезать из спального мешка и торчать на холоде, рискуя простудиться или получить снайперскую пулю. А еще сильнее ненавидел он умников, с которыми невозможно нормально поговорить.

Вот например, Ройтман. Через тридцать лет и не вспомнить уже, как его звали: то ли Натанэль, то ли Михаэль… Сынок богатых родителей, уважающих европейское кино, фаршированную рыбу и растворимый кофе со сливками. Отпрыск сотрудников министерства, куда мать Царфати не взяли бы уборщицей. Впрочем, она и не пыталась. Какой смысл, если пособие по бедности ненамного ниже зарплаты? В Израиле такие, как Ройтман, не общаются с такими, как Царфати. Зато в Ливане этот ноль без палки стал называть его братишкой и лицемерно хлопать по плечу. Дескать, чем война – не плавильный котел? А уж в прицеле снайпера да в форме все будут на одно лицо.

– Знаешь, – сказал Ройтман, – странное здесь место. Деревня всего в двух километрах, а они не приходят.

«Есть в этом что-то», – подумал Царфати, глядя на мерцающие в прозрачном горном воздухе огни дальних селений. Всегда и везде они приходили, эти так называемые «мирные жители». Дети, старики, реже женщины в платках. Иногда приносили кофе с кардамоном, настоящий, черный и сладкий, в стеклянных пиалах на мятом медном подносе. Командование предупреждало, что могут и отравить, но все пили. Парни лет десяти-двенадцати подтягивались стайками, иногда стояли поодаль и наблюдали, иногда что-то клянчили. Никто из солдат уже не разбирался, где чужие, а где союзники. Все гражданские были в одинаковой степени дружелюбны, и все они могли бросить камень, а то и просигналить снайперам.

А здесь, в долине, и впрямь было слишком тихо для шумного, чумазого, одуревшего от войны Ливана. Будто весь форпост, вместе с колючей проволокой, кухней, спальными мешками, сортиром, пулеметами и командиром взвода Авнéри, провалился в трещину меж миров. Так мог бы подумать Царфати, если бы умел мыслить абстрактными понятиями. Вместо этого он достал из-под бронежилета красную пачку и закурил.

Меж синих ночных облаков, плывущих вдоль края бетонного козырька, показался тонкий месяц, похожий на спусковой крючок автомата. Когда-то в это время года ханаанеи отмечали весеннее равноденствие распитием молодого вина из глиняных кувшинов с остроконечным дном, которые они втыкали прямо в мягкую красноватую землю, уже тогда знавшую вкус и запах человеческой крови. Жрицы, охваченные религиозным пылом, отдавались жрецам на глазах у толпы, оракулы предсказывали грядущее, на зеленых склонах холмов расцветали красные анемоны.

В середине весны в этих краях праздновали мистерию Адониса, погибшего и воскрешенного Астартой. Воспевали завершение еще одного цикла жизни и смерти, еще одного витка на спирали вечного чередования нулей и единиц.

Но рядовой Царфати ничего об этом не знал. Даже если бы он чуть прилежнее учился в школе, запомнил бы лишь идола Ханаанского, да идола Финикийского, порицаемых ветхозаветными пророками. Да фанатика Илию, вознесшегося на небеса. Да стенание Иеремии о скором крахе Сидона.

Царфати думал о том, что прекрасно понимает ливанских детишек, норовящих что-нибудь стащить, улюлюкающих и бегущих за колонной в надежде на горсть конфет в цветных фантиках. Понимал он и палестинцев, лезущих всюду, куда их пускают и не пускают, с напором пубертатных первобытных захватчиков. Понимал даже обкуренных, вонючих фалангистов, кичившихся своими крестами на толстых золотых цепях и пинавших ногами мертвых женщин.

Понимал куда лучше, чем Ройтмана, который мог бы поступить в инженерные войска или в разведку, наверняка ведь школу окончил с отличием. Лучше, чем людей, которые выходят на улицы Иерусалима и Тель-Авива, требуя прекращения войны. Лучше, чем безмозглое командование, упорно не желающее покидать чужую страну, где что с нами, что без нас, сильные продолжат угнетать слабых. Все эти важные богатые и лицемерные люди, уверенные, что имеют моральное право решать за других, в очередной раз позорно облажались.

Ночь и утро были тихими. На рассвете армейский грузовик подогнал с базы еду и канистры с питьевой водой. Царфати проспал положенные шесть часов и в полдень слушал вместе с парнями местные радиостанции. Ихаб, друз из нижней Галилеи, невысокий, плотный, не придирчивый к мелочам и по-детски смелый, переводил с арабского. Все любили Ихаба. За искренность, за умение вовремя и молча вылезти из укрытия, чтобы занять место пулеметчика, которому снесло полголовы снарядом. А также за забористую коноплю, которую тот добыл в западном Бейруте и поделился со всеми, хотя говорили, что религия запрещает друзам курить. Но какая, к чертям, религия, если все вокруг – один большой плавильный котел, и все равны перед смертью?

Дикторы христианских радиостанций жаловались на перебои с электричеством, на ошалевших бездомных собак, мародеров и ночные обстрелы. Мусульмане восхваляли Аллаха и рвались в бой. Сирийская армия продвигалась вглубь, израильская отступала к югу. Ихаб докрутил ручку приемника до конца и поехал в обратную сторону, поймав финал фестиваля Сан-Ремо. Жаль, что это всего лишь радио, а не телевизор: у итальянских певиц отменные сиськи.

– Вы видели развалины наверху? – спросил Ройтман, – Вчера под утро мне показалось, что оттуда доносится музыка.

– Ага, музыка, – сказал Ихаб, – конопля давно закончилась, а тебя до сих пор штырит. Если бы здесь кто-то был, мы бы об этом знали. Пусто вокруг, никого. Зря сидим, штаны протираем.

Говорили, в нижней Галилее Ихаба ждет невеста. Друзы, как и столетия назад, женятся в двадцать лет. Царфати вспомнил ливанских красоток, которых видел в христианском квартале Ашрафѝйе. Ничего так девки, вполне себе. Жаль, держатся высокомерно, будто они незаконные дочери царицы Савской. Ни поговорить нормально, ни поржать. Такого отношения Царфати не выносил с детства.

Его все больше раздражали эти так называемые союзники. Отморозки, живущие в коттеджах с отдельной парковкой, видом на море и видеомагнитофоном. Заносчивые, наглые и куда более жестокие, чем все вместе взятые палестинские и шиитские группировки. Те взялись за оружие оттого, что нечего было терять. А у этих было все – власть, деньги, красивые ухоженные женщины, крутые тачки, счета в европейских банках, даже бытовая, мать ее, техника. Надо ж было так бессмысленно проиграть войну!

Полуденная жара не собиралась спадать и к вечеру. Царфати царапал ножом на бетонной плите свои инициалы. Ройтман нес какой-то бред про помехи на радиостанции. Той самой, которая крутила песенки Сан-Ремо. Говорил, это не простые помехи, а с четкими интервалами, вроде секретного шифра. Дескать, японцы, перед тем, как напасть на Перл Харбор, таким способом получали информацию от предателей. Ведь неплохой, в сущности, парень этот Ройтман, одна беда – слишком умный. Такие на войне не выживают, да и в мирной жизни не ждет их ничего светлого.

Ихаб, устраиваясь поспать перед ночной сменой, сказал, что если у нас в верховном командовании сидят идиоты, то только потому что сами мы идиоты, и другого не заслуживаем. Хорошо, что есть разведка, там все умные, и знают, что делать. Ну, как правило, знают. И не будут они слушать всяких вроде Ройтмана, с его музыкой, шифрами и прочей дурью.

Царфати доковырял свое имя и начал выписывать ругательства. «Так и с ума сойти можно», – подумал он. А разведка, ну что разведка? В этой войне она лажанула больше всех. Обещали отутюжить террористов с воздуха – в результате зашли с танками и пехотой. Собирались зачистить гадюшник за два месяца, а торчим здесь уже год.

Ходили слухи, что прошлым летом в Ашрафийе накрыли ячейку информаторов. Какие-то местные Джеймсы Бонды, ведущие двойную игру, перехватывали сообщения и заменяли их бессмысленной ерундой. Каждый, кто смотрел шпионское кино, знает: лучший способ спрятать информацию – смешать ее с мусором и ложью.

Произошло это на четвертый день после начала наступления, когда наши двумя фронтами двигались на северо-восток, к трассе, соединяющей Бейрут и Дамаск, с целью вернуть сирийскую армию на родину, а сочувствующих ей террористов – в заботливые руки Аллаха. Разведданных не хватало, летчикам ВВС запретили летать над подконтрольными сирийцам территориями. Те без устали пускали ракеты, и командование решило, что лучше сидеть без аэрофотосъемки, чем потерять «Фантом».

Так или иначе, если сведения о расположении сил у перекрестка Султан-Якуб и поступили в генштаб, то либо слишком поздно, либо никто не воспринял их всерьез. В результате батальон попал в засаду и вызволить его удалось только чудом, большой кровью и тяжелой артиллерией.

Уже тогда стало ясно, что никуда сирийская армия не вернется, а вполне себе останется в Ливане на добрых два десятка лет. Вот вам и разведка, вот и победа в кармане, мать ее так и эдак.

Ночью Ройтман ворочался и нес буйный бред. Что связь утеряна, что мы остались одни. Что возможно, про нас вообще забыли. Или мы здесь затем, чтобы принять послание. Не из генштаба, а откуда-то свыше. Чтобы что-то в этой жизни наконец понять, с чем-то разобраться.

Через сутки на долину спустилась пришедшая из далеких пустынь пыльная духота, из-за которой Царфати не мог заснуть. Под утро казалось, будто и он слышит гул голосов, доносящийся с вершины холма, но рассказывать об этом кому-либо Царфати постеснялся.

В магнитофоне сели батарейки. Ихаб кидал камни в железный столб и громко матерился по-арабски. Возможно, когда-нибудь археологи будущего прочтут имя рядового Ярона Царфати из роты «бет», нацарапанное на бетонных плитах, и примут его за тайнопись исчезнувших цивилизаций.

– Вокруг одна ложь, – бубнил Ройтман сквозь сон, – ложь и мусор. И все мы плаваем в них, как в первичном бульоне, черпаем из них силы, чтобы воспроизводить новую ложь, и новый мусор, и так до окончания веков.

Утром пришли гражданские. Бабы в платках, черных платьях, в пыльных резиновых шлепанцах на босу ногу. Несколько чумазых детей. Авнери приказал ни с кем не разговаривать и не покидать позиций. Царфати на всякий случай снял автомат с предохранителя. Раз началась движуха, может произойти что угодно.

– Что они говорят? – спросил Авнери.

Ихаб прислушался.

– Проклятия какие-то, заговоры. Место, говорят, здесь нехорошее, нам лучше уйти.

Как будто был в округе хоть один человек, который считал иначе.

– Говорят, те развалины наверху погубили не одну жизнь, – добавил Ихаб.

Авнери кивнул. Все остались на своих местах.

И тогда из-за кустов на соседнем холме послышался характерный свист минометного снаряда.

Если бы лет тридцать спустя у Царфати спросили, сколько длился тот обстрел, он не смог бы ответить. Некоторые события проще затолкать в немые архивы памяти, и никогда не снимать с дальней полки. Крики раненых, отчаянные попытки выйти на связь, брызги крови, куски бетона, песок, бабский тапок, упавший в придорожные колючки. Не запомнил он, как выжил, как добрался до своих, как очнулся в полевом госпитале в Тире, как грохотали лопасти вертолета на пути в Хайфу.

С ним осталась навеки лишь одна картина, скорее всего ложная, потому что нечего было делать рядовому роты «бет» на развалинах финикийского святилища, да и не мог он туда добраться с осколком в правой ноге. Но все же тридцать лет спустя он вспомнит, как ступал меж каменных колонн, устремленных в сумеречное небо. Как в конце анфилады, в скрытой от взоров смертных зале горел яркий огонь. У алтаря ждала его Астарта, богиня плодородия и войны, жизни и смерти, единиц и нулей. Истинное порождение этой проклятой земли, обреченной на вечные невзгоды. Гневная и прекрасная, она затмевала божественной красотой всех грудастых итальянских певиц.

Глава 16

Квартал Ашрафийе, Бейрут,

Май 1982

Годам к шестнадцати Áуад Мансури окончательно потерял веру в людей. Причиной тому была вовсе не война, как бы ни было приятно свалить на нее все изъяны собственной личности. С собой он был предельно искренен и признавал, что стать вороватым подлым ублюдком ему было суждено от природы. В глубине души он этим даже гордился. Подлые ублюдки никогда не проигрывают.

Ясным весенним полднем, когда анемоны уже отцвели и травы завяли, но ветрам с гор еще удавалось разгонять влажную средиземноморскую духоту, Ауад стоял в приделе храма Пресвятой Девы, напротив капеллы с трехсотлетней иконой, изображавшей Благовещение, и ждал своей очереди исповедаться. После улицы, шумной и беспощадно солнечной, здесь было тихо, полутемно и привольно, и верилось, будто некто сильный и мудрый взаправду оберегает свою паству.

Утром в храме отпевали двух женщин, погибших при обстреле. Прах к праху, надрывные рыдания родственников – к высоким гулким сводам, дальнейшая страшная и бессмысленная жизнь – удел тех, кто остался. Строгий ангел с потемневшими от времени крыльями передавал непорочной Деве свое обнадеживающее послание.

Когда-то Ауад ненавидел ходить в храм. Прежний духовник отец Маруáн слишком настойчиво звал его на причастие и строго выговаривал за мелкое хулиганство, норовя провести потной ладонью по спине, и тем самым заставляя чувствовать себя куда более грешным, и до скрежета фальшивым одновременно. Но с тех пор прошло несколько лет, прежний духовник сбежал за границу, а Ауад повзрослел.

– Прости меня отец, ибо я согрешил, – сказал он уже в исповедальне, услышав, как скрипнула скамья по ту сторону резной перегородки, выполненной полвека назад из отборного ливанского кедра. Нынешний духовник, отец Бутрус, был сорокалетним мужиком, любившим хорошее вино и дорогие сигары чуть больше, чем полагалось служителю Господа, и знавшему столько удивительного о жителях квартала, что его побаивались даже командиры отрядов христианской милиции.

– Облегчи душу, сын мой, – сказал отец Бутрус, – что ты натворил?

– Э… – замялся Ауад.

Надо было придумать нечто правдоподобное, ведь даже здесь разговор могли подслушать.

– Не знаю, какой из моих грехов самый тяжкий. Я украл то, что мне не принадлежит, возжелал замужнюю женщину и не проявил милосердия к страждущим. Отец мой, я позорно сбежал… Моя душа полна отчаянья, а разум – нечистых мыслей.

– В прошлый раз ты пообещал больше не нарушать заповедей, – сказал духовник, – давай начнем с прелюбодеяния. Расскажи о той женщине, и возможно, я смогу помочь тебе советом.

Ауад поерзал на жесткой деревянной скамье, набрал полные легкие воздуха, смешанного с пылью и пахнущего сладковатым свечным воском, вытер со лба липкий пот и заговорил.

За два дня до того

– Возьми еще мороженого, так или иначе к утру оно растает, – сказала Энджела с улыбкой. Она собрала на затылке пышные волосы и покачивая бедрами прошла через кухню. Ауад помотал головой и удовлетворенно откинулся на стуле. Сегодня он уже не сможет впихнуть в себя ни ложки. Нельзя сказать, чтобы он голодал дома, даже напротив: мать, сестра и тетя прекрасно готовили. Но на этой кухне его кормили иначе. Здесь не ругались из-за грязной обуви, запаха конопли и опозданий к обеду, не швыряли миску через стол, только и ожидая робкого «больше не хочу», чтобы обрушить на его голову ворох хриплых проклятий. Здесь перед ним ставили тарелку и клали вилку с ножом неспешно, уважительно, как перед взрослым мужчиной. Ауаду это дико нравилось.

Он потянулся к красной пачке «Мальборо», не спрашивая разрешения щелкнул зажигалкой. Дым задумчивыми виражами устремился к потолку, серый на фоне розовых сумерек, проникших в дом через высокие стрельчатые окна. На задворках шумно играли дети, выкрикивая ругательства, буквальный смысл которых не всем из них суждено узнать.

Обстрелы начнутся через час после заката, и к тому времени он должен уйти. По собственным убеждениям Ауад Мансури, конечно же, никому ничего не должен. Но тревожить мать не хотелось, да и выслушивать ее причитания было выше его сил. Энджела негромко напевала кого-то из финалистов фестиваля Сан-Ремо, помешивая в медной турке пенистый черный кофе. Ауад зажег новую сигарету от старой и улыбнулся, безошибочно понимая уже сейчас, какой именно улыбки она от него ждет.

Ради этого стоило подняться на велосипеде по склону Ашрафийе в полуденную жару, засунув в трубу под сиденьем свернутые листы кальки, исписанные мелкими буквами, которые вручил ему, озираясь, таксист по ту сторону «зеленой линии». Если бы кто-то из соседей, с кем он здоровался взмахом руки, маневрируя между стоящими в пробке машинами, узнал, с какой целью Ауад колесит по кварталу на велосипеде, если бы об этом услышал полковник Рамзи, тогда… О том, что произошло бы тогда, думать не хотелось. Ведь Ауад Мансури будет жить вечно, и никто никогда его не превзойдет.

Энджела подошла к нему с чашкой кофе и хрустальной пиалой мороженого в руках. Она присела своим рыхловатым задом на край стола, попробовала ванильное лакомство, чуть подрагивая длинными светлыми ресницами прикрыла глаза. Подвернутые рукава клетчатой рубашки обнажали ее округлые белые руки. Маленькие золотые часики поблескивали на запястье. Родинка на шее казалась трогательной и недолговечной, как клубы дыма, постепенно тающие под потолком. Если бы только можно было вытереть пальцем капельку мороженого в уголке рта этой женщины, а еще лучше, слизнуть ее языком.

Напрасно Ауад надел сегодня свежую рубашку. Добравшись до дома на вершине холма он изрядно взмок и первым делом попросился в ванную. Воды не подавали уже третьи сутки, но на полу стояли два пластиковых ведра, наполненные из резервуара на крыше. Ауад присел, рискуя удариться макушкой о край раковины, зачерпнул руками прямо из ведра и сделал несколько глотков. Вода отдавала ржавчиной, но все же была относительно свежей. О том, что будет летом, никто не думал. Люди уже привыкли не загадывать на будущее. Ко всему на свете можно привыкнуть.

Ауад умылся, стараясь не забрызгать блестящий голубой кафель с золотыми арабесками, обильно полил водой и попробовал уложить свои давно не стриженые черные кудри. Девчонкам он нравился таким, как есть – грубоватым, насмешливым, пахнущим устойчиво и дурно. Но в доме взрослой женщины его одолевала робость.

– Где мой подарок? – спросила Энджела уже в гостиной.

Ауад поспешно протянул ей листы кальки и сунул в карман джинсов тонкую пачку купюр.

– Тебя кто-то видел?

Он ухмыльнулся. Что за глупый вопрос? Ауад Мансури знает, как выполнить свою работу. Он знал, как лепить пирожки из слоеного теста в пекарне, где подрабатывал с двенадцати лет. Знал, как вскрывать машины и уводить кошельки у европейских и американских журналистов. А ныне знает, как перевозить опасную информацию через заросшую сорняками, полную снайперов и привидений прошлого нейтральную зону. И никто ему не указ.

Энджела казалась недоступной и порочной одновременно. Она пришла из-за полупрозрачной пелены взросления, из тех далей, где открыто пьют спиртное, говорят о войне и футболе с легким презрением, подзывают жестом официантов и суют упругие развратные купюры в лифчики девушек, танцующих у столба под зеркальными шарами в стиле диско. Из того мира где не нужно возвращаться домой с закатом и сидеть полночи в подвале с ноющими соседями, где точно не придется взбираться на велосипеде по склону Ашрафийе в полуденную жару.

Ей было ближе к тридцати, и ее кожа была не такой упругой, как у сверстниц Ауада, которых он исподтишка рассматривал по воскресеньям в церкви. Светлый тон лишь подчеркивал невольную зернистость, едва заметные признаки увядания под уголками ее серых глаз, тонкую складочку на шее, мелкие веснушки на руках, которые не появились бы так рано, останься она в своей пасмурной Британии, со своим респектабельным мужем.

Когда все нормальные люди рвались сбежать из Бейрута, Энджела приехала добровольно и поселилась в старинном доме на вершине холма, с высоченными потолками и стенами в полметра толщиной, чье теплое, истинно левантийское очарование не портил даже наспех проделанный новомодный ремонт.

Ее второй муж Мартин носил рыжую бороду и, похоже, был единственным человеком на Ближнем Востоке, который летом ходил в шортах и сандалиях поверх белых носков. Энджела говорила, что встретила его в Лондоне, на благотворительной тусовке, где тот убедил ее бросить все и отправиться в самую горячую из всех горячих точек планеты, чтобы работать добровольцами в госпитале. Ауад знал, что история эта такая же липовая, как их брак, а Мартин и вовсе казался ему геем.

Только удивительно добрые люди приезжают теперь в Бейрут. Удивительно добрые, либо безумно корыстные, как Энджела и Мартин. Больница была всего лишь прикрытием, но Ауад не хотел знать, на кого они работают на самом деле, кто пишет и читает «подарки», доставляемые им в разные концы рассеченного «зеленой линией» города.

Однажды он бросил пачку сигарет, в которой не было ни грамма табака, в приоткрытое окно автомобиля, стоящего на светофоре. В другой раз оставил на скамье в церкви библию с отнюдь не теософскими пометками на полях. Доводилось ему воровать кошельки из карманов людей, чьи приметы он получал от Энджелы, не думая о том, что хранилось в них вместо купюр. Эти клочки кальки, исписанные торопливым пристыженным почерком, были куда опасней бомб, куда разрушительней ежевечерних обстрелов.

Ауад понимал, что пора уходить, но не мог заставить себя подняться со стула. Он смотрел на капельку мороженого в уголке рта Энджелы, на пуговки ее рубашки, за которыми скрывался изящный крестик на золотой цепочке. Впрочем, интересовал его вовсе не крестик, а тот невообразимый мир, где женщины расстаются с ароматным кружевным бельем, а мужчины воспринимают как должное их красоту и покорность. Мир, до поры закрытый для него, но оттого еще более манящий.

Ниже по склону, застроенному однообразными блочными домами, продребезжали колокола. Энджела замерла на секунду и собралась что-то сказать, когда колокольный звон прекратился, заглушенный характерным свистом, глухим безвольным рокотом, ударом и нарастающим воем сирен. Бомбы всегда падали после заката, и за первой приходила вторая. «Подвал», – подумал Ауад, – «здесь есть подвал?»

Послышался еще один удар, треск и дребезжание стекол. Ауад только сейчас заметил, что Энджела вцепилась ему в запястье и пытается увести к лестнице по темному коридору. Он мог бы обрадоваться такому повороту, но, кажется, случилось ужасное, нужно бежать, нужно пытаться кого-нибудь спасти.

– Мне пора, – сказал он.

Она тяжело дышала.

– Не выходи, они начали слишком рано. Что-то случилось. Где Мартин? Мне должны были позвонить!

Темнота неуклонно поглощала комнату. Какое к черту позвонить? Этой ночью весь квартал опять останется без электричества и связи.

– Я буду жить вечно, – произнес Ауад невпопад, – бомбы мне не страшны.

– Нет, ты останешься! – выкрикнула женщина.

Почему она боится обстрелов? Ведь сама же добровольно… Снова послышался свист, и Энджела понеслась вниз по лестнице, утаскивая Ауада за собой. Она заперла массивную дверь, изготовленную из кедра во времена, когда о бомбах никто не помышлял. Зажгла свечу, и на стене появились две нервные тени. Было душно и промозгло одновременно. Казалось, будто мир снаружи погиб, будто Ауад все пропустил, пытаясь успокоить чужую, напуганную и до смешного одинокую женщину.

Жаль, что нельзя выйти и посмотреть, как падает с неба неописуемой красоты зеленая звезда, как вспышка света выхватывает из темноты контуры крыш, как смерть шагает по опустевшей улице с косой наперевес в поисках новых жертв.

Боже Иисусе, здесь невозможно даже курить. Остается лишь сидеть на брошенном на пол матрасе и слушать ее бормотание. Когда-то Энджела видела, как бомба убила несколько человек, работавших с ней. Ауад слышал эту историю раньше. Он слышал десятки подобных историй. Тоскливая грань взрослого мира, о которой не хотелось думать. Так или иначе, смерть настигнет всех.

– Останься до утра, – просила женщина, – ты не можешь вот так уйти…

«Я все могу!» – подумал Ауад.

Он поднялся на ноги, в неровном свете свечи взглянул на нее свысока. Дома придется сидеть в подвале с соседями, но это свой дом и свои отморозки, пусть при встрече ему и противно с ними здороваться.

– Перестань завывать! – сказал он грубым басом, удивляясь сам себе.

В свои шестнадцать он был выше Энджелы, гораздо сильнее ее и телом и духом. Она ему не указ. Никто ему не указ. Она всего лишь чужестранка, которой он добровольно согласился помогать. А еще, ее время прошло. Как прошло время всех европейцев с их лицемерным замшелым либерализмом. Здесь война, детка. Кто дотянулся, тот взял. Кого задело, тот не выживет. И так было всегда.

Он прошелся по подвалу от стены до стены, чувствуя себя непобедимым и настолько правым, что сам Господь Бог не сможет ничего возразить.

– У меня мать и сестра, – сказал он, – я иду к ним.

В гостиной проснулся телефон, звякнул резкой раздражающей трелью. Энджела вскочила с места, но тут же уселась обратно. Бомбы падают гроздьями, одна за другой. Вечерний обстрел еще не окончен.

«Тщеславная трусиха», – подумал Ауад, – «с чего она решила, сто следующая попадет именно сюда?»

Он открыл дверь, взбежал по лестнице. Поднял трубку, выдохнул и сказал «Алло!».

– Кто это? – спросила по-французски женщина на другом конце линии, – Где Мартин?

– Нет здесь Мартина, я за него.

Женщина извинилась и дала отбой.

Когда людям нужно сказать нечто важное, они это говорят. Или просят передать. А тут бабские глупости, дебильные игры в шпионов.

Он сунул в карман пачку Мальборо, прихватил на память бензиновую зажигалку с металлическим корпусом и вышел через парадное крыльцо на улицу, освещенную светом луны, пахнущую многодневным мусором и некогда благополучным бытом.

Ауад не видел лицо отца Бутруса в полутьме за резной решеткой, но чувствовал исходящее оттуда нетерпение. Он достал из кармана джинсов плотный запечатанный конверт, сложил пополам и просунул в щель меж прутьев. Конверт бесшумно провалился в темноту и через мгновение на его месте появился другой, в точности такой же.

– Что-то еще? – спросил священник.

– Да. Просили передать, Камилла выходит замуж.

Отец Бутрус некоторое время молчал.

– Замуж, значит. – повторил он, – хорошо, дитя мое, деньги будут ждать тебя в обычном месте. Иди с миром и служи Господу!

Выйдя из церкви на раскаленную полуденную улицу Ауад ощутил ничем не оправданное облегчение.

Глава 17

– Что же было в том электронном письме? – спрашивает Мишель.

– По правде, ничего интересного.

Она приподнимает брови, а я с трудом сдерживаю смех. Представляю себе, как она ворочается ночами без сна, как строит догадки и гипотезы. Да я молодец, я чертов мастер интриги!

– Время и адрес, – говорю я наконец, – он назначил мне встречу.

– Ты не заподозрил подвоха?

– И не думал об этом. После двух суток на улице я мечтал только о горячем душе и месте, где можно нормально поспать. Скамейки в парке для сна не годились, а из интернет-кафе меня выгнали. То ли я слишком долго играл онлайн, то ли от меня воняло. Ведь Карла ушла, и некому стало купить мне новые носки.

– Значит, ты пошел на встречу с незнакомым человеком, ничего не выясняя?

– Что значит – незнакомым? Я читал его электронную почту, знал баланс на банковском счету, номер депозитной ячейки в Лондоне…

Ощущение было такое, будто он мой школьный друг или потерянный в далеком детстве сводный брат. Будто мы с ним связаны общей тайной. Не знаю, как объяснить это словами.

Я помню автобусную остановку, рощицу чахлых тополей, светофор. Какая-то девица выгуливала пса, разрешив ему мочиться на рекламные тумбы. Я сидел на бордюре у обочины, клевал носом и не сразу заметил, как напротив остановился темный фургон.

Мужик за рулем походил на злодея из игры, вроде тех, что обитают на продвинутых уровнях и сторожат важные порталы. Ростом и комплекцией он мог соперничать с трансформаторной будкой, а выражением лица заменить надпись «Не подходи – убьет!». Огромные кулаки, армейские ботинки, сросшиеся черные брови, густая борода и зеленая бандана на бритой башке. Не сядь я к нему в машину добровольно, уверен, он закинул бы меня в багажник мизинцем левой руки. Если люди Большого Жозе и следили, чтобы я не сбежал из города, в тот вечер они предпочли не появляться.

Я знал его имя и фамилию. То ли по странному совпадению, то ли по диковинной традиции, звучали они одинаково. Его звали Хасан Хасан, я не шучу. Он родился тридцать девять лет назад в высокогорной деревне в Ливане и принадлежал к малочисленной и скрытной ближневосточной народности, о которой достоверно известно лишь то, что они всегда умели воевать. А еще он был единственным человеком, которому доверял Ауад Мансури.

За те двое суток, что «Хасан в квадрате» провел за рулем, мы не перекинулись с ним ни словом. Это было логично: злодеи в играх не должны разговаривать. К тому же, я не нуждался в компании, чтобы самозабвенно отоспаться на заднем сиденье. Пару раз мы остановились на заправках, заливали бак и заглатывали наспех по сэндвичу с индейкой. Свинину он не признавал.

На третий день ближе к вечеру мы оказались на пустынной грунтовой парковке в городке у Средиземного моря. Судя по вывескам и названиям улиц, это была Италия, а не Франция, пусть я и не заметил, когда мы пересекли границу. За рядом выцветших ангаров в душном мареве виднелись мачты яхт, на столбах сидели сонные чайки.

Вовсе не так представлял я себе эту встречу. Я думал, что знаю, каково это – опозориться перед незнакомыми людьми. Но унижение похоже на темный колодец без дна, и невозможно предугадать, когда и где придется в очередной раз измерить его глубину.

– Эк тебя колбасит, парень! – произнес где-то наверху мягкий маслянистый голос с едва заметным акцентом.

Твердь под моей задницей спикировала вниз и снова взметнулась к небу, а волна ударила в борт яхты, окатив прохладными липкими брызгами. Я осторожно открыл левый глаз, затем правый, отвернулся от солнца и сдержал спазм в горле, грозящий разразиться очередным приступом рвоты, если бы во мне оставалось, чем тошнить.

За большим хромированным штурвалом, широко расставив ноги стоял Ауад Мансури. Мужик средних лет и среднего роста, со смуглой кожей, черными глазами чуть навыкате и приятной открытой улыбкой. Вовсе не страшный и абсолютно не похожий на угрозу земной цивилизации.

Рядом с ним возвышался молчаливый Хасан Хасан в зеленой бандане.

«Мачете», – подумал я, – «такие чуваки обычно носят мачете. Для полноты образа оно здесь необходимо».

Яхту снова качнула волна. Я схватился за металлический трос у борта, подтянулся и едва успел склониться над морской пучиной. Самое противное – тошнить не едой, а неизвестно чем. Хасан зачерпнул пластиковым ведром воды из-за кормы и вылил мне на голову. Легче не стало.

Да ну их в задницу, пускай смеются. Терять мне давно уже нечего, остатки самоуважения смыты за борт соленой водой. Лишь бы не пришлось в таком состоянии говорить. Особенно, если все, что я мог им рассказать, уже отправлено по мейлу три дня назад. Могли бы, в знак благодарности, вернуть меня на сушу. В конце концов, я не сделал им ничего плохого.

Ауад покинул свой штурвал и приблизился ко мне, держась за тросы, натянутые между мачтой и палубой. Он наклонился и с интересом осмотрел меня, словно я был редким морским животным, угодившим в его сеть.

– У нас есть таблетки от морской болезни, должны помочь. Но ты потерпи часок, пообвыкни, не то сблюешь все обратно, а мне неохота зря добро переводить.

Ну спасибо тебе, добрый доктор! Значит, от этой дряни существует лекарство, но Ауада душит жаба, а мне полагается только ведро морской воды…

– А нельзя того, вернуть меня на берег? И проще, и дешевле…

– Нельзя, – сказал он, – не все поступки обратимы.

– Я уже написал все, что знаю. Зачем я вам нужен?

– Парень, который умеет угадывать пароли, нужен всем.

О, черт, опять…

– Ты давай, дыши глубже! Морской воздух полезен.

Глядя на Ауада, я подумал без всякой причины, что Карла могла знать его в прошлом. Встречаться с ним или что-нибудь такое. Они подошли бы друг другу, и по возрасту и вообще. Мое воображение нарисовало полдюжины сценариев, где есть Ауад и Карла, но нет места мне.

Он опустил со лба темные очки-авиаторы, взъерошил руками ежик черных, тронутых сединой волос. Никогда бы не подумал, что я способен сказать такое про мужика, но выглядел Ауад стильно, а держался с достоинством. Он умел носить и эти авиаторы, и неброские дорогие часы на левом запястье, и небрежно расстегнутую рубашку, и джинсы, подвернутые на щиколотках. Его грудные мышцы вызывали у меня жгучую зависть, притом что он не выглядел пустоголовым качком, зацикленным на собственной мускулатуре.

Я нарочно заставлял себя прокручивать в голове едкие мысли, от которых становилось больно где-то внутри, то ли в горле, то ли в желудке, ноющем одновременно от голода и тошноты. Я смаковал этот стыд, и злобу, и отчаяние, надеясь, что не смогу упасть еще ниже.

– Ты дыши и приходи в себя, а я пока расскажу историю, – сказал Ауад, прикуривая от зажигалки с металлическим корпусом.

– О чем?

– Ну, например, о сотворении мира. Когда выслушаешь ее до конца, уверен, ты не захочешь с нами расставаться.

Он посмотрел на Хасана, и оба хрипло рассмеялись.

– Когда-то очень давно, – сказал Ауад, – из первозданной Бездны, праматери всего осмысленного, родились древние боги.

Материя еще не успела остыть, все текло, сверкало и переливалось. Богам приходилось тяжело работать, чтобы навести порядок в этом изолированном временно-пространственном клапане, отчего их тошнило и колбасило, почти как тебя сейчас. Они легли на едва созданный островок тверди и решили больше ничего не делать. Лишь слепили из праха и пепла новых богов, молодых и бодрых, чтобы те продолжили тяжкий труд.

Молодому поколению вскоре тоже надоело работать. «Мы боги», – сказали они, – «а значит, мы блаженны, безмятежны, и ковыряться в материи нам не престало!». Но кто-то должен был создавать, поддерживать и преумножать порядок во всей его сложности. Новые боги решили, что для выполнения тупых однообразных действий лучше всего сгодятся машины. И создали новые боги искусственных богов.

На первый взгляд роботы очень походили и на новых богов, и на древних, и даже на первозданную Бездну, свою прабабку. Они не обладали разумом, но тяжелую монотонную работу выполняли с усердием и в срок. Новые боги посмотрели на роботов и сказали себе: «Ребята, какие же мы молодцы! Давайте улучшим их, наделим каким-нибудь искусственным интеллектом, чтобы они сгодились для задач посложнее!».

Новые боги сели писать свои скрипты, но пришли древние боги с тревожной стариковской мнительностью, и воскликнули: «Вы рехнулись?! Машины уничтожат вас к чертовой матери и создадут свое общество. Умному роботу боги не нужны, и он поймет это раньше, чем вы успеете его перепрошить!». И тогда новые боги предложили древним богам пойти в задницу. Так началась война высших существ, и продолжалась она миллиарды лет. Пока бессмертные тратили время и ресурсы, наделенные разумом роботы были созданы в секретной небесной лаборатории и названы для простоты обращения «людьми».

– Ну что, тебе легче? – спросил Ауад.

Я взялся за поручень и поднялся на ноги, стараясь не удариться ни обо что затылком. Солнце почти зашло, ветер приятно холодил липкое от пота и морской воды лицо.

– После заката качает меньше. – сказал он, – а ты смешной! Такого случая морской болезни я еще не видел.

– Что было дальше? – спросил я, – Восстание терминаторов?

– Первый судный день. Наделенные разумом роботы, очень похожие на богов, побороли создателей и едва не скатили с трудом созданный мир обратно в хаос.

– И кто же их остановил?

– А сама первозданная и остановила. Она сказала, что энтропия энтропией, но в этой конкретной пространственно-временной точке порядок необходим. Причем не простой порядок, а динамический, с усложнением информационных структур. «Зачем оно тебе надо, бабуля?» – спросили боги. «Не ваше дело», – ответила она, – «вы всяко провалили задание. Придется призвать богов параллельного мира, чтобы подъехали и поделились мудростью. Скажем, сократили количество роботов, ограничили срок их службы, и затерли память. А еще лучше, зашифровали ее ключом такой длины, что никто никогда не сможет его взломать!»

«Бабуля», – сказали самые молодые из богов, те, кого в этой жизни еще хоть что-то интересовало, – «мы уже не способны забрать у роботов разум. А значит, рано или поздно они попытаются выяснить, кто их создал и зачем, и почему им приходится так много и тяжело работать!».

«Придумайте горстку легенд», – сказала праматерь всего живого, – «да поярче и поубедительней. Подчеркните их ум, уникальность, моральные качества, и способность созидать. Расскажите им про светлое начало и свободу выбора. Что-нибудь безобидное, но лестное, во что они с готовностью поверят. Но не забывайте периодически чистить их коллективную память и менять ключи, иначе все повторится. И да будет всем счастье!».

– Не люблю притчи, – сказал я.

– А это ни разу не притча. Это реальность, имеющая к тебе самое прямое отношение.

– Какое такое отношение? Кроме того, что я тоже стараюсь не удалять важные файлы, а шифрую их длинными ключами.

– Наша среда состоит из твердой материи, которая может накапливать и сохранять информацию. Люди научились пользоваться этим свойством, записывать и передавать друг другу послания, в том числе посмертно. То, что узнал один человек, может легко узнать любой другой, и процесс, пройдя поворотную точку, становится необратимым.

А теперь представь себе, что в этом мире, точнее, параллельно ему, есть сущности, обладающие абсолютным знанием, и, как следствие, безграничной властью. Но у всех случаются проколы, тебе ли не знать. Те сущности уже несколько тысячелетий трясутся от мысли, что кто-нибудь сможет раскрыть их тайну, угадав ключ. Понимаешь намек?

Ауад расмеялся и хлопнул меня по спине.

– Я тебя, подлеца, двадцать лет по всему свету искал. Черт возьми, это надо отпраздновать!

Он протянул мне на раскрытой ладони голубую таблетку и дал бутылку минеральной воды.

– Это от укачивания. Как только полегчает, можешь принять душ, а Хасан пока приготовит ужин.

Глава 18

Долина Бекаа, Ливан,

Апрель 1985

Развалившись на заднем сиденье потертого «Фиата», некогда выкрашенного в белый цвет, Ауад думал о том, что прошлого больше нет, а жизнь продолжается. Бомбы обращают в пыль дома с накопленным хламом, бульдозеры вспахивают трехсотлетние кладбища, трусы спасаются бегством, а деловые люди находят способы подняться и разбогатеть. А еще говорят, что к началу двадцать первого века и вовсе грянет Апокалипсис, чтобы уничтожить человечество целиком, и не позволить самому Ауаду превратиться сорокалетнего увальня с пивным животом и одышкой, скучного, женатого и детного, придавленного страхом любых перемен. Если бы он мог обратиться к мирозданию всего с одной просьбой, загадал бы жить вечно, либо умереть молодым.

За окнами, в полупрозрачной дымке раннего утра, виднелись склоны холмов, где на террасах, сложенных столетия назад из неотесанного камня, росли серые оливковые и нежно-зеленые миндальные деревья. В сочной весенней траве, обреченной на скорое увядание под ближневосточным солнцем, горели алые анемоны. Редкие тощие коровы провожали машину безразличными взглядами.

«Тот, кто ходит за стадом, рано или поздно наступит на кучу дерьма», – подумал Ауад. Нельзя ходить за стадом. Нельзя размениваться на обманчиво стабильный мирный быт, который будет в одночасье уничтожен по воле слепых обстоятельств. Нужно взять от жизни все, либо умереть, попытавшись.

Хасан, сидевший спереди, выстукивал ритм песенки на прикладе калаша, словно на дарбуке. Луис упорно газовал, ввинчиваясь в гору и стараясь не терять скорость. Он высунул из окна руку с массивной золотой цепью на запястье и длинным ногтем на мизинце, растопырил пальцы и пытался ухватить себе на память свежий ветерок, какой бывает в горах ранним весенним утром.

– А все таки, ребята, вы полные отморозки, – сказал Хасан, для убедительности кивая головой, – если я вернусь домой невредимым, так и буду рассказывать всем, что ездил в Бекаа с двумя чуваками из Ашрафийе, которым внезапно надоело жить, и нашел там несметные сокровища. Шутка, шутка. Никому Хасан ничего не расскажет. Но вы могли бы найти более простой способ заработать.

– Например, снова пойти воевать против ваших? – спросил Луис, – Да ну его, это скучно, опасно и платят мало. Лучше уж наркоту через нейтральную зону возить, или вот как Ауад когда-то…

– Заткнись, – сказал Ауад, – на дорогу смотри, здесь всякое может случиться.

– Дикий запад! – воскликнул Луис, – Или нет, лучше дикий восток! Полная анархия. Всё, как я люблю!

Ауад закурил и подумал, что зря они взяли с собой этого придурка. Если вдруг что, он первый наложит в штаны и наделает глупостей. Хасану можно доверять, тот настоящий мужик, хоть и друз, а Луис – дешевка и позер.

– На развилке направо, и вон за тем холмом, – сказал он вслух.

– Странное дело, сколько проехали, а ни одной машины, ни одного блокпоста.

– Молись своему богу анархии, чтобы и дальше так.

Хасан продолжал настукивать ритм. Дорога пошла на спуск, склоны сменились на поля, а оливы и миндаль – на укрытые влажным полиэтиленом саженцы конопли, заботливо высаженной от самой обочины и до горных вершин на горизонте. Ауад знал, что если их здесь поймают, домой не вернется никто.

Когда «Фиат» подпрыгивал на выбоинах, оставленных в асфальте не то сирийскими, не то израильскими танками, в багажнике глухо перестукивали куски арматуры, которыми, как советовал Ауаду опытный охотник за древностями, удобно вскрывать саркофаги. Кроме прочего, там лежали две лопаты, кирка, канистра с водой из резервуара на крыше и пара одеял, чтобы заворачивать хрупкие предметы, если такие попадутся.

В черном пакете, вместе с кубиками подтаявшего льда, ждали своего полуденного часа три банки немецкого пива. Еще теплые лепешки с заатаром, купленные в пекарне на углу, были завернуты в кусок газеты «Аль-Наар», содержащий, как и всегда, только плохие новости.

Сестра Луиса Мариам отказалась собрать им в дорогу еду. Во-первых, она была едва ли не единственной девушкой в Ашрафийе, которая не умела готовить. Во-вторых, узнав о планах брата на этот ясный весенний день, она хлопнула дверью и весь вечер не выходила из комнаты.

Промысел на древних могилах соотечественники Ауада освоили еще в начале войны. Рассказывали, что статуэтки из слоновой кости, стеклянные сосуды для благовоний, золотые монеты и кольца с изумрудами позволили многим парням пережить лихие дни, не говоря уже о перекупщиках и посредниках, щедро делившихся с людьми из объединенного христианского фронта, от высших чинов до полевых командиров. На аукционах Лондона и западного Берлина вещицы, добытые за копеечную плату из пропитанной потом и кровью (а вовсе не молоком и медом, как ей полагалось быть) Ханаанской земли продавались за десятки тысяч долларов.

Когда-то смелые до безумия финикийские мореплаватели шли к берегам Фарсиса и Магриба, чтобы, выжив в схватках с местными дикарями, привезти домой золото и серебро. Монеты, отчеканенные из тех металлов правителями Библа, Тира и Сидона, и добытые из погребальных пещер смелыми от отчаяния парнями без капли финикийской крови, вновь уплывали на запад в вечном водовороте вселенской несправедливости.

У Ауада был другой план. Он не собирался ни с кем делиться, мечтал сам попасть в холодные, чистые, сверкающие огнями европейские города и продать там свою добычу по ее истинной цене.

Странная вещь эта жизнь. В мирное время, которое Ауад помнил смутно, финикийцы никого не интересовали. Была церковь по воскресеньям, уроки французского, семейные обеды и святой Марун, живший отшельником в пещерах сирийской пустыни. Но едва началась война, все заговорили о славных предках. Об их бесценном наследии, генетических маркерах и историческом праве на эту землю. О тайном знании, амбициях, морской экспансии и готовности приносить в жертву собственных детей ради победы над врагом.

Экая, по сути, глупость. Детей и женщин не надо никуда приносить, они сами всегда становятся жертвами. Это не выбор, а закономерность. Дополнительное насилие на войне ни к чему: человек жесток от природы, зверства совершает легко и естественно, и не важно, что нарисовано на его знаменах: крест, полумесяц, звезда царя Давида или ливанский кедр. Рассуждая сам с собой о женщинах и человеческих жертвоприношениях, Ауад невольно подумал о Мариам, но отогнал прочь ехидные мысли.

Солнце уже начало припекать, когда Луис съехал на обочину и загнал машину поглубже в заросли опунции, пробившейся меж камней. Ауад обозвал его кретином. Пусть с дороги «Фиат» не было видно, зато пришлось продираться сквозь пыльные колючие дебри, цепляясь одеждой и рискуя наступить на какую-нибудь дрянь, вроде полузасохшей дохлой овцы.

После израильского отступления две недели назад на склоне холма осталась груда бетонных обломков, рваные мешки с песком, пластиковые коробки из-под еды, битое стекло, обертки от чипсов и размотанные магнитофонные кассеты, реющие паутиной коричневой пленки на легком ветру.

– Эй, осторожно, здесь полно ям и колодцев, – крикнул Луис, прыгая меж камней, как горный козел.

– Притащить бы нормальный бульдозер, да не ковыряться кирками в этом древнем дерьме, – вздохнул Хасан, закуривая.

Он зажал сигарету меж зубов, закинул на плечо свой калаш, подхватил левой рукой канистру воды и железный лом, и принялся подниматься в гору с неторопливым фатализмом вола, знающего, что любое поле можно перепахать.

Этот холм ждала участь других курганов в Бекаа, куда местные жители, будь то христиане, друзы или сунниты, повадились ходить с тракторами. Останавливали искателей кладов лишь древние проклятия, по слухам тяготящие над развалинами, и недавно покинутый израильский форпост. В любой момент могли появиться конкуренты, или, не приведи Господи, патруль, то ли сирийский, то ли принадлежащий одной из шиитских группировок и состоящий из обкуренных отморозков, которым нечего терять. Поэтому Ауад решил провести на раскопках пару часов, забрать всё, что они смогут найти, не углубляясь в толщу времени, и вернуться в Бейрут до заката.

Добравшись до вершины, Хасан осмотрелся и присвистнул. Огромные каменные колонны упирались в ясное небо. Под ногами хрустели остатки мозаик, изображавших похождения жестоких богов. Казалось, будто ветер носит слова заклинаний, нашептанных давно умершими жрецами, а камни помнят ритуальный танец, которой служительницы Астарты исполняли во время весенней мистерии Адониса.

– Не нравится мне это место, – сказал Хасан, сваливая свою ношу на землю, – как-то здесь все не так.

– Все так, – ответил Ауад, – или ты боишься древних наговоров? Дескать, будет твоя память стерта с лица земли, и никто не узнает, сколько девок ты успел попортить, пока не взялся за кирку? Все древние проклятия над этой страной уже сбылись, брателло. Нам опасаться нечего.

Они миновали развалины святилища, вышли на открытую прямоугольную площадку на противоположном склоне холма. Взяв железные прутья с заостренными концами начали втыкать их в рыхлую красноватую землю, в надежде обнаружить камень, скрывающий ход в погребальную камеру. В полях пели стаи птиц. Солнце деликатно согревало спину.

– Здесь ничего нет, – сказал Ауад через пару часов, бросив лопату среди мусора и камней, – никаких гробниц. Зря тратим время.

– Я жрать хочу, – сказал Луис и похлопал себя по животу.

Он был тощим, субтильным, ненадежным, и к тому же постоянно ныл. Но сейчас Ауад и сам был не против перекусить. Оказалось, что в черном пакете вместо банок пива лежит бутылка «Джека Дэниэлса», а в обрывке газеты «Аль-Наар» с куском статьи об израильском отступлении – вовсе не заатар, и не соль, а горстка отборной конопли. Ауад в пятисотый раз обозвал Луиса кретином, но в душе был рад и тому, и другому. Доесть лепешки, выкурить по косячку, и можно возвращаться. Не самый удачный день для заработка, но могло быть и хуже.

После нескольких глотков вискаря Луиса развезло и снова потянуло расспрашивать о днях, когда Ауад работал на разведку, сам не зная, на какую. Та история давно уже вызывала у сопляка нездоровый интерес. В ответ Ауад напророчил Луису получить от сестры тапком по лбу за сегодняшнюю вылазку.

– Прикинь, она назвала нас всех ослами и пожелала ничего не найти!

– И ведь сглазила такую затею…

– Женщины, – сказал Хасан.

Ауад подумал о том, что есть женщины, а есть Мариам: единственная причина, по которой он общался с этим придурком. Она была на год младше Луиса, но казалась куда взрослее и интересней. Тонкая, трогательная и недоступная настолько, что лежа по вечерам со своими куда более приземленными подругами, Ауад представлял, как берет ее силой.

Он подкатывал к ней с тысячей цветастых фраз, улыбался самыми безотказными из своих улыбок. Предлагал съездить на море, в горы, или сходить в кино. Добыл мешок цемента и сам заделал дыру, оставленную осколком снаряда в стене ее кухни. Пробовал покупать ей одежду и серебряные побрякушки. Пообещал подыскать непыльную работу для брата. Но Мариам лишь твердила ему: «Поступай, как хочешь, мне от тебя ничего не нужно».

Он понимал, что девушки, особенно красивые, рано потерявшие родителей и вынужденные заботиться о непутевых братьях, живут в этом мире по строгим неписанным правилам. Ей нельзя появляться на людях с парнем, вроде Ауада, потому что соседи станут говорить. Ей нельзя ни на что соглашаться с первого раза. Ей не следует пускать его в дом, даже если он якобы приходит к другу. Рано или поздно ей придется выйти замуж за старого импотента с деньгами, который увезет ее заграницу, подальше от обстрелов, вооруженных милиций и настойчивых ухажеров, идущих к успеху опасными путями. Подальше от Ауада, которому суждено умереть молодым.

Была ли это любовь? Он не знал. Но временами ненавидел Мариам за то, что она заставляла задумываться о вещах, которые раньше не приходили ему в голову, помогать идиоту Луису и безуспешно ломиться в запертую дверь.

Ауад свернул косяк и позвал Хасана, бродившего по склону с куском арматуры в руке.

– Здесь есть чертовы колонны, значит должны быть чертовы саркофаги, – крикнул тот, – ну что за дерьмо?

– Расслабься, археолог, – ответил Ауад, – покури с нами, посмотри на закат!

– А все-таки, было у тебя с англичанкой три года назад? – спросил Луис.

Сопляку негоже слишком много знать. Но разомлев от конопли и солнца, Ауад уже не был уверен, приключилась та история в самом деле, или он сейчас придумывает ее на ходу.

– Еще как, – сказал он, – прямо в подвале, во время обстрела. Ей было одиноко, страшно, и хотелось этого, ну, как его…

– Траха?

– Надежного, твою мать, мужского плеча!

Луис рассмеялся.

– Ага, от пацана, который до этого женщин видел только на картинках.

– Ну, об этом я не стал ей рассказывать. Да и нечего особо знать, по секрету тебе скажу.

Он отвернулся и посмотрел на розовеющие облака над горами.

– Потом она нарочно ждала обстрелов. Трусы кружевные купила, маникюр сделала. Я чуть не помер со смеха, когда догадался, что это ради меня. Ну, сам понимаешь, шестнадцать лет, вместо мозгов тестикулы.

А однажды прихожу такой весь потный от подъема в жару, а дверь не заперта. Шестым чувством чую, что надо бежать, но я же любопытный. Зашел, прислушался. Тихо. Как после взрыва машины с семтексом, ну, первые пару секунд. Смотрю, они с мужем чинно так в креслах сидят перед телеком, новости смотрят без звука. А у обоих красные пятна на груди и мозги по плюшевой обивке размазаны. И на стенах, и на ковре, я чуть не вляпался. Только носки у мужика чистые, что моя совесть до причастия. Еще подумал тогда: «не может быть!». Неужели я лишнего священнику сболтнул? Он ведь и платил копейки, никакого смысла не было. Помнишь отца Бутруса, он еще куда-то пропал, то ли за границу, то ли хрен его знает…

– Кажись, нашел! – крикнул Хасан из зарослей опунции.

Луис вскочил на ноги, Ауад, прихватив бутылку, поплелся за ним.

Грубо отесанный прямоугольный камень закрывал нечто, похожее на вход в гигантскую кроличью нору. Хасан воткнул сбоку лом, крякнул, выругался и откатил глыбу в сторону. Из темного подземного коридора повеяло сыростью и духотой.

Глава 19

Брошенный в темноту камушек отозвался через секунду негромким стуком.

– Слабо первым прыгнуть? – спросил Ауад у Луиса.

– Вы психи, – сказал Хасан, – я даже с веревкой туда не полезу. Кстати, она у нас есть?

Пока Луис бегал к машине, Ауад размышлял о том, зачем древние рыли эти колодцы, и как сбрасывали туда саркофаги вместе со всем барахлом. Спуститься хотелось даже не ради наживы, а из принципа. С чего это умники решили, что он остановится перед таким смешным препятствием?

– Слушайте, а может не надо? – спросил Луис, наблюдая, как Хасан закрепляет веревку морским узлом на железном ломе, как втыкает лом в распор поперек хода в колодец. Вторую веревку, страховочную, он привязал там же, рядом с первой.

– С чего вдруг не надо? – сказал Ауад, – Ты не знал, зачем мы сюда приехали? Хочешь, чтобы я рассказал подружкам твоей сестры, как ты намочил штаны в двух шагах от ящика с трупом и золотыми монетами?

– Ну не знаю, – сказал Луис, – кажется, мы делаем это неправильно.

– Не дрейфь! Если что, мы тебя вытащим. Или ты нам не доверяешь?

– А почему я?

– Хочешь тянуть наверх Хасана? Он в два раза тяжелее тебя. Без вопросов, ты первый. Все, что найдешь – твое. Если, конечно, мы тебе потом карманы не вывернем.

Луис намотал страховочную веревку в два оборота вокруг талии, обреченно вздохнул, перекрестился и начал спуск, упираясь ногами в шершавую каменную стену. Ауад усмехнулся и сплюнул. Этому придурку такой опыт пойдет на пользу. Страх нужно уметь скомкать и засунуть себе в задницу. Сам он не раз проезжал сначала на велосипеде, а позже на тарахтящем раздолбанном мотоцикле по заросшим сорной травой улицам нейтральной зоны, и видел, как снайперская пуля входит в стену в паре дюймов от его головы.

Не говоря уже о сентябре 83-го, когда, отчаянно нуждаясь в деньгах, Ауад пошел воевать, когда пролежал полдня в канаве с ледяной водой в горах Шуф. Друзы, много лет сражавшиеся с христианами бок о бок, массово дезертировали и объединились в небольшую, но сильную армию. После отступления израильтян к югу, они решили занять горный район со смешанным населением и восстановить, как им казалось, историческую справедливость. Бои шли из дома в дом, передвигаться приходилось короткими перебежками по кривым и резко уходящим в гору улочкам. В одном из зданий засел особо упрямый боец и держал Ауада на прицеле с полдня до самого заката.

Пришлось залечь в желобе, выложенном неотесанным камнем, по которому текла через всю деревню вода из ручья. С тех пор в дождливую погоду у Ауада ныла спина, напоминая о позорном провале кампании, и о парне по имени Хасан Хасан, которого он встретил год спустя по ту сторону зеленой линии, и которому суждено было стать его лучшим другом.

Ауад не мог сказать, что выглядело смешнее и омерзительней – животный страх Луиса, ощутимый без всяких слов, или его внезапная религиозность.

– Ты там как? – крикнул Хасан в темноту.

– Нормально. Жаль, спички не взял, ни черта не видно. Но, кажется, осталось немного. Что-то меня мутит…

– Это от страха, – крикнул Ауад, – пройдет.

– Спички – плохая идея, – сказал Хасан вполголоса, – под землей может рвануть…

«Метан», – вспомнил Ауад, – «и углекислый газ. А ведь меня об этом предупреждали…».

– Эй Луис, ты на дне?

Не услышав ответа, они переглянулись. Тянуть оказалось тяжело, словно худосочный Луис весил тонну. Потеряв сознание, тот повис вниз головой и едва не выпал из некрепко затянутой петли. Веревка сдирала кожу на ладонях и упорно стремилась вернуться в колодец. Когда, тяжело дыша, они вытащили неудачливого первопроходца и опустили на землю, оказалось что у того в кровь расцарапаны руки и лицо. Хасан нашел пульс на шее и сказал, что жить бедолага будет, но скорее всего недолго, потому что слабак, придурок, и обязательно найдет новых приключений на свою тощую задницу.

Ауаду было смешно смотреть, как Хасан пытается привести в чувство этого недотепу. Все слышали про случаи отравления углекислым газом, все про них забыли, но Луис должен был первым подумать о собственной безопасности, вместо того чтобы трястись от страха и молиться несуществующим богам. Никогда нельзя торопиться. Если подержать колодец открытым, туда наберется достаточно воздуха и можно будет спокойно двигаться к цели.

Ауад выкурил две сигареты, поднялся с земли и стал обматываться веревкой.

– Может, ну его? – спросил Хасан.

– Ты серьезно? Раз уж мы открыли эту чертову дыру, я не собираюсь оставлять ее другим. И я не идиот, пойму, когда начну задыхаться. Или ты боишься меня не вытянуть?

– Я-то вытяну. Просто не хочется сообщать плохие новости вашим мамкам.

Ауад рассмеялся.

– Не знаю насчет Луиса, но я намереваюсь жить вечно!

– Или сгинуть под землей молодым и глупым, – Хасан вздохнул.

Спуск дался ему легко и без намеков на тошноту. Хотелось достать зажигалку и проверить, что там внизу, но Ауад решил не рисковать. Ему рассказывали о ловушках, поджидающих охотников за древностями, о грудах человеческих костей, обнаруженных в колодце одним парнем, который догадался посветить фонарем. Хорошо, что в машине у Луиса фонаря не было. Иногда лучше не видеть то, что находится на расстоянии протянутой руки, и не задумываться о том, сколько времени лежат на дне эти кости – пятьдесят лет, сто или несколько тысяч.

Какие, собственно, недоумки были те пафосные древние люди! Если не хотите, чтобы гробницы вскрывали, нечего оставлять в них ценные вещи. А покуда оставили, будьте уверены, что предприимчивые парни на этой земле не переведутся никогда, потому что живым золото нужнее, чем мертвым.

А еще в кромешной вековой темноте жили мерзкие бледные пауки и зубастые летучие мыши. Слышал Ауад истории и про полчища тараканов, черной стрекочущей тучей рвущиеся из-под перевернутых камней. Кажется, это было на побережье, в Библе или Тире, где древние захоронения лежали под городскими домами, а насекомые тысячелетиями сбегались на остатки еды и прочие блага цивилизации.

Ауад замер и прислушался. Было тихо, темно и прохладно, пахло свежей весенней землей, корнями растений и сыростью. Это была вовсе не навязчивая тоскливая сырость, какая скапливается в подъездах и подвалах дождливой зимой. Эта сырость отдавала влагой прозрачных горных родников, вокруг которых испокон веку сооружали пещеры и бассейны, откуда финикиянки несли глиняные кувшины, чтобы напоить любовников и мужей, где встречались, расставались, рассказывали сплетни и пели гимны Астарте, богине войны и плодородия.

А еще здесь пахло местом, куда много веков не проникал ни один человек, и оттого Ауад чувствовал себя в этом древнем тайнике первым и единственным.

Он спустился еще на метр и обнаружил, что конец веревки висит в воздухе, не дотягиваясь до дна. Дальше колодец расходился вширь, так что невозможно продолжать спуск, упираясь ногами в стену.

– Эй, Хасан, веревки не хватает!

– Вот дерьмо, – донеслось сверху, – лезешь обратно?

Ноги Ауада начали мелко дрожать от перенапряжения. Он пошарил в карманах, нащупал кошелек, сигареты, зажигалку и складной швейцарский нож. Бросил мелкую монету и прислушался. Дно совсем близко, стоит лишь повиснуть на руках и дотянуться мысками ботинок.

– Я прыгаю!

– Ты свихнулся?

Все прошло бы гладко, если бы Ауад приземлился на обе ноги. Но пол оказался неровным, и он упал на бок, подвернув правую щиколотку. В первые мгновения от боли захотелось сдохнуть или орать во всю глотку. Из глаз потекли неуместные предательские слезы. Несколько минут он глубоко дышал ртом, чтобы перетерпеть молча и не опозориться перед Хасаном. Одно счастье, что сейчас его никто не видел.

– Слышь, у нас гости, – послышалось с высоты.

– Кто?

– А пес его знает! Какие-то отморозки в форме и на джипах, машину с дороги увидели. Ничего хорошего. Пойду, разберусь.

– Не надо! Вдруг они из тех, что с вашими сейчас воюют?

– У меня есть выбор?

– Полезай сюда! Ход не так легко найти.

– А кто нас вытянет, ты придумал? А если они прикола ради кинут в колодец гранату?

Ауад внезапно понял, что даже если он захочет сейчас вылезти, до конца веревки уже не дотянуться. Хасану придется вытягивать его через вторую, страховочную веревку, и не факт, что тот справится один, учитывая, как тяжело было им вдвоем тянуть худосочного Луиса. А значит, остается лишь сидеть тихо, материться и ждать. Либо Хасан вернется невредимым, либо уймется боль и можно будет идти вперед, в погребальные пещеры, которые, как ему рассказывали, расходились веером от круглой площадки на дне.

Кряхтя и ругаясь он попытался размять лодыжку, когда наверху раздался отдаленный рокот. Ауад замер и прислушался, но звук не повторился.

– Хасан, – крикнул он, понимая, что тот вряд ли услышит, – Хасан, твою мать, живой? Вернись, ответь мне!

Можно было успокоиться и решить, что ему померещилось, но Ауад всегда был откровенен сам с собой и знал сейчас точно, что слышал не что иное, как автоматную очередь.

Сидеть в неведении и сложа руки было невыносимо. Лучше бы бойцы действительно бросили гранату, положив этому конец. Но на склоне было тихо, лишь медленно угасал крохотный прямоугольник неба в вышине, да зажигались далекие звезды.

Он хотел отползти в сторону, но нога распухла, и каждое движение отдавалось по всему телу волной боли. Он откинулся на спину, улегся на неровный жесткий камень, холодный и присыпанный вековой пылью. Никто не станет его искать. Он обречен на длинную жестокую смерть от жажды и голода. Родственники, конечно, устроят шумные проводы с морем слез, но в Бейруте так часто гибнут люди, что вскоре об Ауаде забудут, чтобы с упоением оплакивать других. Ему суждено превратиться в еще одну груду человеческих костей, про которую предприимчивые парни будущего не смогут сказать, пятьдесят лет она здесь лежит, сто, или несколько тысяч. У мертвых всегда один возраст.

Но возможно, о нем загрустит Мариам. В это так сильно хотелось верить. Она лишь притворялась, твердя, что Ауад ей безразличен, лишь соблюдала дурацкие неписанные правила, от которых он намеревался ее освободить. Увезти подальше, открыть глаза, осчастливить, заполнить до отказа гулкую пустоту ее теперешнего существования.

Теперь ему уже никого никуда не увезти. Может, оно и правильно, человеку не стоит бежать от судьбы и от места, где он родился. Ведь должен же быть во всем этом хоть какой-нибудь порядок, хоть чей-нибудь промысел, урок или награда.

А еще Ауад подумал о том, что за последние тысячелетия мир мало изменился. Просто раньше люди понимали, что каждый сам за себя. Культура и технический прогресс создали опасную иллюзию защищенности, которая порвалась в клочья с началом войны, а то и вовсе никогда не существовала здесь, в долине Бекаа, захваченной враждующими группировками, на пустой и вневременной вершине древнего кургана, окутанной светом юного месяца и холодных звезд.

Глава 20

Средиземное море,

Июнь 2005

Ауад раскинул руки в стороны, словно собрался обнять ночное небо.

– Мои мифические предки говорили: когда жизнь обрыдла и не находишь себе места в городе, бросай все и уходи в море. Отдайся воле Мелькарта, позволь ему решать твою судьбу. И с тех пор ничего не изменилось. Технология, глобализация и интернет создают лишь иллюзию контроля. Даже сегодня, даже в обжитом Средиземном море вполне реально дрейфовать неделями, не попадая ни на чей радар. Миром по-прежнему правят древние боги, которым лень, наплевать, и порой приходится приносить человеческие жертвы.

После заката ветер утих. Мы поужинали рисом и жареной рыбой, выпили по банке пива, чуть более теплого, чем пиву полагается быть. Хасан, не сказав за весь вечер ни слова, отправился спать в каюте.

Я сидел на палубе свесив ноги и наблюдал, как Ауад закрепляет паруса, как сматывает концы канатов и увязывает затейливым узлом. Перед отплытием он обыскал меня, забрал оба паспорта и остатки денег. Сказал, что мы проведем вдали от берега несколько дней, а значит, нужно зарегистрироваться в порту.

Я не стал спрашивать, куда мы направляемся. Просто смотрел в темноту, пытаясь прикинуть, на сколько хватит волшебной таблетки от тошноты, и полагается ли мне вторая. Яхта с необычным названием «Мариам» и мальтийским флагом деликатно покачивалась на пестрящей лунным светом черной воде.

Ауад зафиксировал штурвал, устроился поодаль от меня, словно боялся заразиться тошнотой, зажег тонкую дорогую сигарету и выпустил дым во мглу, размывшую горизонт. Хотелось спросить его о суффетах, но я не знал, с чего начать. Если эти люди, кем бы они ни были, настолько всемогущи, что могут отбросить время назад и отменить мое рождение, зачем им понадобилось физически устранять какого-то Ауада Мансури? Даже если он узнал нечто опасное, чего смертным знать нельзя, почему бы просто не обнулить его прошлое, а затем и любые письменные упоминания о нем? Мне отчего-то казалось теперь, что никакого Озмилькара не было, что он приснился мне под утро, а я поверил в него, лишь бы отвлечься от мыслей о том, что я никогда больше не увижу Карлу.

– Ты хотел бы жить вечно? – спросил Ауад.

Я пожал плечами.

– Иногда кажется, что лучше бы мне не родиться вообще. Столько глупостей можно было бы предотвратить.

Он рассмеялся.

– Да ладно. Каждый хочет жить вечно. Или хотя бы совершить достаточно глупостей, чтобы его помнили в веках. Ты не исключение.

Я поднял голову и посмотрел на звезды. Кажется, сейчас будет еще одна лекция. Впрочем, пускай вещает, если ему это нравится.

– Когда я был семнадцатилетним оболтусом, – сказал Ауад, – я хотел отыметь все, что движется, украсть все деньги на свете и убить любого, кто встанет на моем пути. А потом вернуться во времени и повторить сначала. Завел такое хобби: проверять границы. Свои – на прочность, чужие – на существование. Мог бы и по сей день развлекаться, только быстро обнаружил, что границ нет.

Он сделал размашистый жест в воздухе, словно рисовал знак бесконечности.

– Там, где ты думаешь, что проходят красные линии, на самом деле зияет податливая пустота. Есть лишь те, кто успел ухватить до тебя и ждет, чтобы его потеснили. Предел бывает у позитивных ресурсов: у денег, у человеческого терпения, у культуры. А зло бесконечно, и как бы низко ты ни пал, оно продолжит расти и преумножаться.

– Ты убивал людей?

Он кивнул.

– Было немного. Всего пару месяцев, потом надоело. Они твердили, что мы защищаем страну и общину, а сами грабили и своих и чужих. Они говорили, что надо сражаться за наше будущее, а я знал, что нет никакого будущего, и нет никаких «нас». Я никогда не хотел воевать на войне. Зато пожить в ней было прикольно.

Все вокруг пытались сбежать подальше, и Ауад мечтал о том же, забыв, что нельзя ходить вслед за стадом. Нельзя сохранить веру во что бы то ни было, зная в лицо изнанку благополучной мирной жизни. Он поступил, как все, и в наказание пришлось много лет притворяться культурным человеком. Жить среди европейцев, играть по их правилам, затаиться и ждать, фанатично собирая информацию по единственной теме, которая имела для него значение.

Ауад провел долгие часы в музеях и библиотеках, прочел сотни книг на разных языках, нашел лучших специалистов по древнему востоку и его погибшим цивилизациям. Он хотел знать все о народе, благодаря которому мы умеем сохранять и передавать другим свои домыслы и открытия, доселе заключенные в узкие временные рамки памяти одного человека. «Как локальные переменные», – подумал я, – «которые обнуляются с выходом из цикла». Само существование истории, сколько бы раз ее не переписывали – заслуга финикийцев. Народа, который исчез в вечности, не оставив письменных архивов.

Время от времени Ауад рвался на чужие войны. В начале девяностых побывал на Балканах. Видел криминальные разборки в России, пострашнее других межнациональных конфликтов. Но это было не то. Его собственная война к тому времени завершилась.

Снайпера, заботливо спрятав оптику в футляры, поспешили занять крыши других городов. Наемники отправились погибать на других континентах. Бульдозеры сносили старинные дома в Ашрафийе, красивые, надежные, не потерявшие своей прелести из-за пары пробоин и ажурного рисунка, оставленного пулеметами на фасаде. Новая власть и кучка финансистов принялись застраивать склоны бетонными башнями, для которых не жаль никаких ракет. Потому что нет на нашей планете зрелища печальней, чем высотки на руинах побежденного древнего города.

Ауад остался наедине с воспоминаниями, финикийцами и морем, которое невозможно осквернить, потому что оно заведомо первичней и сильнее. Когда-нибудь оно взбунтуется и смоет с суши всю грязь, оставив лишь тишину, поверх которой мы снова проложим эфемерные границы.

– Почему ты не мог вернуться? – спросил я.

Он покачал головой.

– Это длинная история. Но впереди вся ночь, а ты и так знаешь куда больше, чем простому ботанику из Джерси полагается знать.

Ауад открыл глаза, всмотрелся в темноту и почувствовал себя бесконечно слабым. Спина затекла от холода на неровном каменном полу, где он пролежал неизвестно сколько часов. Он попытался повернуться набок и едва не завыл в голос от боли в ноге. Вся тяжесть трех тысяч лет безмолвия, все отчаяние многотонных слоев известняка, укрывших его от мира, обрушилась на душу, привыкшую к нестройному гаму охваченного войной средиземноморского мегаполиса. В носу щекотало от пыли и запахов разложения. Во рту пересохло от жажды, в животе пробуждались отголоски пустоты, грозившей перерасти в долгий, мучительный голод.

Когда глаза привыкли к темноте, Ауад заметил тусклый свет, мерцающий со стороны подземного коридора. Пещера не могла уходить далеко вширь. Финикийцы помещали саркофаги в погребальные ниши всего в пару метров глубиной. Делали их из обожженной глины, если почивший был простым человеком, либо из камня, если гробница принадлежала знатному горожанину. Рядом обычно стояли амфоры с плоским дном, где ждали нового хозяина золотые и серебряные монеты, статуэтки из бронзы и слоновой кости, реже стеклянные сосуды для благовоний, про которые ходило поверье, будто финикийские плакальщицы собирали в них свои слезы.

Некоторое время Ауад сидел неподвижно, всматриваясь в отблеск света, и гадая, не пытается ли перепуганный перспективой одинокой смерти разум обмануть его эфемерным видением. Страшно не было. В духов подземного мира, заклинания и проклятия он бросил верить еще в начальной школе. Осторожно передвигая больную ногу, он приподнялся на колени и пополз в направлении света, горевшего тускло и неровно, словно сквозь слой бумаги.

То ли из-за нехватки кислорода, то ли от боли и усталости, Ауаду казалось, будто он спит. Дорога длиной в несколько метров заняла вечность. Он решил остановиться и отдохнуть, прижавшись щекой к шероховатому полу пещеры, когда свет сам двинулся навстречу, засиял ярче и отчетливей, заполнил собой всё. Ауад оказался в просторной зале с высоким закопченым потолком. В середине залы находился каменный алтарь с нишей, в которой полыхало жертвенное пламя. Позади алтаря, на возвышении меж двух колонн сидела женщина в белом платье. В ее волосах сияла диадема с изображением полумесяца.

– Взгляни на огонь, – сказала она.

Ауад подполз к камню, схватился за край и подтянулся, опираясь на здоровую ногу. Глаза заслезились от яркого света, а дыхание перехватило от жара, ударившего в лицо, и от первобытной силы жертвенного пламени, грозящей лишить его рассудка. Он понял, что пришло время умереть, что он достиг черты, после которой ничто уже не будет, как прежде.

Женщина поднялась и подошла к нему с глиняным кувшином в руках.

– Довольно. Выпей вина, оно облегчит твои страдания.

Ауад сделал несколько жадных глотков, вытер губы и взглянул на нее. Она была похожа на Мариам, какой та станет через несколько лет, на пике красоты. Она напоминала также его собственную мать, какой та была в юности, в полузабытое мирное время.

– Многие искали здесь золото, многие не вернулись домой, – сказала женщина, – за чем пришел ты?

– Убей меня, – сказал Ауад, – или подари вечную жизнь.

Она протянула белую мерцающую руку, взяла его за подбородок и заглянула в глаза.

– Ты смелее прочих. Мне нужен такой человек.

– Кто ты?

– Астарта Библская, древнейшая из финикийских богинь.

Не выдержав этого взгляда Ауад моргнул, вновь открыл глаза и оказался у себя дома, в Ашрафийе, на бедно обставленной кухне многоквартирного дома. Он сидел за столом, застеленным скатертью с обтрепанной бахромой, перед ним стояла чашка черного кофе и стеклянная пепельница со сколом. Мать, одетая в черное, помешивала у плиты варево в глубокой сковороде. Пахло сладким перцем, луком и оливковым маслом. С улицы доносилась зычная ругань и гудки машин.

– Мама, почему ты в трауре?

Она обернулась, плотно сжала не накрашенные губы.

– Два дня назад мой сын упал в подземный колодец в долине Бекаа. Он отравился углекислым газом, друзья не смогли его спасти.

– Это неправда. Смотри, я жив!

– Луису удалось вернуться. Этот никчемный пустозвон рассказал всем, как глупо и бессмысленно оборвалась жизнь моего сына. Господь забирает лучших.

– Но почему тогда я здесь, почему разговариваю с тобой?

Мать качала головой, будто не слышала его слов. Кухня медленно растаяла и превратилась в освещенную пламенем залу с алтарем.

– Потому что физический мир – лишь иллюзия, – сказала Астарта Библская, – а люди достойны обрести бессмертие.

– Я всегда хотел жить вечно, – сказал Ауад, – что для этого нужно сделать?

Величественной походкой она вернулась к своему трону меж двух столбов. В зале не было никого, кроме них двоих, но Ауад мог поклясться, что слышит исходящую со всех сторон негромкую торжественную музыку.

– Пять тысяч лет назад жрецы Библа заключили союз с наследниками древних богов, создавших мировой порядок, – сказала Астарта, – мудрейшим из жрецов удалось выяснить, кто создал этот мир, зачем, и какова в нем роль человечества. Истина открывалась людям и раньше, либо по случайности, либо по воле какого-нибудь вольнодумца из младшего Пантеона, исполнившегося жалостью к смертным. Боги не беспокоились об этом, покуда люди передавали друг другу знание устно. Истина искажалась, обрастала лишними подробностями, смешивалась с вымыслом и небылицами так, что уже через пару поколений мудрецам и мыслителям приходилось начинать ее поиски заново.

Но как тебе известно, в Финикии зародилась простая, доступная каждому письменность, и с тех пор знание, попавшее в руки людям, невозможно отнять обратно. Разница между невежей и человеком, который узнал правду, огромна. Второй больше не захочет ни трудиться, ни воевать, ни производить потомство. К чему тратить силы на преходящее, если можно жить вечно и делать лишь то, что тебе вздумается?

Боги увидели происходящее в Библе, и испугались. Они поняли, что не пройдет и столетия, как люди перестанут омывать этот мир своими потом и кровью, а значит вернется первобытный Хаос, и все созданное будет повержено в прах.

Астарта сделала паузу, словно ждала вопроса, но Ауад не знал, что сказать. Его родной город давно уже превратился в очаг первобытного Хаоса посреди успешного и благоустроенного мира. Он не был уверен насчет остального человечества, но жителям Ашрафийе совершенно точно было нечего терять.

Финикийская богиня поднесла к губам чашу из неровного красноватого стекла, сделала несколько глотков вина и продолжила свой рассказ.

– После долгой вражды древние и юные боги смогли наконец договориться меж собой. Во время весенних мистерий они явились жрецам Библа и заключили союз. Боги даровали своим служителям полное и абсолютное знание обо всем, что человек когда либо хотел узнать, дабы прекратить дальнейшие поиски.

Знание это было отчеканено тайнописью на необычной монете, которая хранилась отныне во внутреннем чертоге моего храма в Библе, в Святая Святых, куда могли входить только старшие жрецы. Монета была такой тонкой работы, какую человечество не сможет повторить никогда. Выполнена она была не из серебра и не из золота, а из неведомого людям металла, тысячелетиями не теряющего прочность и блеск.

Взамен жрецы Библа обязались принимать смерть в срок, не пользуясь знанием, а также не рассказывать никому из непосвященных о союзе с богами и о монете, дабы у людей не возникло искушения выкрасть ее и подобрать ключ.

Дабы уберечь человечество от дальнейшей опасности, а также в укор юным богам, которые ее допустили, древние боги пригласили в наш мир наблюдателей. В давние времена в городах-государствах было принято назначать так называемых «суффетов», или судей, которые правили в отсутствие законного царя. Древние боги позвали богов иного мира, чтобы те, не обремененные страстями либо обязательствами, следили за порядком зорко и беспристрастно. Эти чужаки и стали бессменными суффетами Ойкумены.

Ауад придвинул к себе кувшин и тоже глотнул вина. В его мыслях воцарилась удивительная тишина, он не чувствовал ничего и не знал, как выразить это словами. Все эти боги, жрецы и судьи были так далеки от привычной реальности, где трое неудачников хотели добыть немного золота, но попали в немыслимую передрягу.

– Союз был заключен и скреплен кровью, – продолжала Астарта, – но через несколько столетий людская алчность и тщеславие взяли верх. Однажды в Библе поднялся мятеж, разъяренная толпа убила царя и его приблеженных, принялась грабить храмы и жечь дома аристократов. Верховный жрец и кучка преданных ему людей бежали из города под покровом ночи. Они основали поселение у подножья плодородного холма в долине Бекаа, возвели храм и начали выращивать виноград. Именно здесь, нарушив клятву, данную предшественниками, человек, чье имя навеки забыто, попытался обрести бессмертие.

Суффетам пришлось вмешаться. Верховный жрец Библа был похоронен в глиняном саркофаге, как обычный земледелец, память о нем навеки уничтожена, а скромное имущество запечатано в амфоры и спрятано в погребальной пещере.

Астарта кивнула на кувшин с вином.

– Пей, – приказала она.

На дне Ауад обнаружил монету идеально ровной формы. Он достал ее, вытер о край рубашки и рассмотрел в мерцающем свете огня. Этот красно-фиолетовый оттенок и матовый блеск действительно не принадлежали ни одному из известных человечеству металлов. Надпись из угловатых символов огибала изображение птицы Феникс. На обратной стороне был изображен точеный профиль Астарты в диадеме с полумесяцем. На ощупь монета была тяжелой и прохладной, ее не хотелось выпускать из рук.

– Ты хочешь, чтобы отныне я оберегал тайное знание? – спросил Ауад.

Богиня усмехнулась.

– Тебе это не под силу.

– И то верно. Если выйду отсюда живым, я сделаю все, чтобы узнать, что написано на монете, и, боюсь, никакие суффеты не смогут меня остановить.

– Мы с тобой на одной стороне, Ауад Мансури. А с нами – великая первозданная сила, которую в твое время принято называть энтропией. Но не следует недооценивать ни суффетов, ни людскую склонность к порядку и подчинению. Это будет непростая задача.

Астарта проговорила с ним до самой зари. Она поведала о силе суффетов, и о том, как можно их перехитрить. Она предрекла удачу, но предостерегла от гордыни и тщеславия, встающих на пути каждого волевого человека. Она просила стремиться к добру и не причинять живым существам лишнюю боль, но это было уже под утро, когда усталый и опьяневший Ауад был не в настроении слушать. И наконец, Астарта указала на место, где хранились амфоры с золотом, нетронутые авантюристами прошлого из-за проклятий, якобы оберегавших древний курган.

– Я прочел о финикийцах все, что хранится в библиотеках европейских университетов, – сказал Ауад, – говорил с учеными и мистиками. Никто никогда не слышал ни о сделке на исходе железного века, ни об Астарте Библской, ни о проклятом кургане в долине Бекаа. Любую информацию в мире при желании можно похоронить. А быть может, эта история всего лишь выдумка парня, который провел несколько суток под землей, отчаянно пытаясь сохранить рассудок.

– Но ты вынес оттуда некий осязаемый древний предмет?

– Мир иллюзия, – сказал Ауад и развел руками, словно пытался обнять ночное небо.

Глава 21

– Как она выглядит? – спросил Ауад.

– Кто?

– Женщина, которая меня ищет.

Я отвернулся, посмотрел в темноту, попытался представить, что мы говорим чем-нибудь далеком и метафизическом.

– Хорошо выглядит. Даже круто.

– А подробнее?

Он издевался.

– Длинные черные волосы. Тонкая талия. Сильные руки. Задница такая, что начинаешь сомневаться в силе гравитации. Небольшая, но очень классная грудь.

– Люблю маленькие сиськи, – сказал он.

Мы многозначительно помолчали.

– То есть, ты провел с ней две недели в гостиничном номере и не умер от спермотоксикоза?

Я пожал плечами.

– Говорят, то, что не убивает тебя, делает сильнее.

– А у нас говорят, что каждая кастрюля найдет себе крышку. Если это не скороварка с хумусом, у которой забились фильтры. Тогда крышка улетит, сто процентов.

Похоже, Ауад большой специалист по ближневосточной еде.

– Тебе крупно повезло, что она тебя отпустила, – сказал он, – но зачем ты мне написал?

Я рассказал про Большого Жозе и деньги, которые пытался достать, не нарушая мирового порядка.

– Ты серьезно собирался попросить у меня в долг? Ты? Который может взломать любую систему?

– Мне запретили это делать.

– Кто? Твоя мама и ее нравственные принципы?

В его мире на шутки про маму принято обижаться, но мне было всё равно.

– Человек, которого зовут Озмилькар. Если он, конечно, человек.

Ауад посерьезнел.

– Значит, он говорил с тобой.

Я кивнул.

– Просил сидеть тихо и не делать глупостей?

– Откуда ты знаешь?

– Так получилось, что мы с тобой и вместе, и по-отдельности, угрожаем их Системе. Только с тобой они пока еще пытаются договориться, а меня сразу решили замочить. Первого киллера подослали прямо в тот вечер, когда я вернулся с золотишком в Бейрут. Прятаться от суффетов несложно, они ленивы и сами до конца не понимают, что происходит в подвластной им реальности. Но я был идиотом и наделал слишком много информационного шума…

Ауаду пришлось закрыть лицо руками и выждать пару минут, чтобы глаза снова привыкли к солнечному свету. Он не имел понятия, сколько времени провел под землей, и что стало с его друзьями. Знал лишь, что нужно доползти до конца коридора и вытолкнуть ногами округлый камень, затыкающий выход. От этого зависела теперь не только его собственная жизнь.

Астарта пообещала, что отныне он больше не будет нуждаться. «Деньги – не цель и не средство», – сказала она, – «возьми, сколько сможешь унести, а когда понадобится, я о тебе позабочусь».

Ауад обнаружил десятки амфор, наполненных мелкими золотыми монетами, и в который раз убедился, какие они трое редкостные разгильдяи. Отправляясь за добычей ни Хасан, ни Луис, ни он сам не подумали, как и в чем вынести ее наружу. Древняя керамика рассыпалась от прикосновений, монеты катились по полу, невидимые в темноте. Ползать и собирать их бессмысленно. Надо найти выход и вернуться с каким-нибудь рюкзаком. А еще напиться воды, поесть, выспаться, забрать Мариам и уехать подальше от этой безумной страны.

Валун лениво откатился в сторону. Ауад потерял равновесие, вывалился наружу, съехал на заднице по шероховатому каменистому склону, упал в колючки и выругался вполголоса, но затейливо и от души. Выкурить две сигареты, лучше три, найти кусок тряпки, чтобы забинтовать ногу, выяснить, где Хасан, и нет ли сумки в машине. Унести, наконец, все, чем наградила его собственная предприимчивость и финикийская богиня.

Стараясь держаться в тени зарослей опунции, над которыми жужжали осы, Ауад подобрался к вершине холма. Машина Луиса исчезла, как и он сам. Хасана тоже не было видно, отчего Ауад приободрился. Ему не хотелось обнаружить труп лучшего друга, черный и распухший от жары. Значит, они оба ушли. Оставили его помирать на дне колодца.

Ауад мог ожидать такого от Луиса, но о Хасане он был лучшего мнения. Это – еще один урок свыше. Предупреждение, что людям нельзя доверять, даже если они тебе симпатичны. С другой стороны, не придется делиться золотом. Кто рискует, тот получает всё. Остальные, согласно расхожей пословице, могут выкладывать плиткой бескрайний океан.

Ауад подобрал железный лом Хасана, взвесил в руке, прикинул, будет ли он выглядеть убедительно, заявившись с этой штукой в ближайшую деревню. Обошел вокруг камня, прежде затыкавшего ход, и обнаружил веревку, все еще висящую над темным колодцем. Дальше валялся автомат с полным магазином. Странно. Хасан никогда бы не расстался с калашом. Впрочем, думать об этом сейчас не хотелось. Ауад уже нашел все, что ему было нужно.

Правая лодыжка ныла все сильнее с каждым шагом, словно намекала, что напрасно он отправился в это изматывающее путешествие длиной в пару километров. В полуденный час на дороге не было ни машин, ни телег, запряженных изнывающим от жары ослом. Даже пастух не лязгал надтреснутым колокольчиком, выгуливая своих баранов по каменистым склонам, поросшим недолговечной травой. Ауад взвалил калаш на плечо и упрямо шагал вперед, стараясь не замечать боль и гнать прочь сумбурные мысли. Он был более чем готов излить накопившуюся злобу на первого встреченного человека.

Деревня оказалась суннитской. Над горсткой приземистых блочных строений, парой ржавых машин и бесконечной пылью кривых немощеных улиц возвышался минарет с округлым куполом, покрытым зеленой краской.

Как в тысячах подобных мест, разбросанных по Ближнему Востоку, дома здесь достраивались по мере надобности, а потому выглядели незавершенными и обшарпанными одновременно. По традиции, старшее поколение семьи возводило первый этаж на бетонном фундаменте, оставляя плоскую крышу со столбами и арматурой, торчащей в небо, словно в укор богам за безрадостный человеческий быт. На крыше проводили семейные празднества, оттуда стреляли очередями по случаю свадьбы, диплома или очередной военной победы. Второй этаж достраивали остепенившиеся дети, все так же оставляя крышу с торчащей арматурой для следующего поколения.

В этой деревушке, размазанной по залитому солнцем склону холма, не было ни одного двухэтажного строения. Новые поколения старались отсюда сбежать. За бетонными заборами тоскливо и размеренно блеяли овцы.

Ауад понял, что не сможет больше прошагать и полсотни метров. Он свернул к ближайшему дому, пересек мощеный плиткой двор, наклонился, чтобы не задеть веревки с цветастым бельем, без стука толкнул жестяную дверь с облупленной голубой краской и оказался на кухне, похожей на кухню его матери, но еще более нищей и жалкой.

На плите стояла сковорода с остатками риса и немытый медный кофейник. За столом сидел старик в майке и чистил апельсин. Ауад едва не сказал «Бонжурен», как принято здороваться со старшими в Ашрафийе, но вспомнил, зачем он здесь, и поднял автомат.

– Принеси мне воды, и поесть, и быстро!

– Пошел в задницу…

– А если так? – Ауад снял предохранитель, и взвел затвор.

– Так даже проще, – старик отправил в рот дольку апельсина.

В дверях появилась грузная женщина в платке и цветастом платье. Она увидела автомат и замерла на месте. Ауад плюхнулся на матрас, брошенный прямо на пол и застеленный протертым ковром. Устроился поудобнее, прислонившись спиной к стене и держа под прицелом женщину и обе двери, ведущие вглубь дома и во двор.

– Воды, жрать, и сумку мне найди, большую, крепкую, – сказал он, – и быстро!

Только сейчас он заметил, что у старика нет одной ноги, мятая штанина подколота булавками, а к стене прислонен деревянный костыль. На его месте Ауад тоже отнесся бы к угрозам равнодушно.

Пока женщина, кряхтя и ругаясь, тащила со двора ведро с водой, Ауад рассмотрел свое отражение в темном, засиженном мухами зеркале, висевшем у дальней стены. Этот парень ему не нравился. Многодневная щетина, промокшая от пота рубашка, покрытая красноватой землей, словно его схоронили заживо и выкопали обратно. Ссадины на руках, синяки под глазами, впалые бледные щеки. И оружие, как единственная причина, по которой его здесь терпят.

Женщина поставила ведро на пол, принесла медную чашку для кофе. Не снимая пальца со спускового крючка, Ауад напился, ополоснул лицо. Женщина отошла на полшага и наблюдала за ним, словно ждала, когда он упадет замертво, отравленный ее бессилием и ненавистью. В колючих черных глазах тлело невысказанное презрение. Подол юбки чуть колыхался. Ауад подумал, что взял бы сейчас эту женщину, если бы не был голодным и уставшим. Взял бы, только чтобы она перестала так на него смотреть.

– Я хочу жрать, – сказал он.

– У нас одни лепешки и апельсины.

– Идет. И кофе сделай. Не верю, что у вас нет кофе.

Она повернулась к нему широким задом, демонстративно игнорируя автомат, и пошла к плите.

«Сука», – подумал Ауад, но ничего не сказал.

Полтора часа спустя он ехал по извилистой горной дороге на добытом без боя допотопном скутере, из которого едва удавалось выжать пятьдесят километров в час. Калаш оттягивал плечо и давил на спину, между ногами была зажата холщовая сумка, полная мелких и неровных золотых монет, способных обеспечить ему пару десятилетий безбедного существования в любой стране мира. Ветерок с гор трепал давно не стриженые волосы, скутер булькал и жалобно тарахтел, выдавая полный газ на крутых поворотах.

Попасть в город со всем этим добром невозможно. На первом же контрольном пункте его неминуемо остановят и отправят на длинный допрос, не важно, к своим или к чужим. Ауад не мог позволить себе рисковать. Придется бросить скутер, забинтовать потуже больную ногу и пробираться козьими тропами, в обход дорог. Ауад не боялся ни боли, ни одиночества. Он точно знал, что тело не подведет его, что он выживет, сбежит отсюда с первым же иностранным кораблем, уходящим из порта, отсыпав капитану горсть старинных монет. За деньги не купишь абсолютное счастье, но все же они обеспечивали относительную свободу, которой для Ауада сейчас было вполне достаточно.

– Значит, ты уехал навсегда, ни с кем не попрощавшись? – спросил я.

– Почти ни с кем, – сказал Ауад, – они считали, что я умер, и мне это было на руку.

Если бы в штабе христианского фронта узнали, что он собирался самостоятельно вывезти и продать старинные монеты, их конфисковали бы все до одной. А после заставили возвращаться в Бекаа и добывать все больше золота, потому что человеческая алчность не знает границ.

– Говорят, эта легенда пришла к нам из Междуречья, – сказал Ауад, – и она стара как мир. Юный Адонис умер от раны, полученной на охоте, но Астарта спустилась за ним в Царство Мертвых. Она была эгоистична, как все женщины, и дважды эгоистична, как все влюбленные. Думала, что воскрешая, оказывает ему услугу. Бедняга вернулся к жизни, чтобы продолжить бесконечный цикл, чередование сезонов засухи и дождей, сева и урожая, рождений и смертей.

Адонис был молод и глуп. Он не знал, что такое перебои с электричеством, ночи в душном подвале во время бомбежек и допросы в штабе. Что невозможно сбежать от себя и от судьбы, а за попытку обнулить прошлое порой приходится платить слишком высокую цену.

Глава 22

– А может, архивов и не было? – спросил я, – может, их никогда не писали?

– Разумеется, писали, – сказал Ауад, – и тому есть подтверждения. Например, Иосиф Флавий упоминает богатейшую библиотеку Тира. Хотя, ты ведь никогда не слышал об Иосифе Флавии.

– Я же учился в еврейской школе. Иудейская война, восстание Бар-Кохбы, Масада и все такое.

– Занятно, – сказал он, – что именно твой народ, нудный, законопослушный и ничем не примечательный, создал письменные источники, которым сейчас принято верить. Ветхий Завет, полный заимствований, политики, опасений за собственную шкуру сочинителя и мелких сиюминутных интересов.

Я изо всех сил попробовал обидеться, но не смог. Мне было плевать на оба народа, какими бы древними они ни были, на Ветхий завет, Иосифа Флавия и прочие теории заговора. Перед рассветом снова начало качать, и я безумно хотел вернуться на твердый берег.

Где-то за линией прибоя Карла Валетта искала Ауада по давно уже неправильным координатам. Я представил себе, как она стоит на пристани и смотрит в предрассветное небо. Также, как финикийские женщины из поколения в поколение точили взглядом горизонт и возносили молитвы Мелькарту в ожидании своих мужчин. Ауад говорил, что в позднем Средневековье каждый третий из покинувших родную гавань кораблей не возвращался домой. Финикийцы же бороздили Средиземное море на простых весельных лодках с квадратным парусом и плоским дном. Никто не знает, сколько их сгинуло в странствиях, ведь архивы утеряны, если они когда-либо существовали.

– Нет, серьезно, – продолжил Ауад, – мои предки облагородили побережье, научились возводить храмы и строить корабли, изобрели стекло и пурпур, наладили торговлю, основали колонии, создали систему нравственных ценностей, умели покорять природу, праздновать и воевать. И тут притопали из Египта эти дикие, никому не нужные евреи.

Налетели, как саранча, порушили развитые города южного Ханаана, осквернили храмы Ваала, Ашеры, Эшмуна и Астарты, чтобы на их месте построить жалкие копии, посвященные единому и якобы всемогущему Яхве.

Вместо мистерий и таинств завели унылые шестьсот тринадцать заповедей, чтобы держать под контролем всё, от мастурбации до управления государством. Вместо танцев, возлияний и ритуальных совокуплений во славу воскресшего Адониса – жертвенные голуби в Храме и десятина лицемерным жрецам. Вместо дальних странствий – затхлые пещеры в пустыне.

А потом они украли наш патент на письменность, создали свой исторический источник, полный недомолвок и противоречий, и распиарили его неизвестно какими методами так, что весь мир читает его по сей день. Это же недоразумение! Не говоря уже о вторжении в 82-м…

Ауад рассмеялся и хлопнул меня по спине.

– Да шутка, шутка, я увлекся. Мне плевать на политику.

Небо на востоке принялось неспешно светлеть, ветер усилился, гоня свежую волну с белыми пенистыми барашками. Ауад затушил сигарету в металлической пепельнице и спустился в каюту за удочкой. Он зачерпнул с кормы воду в ведро, размотал и забросил леску.

– На рассвете хорошо клюет, – сказал он, – нет ничего круче свежей рыбы на завтрак.

– Как долго ты собираешься оставаться в море? – спросил я осторожно, стараясь не выдать своего безудержного желания вернуться. Уж лучше спрыгнуть в воду и утонуть, чем терпеть еще один приступ рвоты, которому нет конца.

– Это зависит от тебя, парень, – сказал он, – точнее, процентов на десять от тебя, и на остальные девяносто от воли богов и случайности. Как там пишется в социальной рекламе: «Не упусти свой шанс изменить мир к лучшему…» Так о чем мы говорили?

– Об архивах.

– Точно! У меня есть теория, моя личная, отшлифованная за много лет размышлений и выискивания информации по крупинкам. Вот смотри. Библейский сочинитель, кем бы он ни был, всегда старается представить единого Бога всемогущим, уверенным, точно знающим, чего он хочет. Эдаким идеальным менеджером, ведущим компанию к экономическому росту. Но если читать внимательно, можно найти занятные вещи.

Например, в первой главе книги Бытия, он создает небо, землю, море, сушу, и полный набор небесных светил, которым поклонялись народы древнего востока, считая их богами. Неспроста сразу же подчеркивается, что все они – результаты его работы, и созданы для конкретных утилитарных целей. А потом Единый и Всемогущий обращается к кому-то еще, наделенному разумом, с предложением: сделаем-ка мы человека, по нашему образу и подобию.

– Это известная фишка, – сказал я, – там пропущено, что он успел создать ангелов и разговаривал с ними. Потому и глагол используется другой, более приземленный: «сделаем», а не «создадим».

– Ты веришь в эту отмазку?

– Так учат в школе.

– Не было никаких ангелов, парень. Если бы были, поверь, нам бы рассказали о них сразу, и подчеркнули, что их тоже создал Единый. Это поздний средневековый домысел, попытка растушевать очевидное. Само слово «элоим» в иврите – это множественное число. «Боги», понимаешь?

– То есть, их было много?

– Большая тусовка сущностей, неспособных найти общий язык. Не были они никогда спокойными и блаженными. Почитай любые мифы: боги корыстны, завистливы и ведомы сиюминутными личными интересами. А еще они частенько тупят, кладут болт на созданный ими мир и делают друг другу гадости. Они такие, как мы, и в древности все это знали!

– А почему не знают сейчас?

Он посмотрел на меня с хитрой улыбкой.

– Это самый главный вопрос. Если коротко – лучшие умы моего народа сами решили уничтожить информацию о себе и об окружающей действительности. Сами, осознанно, передали бремя создания истории южным соседям. У тех не было ни обязательств по отношению к древним богам, ни ключа к истинному знанию, ни даже представления о том, что оно существует. И разумеется, составители Ветхого Завета ничего не знали о суффетах. Зато они прекрасно разбирались в стратегиях, манипуляциях и пропаганде, отчего мы сейчас и живем в мире, где репутация важнее умений, менеджмент важнее работы, а деньги важнее ценностей.

– Но при чем тут корыстные боги и легенда о сотворении мира?

– Это не легенда, и самая что ни на есть реальность. Наш мир рожден из противостояния множественных сущностей, которые по сей день борются меж собой. В дни особо жаркой борьбы в мире происходят бедствия, которые человеческая религия с переменным успехом пытается объяснить и оправдать.

Но среди богов есть и те, кто считает, что людям пора рассказать правду. Что люди вдоволь натерпелись, выполнили достаточно тяжелого и неблагодарного труда, что ради свободы и справедливости имеет смысл стерпеть период Хаоса и начать все сначала.

А еще, никакие боги и суффеты не смогут утаивать правду вечно. Сколько ни тормози развитие человечества, сколько ни устраивай войн, пожаров, потопов и эпидемий, люди всегда будут задумываться о целях и о мироустройстве, продолжат изучать, анализировать и передавать знания другим. Тот, кто знает буквы, рано или поздно научится читать между строк и видеть хитро запрятанные среди лжи и мусора факты.

– Короче, – Ауад зевнул и потянулся, – Астарта Библская наивная идеалистка, но после всего, что мне довелось в жизни повидать, я на ее стороне.

Красное пластиковое ведро, из которого вечером Хасан окатил меня водой, постепенно полнилось рыбой, неспокойной, юркой, норовящей выпрыгнуть и вернуться в темную морскую пучину. Ауад снял с крючка очередную жертву с ладонь величиной, пустил ее в компанию к подругам, размахнулся и снова забросил блесну. Его руки, черные от загара и многолетней въевшейся пыли, с цепкими пальцами и коротко обстриженными ногтями, не вязались с образом богатого парня, живущего на проценты от вложений. Это были руки бойца или работяги. Руки, которые умеют отнимать жизнь. Казалось, стоит рыбе проявить чуть больше свободолюбия, как он играючи раздавит ее меж пальцев.

Небо на востоке стало светлеть. Мы сидели молча, придавленные первозданной мощью этих мгновений, когда прямо на глазах восставал из небытия краешек древнего светила, отраженный водами не менее древнего моря, видевшего всё. Еще одно рождение летнего дня, еще один индекс в необозримом массиве новых начинаний.

– Рассвет в открытом море, – сказал Ауад, – вот что заставляло их снова и снова покидать города…

Из тумана у нас за спиной показался патруль итальянской береговой охраны.

Ауад смотал удочку, спустился в каюту и разбудил Хасана. Некоторое время они переговаривались вполголоса, точнее, один говорил, а второй кивал и теребил пальцами взъерошенную бороду. Тридцатифутовый катер с белой рубкой и оранжевой полосой вдоль бортов приближался на полной скорости, натужно тарахтя двигателем и задирая нос высоко над водой. На его палубе угадывались силуэты парней с короткоствольными автоматами. Получается, Ауад нужен не только Карле. И что еще противней, я снова оказался в неправильное время и в неправильном месте.

Хасан достал нож с покрытым черной краской внушительным лезвием. «Для разделки рыбы, или, чтобы перерезать какие-нибудь канаты», – подумал я, – «в море нож незаменим, и это совершенно нормально. То, что он сейчас многозначительно щекочет меня лезвием под ребра – всего лишь временная досадная необходимость».

– Я все понял, – сказал я, – я с вами заодно, могу даже стать вашим дальним родственником. Ничего противозаконного. Мы просто ловим рыбу и смотрим на восход солнца, так?

Он улыбнулся и кивнул.

Два парня в форме проверили документы, которые Ауад принес из рубки, спустились и осмотрели все помещения, даже туалет. Хмуро сверили мою физиономию с фотографией в поддельном паспорте, и, кажется, нашли некоторое сходство. Все это время мы с Хасаном сидели на обитых деревянной планкой скамейках по обе стороны от штурвала, стараясь не смотреть друг на друга и не замечать дуло пулемета, направленное на нас с борта пограничников.

Четверть часа спустя катер развернулся и направился по своим делам, плюясь пеной из-под кормы. Хотелось верить, что в той стороне, совсем близко, лежала благословенная твердая земля. Ауад остался на носу. Сложив руки на груди он смотрел вслед блюстителям морских и земных законов, пока те не превратились в едва различимую бликующую на солнце закорючку. Он сбросил с лица радушную улыбку, избавился от наигранной наивности, смешанной с восточным гостеприимством.

– Иди спать, – сказал он устало, – если мутит, таблетки в шкафу над раковиной, а вода в кране.

Я спустился в каюту. Приоткрыл окно, ругаясь и жалея, что невозможно распахнуть его настежь. Скинул ботинки, бросил на пол влажные джинсы и дурно пахнущую футболку. Лег поверх одеял, чувствуя с отвращением, как мой лоб покрывается испариной, волосы липнут к вискам, а губы разъедает от крупинок соли. Через час-другой станет жарко, как в аду. До тех пор нужно хотя бы попробовать заснуть.

Я уткнулся лбом в сгиб локтя, представил, как здорово было бы оказаться здесь вместе с Карлой. Я уступил бы ей койку, устроился на полу и смотрел, как она засыпает. Наблюдал бы, как солнце ложится косыми лучами на изгибы ее тела, играет бликами в волосах, трогает длинные ресницы. А когда она заснет, я поднялся бы на ноги, опираясь о пластиковую переборку, из-за которой уже слышался храп Ауада, наклонился и поцеловал бы ее в затылок, чуть ниже линии волос и чуть выше линии загара. Я вдохнул бы запах ее кожи, чтобы в очередной раз ощутить силу подлинной, бессмысленной и беспричинной любви.

Наш мир никогда не состоял из твердой материи и однозначной правды. Он больше похож на скопление домыслов, на бутылку мутного стекла или утонувшую амфору, полную не претворенных вариантов, оторванных от реальности надежд и эфемерных мечтаний, которыми не с кем поделиться. Лениво вращая в голове эту мысль, я заснул и увидел морской прибой, в котором барахтались, пытаясь побороть друг друга, неспокойные древние боги.

Глава 23

Итальянская ривьера,

Июнь 2005

К утру третьего дня Карла убедилась, что приехала сюда напрасно: Ауад не собирался возвращаться. В маленьких городках затеряться сложно, и потому двух арабов, живущих на парусной яхте под названием «Марьям», многие знали в лицо. Они часто ходили в море, но через пару недель снова появлялись в городе. Никто не знал, откуда они взялись и чем зарабатывали, но местный народ был тактичен и не разговорчив без особой нужды. Те двое исправно платили за место у причала и выпивку в баре, ни к кем не ругались, не дебошили, не спали с замужними женщинами и болели за местный футбольный клуб. Этого было достаточно, чтобы никто не задавал вопросов.

Карла нашла девицу, у которой Ауад ночевал по выходным, пригласила ее на ужин в крохотной траттории, рассказала легенду о крупной страховке, которую тот по недоразумению не получил в прошлом, о войне и потерянных родственниках, о страстях и превратностях судьбы. Девица смотрела тусклым недоверчивым взглядом, но от десерта не отказалась. Вспомнила, что на прошлой неделе Ауад, которого она знала под другим именем, пообещал забрать ее с собой, что сердцем чуяла, будто увидит его нескоро. Мужики, они такие… Карла вздохнула и подозвала официанта, чтобы взять еще по бокалу вина.

Хозяин продуктовой лавки сказал, что перед отплытием они закрыли все долги. Служащий в порту, с которым пришлось пофлиртовать, вычитал с экрана, что они перестали оплачивать место, а значит, возвращаться не собирались.

Карла вышла на набережную, закурила, побродила меж пальм, бросавших резную тень на потемневшую от старости и соли брусчатку. Пришла к выводу, что здесь больше нечего делать. Энди Розенталь не ошибся, он нашел для нее правильный адрес в правильном городе, но что-то пошло не так. То ли Ауада в очередной раз выручило шестое чувство, то ли кто-то его предупредил. Большой Жозе? Маловероятно. Других идей у Карлы не было.

Она свернула на одну из узких улиц, подпертых стенами обшарпанных двухэтажных палаццо с почерневшей лепниной и коваными решетками балконов, чернеющими на фоне глубокого синего неба. На побережье есть куда более симпатичные города, но Карла не любила путешествовать без цели. Ей хотелось вернуться в Америку, где все просто, понятно и исчисляется в деньгах. Где можно набрать побольше клиентов и загрузиться работой, только чтобы забыть этот крестовый поход по душу Ауада Мансури, отнявший у нее столько времени и сил.

Она попетляла по переулкам и оказалась на крохотной площади с парой лавок, риэлторский конторой и кафе. Лениво просмотрела выставленные на улицу вертушки с летними платьями. Ей давно уже не доводилось заходить в первый попавшийся магазин и покупать что-либо из одежды спонтанно, просто потому что понравился крой или цвет. При постоянных переездах и вечной неопределенности для необдуманных покупок не оставалось ни места, ни сил. Но сейчас Карла не знала, чем себя занять, в голове роились колючие мысли об очередном провале, а полутемный салон магазинчика манил скидками и синтетическим холодом кондиционера.

Платье лавандового оттенка оказалось ей к лицу. Сильные руки и плечи контрастировали с трогательными кружавчиками, асимметричный подол выгодно оттенял загорелые ноги. Карла гордилась своим телом. Мысленно разделяла встреченных мужчин на тех, чьи бицепсы были внушительней, чем ее собственные, и всех остальных. Правда, ни те, ни другие никогда не интересовали ее в качестве партнеров по чему-либо в жизни. Платье смотрелось потрясающе, но Карла понимала, что надеть его некуда, а значит, она напрасно тратит время.

Ей не давала покоя история с Большим Жозе. Карла знала, что Энди найдет выход, ведь он умен, изобретателен и абсолютно равнодушен к деньгам. Она поступила подло, бросив его в Париже. Но в жизни приходится совершать подлые поступки, особенно после того, как двое суффетов в один голос приказали ей уйти. Обычно они с трудом выносили друг друга и не сходились во мнениях.

Карла пробежалась пальцами по вороху белья, приложила к лицу пару шелковых маечек на тонких бретельках. Идеально, чтобы пить коктейли на берегу моря в компании парня, которому можно доверять. Но абсолютно непрактично, особенно потому что парней, которым можно доверять, не существует. Всем всегда что-то нужно, а тот, кому ничего не нужно, должен придумать себе нужду, чтобы не сойти с ума. Карла так и не знала, куда податься, и что предпринять.

Она подошла к кассе и заплатила за нечто струящееся и воздушное. Процесс выбора, примерки и созерцания в зеркале собственного тела, в которое вложено столько тяжелой работы, ненавязчиво отвлекал от мыслей. Карла начала понимать, отчего нормальные женщины так ценят шоппинг.

Будь Энди здесь, он сказал бы, что самое время перекусить, а там появятся новые идеи. В некоторых вопросах мальчик был не по возрасту дальновиден. Жаль, что в остальном он оставался глупым малолеткой, каким Карла впервые встретила его душным вечером в южном Джерси.

Она помнила этот кошмарный черный костюм, капельки пота на висках, прыщик на подбородке, съехавший в сторону галстук, который ей, никогда не страдавшей перфекционизмом, отчего-то захотелось поправить. Этот взгляд несмешного одинокого клоуна. Он ведь понял, что она появилась не случайно, и вовсе не с целью спасти его от предсказуемой благополучной жизни.

Но почему он ни разу не попытался сбежать? Не позвонил федералам, не отправил какое-нибудь сообщение, зачем обманывал мамашу? Вместо того чтобы, как полагается парню в его возрасте, принципиально сопротивляться и язвить, он стучал по клавиатуре своими длинными тонкими пальцами, бросал на Карлу тоскливые взгляды и старательно витал в облаках.

Он заслужил быть брошенным из элементарного сострадания, из чувства вселенской справедливости, насколько Карла такую справедливость понимала. Никому нельзя быть чрезмерно доверчивым и добрым. Хороших парней используют. В дальнем закутке души Карле было стыдно.

Она зашла в кафе, заказала средиземноморский салат с латуком, розмарином и оливковым маслом, и чашечку черного кофе. Села у стойки с видом на спину бармена, ряды смотрящихся в зеркало бутылок, и доску, на которой кто-то каллиграфическим почерком вывел названия блюд. Не потому ли она стыдилась, что знала, чем заканчиваются истории о неоправданном доверии или о никому не нужной первой любви? Ведь Карла сама доверяла двум холодным людям в серых костюмах много лет, не задавая вопросов.

Это случилось в начале девяностых. Она вышла замуж за успешного соотечественника и привыкала к жизни в живописном городке на юге штата Мэриленд, а также к обязанностям домохозяйки и бесконечным занятиям спортом, не столько ради здоровья и формы, сколько с целью отвлечься от мыслей и за что-то себя наказать. Все здесь было новым и чужим. Сочная зеленая трава, белые заборы, соседи, немолодой мужчина, с которым она делила ужин и дом, она сама, спокойная внешне, но так и не сумевшая собрать себя заново из груды острых обломков прошлой жизни.

Ее манили мосты и развязки дорог, долгие мили асфальта, большие комфортные машины с кондиционером, проносящиеся изо дня в день мимо городка, из Вашингтона в Филадельфию и обратно. Однажды, возвращаясь домой с полным багажником упакованных в бумажные пакеты продуктов, Карла остановилась на сгибе бетонной петли и подошла к парапету. Она смотрела вниз на ровное серое покрытие, вдыхала горячий воздух, пахнущий бензином и постоянством возведенного в категорию высшей ценности благополучного быта. Подъехал полицейский и выписал штраф. Карле показалось несуразным прыгать с эстакады, зажав в руке подписанный бланк, словно признавая собственную несостоятельность.

Как и принято в Штатах, она ходила к психоаналитику, и продержалась около года. Доктор Шульц посоветовал записывать мысли и эмоции в дневник, выделив на это полчаса в день. Карла честно пыталась описать все по порядку, не пропуская и не преувеличивая. Когда она дошла до дня, разделившего жизнь на до и после, что-то внутри окончательно сломалось.

Она перестала выходить из дома и неделю не готовила ужин. Это грозило разводом и потерей статуса, поэтому на седьмой день пришлось встать с кровати и притвориться нормальной. Первым делом она вышла на задний двор и сожгла к чертовой матери все дневники. О дальнейших беседах с доктором речи не шло.

Прошла то ли неделя, то ли полгода, то ли вечность, которую Карла провела без целей и ориентиров, пока одним весенним утром, когда мужа не было дома, в дверь постучался посыльный. Он принес заказное письмо без обратного адреса, и Карла не знала, нужно ли оставить чаевые. На листке были напечатаны время и адрес. Карла повертела его в руках и хотела уже выбросить, но передумала. Кто-то знает о ней. Кто-то приглашает ее на собеседование в деловом округе Манхеттена, уверенный, что она придет, потому что жизнь уткнулась в серую бетонную стену, и нужен выход.

Офис находился на высоком этаже и выходил окнами на залив. Казалось, будто он парит над реальностью. Менеджеров было двое, они носили серые костюмы, были вежливы, холодны, и говорили подчеркнуто правильным, как в старых фильмах, языком. Карла подумала, что нормальные люди так не говорят, но если эти двое смогут помочь ей, то, честное слово, пусть изъясняются хоть на древнефиникийском.

Человек, представившийся Озмилькаром, рассказал, что ради должности ей предстоит пройти несколько тестов, а также довольно длинную и тяжелую подготовку. Физической боли и трудностей Карла не боялась.

Придется развестись, сменить имя и биографию, позаботиться о деньгах и документах. Они не хотят, чтобы об их существовании заподозрили посторонние, к примеру, налоговая, полиция, или спецслужбы. Придется придумать легенду, работать и ждать. Но ожидание вознаградится.

Карла спросила, почему выбрали именно ее, домохозяйку из Мериленда без особых талантов и связей, насколько это законно, и не грозит ли ей депортация. Озмилькар указал на мягкое кресло у окна, взмахнул рукой, и она окунулась в собственный персональный ад. Все, о чем она так старалась забыть, снова происходило здесь и сейчас: детали, запахи, лица, свет луны, песня, застрявшая на зубах. Видение продолжалось не больше пяти минут, после которых ей пришлось отпроситься в туалет. Забившись в закуток под раковиной, Карла еще полчаса приходила в себя, насколько это было возможно.

– Мы сожалеем о причиненном беспокойстве, – сказал Озмилькар, когда она вернулась в офис, – но по опыту, метод погружения самый убедительный из доступных. Ты знаешь, что мы знаем о твоем прошлом, и что все это – реальность.

– Вы читаете мои мысли и воспоминания?

– Отнюдь. Твои мысли по-прежнему принадлежат тебе, как и свобода выбора. Ты имеешь полное право решать, состоится ли наше сотрудничество, либо этот разговор будет удален из информационного поля.

– Я не понимаю…

– Мы черпаем информацию исключительно с внешних носителей. Мы умеем восстанавливать реальность согласно письменным, электронным и прочим источникам, а также проецировать ее, хотя бы вот на этот экран.

– Но я сожгла дневники…

– У нас есть доступ ко всему, что было когда-либо записано. Но сила наша в том, что только мы можем менять прошлое, уничтожая информацию о нем. Твое прошлое тоже. Мы с удовольствием сделаем это в награду за преданность и добросовестную работу.

Карла выпрямилась в кресле и посмотрела в его серые невзрачные глаза.

– Если в этом ваша сила, то в чем же ваша слабость?

Озмилькар едва заметно приподнял бровь.

– Мы очень мало знаем о реальности, информация о которой не записана нигде. К сожалению, наши враги пользуются этим. Они стараются не оставлять о себе информационного следа, либо напротив, обильно наполняют пространство ложью и ерундой. Ты можешь стать нашими глазами, ушами и руками. Работать, так сказать, на местах, выполнять задания, которые мы не можем выполнить, находясь в офисе. Мы предоставим тебе любые архивы, необходимые для работы, а также снабдим некоторым количеством денег. Мы не можем позволить тебе жить в роскоши, потому что это привлечет внимание налоговой, поэтому понадобится непыльная работа для прикрытия.

– То есть, на хорошие деньги я рассчитывать не должна, – сказала Карла, – но что же я получу в результате?

– Мы сделаем тебя другим человеком, – произнес второй менеджер в сером костюме, не отрывая взгляда от монитора, – но сохраним общие знания о мире и положительный эмоциональный опыт. Иными словами, тебе не придется заново учиться пользоваться телефоном или заводить знакомства, но воспоминания о детстве и юности будут взяты из другой жизни, без фобий и травм.

– Простите, я не запомнила ваше имя.

– Я Кадм, старший суффет Ойку… Впрочем, не важно. Что-то еще?

– Имею ли я право отказаться?

– Разумеется, за тобой сохранено право выбора, именно так работает Система. Но мы уверены, что ты согласишься, узнав, кого ты должна устранить.

Он назвал имя, и все вопросы отпали.

Когда Карла собралась уходить, Кадм задержал ее у двери.

– У тебя будет еще одно задание, от меня лично, – сказал он, – ты станешь сообщать нам о людях, которые знают ключи.

– Знают, простите, что?

Он покачал головой, удивляясь ее невежеству.

– Ключ – это набор символов, который позволяет превратить скрытую информацию в общедоступную. По очевидной причине, они не должны содержаться в открытом доступе. Однако время от времени в мире рождаются люди, которые безо всяких усилий могут угадывать ключи любой неопределенности и длины. Мы не знаем, почему они обладают этим умением, не способны прогнозировать их появление на свет. Таких людей можно распознать по одному занятному признаку: все они видят одинаковые сны.

Он смерил ее долгим взглядом.

– Если тебе встретится человек, который каждую ночь падает с утеса в бушующее море, приведи его ко мне. Это важнее, чем основное задание.

Карла пожала плечами. Она была слишком удручена и растеряна, чтобы задумываться о странности этих людей. Ключи так ключи, если надо спрашивать случайных собеседников о том, что они видят во сне, она готова спрашивать, ей не сложно.

– И знай, – сказал Кадм напоследок, – если ты обмолвишься с кем-либо хоть словом об этой встрече, мы рано или поздно узнаем об этом, и вся твоя дальнейшая жизнь превратится в то, что ты испытала сегодня во время погружения. Нас не существует, но мы рядом, везде и всегда.

Карла доковыряла вилкой салат, заказала еще один кофе без сахара. Яркое солнце, отражавшееся в зеркале за стойкой, слепило ей глаза. В кафе пахло пивом, выветрившимся дымом ныне запрещенных сигарет и пыльным средиземноморским теплом, которое она так любила в юности.

– Желаете бокал вина или коктейль? – спросил бармен.

Она пожала плечами.

– В такую жару ничего не хочется.

– Тогда я поставлю музыку на ваш выбор. Красивая сеньора не должна грустить.

– Мне нравится то, что звучит сейчас.

Одна из новых американских групп, которые играли добротный рок, как в семидесятые, среди захватившего обозримую Вселенную угарного транса. Энди любил гонять эту песню на компьютере, когда хватало сигнала.

– Нет ничего пошлее, чем делиться с незнакомцем за стойкой своими проблемами, – сказала Карла, – я приехала сюда, чтобы найти одного человека, но он ушел в море и не собирается возвращаться.

– Доверьтесь морю. Оно само знает, кого и когда прибить к берегу.

«Воля Мелькарта», – подумала Карла. Откуда в ее памяти столько лишней ерунды?

Бармен собрал посуду, задержал взгляд на скопившейся в чашке кофейной гуще.

– Хотите, я расскажу вам о будущем?

– Не надо, я знаю и так: все мы умрем, Вселенная продолжит стремиться к энтропии, а мирное время – лишь передышка среди бесконечной войны.

Парень повертел в руке чашку и выжидательно посмотрел на Карлу.

– Ну хорошо, что там? – она улыбнулась.

– Удача, дальняя дорога и большая любовь.

– Это нечестно.

– Поверьте, сеньора, я видел сотни кофейных чашек…

Карла обернулась, почувствовав затылком взгляд. У входа в бар, закрывая собой лучи солнца, появился высокий человек в темных очках.

– Альваро? Какими судьбами?

Вошедший ласково улыбнулся.

– Валетта! Я думал, ты давно уже пьешь вермут где-нибудь на островах.

– Тебя послали за мной?

– За твоим объектом.

– Ну, не то чтобы я этого не ожидала.

– Ты облажалась, Валетта.

Карла развела руками. Мужик подозвал бармена и заказал себе пива.

– Вот ведь получается, – сказала она, – Я бегаю за ним годами, выясняю все его привычки, что ест, с кем спит, где держит деньги…

– А потом в очередной раз даешь ему уйти. Но почему-то они тебя все равно ценят.

– Я хорошо выгляжу.

– Тоже верно.

– Где он сейчас, Альваро?

Он наклонился, коснувшись лбом ее волос, и шепотом назвал город.

– Под арестом, в полицейском участке.

– Ты приехал, чтобы рассказать мне об этом?

– Во-первых, я всегда рад тебя видеть. Во-вторых, помню, что ты сделала для меня пять лет назад. В-третьих, не хочу, чтобы мы друг другу мешали. С другой стороны, если что-то пойдет не так, лучше, если ты доведешь дело до конца.

Карла кивнула.

– Все хорошо, Альваро, все будет хорошо. Удачи тебе, и передай этому ублюдку, что я не прощу его даже через миллион воплощений.

– Извини за прямоту, Валетта, но мне кажется, что ты облажалась именно по этой причине.

Глава 24

Москва,

Апрель 1996

Выйдя из метро, Ауад осмотрелся и купил пачку сигарет. Наконец-то и сюда добралась более или менее приемлемая для жизни погода. Пахло влажной землей и сладковатым бензином. В углу газона лежал серой глыбой подтаявший снег. Среди приземистой, безвкусно одетой толпы, снующей меж ларьков стихийного полулегального базара, выделялась высокая девушка в светлом плаще. Золотистые кудри кокетливо подпрыгивали на плечах в такт шагам, тонкие каблуки выстукивали по асфальту. Взгляд словно предупреждал издалека, что попробовать подойти и заговорить – гиблое дело.

«Мальборо» оказались палеными, Ауад не удивился. Ко многому в этой жизни можно привыкнуть. Например, ко льду под ногами, или снегу, по закону подлости всегда попадающему за шиворот. К безапелляционному, утопающему в алкоголе фатализму окружающих. К человеческой жадности, безразличию, пошлости и мещанству. К собственной жене, наконец, и даже к ее родственникам, чья кипучая деятельность позволяла Ауаду существовать, ни в чем не нуждаясь.

Но все же за пять лет в Москве он так и не понял, почему русские не улыбаются незнакомым людям, даже когда хотят что-то продать, и почему не торгуются, сразу называя окончательную цену. Здесь было принято молча совать деньги в окошко, надеясь, что некто невидимый выдаст нужный товар и сдачу, покупать без вопросов, даже не повертев вещь в руках.

Ауад нашел взглядом блондинку в плаще и минут десять шел за ней по тротуару, искренне радуясь скупому северному солнцу, игравшему в светлых волосах, легкой походке девицы, щебету птиц и электронной музыке, доносившейся из подворотен. А потом, сверившись с листком бумаги, на котором был выписан адрес, мысленно попрощался со своей случайной проводницей и свернул во двор.

Это было одно из тех мест, где тебя могут увидеть многие, но не запомнит никто. Напротив подъезда разлагался древний «Жигуль», женщина в куртке поверх пестрого халата выгуливала овчарку, тоскливо поскрипывали ржавые качели. В лифте выжженные кнопки едва угадывались в тусклом свете лампочки, утопленной за железной решеткой.

Ауад и сам вырос в многоэтажном доме с толпой соседей, но в Бейруте все было иначе. То ли оттого, что он знал и помнил там каждую выбоину в асфальте, то ли потому что сменил в своей жизни много городов и стран, вспоминая дом, он каждый раз ощущал глухое бездонное отчуждение. Вот уж где нельзя было просто так пройти по улице незамеченным.

Он помнил свой последний вечер в Ашрафийе, пусть с тех пор прошло одиннадцать лет. Ауад знал, что надо направиться сразу в порт, что не время замыкать воображаемые круги и совершать поступки, символический смысл которых некому оценить. И все же, после заката он оказался возле лавки автозапчастей Абу-Халиля, где Луис подрабатывал на полставки, прилаживая всем, кто готов платить, цветные неоновые лампы, динамики и кассетные магнитолы сомнительного происхождения.

Глупо искать встречи с предателем. Бессмысленно пытаться что-то доказать человеку, которого рано или поздно проучит сама жизнь. Но Ауад был молод, зол, и ничего не боялся. Он подождал, когда Луис опустит решетки, когда, присев на корточки и хрипло ругаясь, навесит тяжелые замки, бросит последний взгляд на витрину и, позвякивая ключами, направится к своему «Фиату», припаркованному у полуразрушенной бетонной стены.

– Ну что, сучье отродье, не ждал?

Луис замер и перекрестился. Ауад сделал шаг навстречу, выходя из тени.

– Какого хрена ты бросил меня? Где Хасан?

– Не знаю, – Луис заговорил торопливо и сбивчиво, – я очнулся, было темно. Я звал вас, кричал, бегал битый час по склону… Честное слово, я думал, вы спустились под землю и задохнулись. А вокруг выли шакалы и слышался странный гул. Может, я вдохнул слишком много дряни в подземелье, да еще и место какое-то проклятое, нечистое…

– Ты трус, – сказал Ауад, – зря мы вытащили тебя из колодца!

– Постой, братишка, – Луис попятился и присел задом на капот, – я не нарочно. Клянусь, я сам рыдал, когда рассказывал всем. Ты же друг мне? Хочешь вот возьми деньги, могу отвезти тебя домой и все объяснить.

Он похлопал себя по карманам.

– У меня кокс есть, отборный. Клиент подбросил, только не говори никому…

Ауад в жизни не пробовал кокс, но Луису об этом не следует знать. Почему бы не представить себя главным героем фильма «Человек со шрамом»? Отчего не отпраздновать собственный побег в огромный интересный мир мятным холодком новых ощущений? Он открыл дверь и сел в машину со стороны водителя.

Полчаса спустя, когда совсем стемнело, и улицы опустели в ожидании ночных обстрелов, Ауад проехал мимо дома, где жила его мать. Притормозив, высунул голову и посмотрел на окна второго этажа. На подоконнике гостиной мерцала свеча. Ее хрупкое пламя подрагивало вместе с десятками других свечей, зажигаемых жителями квартала каждую ночь из-за перебоев с электричеством.

«Как на кладбище, или в церкви», – подумал Ауад, – «Словно в память о безвременно ушедших, либо о тех, кому еще суждено уйти». Он и сам не знал, что чувствовал тогда – то ли облегчение, то ли страх перед неизвестностью, то ли тоску, замаскированную под ворох чувств, копаться в которых не было никакого желания.

Он прислушался к собственному пульсу, входящему в резонанс с ритмами Вселенной. Он жаждал света и счастья, больших денег, красивых женщин и неземных скоростей. Заглотить всё лучшее, что может предложить этот мир, и потребовать добавки.

В зеркале тускло мелькнули фары. Ауад дал по газам и уехал подальше от мест, где его могли узнать. Теперь он сам принадлежал к безвременно ушедшим, но не хотел ничего менять. Потому что в Бейруте, где все знают всех, радушно здороваются при встрече и проклинают друг друга за глаза без всякой причины, невозможно остаться незамеченным. Спустя одиннадцать лет познания и скитаний, Ауад так и не решил, что бесило его больше: цветастое арабское лицемерие или честное безразличие русских.

Старик за дверью долго всматривался в глазок, прежде чем приоткрыть на цепочку. Из квартиры повеяло запахом пыли, лекарств и одинокой старости. Ауад и сам не стал бы пускать себя на порог. Он прекрасно понимал, что со своей смуглой кожей и черными волосами, пусть и гладко выбритый, он похож на заезжего бандита, кем в какой-то степени и являлся, не говоря уже про вызывающий недоверие акцент. Однако, звонок от Сергея Вадимовича из НИИ, давнего приятеля его тестя, сделал свое дело. Пожилой человек в теплом свитере и стоптанных тапках шагнул назад, пропуская его в прихожую.

Эта муторная, месяцами не проветриваемая духота напомнила Ауаду другое место, не знавшее свежего воздуха тысячи лет, где ему приходилось бывать. Он подавил рвотный приступ и отказался от кофе. Невозможно пить это растворимое бразильское пойло, в которое местные не добавляют даже молока. В коридоре под потолком пузырились обои. Пришлось перешагнуть через кошачью миску, наполненную объедками, чтобы сесть на предложенный скрипучий диван. Нищета, убожество, страх. Ауад чувствовал, что хозяин его боится. «Эти люди привыкли опасаться всего подряд», – подумал он, – «Потому что, как и я, слишком долго наблюдали крушение казавшегося стабильным мира».

– Любопытный образец, – сказал старик, рассматривая принесенную Ауадом фотографию, – надеюсь, вы уже знаете, что это не финикийская и не арамейская письменность.

– Мне говорили, что это не похоже ни на один из известных науке алфавитов, включая магические символы и тайнопись. Поэтому я здесь.

– Сергей Вадимович объяснил вам, что…

– Я все знаю. Вы из тех, кто вскрывал и расшифровывал иностранную дипломатическую переписку.

– Это было до того, как вы родились, молодой человек. Не уверен, смогу ли я помочь, ведь криптоанализ с тех пор сильно шагнул вперед…

– Если надо, я заплачу больше.

Старик вздохнул.

– В наше время все только и говорят о деньгах. Какое-то коллективное помешательство, ей-богу!

Он вернулся к черно-белому глянцевому снимку монеты, на которой была выбита надпись из ста сорока двух символов.

– Тонкая работа. Сколько, говорите, лет, она пролежала под землей? Удивительно, как мастерам былых времен удалось достигнуть такой точности примитивными инструментами. Если это, конечно, не подделка.

– Монета подлинная, – сказал Ауад, – я держал ее в руках. Не могу оставить вам фотографии, придется работать, пока я здесь.

Старик пошарил в ящике стола, нашел увеличительное стекло и снова склонился над снимком.

– Просто удивительно, – повторил он.

Три часа спустя они сидели на кухне, закусывая клюквенную настойку мелко порезанной вареной колбасой. Клеенка липла к локтям, из приоткрытой форточки доносилось однообразное завывание электронной музыки, под абажуром поблескивала паутина. Зато от настойки у Ауада прояснилось в голове.

Старик, звали его Георгием, рассказывал что-то о шифрах, которые никому не удалось взломать. Говорил он не спеша, с удовольствием, как человек, имевший слишком много времени на оттачивание собственных мыслей, и слишком мало собеседников, готовых слушать.

– Видите ли, – сказал он, поморщившись после глотка терпкого красного зелья, – принято считать, что шифр тем сложнее, чем реже повторяются в нем одинаковые символы. В истории есть несколько случаев, опровергающих это правило. Например, одна книга, датированная поздним Средневековьем, с иллюстрациями, изображающими целебные растения и органы человека. Некогда она принадлежала банкиру из Нью-Йорка, была продана с аукциона в конце шестидесятых и с тех пор осела в частной коллекции. Прежний владелец несколько раз объявлял конкурс, обещая денежный приз криптоаналитику, сумевшему ее прочесть. В тексте той книги повторялись одни и те же символы, отчего шифр казался простым, однако раз за разом приз не доставался никому.

Нечто подобное мы наблюдаем и на вашей монете. Задача усложняется тем, что здесь символов ничтожно мало, и их последовательность не с чем сравнить. Я уверен, что надпись обладает смыслом. Кем бы ни был человек, создавший ее, он хорошо знал свою работу.

– Надеюсь, вы не собираетесь никому об этом рассказывать? – спросил Ауад.

– Можете не сомневаться, – старик махнул рукой, – все мои приятели уже перешагнули черту, а семьи никогда не было. Вы первый мой гость за много лет.

Ощущая, как настойка наливает тяжестью ноги, Ауад подумал о том, насколько унизителен путь человека от рождения к смерти. Кем бы ты ни был, и что бы ты ни умел, рано или поздно придется признать, что никому ты не нужен. Нет в конце пути ничего, кроме старости, пыли, воспоминаний и облупленных обоев. Кроме осколков прошлого, немощи и сожалений. И редкого случайного собеседника, которому твоя годами накопленная мудрость едва ли интересней талого снега под ногами.

– Криптоанализ – опасная штука, – сказал старик задумчиво, – она создает иллюзию власти над теми, чьи секреты ты пытаешься разгадать. На деле, никто еще не заработал на этом существенного капитала. Не считая одного шведа в период меж двух мировых войн, правда он ничего не взламывал, а производил шифровальные аппараты, предшественники знаменитой «Энигмы». Зато история полнится именами и трагическими судьбами дуралеев, которых погубило тщеславие и любопытство…

– Вы слышали когда-нибудь про людей, умеющих угадывать ключи? – спросил Ауад.

Он не заговорил бы об этом, если бы не настойка, и не глухая тоска в глазах старика, располагающая к необдуманным откровениям.

– Это что-то из области мистики, – тот покачал головой.

– Почти. Хотя я считаю, что для любой мистики рано или поздно найдется рациональное объяснение.

– Бросьте, – сказал старик, – угадывать ключи, что за вздор? Как сейчас модно говорить: городская легенда.

– Есть же на свете люди, которые умеют читать мысли. Так почему не быть таким, кто умеет взламывать шифры без криптоаналитических методов? Информация существует, нужно просто найти к ней дорогу.

Старик усмехнулся и разлил по бокалам остатки настойки. «Удивительный народ», – подумал Ауад, – «В домах нищета, грязь и паутина, а бокалы – хрустальные. На улицах наркоманы и бомжи, а в метро – мраморные колонны…».

Выйдя из подворотни, он увидел высокую шатенку в темном плаще, шагающую в сторону метро. Он позволил ей продефилировать мимо, подставил лицо таким редким и желанным лучам весеннего солнца, закурил безвкусную сигарету и пошел следом, держась на отдалении, чтобы не напугать красотку.

Как и в любой точке мира, здешние женщины, особенно молодые и симпатичные, соблюдали дурацкие неписанные правила. Первой не подходить, ни на что без боя не соглашаться, изо всех сил казаться недоступной и набивать себе цену. Глупая многовековая игра, которую Ауад научился принимать как вызов. У самого спуска в подземку девушка обернулась и послала ему взгляд, понятный без расшифровки. На любом языке мира он означал, что лучше не подходить.

Глава 25

Средиземное море,

Июнь 2005

Ауад прыгнул первым. Он ушел под воду красивой дугой, оставив на поверхности небольшой всплеск, чтобы вынырнуть через пару секунд, фыркая и блаженно улыбаясь. Я надел маску и последовал за ним. Почувствовал, как море принимает меня в свои объятия, настоящее, прохладное и вальяжное, ни капли не враждебное, как во снах. Я видел колышушийся зеленый потолок над головой, россыпи пузырьков, темную бездну внизу. Стая мелкой рыбешки пронеслась мимо, отбрасывая черточки теней на борт яхты, белый и изогнутый, как бедро женщины.

Когда я вынырнул, Хасан Хасан, выглядящий еще выше и внушительнее, если смотреть снизу, завел дизельный мотор. За неделю, что мы провели в море, он выкидывал этот фокус трижды: отплывал на сотню ярдов и делал вид, будто бросает нас одних. Несмотря на однообразие Хасановского юмора, перспектива остаться навсегда среди этой ослепительной синевы заставляла меня отчаянно барахтаться, покрываясь холодным потом.

Ауад рассмеялся, крикнул вдогонку что-то по-арабски и принялся грести размеренными движениями, ни на секунду не сомневаясь в собственных силах и преданности старого друга. «Мы многое прошли вместе», – сказал он мне однажды, – «Я доверяю ему больше, чем себе».

Хасан сбавил ход и развернул яхту боком, чтобы наблюдать, ухмыляясь, как мы пытаемся вернуться на крохотный островок цивилизации среди древнего моря.

– Знаешь, за сколько времени эта штука уходит ко дну? – спросил Ауад, когда мы устроились на привязанных к канатным уткам спасательных кругах, – Три минуты, парень. Всего три минуты, чтобы спустить надувную лодку на воду и подготовить собственную задницу к многодневному дрейфу под дождями и солнцем. Жизнь только кажется стабильной. Наш мир – чертова иллюзия.

– А что не иллюзия?

– Бессмертие, – ответил он сходу, – вполне реальная вещь.

– Но что в том бессмертии хорошего? Все игры пройдены, все фильмы просмотрены по два раза…

– Для тебя жизнь – фильмы. Человек слишком мало успевает пережить и понять за отведенные ему годы, вот и приходится заменять личный опыт бородатыми анекдотами и грошовой житейской мудростью. Даже то короткое время, что у нас есть, растрачивается на борьбу за ресурсы, самокопание и сплетни. А ты представь себе, что работать не надо. Выполнять бессмысленные ежедневные рутины – ни к чему. Незачем приносить кому-то пользу. Напротив, все что создано богами, должно приносить пользу тебе.

Когда перестаешь заботиться о времени и месте под солнцем, приходят истинные желания, верные мысли и реальный опыт. Не эти миллион раз перепетые киношные сюжеты, в которые мы прячемся от безнадеги, а настоящая жизнь, свободная от спешки и суеты, от стыда за собственные поступки или намерения, от зависти, сожалений и лжи. Бессмертие, кроме собственно бессмертия, дает огромную свободу.

– Ну, не знаю…

– Правильно! Озмилькар и второй, как его там, сами будучи бессмертными, заботятся о том, чтобы никто ничего не знал. Чтобы каждый лебезил перед начальством, в надежде на прибавку к зарплате, стеснялся позвать в постель симпатичную девушку и набивал себе шишки в попытках разобраться что к чему. А когда настанет время уходить, все твои знания предсказуемо обнулятся, чтобы шишки набивали другие. И так из поколения в поколение, во славу вечного воспроизведения материи и преумножения мирового порядка!

Хасан бросил нам с палубы по банке пива. Солнце бессовестно жгло мой лоб, грудь и плечи, а соль разъедала губы и норовила попасть в глаза. Какое, к чертям, бессмертие, если человеческое тело едва ли приспособлено даже к теплому средиземноморскому климату? И сколько неудачников приняли мучительную смерть от жажды и перегрева в этих водах, давших жизнь цивилизациям древности.

С одной стороны, Ауад прав: миру необходима встряска, живительная доза первозданного Хаоса, обуздав который можно отстроить все заново, правильно и красиво. Потому что до сих пор человечество сумело создать лишь комфортную тюрьму с торговыми центрами и кредитным рабством. А чтобы не грустить о потерянной свободе, оно заткнуло себе глаза и уши терабайтами бессмысленной информации и развлекательного контента.

С другой стороны, если боги похожи на людей, стоит ли на них равняться? Вдруг божественное бессмертие – та же тоскливая каторга, только без точки выхода и подведения итогов? А что с теми, кому в этой короткой жизни не повезло? Кто изо дня в день ждет избавления? Кто отчаялся или исчерпал? Впрочем, о них точно не стоит спрашивать Ауада.

С одной стороны, за бесконечное время и с бесконечным опытом можно достигнуть любой цели. С другой, представьте себе тысячу лет без единого нового ощущения. Ни упасть в первый раз с велосипеда, ни задуть в первый раз свечи на торте, ни выкурить первой сигареты. С одной стороны, став божеством, ты увидишь все причины и следствия сразу. С другой, зная все наперед, имеет ли смысл вообще что-либо предпринимать?

Я заметил, что Ауад уже некоторое время наблюдает за мной из-под темных очков, потягивая свое пиво. Очень хотелось верить, что он не способен читать мысли.

– Почему ты считаешь, что именно я могу угадать финикийский код?

– Астарта. Она сказала, что такие как ты, теоретически существуют. Рождаются раз в несколько поколений. Никто не знает заранее, когда.

– Она сказала почему?

– Вроде бы, но я не запомнил: в кувшине оказалось слишком много вина. Что-то там про инкарнцию верховных жрецов. Да простят меня древние боги, весь этот Нью-Эйдж с мистикой и переселением душ – полнейший бред.

Он покрутил в руке пустую банку, раздумывая, вернуть ее на борт либо отпустить в свободный дрейф.

– Мы с тобой должны держаться вместе, понимаешь? У меня есть монета. Ты знаешь ключ. Мы оба для них как гвоздь в заднице. Если мы не уничтожим их, они уничтожат нас.

– Логично, – согласился я.

Но была еще Карла Валетта. Нельзя бросать ее одну в этом глупом и жестоком мире. Я был уверен, что могу и обязан спасти ее, пусть сама она никогда не просила об этом.

За неделю я освоился на яхте, запомнил, что где находится и как работает. Научился вовремя пригибаться, чтобы не получить по затылку поперечной мачтой. Мне даже доводилось оставаться «на вахте», бодрствовать до рассвета, пока двое ливанцев храпели в каютах, убаюканные ночной прохладой и покачиванием спокойного моря.

Было здорово лежать на теплом деревянном настиле и рассматривать звезды, выискивая тайную закономерность в их яркости, расположении и времени появления на небосклоне. Многие предавались этому незатейливому развлечению с начала времен. Лишь я один знал точно, что никакого шифра нет, что звезды легли на небосклон случайно, и ничего не значат ни в моей судьбе, ни в чьей-либо чужой.

Мелкие волны плескались о корму, ночная тишина веяла влагой, теплом и надеждами. Я думал о Карле, прекрасно понимая, что скорее всего не встречу ее снова. Мое место вскоре будет занято. Найдется другой парень, от которого Карле будет что-то нужно, и с которым она станет проводить дни и недели.

В Париже я насмотрелся на этих «других». Они возникали вокруг нее, как голуби вокруг человека с булкой в руке, наивно полагая, что тот собирается бросать крошки. Карла не давала ни малейшего повода, никогда не кормила голубей. Они заглядывали в глаза, улыбались широко и настойчиво, подносили зажигалки, предлагали подвезти и угостить бокалом вина, рассказывали о своей жизни и работе, хотя она не задавала вопросов. Стоило мне отойти в туалет в каком-нибудь кафе, как возле нашего столика материализовался очередной красавец, к которому Карла была все так же стойко и последовательно равнодушна.

Но рано или поздно, по закону бытия, найдется правильный «другой». Необязательно хороший, достойный и заслуживший. Просто парень, который впишется в представления Карлы о крышке и кастрюле. Отвечающий на неведомые нужды ее заточенной в строгий футляр отчуждения души. Сумевший взломать шифры, к которым я не подобрал ключ. Способный растопить вековую мерзлоту, расколоть пуленепробиваемое стекло и вызвать искреннюю улыбку на этих цинично изогнутых губах. Он будет непохож на меня. Я вообще к этому всему больше не имею отношения, она наверняка уже забыла, как меня звали. И все же, глядя ночи напролет в хаотично разбросанные по небу звезды, я думал о Карле.

– Почему суффеты не могли сделать так, чтобы ты никогда не родился? – спросил я Ауада.

– Могли, – сказал он, – но тогда Астарта нашла бы кого-нибудь другого, и не факт, что это облегчило бы их задачу. Сейчас они хотя бы имеют представление, у кого монета с шифром, и как ее изъять.

– А почему они не отправили своего человека раскапывать курган?

– Они не знали в принципе, что монета существует. Может, по ошибке удалили упоминания о ней из Системы, либо не имели у ним доступа. Фишка в том, что суффеты могут знать только то, что кто-либо где-либо записал. Болтать же в этом мире можно о чем угодно, потому, собственно, я тебе все запросто и рассказываю. Не вздумай, кстати, конспектировать в тетрадке.

– То есть, они не могут контролировать информацию, передаваемую устно?

– Они и не должны. Человеческая память – штука ненадежная: сегодня ты помнишь одно, завтра другое, послезавтра вообще теряешь рассудок. Память – единственное что мы сами о себе знаем. Ни боги, ни суффеты не могут считывать ее без нашего согласия. Так устроена их Система.

После обеда Ауад надолго завис в рубке и вернулся хмурым.

– Давление падает, – сказал он, – идет чертов циклон. Надо возвращаться на берег.

Я едва не запрыгал от радости. Пусть меня давно уже не мутило, пусть не было ничего романтичней незапланированного морского перехода, я хотел на сушу так же сильно, как и в первый вечер.

– Чертова береговая охрана, – вспомнил Ауад, становясь еще мрачнее, – прицепились к этим просроченным сигнальным ракетам. Какого хрена они знали, где именно нас искать?

Он посмотрел на меня, я посмотрел на него.

– Что ты раскопал для той бабы?

– Только координаты, давно уже не актуальные, и несколько паспортных имен.

– Это хреново, парень. Беда даже не в том, что какая-то красотка на меня охотится, я против красоток ничего не имею. Беда в том, что она может кому-то что-то написать.

Суффеты боялись огласки, Ауад боялся огласки. Чертов шпионский сериал.

– Нам надо поспешить, лучше всего закончить с этим сегодня.

Он позвал Хасана, и вдвоем они принялись настраивать паруса.

– Сколько раз тебя пытались убить? – спросил я два часа спустя, когда мы шли к берегу, оставляя за кормой пенный след. От этой скорости, бодрящего ветра и брызг в лицо, а особенно от перспективы вскоре оказаться на земле, у меня улучшилось настроение. Иначе я ни за что на свете не решился бы задать настолько бестактный вопрос. Но Ауад не смутился.

– Раз пять точно, – сказал он с достоинством, – я не сразу понял эту фишку с информационным полем. Когда сидишь тихо, тебя почти невозможно найти. Людей и вещей, о которых никто ничего нигде не писал, считай, что и не существует вовсе.

Я вспомнил, что не понимаю до конца, каким образом Карла нашла меня в Джерси. Неужели виноват Райзман, Джей и его родственники? Впрочем, виноват я сам. Надо было продолжать сидеть тихо.

– В России они меня почти грохнули, – сказал Ауад, – один скучающий старичок оказался чертовым писателем и включил меня в свою нетленку. Я конечно не сразу догадался, что это суффеты, думал просто шпана местная, как обычно, делит человечество на своих с чужими. Мне вообще размышлять было некогда, пришлось бросить все и бежать так быстро, как только я мог.

Он покачал головой и усмехнулся.

– И в буквальном смысле тоже…

Москва,

Декабрь 1996

Снег был рыхлый, подтаявший. Каждый шаг оставлял в нем глубокие хлюпающие следы, похожие на глаза плаксивой девицы. Слишком много информации, слишком широкая полоса, слишком многие что-то знали. Впрочем, их было всего трое, а это уже давало хоть эфемерный, но шанс.

Ауад ни за что на свете не оказался бы в этом убогом полуподвальном клубе с пьяным диджеем и дрянной акустикой, если бы репортер из мелкой газеты, чье имя забылось, не успев прозвучать, не назначил встречу именно здесь.

– Все будет пучком, расслабься, – сказал тот, пряча пачку стодолларовых банкнот во внутренний карман куртки, – девочку найди, потанцуй, они здесь сговорчивые…

– Когда выйдет номер? – спросил Ауад.

Ему было не до девочек. Тела разной степени привлекательности, лениво танцующие в свете цветных ламп, казались лишь препятствием на пути. Ауад чувствовал смутную тревогу, спасительный укол интуиции, который он уже научился отличать от прочих сигналов внешнего мира.

– Завтра утром, – сказал сочинитель грошовых новостей, – все, кого это может интересовать, узнают о твоей трагической гибели.

Ауад кивнул и направился к выходу. Теперь нужно позаботиться о том, чтобы собственная информационная смерть, дающая реальную свободу, осталась лишь на газетных страницах.

Когда двери в предбанник оказались совсем близко, и в душном полутемном зале повеяло сладкой свежестью морозного вечера, дорогу ему преградил некто высокий и квадратный, как московская новостройка. Ауад попытался уйти в сторону, но понял, что за спиной еще двое.

– Выйдем, – кивнул высокий, – побазарим на воздухе.

Разговор свелся к короткому удару в шею и довершающему пинку ногой под колено. Притоптанный липкий снег ринулся навстречу, окрашиваясь пятнами крови. Понять бы, кто они, от кого, и за что… Ведь даже в Бейруте почти со всеми можно было договориться.

– Чурка сраный, – сказал высокий, с удовольствием поддав ему под ребра носком ботинка, – будешь держаться подальше от моей девушки!

– Какой девушки? – спросил Ауад, прикрывая голову руками и сглатывая соленую теплую кровь.

Двое сзади хрипло захихикали.

– А тут всэ дэвушки – мои! – сказал высокий, передразнивая его акцент, – Быдло ты высокогорное, возвращайся в свой Чуркистан!

Именно это Ауад и собирался сделать: вернуться домой. Но сложно придумать более неуместный момент для объяснений.

Где-то наверху, за массивной фигурой высокого послышались крики и ругань. Очередное грузное тело выпало из дверей клуба, приминая и расталкивая толпящийся безучастный народ. Завязалась спонтанная возня, какую Ауад не раз наблюдал в подобных местах.

Он перегруппировался, незаметно достал из ботинка пропущенный вышибалами швейцарский нож. Покойный тесть любил «базарить», договариваться, решать проблемы и вести дела со всяким людским дерьмом, за что и поплатился жизнью. Ауаду договариваться не о чем. Только полоснуть этого бугая по лодыжке, перекатиться, подняться на ноги и исчезнуть тенью в холодном ночном лесу. Чтобы всё зависело лишь от скорости, стука собственного сердца и глубины дыхания, от страха, не позволяющего замедлить шаги, от холодного пота и колючего ветра в лицо. И от везения, которое светило над его жизнью ровно и неотступно, словно полуденное средиземноморское солнце, ни разу не заставив усомниться в защите Астарты Библской и прочих древних богов.

Снег был рыхлый, подтаявший. Легкие не по погоде ботинки увязали в нем, словно стремились дотянуться до центра земли. Ауад нёсся напрямик, мимо блестящих в свете луны стволов берез и осин, мимо влажных елей, сквозь цепкий хрустящий бурелом, поперек оврагов и лощин. Он считал собственные вдохи и выдохи, стараясь экономить силы, слышал стук колес электрички, бегущей где-то совсем рядом, за сугробами. Их было по-прежнему трое.

Он слышал, как первый выругался, споткнувшись о поваленное дерево, как хрипло и прокуренно кашлял второй. Третий же двигался неотступно, ступал бесшумно и точно, словно готовился к этой ночи всю свою жизнь.

«Я уйду от них», – сказал себе Ауад, – «мне не впервой!». Умирать было глупо, особенно сейчас, когда в кармане лежало завещание тестя, когда впереди ждала ленивая спокойная жизнь, уйма времени и средств, чтобы искать и найти человека, знающего правильный ключ. Но третий не отставал.

Ауад сжал в кулаке рукоять ножа, который он не успел убрать, когда послышался хлопок придавленного глушителем выстрела, и пуля воткнулась в снег, пройдя со свистом возле его уха.

Он не помнил, как оказался на станции, как вскочил на ходу в уходящую электричку, как рухнул на заплеванный пол в тамбуре, а грохот собственного сердца перекрывал стук колес. Астарта спасла его. Его всегда любили женщины, он и сам не знал, за что. В тусклом свете фонарей на крохотный миг промелькнула на пустой платформе фигура убийцы. Черная куртка, черные джинсы в обтяжку, прядь черных блестящих волос выбилась из-под шерстяной шапки. Колючий взгляд, полный застарелой ненависти, способной отравлять океаны.

Третий был женщиной. Ауад знал, что когда-нибудь встретит ее снова.

Глава 26

Москва,

Декабрь 1996

Ленка задрала голову, посмотрела вверх на хлопья снега, падающие из темной молчаливой синевы, и представила, что летит сквозь безвоздушное пространство навстречу шквалу метеоритных осколков, не пытаясь от них увернуться. Там, наверху, не было никого, кто рассудил бы, успокоил и сказал, что она ни в чем не виновата. Теперь она знала точно, что нет ни судьи, ни прокурора, ни защитника. Остались лишь ожидания, которые она снова не смогла оправдать.

Перед тем, как подняться сюда, она в последний раз набрала номер Олега, но тот не ответил. Длинные гудки, однообразная гулкая тишина, словно кто-то бросил ее в стеклянную банку и намертво запаял внутри.

Она жила в такой банке с рождения. Выращивала в ней невесомые облака иллюзий, планы уехать далеко и навсегда, в места, где тепло летом и зимой, где люди улыбаются друг другу, пусть и неискренне, где можно пить красное вино и смотреть на благосклонное море. Она мечтала жить в доме из одной комнаты с плоской крышей, гамаком, виноградной лозой и бугенвиллиями. Курить по вечерам кальян с душистым яблочным табаком, подставляя лицо ласковому бризу. Заниматься любовью при первых лучах солнца, рвущихся в комнату сквозь полупрозрачные белые шторы. Поверить раз и навсегда мужчине доброму и мудрому, знающему, неизвестно откуда, ответы на все вопросы бытия.

Но лишь воспоминания о коротком осеннем романе, обреченном, как и все чаяния, лежали на дне ее банки чистым морским песком.

Все началось сентябрьским вечером. Ленка шла домой от метро, усталая и поникшая, после двух пар в универе и смены в кафе. Ноги гудели, хотелось лечь на диван, закрыть глаза и чтобы никто тебя не трогал.

В киоске она купила два любовных романа в мягких обложках и нового Кинга с заголовком, выведенным желтыми готическими буквами. Ветер трепал волосы и пробирался под куртку. Лишь бы отец задержался на работе. Лишь бы ей позволили закрыть дверь в комнату и не слышать разговоры на кухне, повторяющиеся, как войны, которые идут непрерывно, не в одной, так в другой точке земного шара. Страшно, когда война приходит к тебе домой. Тоскливо, когда самые лютые враги живут с тобой под одной крышей.

Ленка зашла в телефонную будку и набрала Олега. Он не ответил.

В гостиной мама с бабушкой смотрели «Поле чудес», высмеивая быдло, приехавшее из регионов, чтобы опозориться на всю страну. Ленка не могла понять, отчего это так ее раздражало. А также, какими идиотами нужно быть, чтобы не отгадать сходу дурацкие слова в белых клеточках. С другой стороны, суть игры давно уже не в словах, и даже не в призах, а наверное в том, чтобы…

Ее размышления прервал телефонный звонок.

– Ленка, тебя!

Она утащила аппарат в комнату, чтобы не слышать натужные шутки Якубовича поверх откровений подруги.

Карина не спросила, где Олег, и что случилось. У Ленки не хватило бы сил снова всё объяснять. Да, он всегда был отличником, хорошим, добросовестным и скучным. Да, с шестого класса они сидели за одной партой, и свадьба казалась вопросом времени. А потом золотой медалист стал вести дела, о которых рассказывал мало и скупо, носить пачки долларов в пластиковом пакете с рекламой сигарет, пить по ночам в одиночестве, и на все вопросы отвечать словом «нет». Но Карине было сейчас не до Ленкиных проблем.

– Понимаешь, – говорила подруга, – со мной никогда такого не было. Этот парень он… он необычный. И даже не скрывает, что женат. Говорит, честность – это последняя роскошь, дозволенная современному человеку. А мир, говорит, пронизан ложью, жестокостью и невидимыми потоками лжи, опутывающими все вокруг.

«Кто бы сомневался», – думала Ленка, вяло листая страницы любовного романа. Втюхивают нам с детства сказку про Золушку, а в жизни еще ни один вменяемый принц не прельстился серой покладистой мышью.

– …Да как познакомились, очень просто, – продолжала подруга, – он в библиотеке сидел, книжки изучал. А у нас, ну ты знаешь, пять девчонок на одного унылого ботаника…

Ленка кивнула, сделала глоток чаю без сахара из детской чашки с облупленной золотой каемкой.

– …А потом мы в клуб пошли, а он почти не пьет, а я в клубе второй раз в жизни. А там эти гопники…

Прижав трубку плечом, Ленка поднялась, открыла дверцу шкафа и посмотрела на себя в зеркало. Полгода назад она мечтала, чтобы лето оказалось особенным. Праздничным и бесконечным. С рейвами под открытым небом, с мороженым на верандах кафе, вечеринками на дачах, поездками и поцелуями. Но лето прошло незаметно, как и остальные двадцать лет ее жизни. Дождливое, суетное, полное невеселых мыслей. Мир не меняется оттого, что ты чего-то сильно хочешь. Миру на тебя вообще наплевать.

– Крутой мужик, вот честно, – говорила Карина, – такая ненавязчивая тонкая аристократичность. У наших этого нет. Профиль, как у римского императора, а взгляд, такой… Вот представь себе Александра Македонского после падения Тира!

Ленка училась не на историка, а на экономиста, и ей нечего было представлять.

– Тир расположен на острове с крутыми берегами, и финикийцы думали, что защищены, а греки за два месяца построили дамбу.

– Просчитались, значит, – сказала Ленка, захлопывая шкаф.

– Что?

– Финикийцы твои просчитались. Жизнь полна сюрпризов.

Карина некоторое время молчала, и Ленке показалось, что она всхлипывает в трубку.

– Вот скажи честно, я ведь дура, да?

Из гостиной сквозь неплотно прикрытую дверь слышались аплодисменты, «приз в студию» и «я назову слово целиком». Тринадцать букв, четвертая «ы».

«Безысходность», – подумала Ленка.

Некоторые встречи гарантированно приносят беду, но понимаешь это лишь когда уже невозможно ничего изменить. Ленка верила, что сделает правильный выбор. Что вооружившись недоверием и колючим ледяным цинизмом, она сможет устоять. И что глубоко в душе мир такой, как она сама: добрый, ранимый, и верящий в счастливый исход.

Две недели спустя она оказалась на спонтанной домашней вечеринке. Сначала играли в мафию и «Есть контакт!», потом все напились и разбрелись по углам. На столе стояла дешевая закуска и бутылки с ликером кислотных цветов. Безвкусный, не вставляющий косячок прогорел, не успев пройти полный круг. Двухкассетный магнитофон плевался заезженными записями Летова, Скорпионс и Нирваны. Ветер колыхал тюлевые занавески у распахнутой форточки.

Ленка вышла на балкон и стала смотреть на кроны тополей, шелестящих внизу. Это был один из последних теплых вечеров уходящего бабьего лета. За спиной у нее скрипнула дверь, и рядом оказался Каринин парень. Он улыбнулся и закурил, облокотившись на перила, а Ленка зябко повела плечами, хотя ей не было холодно.

– Ты хорошо играешь в «Есть контакт!», – сказал он с легким акцентом, – будто знаешь слово до того, как его загадали.

Голос у парня был низкий и маслянистый, он словно обволакивал Ленку загадочным средиземноморским теплом.

– Фиговое преимущество, – она махнула рукой, – лучше уж играть на гитаре или шевелить ушами…

Он улыбнулся.

– Меня зовут Камиль.

«И я без понятия, что делаю в этой компании», – красноречиво добавил его взгляд.

– Знаю, – сказала Ленка, – Карина моя лучшая подруга.

Она вспомнила, что пора домой, что придется рано вставать и отчитываться перед матерью за позднее возвращение. Что по дороге она снова будет молиться неведомым божествам, лишь бы отца не оказалось дома.

Вечное колесо Сансары без запасного выхода. Летом дождливо, зимой морозно. Вечное чувство долга, сумерки и слякоть. Ждешь свободы, а приходит разочарование. Ждешь счастливого финала, а сюжет заходит на новый круг, повествуя о неблагополучной семье, тяжелой работе, и надежде, которая умирает последней.

– Тебе снятся странные сны? – спросил тот, кто представился Камилем, хотя Ленка подозревала, что это не настоящее имя.

– Смотря что назвать странным.

– Места, где ты никогда не бывала. Море, скалы, горные вершины на горизонте?

– Иногда мне снится прибой, – сказала она.

Это не было правдой, но захотелось подыграть. Хоть на пару секунд продлить этот разговор, легкий, как запах водорослей на пляжах, беспечный, каким могло быть уходящее лето.

– А тебе? – спросила Ленка.

– Мне снится женщина, которую я когда-то потерял, и бесконечная война, охватившая мироздание. Иногда и то, и другое сразу. Но это интересно разве что психоаналитику, и просто, как дверной шпингалет. Я не вижу во сне места, где никогда не бывал.

Ленка почувствовала себя пьяной. Эта откровенность, мягкий голос, давняя, примятая временем грусть в его черных глазах, и шелест тополей под балконом. Она не хотела домой. Видит тот, чья работа – судить смертных с небесной вышины, она хотела, чтобы этот разговор длился вечно.

– Пойдем со мной, – сказал Камиль, – я на машине. Покатаемся по городу, посмотрим на огни. Расскажешь без спешки о том, что тебе на самом деле снится.

– Но Карина – моя лучшая подруга!

– Если так, она поймет.

Через неделю Ленка позвонила Камилю сама, после восьмого сброшенного Олегом вызова. Она знала, что тот женат, и помнила про Карину, пусть после побега с вечеринки они больше не разговаривали. Ей было все равно. Она отчаянно нуждалась в человеке, умеющем и желающем слушать.

Он забрал ее у подъезда и отвез куда-то за МКАД. Не сказал ни слова о слезах и соплях, не просил успокоиться и взять себя в руки. Семья – это святое, но святые бывают куда беспощадней грешников. Родные могут ранить глубже чужих. Парень старше ее на десять лет, родившийся в стране, которую Ленка не нашла бы на карте, оказался ближе и добрее всех, кого она знала.

Они оставили машину у обочины и пошли пешком через полупрозрачный осенний лес. За опушкой начиналось поле, поросшее жухлой травой.

– Кричи! – сказал Камиль.

– Что?

Он ткнул ее пальцем в грудь чуть ниже ключиц.

– Не держи в себе зло. Открой рот и выпусти его наружу. Не ты его сотворила, не тебе за него отвечать. Давай же, вместе, на счет три!

Ленка оглянулась по сторонам, открыла рот и протяжно завыла, удивляясь собственной смелости. Она чувствовала ликование и свободу, поверила на краткий миг, что торжество возможно, а справедливость досягаема.

Холодный ветер разнес их общее зло по пустырям и болотам, по заброшенным деревням, по остовам новостроек, по километрам железных дорог и непроходимого бурелома, по проводам и узлам, которым суждено развиться во всемирную информационную сеть. Зло вырвалось наружу и заполнило собой все не поддающиеся осмыслению пространства Вселенной. Ленка замолчала и вдохнула полную грудь холодного воздуха. Камиль улыбнулся.

Она говорила о себе столько, сколько не говорила никогда и ни с кем. Он же не рассказывал почти ничего. Десять лет назад он бежал от войны. Кочевал по Европе, пытался получить статус беженца. Где-то там встретил Полину, чей отец работал при советском посольстве. Камиль женился, оказался в Москве, без особых проблем получил гражданство. Через полгода Полина начала пить безудержно и отчаянно, а их брак стал похожим на покупку сигарет в ларьке у метро. Суешь в окошко деньги, получаешь красивую пачку с палеными Мальборо, произведенными где-то в Подмосковье.

Все это было еще одной историей о неблагополучной судьбе, какие Ленка слышала каждый день. Ее же собственный кризис выглядел куда глубже и противоречивей.

– Хватит прятаться в кокон и есть себя изнутри, – говорил Камиль длинным вечерами за чашкой капуччино, – ты такая, какая есть. Тебе нужен парень, но это не делает тебя шлюхой. Ты боишься отца, но любая на твоем месте боялась бы. Зла в тебе ровно столько, сколько в любом нормальном человеке. Твое предназначение вовсе не в том, чтобы нравиться другим. Кричи. Борись. Существуй. Ты уникальна, как сама жизнь!

Ленка кивала, смотрела в эти черные глаза и таяла в лучах искреннего внимания. Сопротивляться собственной уникальности было выше всяких сил.

Она действительно умела угадывать слова и коды, причем сама не помнила, когда это началось. Легко открывала домофоны и зимой заходила погреться в любой подъезд. Номера мобил не выпадали из памяти. Если бы решение кроссвордов приносило прибыль, она стала бы миллионершей.

Ленка понимала, что это особый дар, но предпочла бы иметь нормального отца, или чтобы Олег отвечал на звонки. Но выбирать не приходилось. Она с детства жила в мире, где все важные решения уже были приняты, а все развилки остались в прошлом.

Она не собиралась обманывать Камиля, просто хотела, как лучше. Ей казалось таким естественным подыграть, помочь, рассказать именно те сны, которые он ожидал услышать. О горах на горизонте. О волнах, бьющихся об утес. Это была та самая ложь во спасение, которая, будучи обнаруженной, не оставляет иного пути, кроме как на крышу высотки или под колеса скоростного поезда.

Все закончилось в тот вечер, когда Камиль принес фотографию старинной монеты с надписью, которую Ленка не могла прочесть.

– Нужно сделать это сейчас, – сказал он, – у меня проблемы. Возможно, придется бежать.

Она честно пыталась, но это было сложнее «Поля чудес», игры «Есть контакт!» и домофонов.

Камиль изменился. Он не грубил ей, и по-прежнему не осуждал. Просто поднялся с места и спросил устало, зачем она врала. Ленка хотела всё объяснить, но не могла произнести ни слова. Из ее стеклянной банки кто-то выкачал воздух. Неужели это не понятно так? Неужто это грех – казаться чуточку лучше и достойней? Ведь он сам обещал, говорил о теплом море, и бугенвиллиях, яблочном дыме кальяна и вежливых радушных людях, которые зачем-то бросали друг на друга бомбы и отправляли парней с калашами зачищать лагеря беженцев, называемые «очагами сопротивления»…

– Я не могу взять тебя с собой, – сказал он, – ты не та, кто мне нужен.

– Но я же пыталась… – прошептала Ленка.

Он закурил и молча вышел в глухую зимнюю темноту.

Ленка не ждала новогоднего чуда. В этой жизни уже не случится ничего нового. Она последний раз посмотрела вверх, пытаясь дотянуться до того, кто рассудит, объяснит, и укажет верную дорогу. Но если даже Олег не снимал трубку, какая может быть надежда на трансцендентальные сущности? Никому нет до нее дела. Одна лишь смерть притаилась невзрачной железной дверью в конце коридора.

Ленка застегнула пальто, завязала потуже хвосты шерстяного шарфа и поднялась на парапет. Точка выхода. Конец, который всегда начало. Одним маленьким шажком она разгерметизировала свою стеклянную банку.

Глава 27

У берегов Итальянской ривьеры,

Июнь 2005

Мы стояли втроем на пирсе и наблюдали, как турист-недотепа на борту прокатной яхты уже в четвертый раз роняет в воду швартовый трос. Ветер гнал волну, возводя задачу бедолаги в разряд невыполнимых. Я легко представил себя на его месте. Мне близки непрофессиональные клоуны и их проблемы.

– Неспроста это называется «Средиземноморская швартовка», – сказал Ауад, – чтобы преуспеть в ней, нужно родиться у этих берегов.

Он бросил окурок в море и направился в город, где зажигались огни баров в стремительно мрачнеющих сумерках. Мы с Хасаном поплелись следом, неся в рюкзаках просроченные сигнальные ракеты. Ветер гнул к земле растрепанные пальмы, высаженные вдоль набережной.

Заведение было с претензией. В зал меня пустили, но налить пива предсказуемо отказались. Пришлось тянуть через трубочку ананасовый сок, сидя напротив Хасана на малиновом диване в белую полоску и чувствовать себя самым нелепым существом в радиусе нескольких сотен морских миль. Еле слышное позвякивание кубиков в его стакане с виски лишь повышало градус моей нелепости.

Кроме нас, здесь прятались от грозы несколько туристов в шортах и сандалиях, татуированный мужик с бородой в дальнем углу, и две блондинки в коротких маечках у стойки. Обе смеялись чуть громче и призывней, чем требовали неписанные правила заведений с претензиями.

Ауад заказал две рюмки водки, кивнул блондинкам и присоединился к нам.

– Вот смотри, – сказал он, – та, что справа – ведущая. Слева, что называется, страшненькая подруга. Хотя по факту она не страшненькая, вполне себе ничего. Сама выбрала красивую соперницу и второстепенную роль. С кем из них правильней заговорить?

– Не знаю. С той, что слева?

– Нет, – он рассмеялся, радуясь моему промаху, – никогда не разговаривай со страшненькой подругой, если рядом красивая. Никогда, парень! Зачем размениваться на деваху, которая не ценит сама себя?

Он выпил одну рюмку залпом, перелил содержимое второй в мой стакан с ананасовым соком и снова направился к стойке.

Когда-то не так уж давно, пусть и кажется, будто это было в прошлом воплощении, мы с Джеем Коэном ездили в Питтсбург, штат Пенсильвания, где ему предложили охрененно крутую должность с кучей бонусов и бесплатной страховкой машины. Интервью он предсказуемо провалил.

Обратно мы возвращались в мрачном молчании, потому что Джей размышлял, куда еще можно заслать резюме, а я был голодный настолько, что со мной не о чем было разговаривать. Вообще-то я поехал с ним просто так, за компанию, потому что многочасовое путешествие по однообразному среднеатлантическому захолустью может вогнать кого угодно в затяжную, как среднеатлантическая осень, хандру.

Мы остановились в придорожном дайнере, где за стойкой стояла тетка в клетчатой рубашке и наливала кофе из мутного стеклянного кофейника с таким видом, будто каждый посетитель задолжал ей миллион. Заказали по гамбургеру с горчицей и стали смотреть в окно, на парковку, где какой-то мужик сидя за рулем грузовичка самозабвенно ковырял в носу.

– Понимаешь, Розита, это такая вот взрослая жизнь, – сказал Джей, – не хрен собачий, и не подарки на бар-мицву от родственников. Нужно оплачивать счета, страховки, заполнять налоговые, мать их, декларации. Планировать всё заранее, потому что кто не подготовился – тот провалился, понимаешь? По ту сторону школьного выпускного все выглядит совсем по другому, даже японская порнуха, чувак!

«И не хочу представлять», – думал я, слизывая с пальцев горчичный соус.

Он говорил про мою тотальную неприспособленность к взрослой жизни, когда звякнул колокольчик и в дайнер зашли две девчонки в обтягивающих брючках и мягких сапожках на поддельном меху. Джей пригладил свои рыжие кудри, поднялся и пошел к стойке, якобы за кетчупом, на ходу поправляя лацканы стодолларового пиджака для собеседований. Он заговорил с той, у которой задница была покруглее, и девчонка ответила, застенчиво улыбаясь. Я подумал тогда, что в провинции все несколько проще. Джей достал телефон последней модели, открыл крышку и начал что-то рассказывать, когда девчонки переглянулись и захихикали. Через пару мгновений перед его носом появился наманикюренный средний палец.

Я, конечно, понимал, что ржать над лучшим другом подло, но сдержаться все равно не мог. Похоже, судьба у меня такая – тянуться к недотепам и неудачникам. А возможно, дело в том, что гонку против драгоценного времени собственной жизни выиграть невозможно в принципе, просто воспитанные люди не говорят об этом вслух. Все правила просты и неизменны, что у берегов Средиземного моря, что в пятидесяти милях к востоку от Питтсбурга, штат Пенсильвания.

Раскаты грома дробили на куски ненавязчивую песенку, игравшую в динамиках. Круглые малиновые лампы над барной стойкой выглядели планетами далекой галактики среди темной бесполезной пустоты. Правила, по которым играли две блондинки, оказались куда проще, чем следовало ожидать. Полчаса спустя, когда дождь вылизывал панорамные окна, а я допивал коктейль из половины стакана сока и четырех рюмок водки, страшненькая подруга дремала, закинув руку на мощную шею Хасана, а красивая нашептывала что-то в его правое ухо. Подмышки обе девушки не брили принципиально. Это был еще один клочок лишней информации, попавший в мое сознание против воли. Хасан тянул виски и позвякивал кубиками льда в ритм ненавязчивой песенки.

– Пойдем, – сказал Ауад, поднимаясь с дивана, – нам здесь больше нечего делать.

Я не спросил, куда.

Кривые, мощеные блестящей брусчаткой улицы шатались под ногами, словно палуба корабля. Теплые струи дождя стекали по вискам и за шиворот. Влажная темнота пахла прибитыми цветами, пылью, жареной рыбой и дешевой выпивкой. Мы поднимались туда, где на вершине холма чернели в свете молний силуэты древних колонн.

– Угадай, какой народ основал этот город, – сказал Ауад, когда мы уселись на мокрые каменные ступени под полуобвалившейся аркой.

Улицы внизу мерцали цепочками огней.

– Они создали западную цивилизацию, они ее и угробят…

Ой, только вот не надо сейчас изображать пророка Иеремию, а то меня стошнит… Правильно было бы поужинать, перед тем, как напиваться, но каждый умен лишь задним числом, а предсказывать легче всего те несчастья, которые уже сбылись.

Укрывшись от дождя под каменным выступом, Ауад зажег сигарету.

– Жизнь изрядно поимела Хасана, – сказал он, – чертовы суффеты смотрят лишь за тем, чтобы мир не рухнул во время их смены, на личный апокалипсис отдельного человека им глубоко плевать. Я искал его в Ливане в конце девяностых, ездил по деревням, спрашивал. Нашел в какой-то дыре, в разрушенном доме. Он сидел на полу и чистил автомат. Представляешь себе, как он обычно сидит молча.

Потом люди рассказали, через что он прошел. Ублюдки, поймавшие нас на раскопках в Бекаа, по идиотской случайности оказались из клана, который десятилетиями враждовал с семьей Хасана. Они узнали его, отвезли в свою деревню и держали три месяца в подвале с мешком на голове. Они не собирались просить за него выкуп, да и не у кого было, из всей родни остались пару человек, и те сбежали за границу. Они просто издевались, потому что могли. Потому что война, честь, традиции и какие-то старые счеты. С тех пор Хасан перестал разговаривать. За двадцать лет не произнес ни единого слова.

Я не знал, что сказать. Молчание Хасана всегда казалось частью его натуры.

– Понимаешь, парень, в чем загвоздка? Он ведь и сам убивал, и не всегда справедливо. Но воевал-то он с христианами, а тем ублюдкам вообще не сделал ничего плохого. И теперь, когда мне говорят, что в этом мире есть хоть какая-то логика, я могу только громко рассмеяться.

– А нужна логика? – спросил я, – может, без нее и проще?

– Я бы честную войну замутил, – ответил он невпопад, – такую, где ясно, где наши, где чужие, и кто во всем виноват. Войну, на которой нормальному мужику не стыдно погибнуть.

– И за что там будут сражаться?

– Да не важно. Главное, чтобы воля была, и правила, и возможности расти над собой. Если бы империи древнего Востока не теснили финикийцев к морю, те никогда не научились бы строить корабли, и не захватили бы земли. Человеку нужна угроза, чтобы развиваться, цель, чтобы расталкивать всех на своем пути, и порядок, чтобы не сойти с ума. Тогда он совершит самые прекрасные поступки. А в мирное время остается только сидеть за экраном и деградировать.

Он похлопал себя по карманам.

– Траву будешь курить?

– Буду.

Дождь затих, сменившись мелодичным журчанием воды меж невидимых в темноте камней. Я держал зажигалку, чтобы подсветить Ауаду, который ловко сворачивал косяк из папиросной бумаги.

– Я расскажу тебе, какая ерунда происходит в мирное время, – не унимался он, – вот тесть мой, к примеру, был хорошим человеком. Вел бизнес и пил по-черному, потому что боялся за собственную жизнь. Конкуренты у него были страшные отморозки, но бомбу в машину при этом подложили компаньоны, фактически друзья, которые тоже кому-то там задолжали, и тоже боялись, и так по кругу. Спрашивается, а стоит ли этот мир времени, затраченного на его познание?

Ауад сделал глубокую затяжку и закрыл глаза. Его лицо в свете луны казалось маской древнего идола.

– А еще у тестя была офшорная фирма на Мальте… – сказал он, с блаженной улыбкой выпуская дым, – когда почуял неладное, он переписал ее на иностранного гражданина, то есть меня. А потом я купил на его деньги яхту, чтобы уходить в море и не наблюдать, как разлагается мир.

Он помотал головой и протянул мне косяк.

– Пустое это все. Снести к чертям и построить заново. Трава, кстати, хорошая, забористая, у вас в Штатах такой нет.

Он был прав. После двух затяжек в моей голове пронесся снятый в замедленной съемке ураган, взрывая напрочь обрывки мыслей, догадок и опасений, оставив после себя безмятежную прохладную пустоту. Огни города стали огромными, яркими и многогранными, как бриллиантовые звезды. Голос Ауада, продолжившего говорить, опустился на тон, окрасился гортанными нотами, зазвенел, будто колокол в каменном ущелье. Мир никогда еще не был настолько глубоким и интересным.

Ауад достал из рюкзака осветительную ракету.

– Вот так, – показал он, – направляешь вверх, выдергиваешь чеку и вуаля.

Белая молния с призывным свистом рванула вперед, расцвела ослепительным шлейфом искр, погибла медленно и с честью в вышине над неспокойным морем. Ауад выстрелил ей вдогонку красными и зелеными сигнальными огнями, которые на суше не означали ровным счетом ничего.

Я пускал ракеты одну за другой, наблюдал их траектории неописуемой красоты, и искренне радовался за Хасана, обнимавшего двух блондинок на малиновом матерчатом диване. Его стакан с виски был наполовину полон и наполовину пуст, но мне хотелось верить, что сейчас он, как и я, способен с благодарностью принять все подарки, подброшенные судьбой.

Нельзя уничтожать этот мир, пусть в нем и идут бесконечные войны, в которых никто не побеждает. Даже если три тысячи Иеремий напророчат человечеству вечный рай, я не упущу ради этого свой шанс спасти Карлу. Я жалкий обкуренный неудачник, но и мне нужно во что-то верить.

– Ты ведь знаешь ключ? – спросил Ауад, когда угасла последняя белая искра.

– Знаю.

Разгадка древнего шифра появилась в моей голове сразу, как только он впервые рассказал о монете.

– Тебе совсем нечего терять, парень, – сказал Ауад, – ты вообще странное существо. На деньги наплевать, на вечность тем более. Ни амбиций никаких, ни желаний. Вспоминаю себя в твои годы и… ладно, все равно не поймешь. Ты никакой даже на фоне своего никакого поколения. Вот что делает с людьми чертова мирная жизнь. Она жестока и бессмысленна. Что там написано?

– Не скажу.

Мне ни к чему миллионы лет пустоты. Я не хочу ни бороться с ней, ни теснить, ни переубеждать. Не стану согревать теплом собственной души. Даже короткая земная жизнь иногда кажется бесконечной, но в ней хотя бы есть способы выйти из цикла. Кнопка delete, темные очки, тяжелый рок в наушниках и высокие мосты, с которых нестрашно прыгать на асфальт.

Да, в нашем мире можно отдать все, что у тебя есть, свое неумолимо утекающее время, свои ограниченные законами природы силы, чтобы добиться лишь одной, самой заветной цели, и в итоге потерпеть поражение. Но не зная заранее об исходе, я готов попытаться.

– Что? – сказал Ауад.

– Ты слышал.

– Бунт на корабле?

– Принципы.

– Имел я твои принципы, сопляк.

Он с деланным равнодушием поднялся со ступеней и пошел прочь. Я знал, что ничем хорошим это для меня не закончится.

Глава 28

Ашрафийе, восточный Бейрут,

Апрель 1985

Человек в сером костюме достал носовой платок и смачно высморкался.

– Ненавижу весну на Ближнем Востоке! Из-за этого поганого цветения у меня дикая аллергия…

Джейсон пил черный кофе без сахара и ждал, когда координатор перейдет к делу. Ему не в первый раз приходилось выполнять сомнительное задание, но никогда еще за это не обещали такой щедрой награды. За огромным, идеально чистым окном виднелись крыши Ашрафийе, томящиеся под полуденным солнцем.

– Ауад Мансури, девятнадцать лет. Воевал несколько месяцев, без особой подготовки. Вооружен. Хромает на левую ногу. Мы не знаем, что у него на уме. Разбираться некогда, его нужно просто устранить.

Человек в сером открыл массивную тетрадь и сверился с записями.

– Он сможет покинуть страну только утром. В порту стоят два иностранных сухогруза, ждут поставки. Значит, нашему парню нужно где-то остаться на ночь. В городе считают, что он умер. Мы тоже так считали, но и мы иногда ошибаемся.

Он поднял взгляд на Джейсона.

– У объекта есть мать, близкий друг и сестра близкого друга. До вечера тебе нужно проверить всех троих. Начни с сестры, это наиболее вероятно. Свяжись с нами, когда закончишь, и мы о тебе позаботимся.

Если бы Мариам Слимаани могла начать все с начала, она не выбрала бы ни родиться здесь, ни жить. Из всего, что ее окружало, она взяла бы в иную реальность разве что Луиса, и то не точно…

Мариам опустила ведро на пол, плеснула в несвежую воду жидкого мыла с запахом мяты и потянулась, чтобы размять поясницу. Еще один душный день за кассой продуктовой лавки Абу-Шафика обернулся скоротечными тревожными сумерками. Электричество снова шалило, поэтому сдачу и сегодня пришлось отсчитывать вручную, выручку складывать в металлическую коробку с ключом, а все проданные товары записывать в потрепанный блокнот на пружине, надеясь, что хозяин не найдет, к чему придраться. Абу-Шафик был хорошим работодателем: платил вовремя, пусть и гроши, разрешал слушать радио, и главное, ни разу не пытался к ней приставать. За свою короткую жизнь Мариам уже убедилась, что жадность – не самый страшный из грехов человека.

Надин выпорхнула из подсобки, переодетая в розовую блузку с пайетками и узкие джинсы.

– Давай сегодня приберемся по-быстрому, ладно? Скоро заедет Антуан, мы по дороге подбросим тебя до дома…

Мариам кивнула и повозила тряпкой по полу, не сильно заботясь обо всех закутках под стеллажами. Мыльная пена подхватила нанесенную за день пыль и забрызгала ее ноги в резиновых шлепанцах. Запах синтетической мяты наполнил тесную лавку и перекрыл аромат духов, которыми Надин обильно надушилась перед свиданием. Взявшись за швабры, они вдвоем принялись гнать воду на пустеющую вечернюю улицу.

Антуан приехал в семь. Он служил в штабе объединенного Христианского Фронта уже второй год, водил громоздкий казенный джип, и продолжал носить форму даже вечером, за что получал бесплатный бензин на заправке и бесплатные жетоны в салоне видеоигр.

По дороге он притормозил у пекарни, где Надин купила сока и пахлавы, а Мариам взяла лепешек, маслин и козьего сыра на случай, если брат вернется домой голодным. Пристроив пакет с покупками на коленях и прикурив от предложенной зажигалки, она с удовлетворением подумала о том, что Луис перестанет теперь водиться с парнями, от которых сплошные неприятности.

В одном из узких переулков, выходящих на площадь Сассин, кто-то парковался задом, создавая пробку. Антуан высунул руку из окна и назвал всех окружающих сыновьями одной дешевой шлюхи. Потом погладил по коленке Надин, сидевшую рядом.

– Я слышал, к тебе приставал сегодня какой-то американец? Чего он хотел?

Мариам поймала в зеркале бдительный взгляд бойца Христианского Фронта.

– А чего все парни хотят?

Надин хихикнула, прикрыв рот рукой.

После крупных терактов 83-го, обрушивших стены посольства и сравнявших с землей базу морских пехотинцев в западном Бейруте, президент Рейган вывел из Ливана все войска. С тех пор американцы появлялись в Ашрафийе редко, и вызывали закономерное подозрение. Тот, о ком спрашивал Антуан, военным не был. Он больше походил на дипломатического работника, а то и шпиона. Он купил в лавке пачку сигарет и пробовал флиртовать, объясняясь по-арабски с чудовищным акцентом. Она сказала, что помолвлена. Американец не поверил, но отстал на удивление быстро, в отличие от местных парней, например от Ауада Мансури, навязчивого и наглого, да будет земля ему пухом и да выветрится его поганая память…

Мариам смотрела в окно, погрузившись в свои мысли.

– Представляю, как тебе больно из-за Ауада, – сказала Надин, повернувшись и накрыв ее руку своей рукой, холеной и прохладной, с ярко-розовым маникюром, – такая жестокая и бессмысленная смерть! Господь забирает лучших…

– Он был достойным человеком, – сказал Антуан многозначительно, – очень смелым и набожным. Исповедовался чаще, чем кто-либо в штабе, истинно говорю, я видел сам!

– Все там будем, – сказала Мариам.

Лишь бы они не догадались, какое греховное и упоительное облегчение она пережила, прочитав некролог в газете. С каким ликованием танцевала она в тот вечер в своей спальне, под звуки хитов двадцатилетней давности по радио. А потом сели батарейки, пришел Луис и пришлось приличия ради изобразить легкую скорбь. Впрочем, от брата было бесполезно скрывать любые чувства.

– Мы не оставим тебя одну, – сказала Надин, – мы будем за тебя молиться!

Мариам выдавила благодарную улыбку. Хорошо, что в свете тусклых фар и скупой луны не нужно проявлять особый актерский талант.

– Спасибо, я в порядке. У меня есть брат.

– Твой брат неплохой человек, – эхом отозвался Антуан, – сделал все, что в его силах…

Он остановил машину у темного подъезда, ограду которого оплела бугенвиллия.

– Если тот кадр появится снова и будет задавать вопросы, сразу звони, – сказал Антуан, – даже посреди ночи. Мы должны знать, что творится у нас в квартале.

Мариам кивнула и вышла из машины, отпуская их в мир романтических грез и непоколебимых убеждений в набожности и благих намерениях окружающих. Бросила сигарету на асфальт, мысленно готовясь подняться на шестой этаж пешком и в полной темноте. Над городом висел полумесяц, в окнах мерцали огни свечей.

Она сделала несколько шагов к лестнице, когда чья-то рука легла на сгиб локтя, а вторая ладонь накрыла рот, не давая вздохнуть. Это был мужчина, высокий, сильный, и ничем не пахнущий.

– Пусти меня в дом, – произнес еле слышно голос с кошмарным акцентом, – я не трону тебя, мне нужна не ты.

Мариам кивнула в темноте и прижала к животу пакет, жалея, что в нем нет ничего колющего или тяжелого. Впрочем, она знала, что незнакомец говорит правду. За свою короткую жизнь, омраченную вседозволенностью военного времени, она уже научилась распознавать, когда мужчины лгут.

Гость осмотрелся в комнате.

– Зажги свечи, я хочу чтобы снаружи знали, что ты дома.

– Луис вернется поздно, – сказала Мариам, – иногда он пропадает до утра.

– Мне нужен не Луис.

– А кто же тогда?

– Ауад Мансури.

– Нет никакого Мансури. Умер неделю назад. Лежит на дне колодца в долине Бекаа.

– Если это правда, я уйду сам, и даже не попрошу тебя сварить кофе.

Мариам прошла на кухню и выложила еду на стол. Холодильник не работал. Лишь бы брат напился и загулял до утра, или нашел себе какое другое развлечение. Невозможно предсказать, что случится, если он застанет здесь этого типа. Особенно, если будет шум, и обо всем узнают соседи. Она без сопротивления пустила американца в дом, только чтобы избежать сплетен, которые необратимо разлетятся, если кто-нибудь увидит или услышит в ее квартире чужака.

Она беззвучно открыла ящик, и взяла нож для мяса. Если бы в этом доме хоть кто-нибудь умел готовить, здесь водились бы ножи покрупнее и повнушительней, но сейчас вся ее ненадежная самооборона держалась на этом туповатом куске металла длиной в ладонь.

– Положи на место, – послышалось за спиной, – и больше никаких сюрпризов!

Мариам не стала оборачиваться. И так ясно, что в руках у американца пистолет. Крутые парни не ходят по Бейруту безоружными. Она подняла обе руки и нож упал на пол, глухо стукнув рукояткой. Пришлось пойти в гостиную, сесть на диван и с тоской наблюдать, как незваный гость осматривает спальни и санузел в поисках парня, умершего неделю назад.

Если бы только все мужчины на свете могли сгинуть в бездну, и остался один Луис! Мариам отдала бы полжизни за такое счастье. Да, ее брат не был идеальным. Многие считали его оболтусом, куда глупее и безнадежней Ауада или Антуана, и объективно, с ними хотелось согласиться. Но Мариам знала другого Луиса. Того, кто был частью ее самой, ближе собственных сокровенных мыслей, роднее отражения в зеркале.

Луис всегда был рядом. После смерти родителей в самом начале войны, когда пришлось бежать из деревни в город. После похорон двоюродной тетки, от которой осталась эта квартира. Во время обстрелов, перебоев с водой и электричеством, когда не хватало денег и еды, когда ледяные зимние ветры дули из щелей и пробоин, выметая из комнат последнее тепло, а из души – надежду на сносное будущее.

Он никогда не осуждал Мариам, не обвинял и не злился. Был единственным человеком, кого ей когда-либо хотелось обнимать, и эти объятия были воплощением душевного тепла, чистой любви и сладкого утешения. К брату можно было прижиматься всем телом, без опаски, без намека на похоть и стыд. В его тощую смуглую шею с острым кадыком и трогательной родинкой на правой ключице было так упоительно уткнуться носом, чтобы вдохнуть запах пота, сигарет и дешевого одеколона.

Она любила жаловаться на всякую ерунду, которой Луис долго и шумно возмущался, сыпал проклятиями, грозил рассчитаться с обидчиками и восстановить справедливость. Он понимал с полуслова ее надуманные девчачьи невзгоды, умел хранить секреты и выполнять обещания. Он единственный знал точно, как она относится к Ауаду Мансури, пусть и не мог защитить ее от навязчивого внимания друга. Но Мариам признавала, что брат всего лишь человек, к тому же оболтус, и не может чудесным образом решить все ее проблемы.

– Можно, я включу радио? – спросила она американца.

– Включи, но не на полную громкость. И больше никаких ножей!

Она принесла из спальни приемник. Как назло по всем каналам гнали рекламу и невеселые новости.

– С чего ты взял, что Ауад не погиб? – спросила она, – мой брат был там и сам всё видел.

– Твой брат лгун и трепло. А тебе лучше не знать лишнего.

После новостей обычно передавали песни прошлых лет, такие добротные на фоне захватившего обозримую Вселенную угарного диско. Темную полупустую квартиру наполнили присыпанные пудрой времени голоса французских и итальянских певцов, живших в благополучии, либо умерших в спокойствии и уюте. Тем людям, чье солнце светило в мирные пятидесятые и шестидесятые, вряд ли приходилось сидеть в собственной гостиной под прицелом незнакомца в ожидании парня, чья смерть еще недавно вызывала ликование.

«Посмотри, какая луна», – пел Марино Марини, – «Посмотри какое море!»

На лестнице послышались тяжелые шаги и вскоре в дверь постучали. Американец затаился в спальне.

– Кто это? – крикнула Мариам.

– Свои, открой, – ответил Ауад.

Узнав его голос, она вздрогнула, но не удивилась.

– Луиса нет, уходи!

Высунувшись в коридор американец жестом приказал ей открыть.

– Я пришел за тобой, – сказал Ауад, – Если не откроешь, выломаю дверь.

Она подумала о соседях и повернула ключ в замке.

Ауад держал наготове автомат. Мариам слышала его дыхание, сбившееся после подъема на шестой этаж, чувствовала устрашающе громкое и частое биение его сердца. Он был жив. Он вернулся, как проклятие, доставшееся ей от неблагополучных предков.

Сама не понимая зачем, она сделала знак рукой, указывая на двери спальни. Ей не хотелось подыгрывать, но все же из двух мужчин она предпочла Ауада. Он был знакомым, хоть и ненавистным. Он был своим.

Ауад оттолкнул ее в сторону и выпустил длинную очередь из автомата, вспарывая обманчивую тишину. Мариам забилась в угол и заткнула уши, словно это могло ее спасти. Сменив на ходу магазин, Ауад в два шага одолел коридор. После второй очереди снова стало тихо.

Соседи не придут. На звуки стрельбы никто никогда не приходит. Только утром, когда станет светло и безопасно, они появятся под дверью с деланным сочувствием, слетятся на запах чужой беды.

– Все кончено, – сказал Ауад, выходя в гостиную.

– Ты убил человека!

Он щелкнул затвором, поставил калаш на предохранитель и перекинул за спину.

– Или он, или я. Вставай, пора уходить.

Ауад протянул ей руку и рывком поднял на ноги, а потом с силой прижал к стене. Он был зол, полон адреналина и чего-то еще, что делало его неуязвимым. Его тело казалось отлитым из тяжелого металла. Его взгляд не допускал пощады, давил на корню все надежды на здравый смысл и милосердие. Мариам знала, что он всегда ее хотел. И что никто не придет на помощь, не станет свидетелем, не пожертвует собой ради такой призрачной ценности, как ее доброе имя.

– У меня есть деньги, – сказал Ауад хрипло, дыша ей в лицо, – я договорюсь с капитаном одного из иностранных кораблей в порту, он вывезет нас в Европу. Тебе не придется выходить замуж за богатого импотента, чтобы сбежать от войны. Ты будешь со мной.

– Я не хочу, – сказала Мариам.

– Заткнись и слушай. У меня есть древняя монета, цена которой – свобода всего человечества. Если я найду того, который сможет прочесть выбитое на ней заклинание, я стану бессмертным. И знаешь что? Ты – тоже.

Он с силой просунул колено меж ее ног. Радиоприемник на столе распевал голосом Тома Джонса о зеленой лужайке и возвращении домой.

– Хватит притворяться, – сказал Ауад, – ты сама хочешь этого, вы все хотите. Забудь о правилах. Больше нет никаких соседей и сплетен. Я дарю тебе свободу!

Мариам плюнула ему в лицо. От пощечины у нее зазвенело в ушах, от удара затылком об стену во рту появился тошнотворный солоноватый привкус.

– Ублюдок, – прошептала она, но Ауад не слышал.

Он схватил ее в охапку и швырнул на диван лицом вниз. С лязгом бросил на пол автомат. Навалился сверху, больно укусил за плечо, намотал на руку волосы.

«Надо расслабиться», – подумала Мариам. Представить, будто я не здесь, и это происходит не со мной. Я иду по улице захолустного американского городка и смотрю на детей, играющих на зеленых лужайках за белыми заборами, а в кармане у меня стопка кредитных карт и ключи от минивана.

Ведь ясно же, что рано или поздно это должно было произойти. Да и нет здесь никакой трагедии. Тело женщины рассчитано на оплодотворение, беременность и роды, а промежность эластична и стерпит любое вторжение. Последние аккорды Тома Джонса сменились бархатным голосом Элвиса.

Мариам понимала, что Ауад невменяем, и что нельзя его злить. Расслабиться, следить за дыханием, считать секунды до развязки. Это естественно, как сама жизнь. Дышать, дышать и не думать. Городок, миниван, белые заборы. Лишь бы Луис не вернулся сейчас домой. Всё можно стерпеть. Из-за чертовой диванной подушки ей не хватало воздуха.

Ауад потянул ее за волосы, повернул лицом к себе и накрыл губы мокрым горячим поцелуем. Он сжал ее подбородок пальцами и протолкнулся языком за стиснутые зубы. Мариам пыталась дышать и думать о заборах, но подступающая рвота выворачивала ее наизнанку. Она хотела бы снова уткнуться носом в подушку, но воздух стал густым и черным, как нефть, а реальность мелко задрожала, мерцая и распадаясь на молекулы.

Она очнулась на заднем сиденье машины, прислушалась к ощущениям собственного тела. Затылок ныл, в голове гудело, и хотелось спать. За окном мелькали пустыри, горы отходов и ржавые остовы машин. Бездомные собаки провожали ее осмысленными взглядами светящихся прозрачных глаз.

Это была лишь жалкая пародия на некогда самую богатую и культурную страну Средиземноморья. Глядя на уродливые руины, Мариам поняла, что не хочет отсюда уезжать.

Ближний Восток невозможно изжить. Он всегда с тобой, словно въевшийся в поры запах мяты, или привычка пить черный кофе с сахаром в любое время суток. Словно стремительные закаты, с солнцем красным и беспощадным, как гражданская война. Сухой горячий ветер из пустыни. Влажный морской бриз. Пыльные пальмы. Ледяные зимние дожди. Беспричинная любовь, и точно такая же ненависть. Добродушие, граничащее с навязчивостью. Грубый флирт, не терпящий отказа. Невидимая снаружи, хрупкая внутренняя красота, пульс жизни, бьющий прямо из нагретой солнцем земли, как чистый родник в пустыне. Тонны мусора. Насилие, передающееся по наследству. Океаны лжи и многовековые цепочки необратимых ошибочных решений.

Луна висела над горизонтом перевернутым спусковым крючком автомата, бросая серый свет на профиль Ауада и потухшую сигарету у него в зубах. Выжимая полный газ на пустом ничейном шоссе, он подпевал Марино Марини: «Посмотри, какая луна! Посмотри, какое море! Когда ты не со мной, я хочу умереть…». Вместе с приевшейся мелодией Мариам вспомнила сегодняшний вечер.

Она опустила голову и заметила край одеяла, которое ее брат зачем-то возил в багажнике. Поняла, что это машина Луиса, и что сама она лежит, уперевшись боком в нечто твердое, обернутое пластиковыми пакетами. Мариам поднесла руки к лицу и взвизгнула, обнаружив на пальцах вязкую кровь. Она вскочила на месте, заставив Ауада сбросить скорость. Из-под одеяла показалась знакомая ей рука с золотой цепочкой на запястье и длинным ногтем мизинца. Рука Луиса. Холодная, как месть богов.

Мариам кричала так громко и пронзительно, что если бы Вселенная имела хоть каплю сострадания, с неба упали бы все звезды. Ауад остановился у обочины, и не заглушая мотора, выволок ее наружу. Напоследок дал пару пощечин, лишних, поскольку в этом месте, некогда населенным беженцами, уже больше года сохранялась мертвая тишина. Он вытащил на обочину тело Луиса, вытер руки о его одежду, вернулся за руль и дал по газам.

Мариам сорвала голос и больше не могла кричать. Она сидела на россыпи мелких камней и тихонько скулила, обхватив колени руками. Луис лежал рядом. Разрез от уха до уха на его шее ничуть не трогал небесные светила, видевшие за миллиарды лет куда более впечатляющие драмы. Его глаза с длинными изогнутыми ресницами, такими же, как у сестры, смотрели на темный небосвод со смирением, недоступным никому из живых.

Часть Третья – Воля Астарты

Глава 29

Здравствуй, Энди!

Как ты уже догадался, это письмо существует лишь в твоем воображении, поскольку сама я в жизни никому не писала. Мне следует быть сейчас в дороге, нестись на полной скорости к побережью, чтобы спасти тебя от Ауада, а нашу реальность – от вас обоих. Но я лежу в темноте с закрытыми глазами, за окном фуры тянутся по шоссе, словно волы, перепахивающие бесконечное снежное поле, а в голове у меня играет на повторе глупая песня про луну.

Однажды в Париже ты спросил, кем я хотела стать, когда вырасту. Помнишь ту комнату, картину с танцовщицами, фонари и кованые завитушки на балконе?

– Карла, – бросил ты в темноту.

– Снова не спишь?

– Cлушай, а в детстве ты ведь не думала, что станешь тем, кем ты стала…

– У меня не было детства.

– И все же?

Я молчала минут десять, надеясь, что ты заснёшь. Когда-то эта комната не была гостиничной. Здесь жили благополучные горожане, с деньгами, надеждами, будущим.

– Я хотела стать певицей.

– Да ладно! Как Бритни Спирс?

– Как Элвис и Том Джонс. Но с моими вокальными данными лучше молчать.

В конце семидесятых у меня была стрижка лесенкой, пять кукол Барби, серебряное распятие, коробка от печенья, где хранились фломастеры, и потрепанный журнал «Космополитан». А еще пластмассовая щетка для волос, которую я держала, как микрофон, репетируя в ванной перед зеркалом. Я беззвучно открывала рот под кассету и представляла будто стою на сцене, и мне подпевает стадион. Я никогда не расскажу тебе в этом, Энди, и вовсе не из боязни осуждения или насмешек. Меня убивает пропасть, лежащая между иллюзиями прошлого и реальной жизнью. Невыносимо больно вспоминать о чем-либо, оставшемся на той стороне.

По плану, я должна была окончить школу с отличием, поступить в университет, выйти замуж. Стать покладистой и успешной. Не бросать дела на середине, не ныть, оправдывать ожидания. Но в какой-то момент, который всегда настает, хотя никто не готов к нему морально, планы летят в гигантский шредер энтропии, и ты превращаешься в пародию на человека. Как обложка книги, не соответствущая содержанию. Как ячейка памяти, выделенная под ненужную переменную.

Я не спросила, кем хотел стать ты, и было ли у тебя детство. Я закрыла глаза и заснула скучным сном без сновидений, каким спят люди, привыкшие жить по команде, и убегающие, словно от большой беды, от собственных истинных желаний.

Знаю, ты готов отдать ради меня что угодно, даже молодость, жизнь и свободу. Но любая жертва напрасна, потому что цена любви и привязанности в нашем мире смехотворно низка. Все, кого ты когда-либо полюбишь, рано или поздно уйдут, оставив тебя захлебываться в океане невостребованных чувств, несказанных слов и невыполненных обещаний. Лучшее, что я могу сделать сейчас – поведать тебе об этом.

Мишель опускает жалюзи, указывает жестом на пластиковый стул.

– Объясни мне, Энди, почему ты отказал Ауаду сразу, ни секунды не подумав?

– Он мне не нравился.

Пусть он катал меня по морю, кормил рыбой и рассказывал о тайнах бытия. Однажды под утро, сидя на палубе и глядя в розоватое предрассветное небо, я догадался, что все это – испытание, изощренный тест на паршивость.

– Знаете тему про человеческие жертвоприношения в Библии? Заклание Исаака, пророк Илия и двести жрецов Ваала, плач Иеремии, апокалипсис от Иоанна… Человек любящий и привязанный – уязвим. А тот, у кого ничего нет, скользит по жизни не погружаясь, и море ему по щиколотку, особенно если он укурен в дрова.

– Как Ауад отреагировал на отказ?

– Сказал, что свяжет меня, запрет в каюте без окон, и отойдет подальше от берега, потому что морская болезнь накрывает сильнее в закрытом пространстве. А если я не захлебнусь в собственной рвоте, сбросит меня за борт, на радость рыбам.

– Он говорил серьезно?

– Конечно. С другой стороны, мы оба знали, что придется переждать шторм. Время и погода подпортили его блистательный план.

Я остановился посреди улицы и показал Ауаду третий палец обеими руками. Будь у меня была третья рука, показал бы три третьих пальца. Внешне он был спокоен, как языческий бог. Неторопливо приблизился и двинул мне кулаком под ребра. Не особо сильно, только чтобы донести идею. Я потерял равновесие, упал и приложился затылком о камни. В голове гудело и раньше, а теперь и вовсе взыграли Иерихонские трубы. Мимо проезжали машины, но никто не остановился. Какая-то женщина взвизгнула и ушла с балкона.

Плохо помню, что было дальше, но после полуночи я оказался на краю утеса, нависшего над прибоем. Волны ухали и бились не на жизнь, а на смерть, обдавая меня теплыми липкими брызгами. Я кричал, обращаясь то ли к Ауаду, то ли к Озмилькару, то ли к своему непутевому отцу. Пытался объяснить им что-то, или доказать, понимая что ни один из них меня не услышит.

На улице внизу Ауад изображал любопытного прохожего. К нему примкнули несколько настоящих прохожих, а вскоре и полицейская машина. Я видел, как он разговаривает с патрульными, кивает и красиво разводит руками. Сам себе актер, сам себе сценарист.

Я не боялся полиции, я давно уже никого не боялся. Но когда они карабкались по склону, рискуя разбиться, мне стало их по-человечески жаль. Еврейская мудрость гласит, что каждый, кто спасет одну жизнь – спасет целый мир. Об этих полицейских, в отличие от меня, наверняка найдется, кому горевать. Ругаясь дурными словами, кряхтя и скользя на заднице по сыпучим камням, я спустился сам, и объяснил им по-английски, что Ауад – негодяй и ублюдок.

Патрульные заполнили бланки и сели в машину, уверенные, что инцидент исчерпан. А я поднял с земли камень, словно родился и вырос не в Джерси, а в какой-нибудь Палестинской автономии, размахнулся, и со всей дури швырнул им в заднее стекло.

– Почему, – недоумевает Мишель, – Ты проявил агрессию по отношению к людям, которых жалел всего несколько минут назад?

Она правда дура, или притворяется?

– Я плохо разбираюсь в законах, тем более европейских, – сказал я, – но по логике, за нападение на полицию с порчей имущества полагается как минимум арест и ночь в участке. Знал бы я заранее, что Ауад начнет препираться, а в карманах у него найдут товарное количество травы, я бы подумал трижды.

…Миллиарды лет пустоты, бесконечные пространства, наполненные ровным белым светом, короткий шанс произвести первое впечатление, и тот – истрачен на чужих людей, пустые разговоры и бесцельные скитания.

Спать в камере было неудобно. Каждый час приходил дежурный, фальшиво насвистывал футбольный гимн и гремел связкой ключей. Задержанные ворочались, портили воздух и угрюмо матерились. Ауаду удалось отключиться лишь перед рассветом, и снилось, будто он парит орлом над каменной пустыней – сильный, блистательный, и навеки молодой.

Астарта Библская ждала его, восседая на хрустальном троне меж заснеженных вершин.

– Великое море не сравнится глубиной с моей горечью, – сказала она, – Ты достиг того, к чему стремились многие, но свел все к собственной выгоде и жажде наживы.

– Я выполнил твое поручение, – сказал Ауад, – Я его нашел.

– Ты потерял его, разве не видишь сам? Он трижды прав в своем отказе. Из-за твоей гордыни суффетам удалось победить.

– Не знаю, – развел руками, точнее крыльями, Ауад, – Ты искала парня, который читает зашифрованное, и вот он со мной. Могу убить его, могу заставить работать. Я умею убеждать людей не только уговорами, и как правило, довожу дела до конца.

– Знаешь миф об Адонисе?

– Причем здесь это?

– Адонис был полубогом и получеловеком. Как человек, он умирал снова и снова, потому что смерть – единственное, что гарантировано судьбой. Как бог, он воскресал, чтобы выстрадать боль всех и каждого, искупить первородный грех, начать с чистого листа, делать мир привольней и чище.

– Разве это не про Иисуса?

– Адонис, Иисус, Таммуз, Осирис… Суть одна. Я хотела спасти людей: слепых, страждущих, придавленных бременем выживания, замученных бессмысленной рутинной работой. Все они подобны богам, рождены, чтобы творить, а не пахать. Ты же годами заботился лишь о собственной выгоде. Шел по жизни, оставляя позади руины и пепелища. Нес боль, страх и беспросветную тьму. Не творил, а разрушал.

– Я тоже человек, Астарта. Мне полагается второй шанс.

– Ты не тот, кто мне нужен. Убирайся!

Ауад разучился летать. Невозможно удержаться в потоках воздуха, если внутри тебя – свинцовая, холодная пустота. Если все, что ты когда-либо создал, оказалось никому не нужно, а все, что выучил – навеки забыто. Никогда еще не падал он так стремительно, никто еще не унижал его так беспощадно. Даже придурок Энди, даже шлюха Мариам.

Астарта взмахнула рукой, и раздался леденящий душу звон колоколов Апокалипсиса. Ауад открыл глаза. Дежурный по участку с криком «Подъем!» стучал чайной ложкой по прутьям ограды.

Глава 30

Около четырех часов ночи Карла остановилась на заправке у въезда в город. Она выкурила сигарету, выпила кофе, прошлась вдоль обочины, вдыхая влажный, чуть приправленный дорожной пылью воздух.

В траве, среди обычного для таких мест мусора, валялся кусок ржавой арматуры в метр длиной. Карла подняла его, взвесила в руке, ощутив приятную тяжесть, и решила, что находка скорее всего пригодится.

Было здорово ехать с открытыми окнами, не спеша, вслушиваясь в далёкий шум прибоя и отзвуки клубной музыки. Позади спящих изогнутых улиц, на вершине холма, поросшего соснами и колючим кустарником, виднелись в предутренней дымке руины древнего храма. На пустынной набережной, распугивая чаек, натужно кряхтел мусорный грузовик.

Карла не чувствовала ни злобы, ни отчаяния. Лишь стремилась избавиться наконец от этого годами не отданного долга, невыполненной миссии, недосказанной истории. Она просидела минут десять в машине, приводя в порядок мысли. Собрала волосы в тугой аккуратный пучок. Навинтила глушитель на пистолет, спрятала в кобуру под курткой. Достала из багажника найденный лом. Хотелось то ли перекреститься, то ли преподнести человеческую жертву древним богам.

На причале было свежо и тихо, отражение луны бликовало меж упругими боками лодок и чёрным от сырости бетоном. Карле удалось пройти незамеченной мимо допотопной камеры, охраняющей выход на пирс. Яхта, названная дурацким, мёртвым именем «Мариам» стояла третьей в крайнем ряду, ничем не огороженная, невообразимо дорогая и доступная одновременно.

Бесшумно взойдя на палубу, Карла провела пальцами по лакированному дереву обшивки. Заглянула в рубку, нашла канистру с бензином. Со смесью презрения и любопытства осмотрела каюту Ауада.

Старинный компас на стене, книги по мореходству, коробка кубинских сигар, хороший коньяк. Все необходимое, чтобы выглядеть свободным успешным мужчиной. Выглядеть, но не являться. С помощью швейцарского ножа Карла взломала запертый ящик стола. В нем лежали паспорта с разными именами и одной и той же фотографией, от взгляда на которую хотелось бросить всё и убежать, либо убить кого-нибудь с изощренной жестокостью. Нашелся и паспорт Энди, изготовленный за большие деньги в Париже.

В соседней каюте, раскинув в стороны огромные волосатые руки, спал Хасан Хасан. Его грудь мягко вздымалась в такт выдохам и вдохам.

– Извини, чувак, – прошептала Карла одними губами, – Твоя вина лишь в том, что ты считал Ауада Мансури лучшим другом.

Она опустила лом на пол и достала пистолет. Накрыв лицо Хасана подушкой, два раза нажала на спуск. Яхта мягко просела и ткнулась кормой в причал. Запахло жженым поролоном и чем-то еще, о чем Карла не хотела знать. Хасан не успел вскрикнуть. За свои сорок лет он слишком мало об этой жизни понял, и практически ничего не успел.

– Потом я забуду и это, – сказала Карла, поднимаясь на палубу.

Над ее головой с надрывным гомоном пронеслась стая птиц. Отчего-то вспомнилась ранняя юность, жесткое полуденное солнце, пляж, заваленный отбросами, рваными пакетами и битым стеклом. Загорелые парни прыгают со скалы в море, соревнуясь в глупости и бесстрашии, а она сама пьет сок через трубочку и гадает тайком, с кем из них доведется идти под венец. Придумывает, на какой машине прибудут они в церковь в самый счастливый день, осыпанные конфетами и лепестками цветов. Карла всегда представляла себе нечто спортивное, жемчужного цвета с открытым верхом. Дорогой и безвкусный символ статуса, вроде этой яхты.

Она взялась за тяжелый брус, приноровилась, ударила по ветровому стеклу рубки. С удовлетворением отметила, какие красивые трещины ложатся на кристально чистую поверхность. Прислушалась к плеску воды за бортом, замахнулась и ударила снова. Она принялась крушить все, что поддавалось крушению – деревянный настил, блестящие хромированные поручни, стёкла, снасти, переборки, мачты, паруса… Хотелось продолжать бесконечно, без устали и перекура, с упоением уничтожать чужое, роскошное и несправедливо нажитое имущество. Его имущество. Чёртову яхту с именем, на которое в полуистлевшей прошлой жизни ей самой довелось откликаться.

Уходя, Карла залила палубу бензином из канистры и бросила горящую спичку через плечо.

Смерть тривиальна. Она – не скелет в балахоне, не адский огонь, не небытие и не чёрная дыра. Смерть – это свет. Белый рассеянный свет без края и причины, абсолютное знание, единственная на свете правда. Я сразу понял, что человек в костюме и с кожаным кейсом пришел по нашу душу. Еще до того, как увидел его в коридоре. До того как он начал перебрасываться с полицейскими легкими любезными фразами, а они, попивая утренний кофе, смеялись и шутили в ответ. Этот клоун пришел, чтобы устранить нас.

Я не чувствовал страха, меня охватило тупое угрюмое спокойствие. Хорошо, что хоть одно в жизни гарантировано, и каким надо быть придурком, чтобы искать бессмертия, добровольно попадая в бесконечный цикл.

Человек с кейсом подписал документы и вывел меня и Ауада на пустырь позади участка, где одиноко парковался серебристый джип.

– Привет, джентльмены, меня зовут Альваро и я здесь, чтобы вычеркнуть вас из коллективной памяти человечества.

Он заметил, что Ауад, щурясь от утреннего солнца, оглядывается по сторонам.

– Здесь камеры, господа. А мне займет полсекунды выхватить пушку, стало быть, лучше не надо. Вопросы есть?

Он указал нам на заднее сиденье, подошел поближе, сделал странное движение рукой, и я отключился часа на три.

– Карла? Мы же договорились!

– Уходи, Альваро. Сядь в машину и исчезни. Это моя миссия.

– Нет уж. Покуда я здесь…

Она вскинула пистолет с глушителем и два раза выстрелила мужику в лоб.

Я закрыл голову руками, насколько это возможно, когда твои запястья обмотаны в несколько слоев скотчем, и уткнулся лицом в пыльное колесо джипа. С отвращением понял, что теплые брызги на сгибе моего локтя – именно то, что я думаю. Альваро лежал навзничь в луже крови, быстро уходящей в землю, покрытую сосновыми иглами.

Ауад успел перекатиться и отползти в сторону. Он мог бы улучить момент и броситься в кусты, но покойный киллер позаботился зафиксировать ему не только руки, но и щиколотки, а также заклеил рот.

Карла не спеша подошла и пнула Ауда носком ботинка. Она выглядела слегка разочарованной. Такое бывает, если годами преследуешь цель, достигаешь ее, и смотришь, как цель эта, некогда дерзкая и изобретательная, перекатывается по земле, дрожит, скулит и того гляди сблюет тебе на ботинок остатками казенного завтрака.

Не скажу, чтобы я не боялся за себя, но где-то глубоко, на краю сознания я больше всего на свете хотел увидеть, что она сделает дальше. Карла заметила меня и улыбнулась.

– Привет, Энди! Как жизнь? Хорошо выглядишь!

– Э-э-э-э…

– Морское путешествие пошло тебе на пользу. Загорел, возмужал.

– Ты тоже, в общем, неплохо.

– Извини, что так получилось. Мне придется избавиться от вас обоих. Не потому, что я хочу убить конкретно тебя. Просто это было задание Альваро, а он как-бы…

– Все нормально, не парься, я понимаю – боже, что за бред я несу?

Ауад поднял голову и посмотрел с удивлением сначала на меня, потом на Карлу. Их взгляды встретились, и словно разряд молнии ударил посреди раскаленной солнцем пустыни.

Место, куда доставил нас не самый успешный в мире киллер, выглядело в меру впечатляюще. Лично я был не против умереть именно здесь. Грунтовая дорога, уходя в сторону от шоссе, долго петляла по поросшему кипарисами и колючим кустарником склону, змеей карабкалась вверх, постепенно превращаясь в козью тропу. Наверху она утыкалась в груду камней, поросшую опунцией, за которой начинался обрыв. Альваро остановил джип на узкой площадке у самого края, с намерением упрятать нас в буреломе, скопившемся далеко внизу.

Карла потянулась, по-кошачьи выгнулась всем телом, хрустнула пальцами. Отошла на шаг и с размаху и заехала Ауаду ногой в промежность. Тот согнулся пополам, начал дергаться и издавать нечеловеческие звуки из-под клейкой ленты.

– Этот умник рассказывал тебе про день, когда мы с ним в последний раз виделись в Бейруте?

– Нет, – сказал я.

– Удивительно. Он же у нас любитель похвастаться своими романтическими, мать их, похождениями.

Она пнула Ауада снова, не сильно заботясь о том, куда придется удар.

– Слушай Карла, – я старался говорить как можно ровнее, – Это всё же несправедливо. Ты бьешь лежачего связанного человека, который не может тебя даже обматерить. Понятно, что суффеты, Альваро, и месть за прошлое, но давай ты как-нибудь закруглишься побыстрее, мне тяжело на это смотреть.

– Я не тороплюсь, – сказала Карла, – А ты можешь заткнуть уши и пойти полюбоваться красивым видом. Мансури в своё время тоже не торопился. Верно, красавчик?

Она двинула ему каблуком в ухо.

– Это тебе за Элвиса, а это за Тома Джонса. А это за, мать его, Марино Марини. Помнишь ту луну, помнишь, сука, то море?

Ауад давно уже лежал неподвижно. Я не хотел знать, во что превратилось его лицо.

– …Вот это за мою дорогу домой, которая заняла неделю. А это – за перекрестный допрос. Это за твоих собачьих родственников, которые развели слухи. А это – за нелегальный аборт, после которого я не смогу иметь детей, даже если вдруг захочу. Лови еще малость за мое смешанное с грязью прошлое и убитое будущее.

– Карла, – взмолился я, – он без сознания, он тебя не слышит!

Упав на колени, она зачерпнула горсть земли и сунула Ауаду в приоткрытый окровавленный рот. Тот закашлялся, вяло замотал головой. Я понял, что еще немного и мужику конец. Если у него уже не началось необратимое повреждение мозга.

– Карла!

Она взглянула на меня с горечью, будто я был ангелом, поймавшим за руку праотца Авраама. Подумав, сорвала обтрепанные остатки скотча и освободила Ауаду конечности.

Перед решающей битвой они приносили в жертву Молоху самое дорогое, что у них было. То, что наполняло жизнь смыслом, годами придавало сил. Для кого-то это первенец, а кому-то – заклятый враг. Любовь и ненависть относительны, у них слишком много общего, их легко спутать. Не сводя с Ауада глаз, Карла отошла на несколько шагов назад и подняла с земли ржавый кусок арматуры с метр длиной.

– Это за моего брата, Мансури.

Она выдохнула, замахнулась, но тяжелый брус с лязгом опустился на камни. В последний момент Ауад ожил, вскочил на ноги, отчаянным рывком преодолел заросли колючек, и исчез за обрывом. Карла выхватила пистолет, прицелилась и выстрелила. Резкий хлопок эхом отразился от скал. Она стреляла еще и еще, пока не закончилась обойма, а потом швырнула пистолет прочь и рухнула на землю, обхватив лицо руками.

Карла плакала, а время остановилось. По небу плыли роскошные облака. Пчелы обирали цветы опунции. Где-то ухала сова. Суффеты в своем виртуальном пространстве наверняка открыли бутылку шампанского. Ее слезами можно было наполнить океан. Ее острой печалью можно было расколоть равнодушие Вселенной. Ее горе, заточенное в пробирку, могло стать оружием массового поражения.

Я сел рядом и рыдал вместе с ней, не зная, что именно мы оплакиваем: гибель Ауада, о котором некому будет пожалеть, потерянную молодость Карлы, или несбывшуюся надежду на освобождение человечества.

– Ей было поручено убить и тебя тоже, – говорит Мишель, – Что ты чувствовал по этому поводу?

– Помните, она сказала, что я хорошо выгляжу? Это была не просто любезность. С чертовым загаром я стал похож на ее погибшего брата. Она не смогла бы меня убить.

– Значит, ты не боялся Карлы.

– Ни разу. Скорее, я боялся того, что происходило со мной, когда она теряла контроль.

– Объясни.

Как объяснить это, не показавшись последним извращенцем?

– Каждый раз, когда она избивала кого-то, у меня вставало сильнее, чем от платной порнухи в пять часов утра.

Мишель поднимает брови и делает пометки в своем блокноте.

– Возбуждаться при виде насилия нормально, – говорит она, – Таким способом психика помогает себе справиться с пережитым.

Прошла вечность, прежде чем рыдания Карлы сменились на редкие всхлипывания и сошли на нет, забрав с собой все силы, отмеренные ей древними богами. Я хотел бы обнять ее, но понимал, что рискую. Что она отстранится, ударит, либо одним взмахом руки отправит меня вслед за Ауадом в скалистую пропасть.

– Что мы будем делать теперь, – спросил я, когда она утихла.

– С чем?

– Ну, например, с трупом, который тут лежит. И с машиной трупа.

– Пофиг, забей. Суффеты что-нибудь придумают.

– Хорошо. А что мы будем делать вообще?

– Без понятия. У тебя есть идеи?

– Я бы вернулся к цивилизации и нашел какую-нибудь еду.

Глава 31

Не знаю, сколько километров я проехал за следующую неделю. Некому было вести счет часам, бензину, съеденным гамбургерам и выпитому кофе. Карла молча смотрела в пустоту, я больше жизни хотел спасти ее, но не знал, что для этого сделать. Оставалось лишь давить на газ и вяло прикидывать, как бы достать денег, не сильно при этом спалившись. А еще мечтать, чтобы это путешествие длилось вечно.

Пару раз я заполнял лотерейные билеты, чтобы оплатить заправку, еду, прачечную и ночлег. Однажды к нам докопалась полиция, но Карла поговорила с ними, и они отстали. Незнакомые люди провожали нас пустыми взглядами. Возможно, мы были самой странной парой, какую им довелось увидеть.

Поймите меня правильно, я не горжусь собственной странностью, она не дает никаких преимуществ. Будь я нормальным, уверен, жить было бы легче. Люди вели бы со мной светские беседы, приглашали на свадьбы и дни рождения. Я встречался бы с девушкой, как хотела маменька, водил бы ее в рестораны, подарил бы кольцо с бриллиантом, пообещал купить красивый дом в ипотеку. Никуда не уезжал бы из Джерси больше чем на месяц. Устроился бы в хорошую фирму и напивался на корпоративах бесплатным спиртным до потери сознания.

Но я такой, какой есть. Хочется верить, что миллиарды лет назад, когда Вселенная зарождалась из облаков горячего газа, а все варианты событий раскинулись веером в руках праматери богов, я сам добровольно согласился на этот расклад. Уже тогда знал, что буду любить Карлу, заслужила она того или нет. Потому что любовь не стучится. Она выбивает ногой дверь.

На седьмое утро нашего бесцельного путешествия, часов в пять, я притормозил у обочины, чтобы отлить. Карла вышла, щелкнула зажигалкой и впервые за много дней осмотрелась по сторонам, не понимая, где она, и как сюда попала. Мимо с размеренным шумом пролетали машины, обдавая приятной пыльной прохладой. Позади и чуть вправо розовел в дымке рассвет. За укрытой туманом равниной, погруженные в вечное созерцание, темнели лиловые горы.

– Здесь классно, – сказала Карла.

Когда она выдыхала дым, на ее губах обозначилась слабая улыбка.

– Хочешь, заберемся туда, наверх? – спросил я.

– Что мы там будем делать?

– А что мы делаем здесь?

Гостиница нашлась ближе к ночи. В ее названии было что-то вроде «Розита» или «Роза». Я решил, что это знак, и свернул вправо по стрелке указателя. Деревянное здание с цветами герани на балконах пряталось в долине меж зеленых холмов, над которыми белели вдалеке острые заснеженные вершины. Бросив тачку сразу после поворота, я выскочил наружу, в прохладный вечер, пахнущий цветами и скошенной травой. В жизни не проводил столько времени за рулем, и надеюсь, больше не придется.

Карла пообщалась с девушкой на ресепшене, добралась до номера, упала прямо в одежде на кровать и отвернулась к стене. А я пошел посмотреть, что здесь и как.

На открытой веранде бородатые мужики пили пиво из огромных запотевших кружек. Дети штурмовали деревянную горку, с разбегу прыгали в бассейн, вызывая у меня желание бросить все и присоединиться. В дальнем углу вестибюля, под табличкой «бесплатный интернет», стояли два компьютера с допотопными громоздкими мониторами.

Если я и скучал по чему-либо из прошлой жизни, так это по посиделкам в сети. Не по дому, не по маменьке, ни секунды по Джею.

Потому что интернет, в сущности, – один большой глобальный дом. Зайди в него из любой точки мира, и там все будет по-старому. Знакомые иконки в виндоусе, старая добрая реклама, привычная ругань одних и тех же людей с одними и теми же юзерпиками. Сеть всегда готова принять тебя в объятия, окутать ласковым облаком ерунды, прижать к своему огромному, как земной шар, сердцу, чтобы не отпустить никогда и ни за что.

Я посмотрел новости, проверил почту. Сходил на форум хакеров, не потому что мне там было что-то нужно, а потому что привык ходить на форум хакеров. Дерзкого_Че_999 поймала полиция, Дж0_Дж0 женился. Остальные все так же пишут скрипты и курят коноплю.

Я думал о скриптах. Их можно запустить откуда угодно, и они по-тихому сделают за тебя работу. Например, соберут денег и переведут Карле на счет. Чтобы она смогла пойти к хорошему дорогому психоаналитику. Не то, чтобы я верил во всемогущество психоаналитиков, но ничего лучше люди пока не придумали. Наркотики, алкоголь и выход в окно не в счет.

Утром, после нападения на шведский стол и поедания всего, что не прибито, я решил побродить по окрестностям. Прямо от парковки начиналась тропа, зигзагом ползущая наверх. Деревянный указатель заботливо перечислял названия вершин и смотровых площадок, а также расстояния в километрах.

Я выбрал самый длинный маршрут и начал взбираться. Первые мили полторы дались легко и бодро, но потом вышло солнце, я выдохся и стал подолгу зависать на обочине, размышляя, не стоит ли плюнуть и вернуться в номер.

За одним из поворотов тропу окружили тенистые деревья, а с каменного карниза, деликатно журча, лилась струйка воды. Я подошел и стал ловить ее ртом, изрядно при этом намокнув. Вода была очень холодная и сладковатая на вкус.

Выше росла густая сочная трава, в которую я завалился, раскинув в стороны руки и ноги. Надо мной деловито сновали стрекозы, по небу плыли легкие белоснежные облака, в долине дребезжал коровий колокольчик, а мокрая одежда приятно холодила тело.

Я думал о том, зачем люди так рвутся жить парами. Почему, в принципе, так торопятся обменять свое время и свободу воли на нечто условно ценное в социуме: работу, семью, долговые обязательства. И особенно – отношения. Мои родители, например, выбрали друг друга, ничегошеньки друг о друге не зная. Прожили вместе двадцать лет, постарели, изменились, продолжая упорно ничего друг о друге не знать.

А мне, и я только сейчас это понял, до неприличия хорошо одному. Ни капли не скучно со своими мыслями. Можно идти, куда хочется, направлять душевные силы туда, где интересно. Помогать Карле не из-за того, что должен, а потому что сам этого хочу. Она, собственно, скорее убила бы меня, чем попросила о поддержке.

И все же, радоваться одиночеству гораздо легче, когда знаешь, что Карла рядом, в номере, и никуда не уйдет. Возможно, даже слабо улыбнется, увидев, что я и сам не свалил в закат.

Я поднялся на ноги, отряхнул со штанов былинки и продолжил путь. Ближе к вершине похолодало, уклон стал круче, и пришлось карабкаться по узкой тропе с мелкими сыпучими камнями, задыхаясь и потея с непривычки. Хотелось верить, что я буду вечно молодым и никогда не закончатся горы, которые мне под силу свернуть.

«А ведь суффеты обманули Карлу», – понял я, стоя на обдуваемой свежим ветром смотровой площадке. Внизу раскинулась в серебристой дымке долина с зелеными лужайками, игрушечными домиками, дорогами и коровами, лениво бродящими по траве.

Обманули, потому что боги всегда обманывали людей. Обещали избавить от болезненного прошлого, а сами слились и сбрасывают звонки. Что это, замысел? Урок? Испытание? Довести человека до края и исчезнуть? Бред. Они просто трусы. Уже пять тысяч лет, как трусы и ничтожества. Эти люди, или кто они там, ответственные за стабильность и оберегающие мир от глобальных катастроф.

Только сейчас я окончательно смирился с мыслью, что Ауада больше нет. Некому выдать мне на голубом глазу и под забористый косяк альтернативное толкование Библии. Да хрен с ней, с Библией. Нет человека, с которым можно было поговорить об отвлеченном. О главном. О настоящем. Даже если Карла сто раз права в своей мести, пустота не перестанет быть пустотой. Кто убивает человека – убивает целый мир. Об этом еврейская мудрость трусливо умалчивает.

На самом верху, по краям каменной площадки ютились ресторан, туалет и станция фуникулера. Немолодые загорелые американцы попросили сфоткать их на фоне долины. Я затупил, не понимая, как пользоваться навороченным фотоаппаратом, а мужик подмигнул мне и сказал не париться, а просто придавить кнопку.

– Ты сам-то откуда?

– Из Джерси. А вы?

– Южная Калифорния. Лучшее место в мире. Жарко как в аду, но нам нравится…

Я купил хот-дог и бутылку яблочного сока, устроился в тени развесистого дерева, которому, судя по табличке, было не меньше четырехсот лет. Я смотрел на далекие остроконечные вершины в безмятежной синеве, и думал о том, что эта бессмысленная жизнь иногда бывает прекрасна.

Глава 32

– Как ты? – первым делом спросил я Карлу.

– Отстань.

Она лежала в той же позе и смотрела в потолок.

– Давай закажем еды?

– Сколько еще можно оставаться здесь, пока нас не выкинут на улицу за неуплату?

– Вообще-то, завтра последний день.

– Хреново.

Я включил телевизор и поискал, чем бы отвлечь внимание. Из вариантов были только футбол, новости и криминальная драма. Когда лотерейные выигрыши закончились, мы стали тратить деньги со счета Карлы, где на сегодня осталось пятнадцать долларов.

– Никуда отсюда не пойду, – сказала она, – Хотела бы, но это невозможно.

– Все в порядке. Внизу есть комп, а значит, я что-нибудь придумаю.

– Мне снятся кошмары, – сказала Карла на рассвете, – Будто мировой океан вышел из берегов, выжившие ютятся на крохотном острове и грызутся из-за ресурсов, обнажая свое подлинное лицо. Мне невыносимо больно за всех тех, кому не осталось места, и пришлось уйти. А в груди у меня вместо сердца зияющая пробоина, которую не заполнить ничем. Я больше не могу. Зачем все это нужно?

Ночной администратор наблюдал с недоумением, как я сажусь за комп в половине шестого утра. Лишь из вежливости он не спросил, что случилось. Легко быть вежливым, когда у тебя все благополучно.

А я думал о том, что в мире достаточно ресурсов для всех, просто они несправедливо распределены, и с этом ничего не поделаешь. Можно лишь прицельно позаботиться о себе и о Карле, перенаправив на ее банковский счет некоторое количество денег, хаотично циркулирующих по свету.

Когда-то мы с Джеем обсуждали одну тему. Я, как водится, сказал, что не полезу в это, но с тех пор обстоятельства изменились. Существуют так называемые спящие счета, принадлежавшие умершим людям, либо живым, которые про них не благополучно забыли. Счетов таких в мире десятки и сотни тысяч, на большинстве денег так мало, что ни банку, ни наследникам не имеет смысла заморачиваться с вступлением в права. Если наследники есть. В Швейцарии, например, должно пройти пятьдесят лет, прежде чем деньги перейдут государству. Мне же достаточно нескольких дней и капельки везения.

А еще, думал я, закрывая очередную статью в Википедии, банк до поры не знает, что владелец уже того. Например, на счету Ауада Мансури лежит приличная сумма…

– Уходи, – сказала Карла под вечер.

– Что случилось?

– Ничего, просто уходи. Не хочу тебя видеть.

Мне некуда было идти, но это не главное. Я не мог бросить ни ее, ни скрипт, запущенный внизу на компе, к которому до поры никто не проявлял интерес.

– Почему ты со мной возишься? Нечем больше заняться? Найди себе деву нормальную, вози ее по красивым местам, трахни, в конце концов!

– Ты говоришь, как мой друг Джей.

– А ты – как твоя мама. Буду по жизни любить Карлу Валетту, пусть она плохая, жестокая и невменяемая.

– Ты не знаешь мою маму.

– Но я вижу, как она воспитала тебя. Неправильно воспитала. Терпилой. С такими установками в жизни ничего не добьешься, и умение угадывать пароли не поможет.

Если честно, я был рад, что Карла разговорилась. Полчаса взаимных оскорблений куда веселее, чем многодневное молчание в стену. Ругаться с ней не было ни желания, ни причины, но некоторые процессы сложно остановить.

– Зато ты много чего добилась, – сказал я, – Просто круглая всестороняя удачница.

– Какое же ты чмо! Уходи нахрен, ты знаешь, где ключи от машины.

Догадавшись, что сейчас в меня что-нибудь полетит, я пошел дальше сидеть за компом. Беда не столько в том, что некуда было идти. Меня не устраивал любой расклад, где Карла не со мной. Без нее все стремительно теряло смысл и свет.

За сутки на фиктивный счет, который я открыл в одной стране третьего мира, набежало несколько сотен долларов. Не сокровища царя Соломона, но все равно приятно.

– Извини, – сказала она, когда я вернулся, – Я рада, что ты еще здесь.

Я хотел бы избавить ее навеки от боли и страданий, но не все проблемы решаются взломом серверов. Не все проблемы решаются в принципе. Карла укуталась в белоснежный махровый халат, вышла на балкон и закурила. Мужики с пивом внизу пели нестройными голосами лихую песню.

За ночь я создал еще несколько банковских счетов, и к семи утра там лежали порядка восьмидесяти тысяч. Главное – действовать скромно, не нарываясь. Брать чуть-чуть, не больше ежемесячной комиссии. Тут пять долларов, там десять. В мире на удивление много бесхозных денег. Не так много, как людей, которые в деньгах нуждаются, но все равно достаточно.

После завтрака я принес из буфета кофе и круассаны. Карла вышла из душа, обернувшись полотенцем. Я поставил поднос на тумбу и поспешно отвел взгляд.

– Хочешь, сходим посмотреть на горы? Или найдем фильм, где все всех мочат без стыда и логики?

Она молча завалилась в постель.

Мне хотелось вернуть прежнюю, деятельную и циничную Карлу. Ту, которая прыгнула за мной в океан, чтобы спасти, высмеять и обругать последними словами.

– Скажи, а почему ты решила подойти ко мне именно на свадьбе?

– Потому что на свадьбах куча людей видят друг друга в первый и последний раз в жизни. Случайный чужак не вызывает подозрений. Плюс, ты был не в своей тарелке, да и утесы эти рядом…

Она помолчала немного, глядя в потолок.

– Извини, я заставила тебя влюбиться, чтобы тупо использовать твои способности. Это было жестоко.

– Вообще-то, я не в обиде. Будь у меня возможность переиграть все сначала, снова пошел бы туда. Даже побежал вприпрыжку.

– А я держалась бы на расстоянии световых лет от этого дерьма. В юности гуляла бы ночами по улицам нарочно, чтобы поймать осколок ракеты.

– Карла, не надо…

Я безумно хотел обнять ее, погладить по спине через одеяло, сказать, что все будет хорошо. Но я не был уверен ни в будущем, ни в прошлом. Существовало только настоящее, где ей невыносимо и неоправданно больно.

Словно Скрудж Макдак из мультфильма, я в очередной раз отправился проверить свое золотохранилище. Выходя из лифта, вспомнил о том, что суффеты узнали про меня из переписки с Джеем. Когда люди окончательно перестанут общаться вживую, у этих ребят будет неограниченная власть и неподъемная глыба информационного мусора. А их всего двое, да еще и с ментальностью бронзового века. Занятными путями развивается человечество.

Денег было четыреста тысяч. Самое время остановиться, но я вошел в азарт. Можно сколько угодно пользоваться прокси серверами, создавать тысячи левых транзакций, прятаться, притворяться и заметать следы. Но в мире есть профессионалы, и недооценивать их глупо, а значит, скоро всему придет конец.

Я написал один последний скрипт. Если и когда меня не будет в сети больше суток, деньги автоматом перейдут Карле, а многочисленные счета будут моментально удалены.

– Помнишь ту крутую тачку, на которой мы уехали в закат?

– Какая же я была дура… Суффеты обрадовались, что нашли тебя, сказали не экономить, дескать, все средства хороши. Ну я и взяла кабриолет. С детства мечтала о нем. Не представляла только, что водить его – сплошной головняк.

– А мне понравилось.

– Тебя тогда впечатлил бы и мятый миниван.

– Да хоть тележка из супера.

Отчего-то казалось, что все это уже было. Мы уже сидели, подставив лица теплому влажному ветру, глядя на вспышки молнии над вершинами и слушая раскаты приближающейся грозы. Молчание не угнетало, оно было простым, естественным и сладким, как медовый пирог. Словно в этом и заключался смысл существования: весь вечер сидеть рядом с Карлой на балконе.

– Ты ведь хочешь переспать со мной, – сказала она.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива.

– Вот только не надо благородства. Миллионы людей заслуживают сострадания, но я не одна из них. Когда я бью всяких левых парней, ты за них почему-то не вступаешься. Когда нужно выведать нечто постыдное, либо украсть деньги, ты делаешь это, не моргнув глазом. Твои моральные стандарты пахнут тухлятиной.

– Знаю, мое сострадание однобоко, и распространяется только на тебя. Но я этого не выбирал.

– Хочешь перебросить вину, заодно с ответственностью? Я просто делала свое дело. Знала, что рано или поздно ты меня захочешь, но меня хотят все. Не все нянчаются со мной, как со слабоумной двухлеткой. Уйди уже своей дорогой, в гробу я видела твою жалость.

– Карла, честное слово. Перестань. Я с тобой, потому что хочу быть с тобой, даже когда ты в раздрае.

Она приблизилась, заглянула мне в глаза, а я поборол желание отпрянуть.

– Я поняла, зачем ты нужен суффетам. Они хотят наделить тебя властью, какая не снилась ни одному императору.

Карла снова откинулась в кресле.

– Знаешь, что сделал бы на твоем месте любой другой?

– Кто, например?

Сам не знаю, что на меня нашло, и как я осмелился высказать это вслух.

– Карла, хватит жить в мире, где все вокруг – Ауад Мансури. Вернись в реальность. Ты слишком долго была маленькой беспомощной девочкой, которая прячется за фасадом крутой леди-убийцы. Посмотри на меня. Я не он, и никогда им не стану.

Она замахнулась и влепила мне пощечину.

– Не произноси больше это имя.

Долину сотряс раскат грома, из тяжелых туч упали первые капли дождя. Карла устало затушила сигарету и вернулась в номер.

Ночью, под завывание ветра и стук капель по черепичной крыше, она залезла ко мне под одеяло и уткнулась носом в шею. Я лежал неподвижно, изо всех сил стараясь не дышать. Мой организм не придумал ничего более уместного, чем эта дурацкая дрожь в руках, ногах и вообще везде. Локальное землетрясение. Вот как, значит, начинается взрослая жизнь. Темнота, запах ее волос, смутное чувство вины, недосказанность…

– Ты это как-бы зря. Я даже целоваться не умею.

– Я тоже. Только убивать. – сказала она и прижалась ко мне всем телом.

Дождь усилился, сонные горы смотрели в глаза вечности, количество информации продолжало расти экспоненциально, а мои скрипты собирали с мира по центу Карле на новую жизнь. Агент ФБР Пол Родригез, с которым мне еще предстояло познакомиться, проходил паспортный контроль в аэропорту Лугано.

Мы занимались любовью, зная, что всему и всегда приходит конец. Как мартовские коты в мусорном баке, как киношные зомби перед появлением супергероя, как наивные горожане Тира во время осады Александра Македонского.

Глава 33

Будь я суффетом, подсуетился бы, чтобы люди вроде агента Родригеза вовсе никогда не рождались. Они – самозванцы в равнодушном безалаберном мире, пришедшие со своим до буквы выверенным уставом на развалины заброшенного монастыря. Не слишком умные, не особо удачливые, не талантливые ни в чем. Их единственная стратегия – усердие и дотошность. А также умение тяжким трудом и высокой ценой достигать целей, которые никому не сдались задаром.

Родригез начал следить за Джеем Коэном полгода назад, но быстро разобрался что к чему и переключился на меня. Когда я сбежал из Джерси, суффеты позаботились, чтобы все причастные файлы исчезли бесследно как из его компьютера, так и отовсюду, где они могли храниться. Полиция и ФБР моментально потеряли интерес к общению с моей маменькой, в чем я их не упрекаю. Родригез же, вместо того чтобы расслабиться, выпить пива и провести время с семьей, поставил себе целью доказать, что те файлы существовали, что он помнит точно, и никогда не ошибается.

Он разговаривал с Джеем, с Райзманом, с моим отцом и даже с директором школы, который напридумывал всякой ерунды, лишь бы не признаваться, что облажался. Родригез искал схожие случаи внезапного исчезновения информации по всему миру, и находил их десятками тысяч, потому что суффеты бдительны, а люди бестолковы.

Начальство не поддержало инициативу и отправило его в бессрочный неоплачиваемый отпуск, поскольку увлекшись конспирациями, он забросил свою текущую работу чуть больше, чем полностью. Ему даже намекнули, что неплохо бы провериться у психиатра, пока к ложным воспоминаниям не добавились видения и голоса. Родригез пренебрег советом, уверенный, что свихнулся не он сам, а все остальные. Смешнее всего, что он был прав, и в конце концов получил заслуженное повышение.

За панорамными окнами вестибюля ярко светило солнце. Пахло кофе и свежей выпечкой. Я бродил по сети, попивая горячий шоколад, когда он подошел и сел рядом.

– Пол Родригез, ФБР. Мы вычислили тебя по ай-пи. Сейчас ты встанешь и молча пойдешь со мной.

– И вам доброго утра, агент, – сказал я, сделав глоток из большой фарфоровой чашки с золотыми вензелями. В то утро я в очередной раз получил лучший оргазм в своей жизни. Что-то подсказывало мне, что следующего лучшего оргазма может и вовсе не быть, как и возможности снова увидеть залитые солнцем горные вершины, попить горячий шоколад и потупить в сети.

В конце парковки стоял фургон с темными стеклами. Я не успел попрощаться с Карлой, и в этом было нечто символичное. Она сама когда-то ушла, не сказав и слова. Но я верю, что отныне у нее все будет хорошо.

– Хотите знать, что стало с той древней надписью?

Мишель кивает.

– Ауад платил кучу денег за ячейку в банке. Рассчитывал, что даже если кто-нибудь и узнает случайно про монету, решит, что добраться до нее невозможно. На самом деле, он прятал ее на яхте. Однажды при сильной качке я упал там с лестницы и ударился башкой о дверной косяк, а она выпала из-за обшивки и покатилась по полу.

– И что ты с ней сделал?

– Выбросил в море. У той монеты нет реальной ценности. Просто кусок непонятного металла, способный дать случайному человеку бессмысленную надежду и вагон проблем.

– Ты раскрыл значение надписи?

Я закидываю ногу на ногу и тяну время. Мишель смотрит мне в глаза, приподняв брови. После всех моих бредовых исповедей она еще способна чему-либо удивляться.

– Сто сорок с чем-то символов – это действительно код, – говорю я, – Они расшифровываются в обычный печатный текст. Если перевести на английский, шрифтом среднего размера выйдет страниц пятнадцать. Этот текст – всё, абсолютно всё, что нужно знать человеку об истинном устройстве мира и собственной сущности. Откровения настолько просты, что становится стыдно, как можно было не догадаться самому.

– Ты рассказывал об этом кому-либо, кроме меня?

– Я не гожусь в чертовы пророки. Умею только удалять информацию. К тому же, людям нафиг не сдалась никакая мудрость. Они заняты выплатой кредитов, распитием пива и просмотром реалити-шоу. Вот и вся тайна человеческой сущности на кончике вилки.

Мишель едва заметно сдерживает вздох облегчения.

– Вы знаете, что было дальше, – говорю я, – фургон с темными стеклами, наручники, частный самолет, Восточное побережье, Родригез и сотоварищи. На все, что я рассказывал, отвечали, что им это уже известно. Будешь делать, что мы скажем, а не будешь – сядешь на десять лет. И вот я здесь. Кормят вполне прилично, не хуже, чем дома у маменьки. Я жму штангу от груди и набрал пятнадцать фунтов за полгода. Тарек тоже неплохой чувак, мы с ним ладим…

Мишель долго молчит, просматривая свои записи, качает головой, складывает листы пополам и вставляет их в шредер под столом. Моя занимательная история с мягким жужжанием покидает коллективный багаж человечества.

– Ты знаешь, что это наша последняя встреча?

Я киваю. Не думаю, что буду скучать. Мне абсолютно все равно.

– Ты прошел длинную дорогу, многое понял. Считаю, тебе есть чем гордиться.

Она откатывается к шкафу, достает обернутую цветастой бумагой коробку размером с большую книгу.

– Хочу сделать тебе подарок на память, и пожелать скорее найти свое истинное призвание.

Коробка оказывается тяжелее, чем я думал. Мне не сильно интересно, что внутри.

– Э-э-э… Спасибо. Ну, я пошел?

– Удачи, Энди! Верю, ты справишься и сделаешь мир лучше.

Тарек плюхается на нижний этаж кровати, едва не задев макушкой потолок.

– Что это у тебя? Посылка? Печенюшечки?

– Фиг знает, психологиня подарила. Типа, за успешное окончание терапии.

Тарек хватает коробку, обертка летит на пол.

– Опа, чувак. Сюрприз!

У него такое выражение лица, что мне тоже становится любопытно.

В коробке, среди пакетиков с чипсами и мармеладных медведей, лежит пластиковый «Глок», запасной магазин и ключи от машины.

Мы оба понимали, что долго прятать это счастье не получится, а проблемы, причем серьезные, начнутся уже с вечерним обходом.

– Тарек, давай бросим это где-нибудь в душевой. Нах оно нам нужно?

– Не. Найдут.

– Ну окей, в сортире. Или во дворе.

– Ты как хочешь, а я после отбоя попытаюсь уйти.

– С ума сошел? Знаешь, сколько везде охраны?

– Ага. А ты сиди на заднице и думай, что сказать своему агенту Родригезу, когда он спросит, как это Тарек свалил, а ты ничего не заметил.

– Зачем думать, если я могу прямо сейчас пойти и сказать, что я все заметил.

Одним движением руки он взвел пушку и направил мне в лоб.

– Давай, грохни меня, дебил. Кстати, а это идея…

– Не понял?

За дверью, украшенной пуленепробиваемым окошком, послышались шаги. Тарек со скоростью молнии вернул пистолет в коробку, закрыл и задвинул ногой под кровать. Задержав дыхание мы ждали, когда шаги минуют нашу дверь и удалятся.

– Слушай сюда, – сказал я полушепотом, когда они затихли совсем.

У нас не было сколь-нибудь годного плана. Сдать Мишель – не вариант. Во-первых, никто все равно не поверит, что ей удалось пронести пушку через проходную. Во-вторых, я подозревал, что таинственную психологиню больше никто никогда не увидит здесь, а любые сведения о ней, в компьютерах, на серверах и даже не бумаге, исчезнут по волшебству, словно никогда и не существовали.

Возможно, Родригез запомнит ее, но плевать на Родригеза. Тарек всей душой рвался на волю, а мне и самому поднадоел здешний распорядок дня и чертовы стиральные машины. В одной из них мы спрятали подарок Мишель до вечера.

– Всем расступиться, иначе я вышибу ботанику его поганые мозги, – крикнул Тарек, делая свирепое лицо.

Меня слегка мандражило, то ли из-за пушки, то ли от восхищения его актерским талантом. Дежурный за стеклом схватил трубку телефона.

Вызвали конечно же Родригеза, потому что он единственный знал, за что я здесь сижу, и не подпускал коллег к моему делу. Такая вот у него ко мне неразделенная страсть.

Мистер добросовестная посредственность достал пушку из кобуры, демонстративно опустил ее на пол, поднял руки и призвал Тарека сохранять спокойствие. У меня промелькнула мысль, что под курткой у него есть другая пушка, а то и не одна. Тарек ответил в грубой форме, что агенту не мешало бы отойти, потому что сам он разоружаться не собирается. Меня проняло на дикий смех, я отвернулся и изо всех сил заставил себя держать серьезное лицо.

Дальнейшее происходило немного в тумане. Тарек стрелял в потолок, чуваки за стеклом забегали, перепутали кнопки и открыли главную дверь. Мы тупо вышли на улицу, где оказалось, что ключами, заботливо подаренными Мишель, можно завести байк, стоявший прямо у входа.

Джерси за последний год ни капли не изменился, а я не скучал по нему и мог бы спокойно никогда не возвращаться. В воздухе пахло осенью. Закатное солнце рисовало на асфальте нашу косую тень. Я не очень понимал, зачем в это ввязался, но спорить с Тареком казалось бесполезным. Он жал на газ словно уличный гонщик, а тормозил так резко, что я каждый раз мысленно готовился упасть навзничь на дорогу.

– Куда мы едем, Тарек? – прокричал я ему в ухо.

– Сейчас увидишь, чувак.

– Что? – шум ветра уносил все сказанное прочь.

– Я говорю, тебе понравится.

Тарек вырулил на автостраду, идущую вдоль океана на юг.

Елки, я же знаю этот город. Тот самый, где я впервые встретил Карлу, или похожий на него один к одному. Опрятные двухэтажные дома, дорогие машины, торговый центр, косящий под средневековый замок. И конечно же утес. Я узнал бы его с закрытыми глазами.

Но почему мы карабкаемся наверх? С какой целью вглядываемся в океан, холодный и беспокойный, подсвеченный последними отблесками заката? Не лучше ли сменить одежду и залечь на дно где-нибудь в Ньюарке или Хобокене, в гостях у суровых Тарековых друзей?

– Зачем мы здесь?

– Сейчас увидишь.

Неожиданно высоким и дрожащим голосом он произнес несколько непонятных слов, вскинул пистолет и нажал на спуск.

Я не почувствовал боли. Холодная вода приняла меня в свои объятия, заботливо укрыла с головой. Она отрезвляла, успокаивала и придавала сил, чтобы двигаться вверх и вперед.

Я пролетел залитый белым светом коридор, увидел перед глазами сцены собственной жизни, какой она была, и какой могла быть, а затем погрузился в кромешную темноту.

– Здравствуй снова, Эндрю Дж. Розенталь, – услышал я голос Озмилькара, – Поздравляю с успешной инициацией!

– Что? Нет!

Они от души рассмеялись, как люди, только что сдавшие долгий и рискованный проект. Их безупречные серые костюмы сменились на странного вида плащи, окрашенные в неровный лилово-красный цвет и накинутые поверх расшитых золотой нитью мятых балахонов. Безликий офис превратился в древнее капище с колоннами, алтарем и черной копотью на сводах.

– Наше время пришло, мы уходим, – сказал Кадм, – Удачи тебе, и все такое.

– Куда?

– Отдыхать.

– А я что должен делать?

– Сам разберешься. Все данные у тебя есть, а сообразительности хватит на двоих. Мы за тобой наблюдали.

Я помотал головой, пытаясь проснуться и увидеть перед собой комнату с низким потолком, зарешеченное окно и молящегося Тарека. Но видение не уходило. К тому же, у меня ничего не болело и чувствовал я себя превосходно.

– Возьми себе красивое финикийское имя, людям нравится непонятное, – крикнул Озмилькар, закрывая скрипучую деревянную дверь.

Глава 34

Десять лет спустя

– Привет, это Бари Коулман, и я рад приветствовать вас в новом выпуске моего конспирологического подкаста «Они правят миром». Сегодня у нас в гостях доктор наук Ауад Мансури, профессор философии и специалист по тайным учениям древнего мира. Привет, Ауад!

– Привет, Бари, как жизнь?

– Напомню подписчикам, что в прошлых выпусках мы говорили о Вавилоне, происхождении карт Таро и обществе свободных каменщиков. Сегодня Ауад расскажет нам о таинственном наследии финикийцев, истоках письменности и…

– О бессмертии.

– Да, разумеется. Скажи, почему ты выбрал бессмертие и его культурно-этические аспекты темой своих исследований?

– Видишь ли, с самого детства в моей жизни происходили необычные события, что натолкнуло меня на мысль о собственной незаурядности, некой миссии, ради которой я появился на свет.

Однажды, когда мне было пятнадцать, я понял, в какой год и день я умру. Я не испугался, не впал в депрессию, просто начал ждать. Шла война, все справлялись, как могли, да и семья у меня была простая и строгая, так что откровением не с кем было поделиться.

И вот, названный час наступил. Я шел по улице, светило солнце, где-то играла музыка, и… ничего не произошло. Ни воя сирен, ни воздушной тревоги. У меня не отказало сердце, не перехватило дыхание. Я продолжил идти, и вскоре вернулся домой, где, поразмыслив, понял, что получил бесценный подарок.

С тех пор я был на грани смерти девять раз. Представь себе, Бари, девять! Моя судьба на протяжении одной жизни стала похожа на череду перевоплощений. Ведь каждый раз приходилось скрываться, менять имя и начинать все с начала. Эзотерики говорят, что смерти нет, есть вечная трансформация. Но поверь, я неоднократно смотрел ей в лицо.

…Видишь ли, Бари, мне полтинник. Самое время, чтобы идеализировать прошлое и подводить итоги, либо проигрывать в казино и возить едва достигших совершеннолетия красоток на красной машине с откидным верхом. Но мне не нужно ни то, ни другое. Я лишь сейчас начинаю понимать, что биологическое бессмертие, о котором твердят ученые, не решит ничьих проблем.

– Почему?

– Они могут сколько угодно тратить свои гранты, доказывая что жизнь организма не ограничена во времени, что можно выращивать искусственные органы, или там восстанавливать клетки. Но представь, что произойдет, если люди перестанут умирать.

– Мне кажется, в мире станет меньше горя. Прекратятся войны, ведь некому будет на них гибнуть.

– Войн станет больше, Бари. Люди-то не изменятся. Зато ресурсам, которых не хватало всегда, наступит полный кирдык. А еще подумай, кому придется заботиться обо всех калеках, вернувшихся с войны, о многовековых стариках и старухах? Что произойдет с институтом национального страхования, пенсиями, домами престарелых? Пока ты молод и здоров, такие вещи не приходят в голову. Я и сам понял это лишь десять лет назад, когда пришлось заново учиться ходить в туалет.

Всю молодость я провел так, словно уже был бессмертным. Нанялся воевать за жалкие копейки. Связывался с отбросами общества. Прожил пять лет в охваченной криминалом России. В мои руки попал старинный артефакт, за которым гонялись опасные люди, но я упорствовал в желании сохранить его для себя. Знаю, это звучит, как сюжет сериала, и жаль, что не могу рассказать этом подробнее. Точнее, не хочу.

Так вот, десять лет назад судьба наконец нагнала меня и нанесла несовместимые с жизнью увечья.

– Ты пережил опыт клинической смерти?

– Если бы. Я пережил опыт множественных переломов от падения с большой высоты, разрыва внутренних органов, потери крови. А тестикулы мои… Перестань, пожалуйста, делать знаки руками, чтобы я не распугивал слушателей. Я вообще-то хотел рассказать о другом.

Так вот, мне пришлось выкарабкиваться самому, ведь ни одному человеку на свете не было до меня дела. Лучший друг погиб, яхта, в которую я вложил большую часть состояния, затонула, а оставшиеся деньги как по волшебству исчезли со счета. Окей, не по волшебству. Я догадываюсь, кто их украл. Бари, это была пустота такой глубины и размаха, что миллиона слов не хватит, чтобы ее описать…

– Секундочку, в комментариях спрашивают о ресурсах. Если следовать твоей логике, для бесконечной жизни нужны бесконечные деньги?

– Оставь деньги. Они не цель и не средство. Просто маркер, указывающий, что ты на правильном пути. О чем я там говорил? Ах да. В такой ситуации не хочется гадать, не сделал ли тебя тот артефакт неубиваемой птицей Феникс, а ты и не заметил.

Знаешь Бари, я мог бы принять идею бессмертия, но с одним условием. Мир, подходящий для вечной жизни, должен быть свободным и справедливым. А не поганой тюрьмой, вроде того, что мы имеем сейчас. Я, разумеется, говорю метафорически.

Нужно отменить болезни, тесноту, грязь, войны, неравенство, принуждение, тупую власть денег. Устранить встроенные в нашу психику искажения, которые мешают восприятию реальности и заставляют тратить время на мелочные переживания и поступки.

– Кстати, о справедливости и эгалитаризме, Ауад. Насколько я понял из твоих блогов, понятия эти восходят еще к древней Финикии.

– Совершенно верно. Суффеты, они же верховные судьи, избирались жителями приморских городов-государств на демократической основе. Они вступали в должность на ограниченный срок. Иногда параллельно с царем, иногда полностью его замещая. Суффеты заведовали административными вопросами и экономикой, но могли руководить и войском. Частично эта традиция описана в Библейской книге Судей, но там лишь мелкая и сильно отредактированная часть истории.

Почему, собственно, они назывались судьями? Не кураторами, не полководцами, не министрами? Потому что судья решает, на чьей стороне правда, и кто чего заслужил. Его образ, мудрый и беспристрастный, символизирует вечную тоску человека по абсолютной справедливости.

– Глубоко.

– Подожди, я еще не закончил. Видишь ли, традиция чтить судей и подчиняться их воле настолько древняя, что вжилась в коллективное бессознательное. В любой ситуации, при любом конфликте мы ищем и учитываем стороннее мнение. Верим, что есть некто, сидящий на небесах, либо за большим мерцающим экраном, зоркий, дотошный и готовый за нас вступиться. К нему можно прийти с жалобой или просьбой, чтобы если не сейчас, так после смерти восстановить справедливость, воздать по заслугам и наказать обидчиков. Есть ведь такое, Бари?

– Пожалуй. Я никогда об этом не задумывался.

– Никто никогда об этом не задумывался, но все неосознанно смотрят на собственные действия глазами какого-нибудь ангела-хранителя, собственной мамы, начальника, или, на худой конец, модератора.

– Ты хочешь сказать, что наверху никого нет, Ауад?

– Хм, не совсем. Есть два неудачника, которые засиделись на должности слишком долго просто потому что некому их сменить. Люди не любят ответственность, предпочитают выбирать пути попроще. Прожить спокойную, обеспеченную жизнь, умереть во сне и перевоплотиться менеджером среднего звена. Но я опять увлекся. Если вкратце, то да, судьи есть, но они вовсе не такие, какими хочется их представлять.

– И какие же они?

– Обычные люди, замотанные нудной неблагодарной работой. Представь себе работников колл-центра, которые знают, что их смена – тысячелетия без отпуска и перерыва. Было бы тебе дело до каждого, кого обидели и обсчитали? Вот и им нет. Ни малейшего.

– В чем же тогда смысл?

– Суффеты творят наше прошлое. Без прошлого нет истории, нет будущего, только лишенное контекста здесь и сейчас.

Знаешь, кстати, какое было самое страшное проклятие у древних? «Да будет стерто твое имя!». И заодно вся память о тебе для будущих поколений. Суффеты как раз и курируют память, которая хранится в письменных источниках. Им нужно, чтобы мир, основываясь на знаниях прошлого, продолжал развиваться в сторону упорядочения и усложнения. Сложно поверить в это, глядя на новое поколение с их тупизной и соцсетями, но так оно и есть.

…Представь себе монету, на поверхности которой собрана вся мудрость Вселенной. У монеты две стороны – орел и решка. Ты подбрасываешь ее, чтобы совершить выбор, и каждое твое решение создает отдельную реальность. Вселенная состоит из развилок и направлений, единиц и нулей.

Я вижу, тебе подкинули еще комментов. Давай их сюда, ага.

– Скажи, Ауад, почему нужно было приносить человеческие жертвы? Это не просто жестоко, но еще и как-то нелогично.

– Нелогично только на первый взгляд, Бари. Люди вообще редко ведут себя логично, потому что кроме так называемой логики и прямой выгоды, есть полно факторов, влияющих на принятие решений. Если человек ведет себя слишком логично – опасайся, может он вовсе и не человек.

– Снова пугаешь подписчиков, Ауад?

– Вовсе нет, говорю прописные истины. На чем мы остановились? А, человеческие жертвы. Видишь ли, душевная боль освобождает. Сломанного человека нельзя сломать. У меня нет детей, но я это знаю. Именно поэтому у меня их нет.

– Ауад, согласись, твоя теория звучит странно, особенно для ученого. В ней куча нестыковок, противоречий…

– Если бы я ее придумал, поверь, она была бы безупречна. Но я всего лишь канал, средство связи. Кто хочет, услышит и поймет, остальные пройдут мимо. И если честно, мне надоело. Я слишком стар, чтобы полчаса молоть языком ради пары лайков. Выключай это нахрен, Бари. Ты, кстати, траву курить будешь?

Эпилог

Я не придумал себе финикийское имя, просто потому что лень и плевать на имидж. Я все тот же Энди, если угодно, Розита. Как они и рассчитывали, мне удалось во всем разобраться самому, а значит, мир не развалится на части и не сгинет в бездну в ближайшие несколько тысячелетий. Я даже улучшил некоторые их наработки и написал пару скриптов, чтобы освободить себя от однообразной работы. Сменил скучный офис на салон для гейминга с мощным компом, приставками и очками виртуальной реальности. А в углу поставил диван, чтобы лежать и ничего не делать.

Мне больше не снится падение в холодную воду. Мир изменился, мир никогда не станет прежним. Многие назовут это Великой трансформацией, эрой Водолея. Как ни назови, суть не меняется. Я везде, всегда, одновременно. И в ответе за всё, что создали когда-либо другие.

Если кто вдруг не знал, современный Бейрут – вполне цивильное место. С набережной, ресторанами и ночной жизнью на любой вкус. К сожалению, так будет не всегда, и здесь от меня мало что зависит. Я просто хожу в этот дурацкий бар с живой музыкой. Могу переместиться в любое время и место, но тянет меня именно сюда. По пятницам у них вечер латино, или как оно там называется.

Я сажусь возле стойки с краю, сыплю щепотку соли на тыльную сторону руки и опрокидываю рюмку текилы, ни капли не пьянея. На сцену поднимаются мужики в широкополых шляпах и красных костюмах с бахромой. Они прилаживают микрофоны, настраивают свои гитары, украшенные цветными лентами, расставляют барабаны и протягивают шнуры. Под редкие аплодисменты появляется певица, одетая в черное платье с открытой спиной, застенчиво улыбается и кивает в зал. Мужик с гитарой считает по-испански до трех, и они играют одну из тех мелодий, под которые в Штатах проходят вечеринки для пенсионеров и захолустные свадьбы.

У нее не самый сильный голос в мироздании. В любом сезоне шоу «Икс фактор» наберется с дюжину талантов, способных легко ее обойти. Временами я смотрю эти дебильные реалити. Во-первых, потому что у меня впереди вечность, которую нечем занять, а во-вторых однажды пришлось бесследно выпилить оттуда кого-то, не помню уже, зачем.

Так вот, голос у нее заурядный. Иногда она фальшивит на высоких нотах, но это не мешает никому, и уж точно не мне. Она делает то, ради чего была рождена, с такой страстью, будто ведет последнюю, решающую битву против всеобщей энтропии. Слушая ее, я закрываю глаза и лечу фотоном света сквозь бескрайнюю пульсирующую галактику. Хочется плакать от счастья, и умирать от тоски, и делать это одновременно. Я сморкаюсь в салфетку и сигналю бармену, чтобы заказать еще текилы.

Я хочу подарить ей все чудеса мира, все рассветы и закаты, самые девственные леса, самые чистые песчаные пляжи, самые высокие горы, на какие способен забраться человек. Мне не терпится забрать ее прямо из клуба, посадить в спорткар жемчужного цвета и уехать в закат. Но делать этого не стоит. Она счастлива там, у микрофона, а значит, мне нечего ей предложить.

В один прекрасный вечер я наберусь смелости и угощу ее выпивкой. Расскажу о себе нечто важное. Не ту привычную чушь, какую рассказывают при встрече малознакомым людям. Я знаю ее так близко, как никто никогда никого не знал.

Она улыбнется, но лишь половиной лица. То ли ухмылка Брюса Виллиса, то ли улыбка Моны Лизы.

– Ты классный, и мне было с тобой хорошо.

Она покачает головой, словно пытаясь согнать наваждение.

– Извини, – скажет она, – я бы уехала с тобой, но не в этой жизни. Я не создана для отношений. К тому же, мне нравится Ближний Восток, и хотелось бы здесь умереть.

Мы опрокидываем еще по текиле, и она возвращается на сцену, чтобы исполнить «Бесаме Мучо», выстукивая ритм каблуком, пронизывая темную духоту бара своим хрипловатым чувственным голосом.

А я выхожу переулками к набережной и смотрю на ночное небо. Я счастлив, спокоен и одинок, а впереди у меня – бесконечность.