Читать книгу: «Звериная страсть»

Прими же тьму внутри себя, ибоона — защита от тех, кто хочетвоспользоваться твоим светом.

Ночь нечисти и ведьм

Летний воздух был прозрачным и пряным. Я стояла на теле поваленного дуба, чьи корни, вывернутые бурей, тянулись к небу, как каменные пальцы. Утреннее солнце заливало опушку медовым светом, играя в кронах могучих сосен. Я закрыла глаза, чувствуя под босыми ногами бархатный мох, и начала утреннее обращение.

— Приветствую тебя, Солнышко-батюшка! Благослови дух, душу и тело мое, да пребуду в здравии и благодати, — прошептала я, и ветерок унес слова в шелест листвы. — Велес-батюшка, освяти мне путь-дорогу, будь со мной, оберегай незримой дланью своей.

Открыв глаза, я услышала тихий перешепот березок неподалеку. Точно — сам Могучий ответил на мою молитву.

Поклонившись трижды на все четыре стороны, я оставила корзинку с румяными яблоками на пне — требу лесному Богу. Велес был особенно близок нашему роду: именно он благословил бабушку Озару на постижение ведических знаний и тайн природы.

Вместе с бабушкой-ведуньей я жила в старой избушке на самой опушке, у границы с деревней, где родилась.

Меня отдали на попечение Озаре, когда мне было четыре года. Родители, простые деревенские, сразу разглядели во мне дар. Под строгим, но мудрым началом ведьмы я погружалась в тайны чащи, училась понимать ее силу и обращать в целебные снадобья.

Каждое утро мы с наставницей уходили в лес. Ходили по забытым тропам и зыбким болотам, собирали травы в положенный час, когда их сила была на пике. Баба Озара сказывала древние были да сказки, прививая мне почтение к Матери-природе и существам, что таятся в ее сумраке.

Лес стал мне домом. Я училась слышать шепот духов земли, набиралась опыта травницы. Открывала для себя диковинные растения, способные исцелить не только телесные, но и душевные хвори. Понемногу стала понимать язык деревьев и зверей. Зверье, чувствуя во мне родственную душу — дитя Велеса, — иной раз само выводило к нужной травинке.

— Шурка! Где ты шляешься, баламутка?! — из глубины леса донесся хриплый оклик бабы Озары.

Серебряный пучок полыни в руке, я пустилась по тропинке к дому.

— Я здесь, бабушка! — Улыбнулась я, завернув за бурелом и увидев сгорбленную фигуру на пороге.

Ее лицо, изрезанное морщинами, как карта прожитых зим, обрамляла гудая коса седых волос. Взгляд, острый и пронзительный, выискивал малейшую оплошность.

— Не бабушка я тебе! — отрезала ведунья, и голос ее проскреб тишину, как сухая ветка по стеклу. — Кровиной не приходилась!

— Не гневись, Баба Озара, — смиренно ответила я. — Я принесла, что наказывала.

Я полезла в берестяной кошель и достала узелок с маковыми зернами, собранными на рассвете.

— Дай-ка, — бросила старуха, и в ее тоне звенела спешка.

Морщинистые пальцы выхватили сверток и скрылись в полутьме сеней.

Назначение этих зерен я знала не понаслышке. Полнолуние шло на ущерб, и в лесу начиналось время глухих чар. Наряду с добрыми духами просыпалась нечисть, верная изначальной тьме. Мы с бабкой не покладая рук готовили обереги для деревни, что веками держалась под защитой таких, как мы.

Смешивая травы и семена, взывая к Роду и духам Вещего леса, оставляя им требы на пнях, мы старались оградить люд от наступающей тьмы ущербной луны.

С наступлением сумерек небо развернуло бархатный полог, усыпанный искрами. Луна, полная скрытой мощи, лила на землю холодный свет.

Воздух в чаще густел, наполняясь пульсацией древней силы.

Под наблюдением наставницы я приступила к ритуалу, повторяя движения, отточенные поколениями.

Венки из полыни, пропитанные освященной водой и солью, плелись с молитвой. Каждый жест был отточен, каждый шепот сливался с дыханием леса.

Когда последний луч солнца угас, настал час. Полночь.

Баба Озара вышла из-под крон елей, в ее глазах горела решимость. В руках она несла глиняный горшок с тлеющими углями, и свет играл на ее суровом лице.

Мы рассыпали священный мак с солью по границе леса и пашни, выводя на земле обережные узоры. Эти зерна, заговоренные под месяцем, должны были отвадить нечисть и призвать добрых духов, хранителей чащи.

После я развесила полынные венки на березах у дома. Ночная тишина ожила стрекотом сверчков. Туман стлался по мшистой подстилке, а под сенью древних елей шепталось что-то давно забытое. Лесные звери, привлеченные ритуалом, выглядывали из укрытий, их глаза поблескивали в темноте любопытством и страхом.

Когда последнее зерно упало на межу, в лесу воцарилась звенящая тишина. Воздух словно наэлектризовало, граница между Явью и Навью истончилась, стала зыбкой.

Мы с бабкой стояли плечом к плечу, связанные общим делом, преодолевая пропасть между человеческим и диким, древним. Взгляд ведьмы смягчился, и в нем мелькнуло одобрение.

— Справно, дитятко, — прохрипела она. — Нынче деревня поспит спокойно.

Внезапно тишину разрезал душераздирающий вопль. Звук, неестественный и тоскливый, пронесся по чаще, заставив похолодеть кровь. Я вцепилась в оберег Велеса на груди.

— Что это, бабушка? — прошептала я, когда новый стон проскреб ночь.

Ее глаза сузились, в них вспыхнула тревога.

— Домой, Шурка. Запри двери и ставни наглухо. Никому не отворяй. Даже мне, — жестко приказала она.

— Но как же ты...

— Я сама постучусь, коли придется. Руки еще служат. Ступай!

Я кивнула и, обернувшись, увидела, как ее фигура растворяется в непроглядной тьме подлесья.

Задвинув тяжелый засов, я захлопнула ставни и зажгла свечу из пчелиного воска, чтобы отогнать мрак и собственный страх.

Поставила на печь чугунок с травами, чтобы успокоить нервы, и чуть не выронила ковш. Снаружи послышался тихий стук.

Дыхание застряло в горле. Еще два стука — настойчивее. Потом еще один, на сей раз в ставень.

— Чую тебя, голубушка, — проскребло за стеной хриплым шепотом. — Чую, молодая, девичья плоть... Отвори, душенька... Я тут... Жду. Жду-пожду.

Я крепко зажмурилась, пытаясь думать о светлом. О родителях, о младшей сестренке Милане...

Но я чувствовала — за дверью кружит что-то голодное и злое, жаждущее моего приглашения.

— Шурка, грей воду! — голос бабы Озары ворвался в тягучую тишину, заставив меня вздрогнуть.

Я вскочила и увидела, как старуха вводит в избу раненого мужчину, почти неся его на себе. Его окровавленная рука бессильно свисала.

— На лавку, — бросила Озара, укладывая незнакомца на дубовую скамью, застеленную грубым холстом. — Очисти раны. Я зелье заварю.

Кивнув, я бросилась к нему.

Мужчина дышал тяжело и прерывисто. Рубаха на нем была разодрана, будто когтями, а лицо скрывала налипшая грязь и кровь.

Я смочила тряпицу и осторожно начала обтирать его грудь и шею, обнажая кожу. Когда я добралась до лица, у меня перехватило дыхание.

Оно было удивительно прекрасным: высокий лоб, прямой нос, решительный подбородок. Ярко-рыжие волосы, густые и вьющиеся. Такая красота казалась неестественной, способной заманить доверчивую душу в самую чащобу.

Любопытство пересилило.

— Что с ним случилось, бабушка?

Озара, растирая темную мазь на его изорванных запястьях, мрачно ответила:

— Охотник. Дружина их в лесу заблудилась. Леший, видно, сбил с пути... А на ущербной луне на них упыри набрели. Этот — единственный, кого успела выхватить. Остальным не повезло.

У меня задрожали руки, когда я обрабатывала глубокие царапины на его ключице.

— Бабушка... Пока тебя не было, в дверь стучали. Я не открыла.

Она пристально взглянула на меня, и в уголках ее глаз заплясали хитрющие огоньки.

— И правильно! Отвори — сейчас бы с пустыми глазами сидела, а то и хуже. Упыри только приглашения и ждут.

Я глотнула. Упыри... Живые мертвецы, восставшие из могил или укушенные сородичами. Проклятые твари, что пьют кровь и разносят мор. Из-за них вымерла не одна деревня по округе.

Я посмотрела на спящего юношу. Вблизи его черты были еще более гипнотизирующими. Но я знала — красота в лесу часто бывает ловушкой. Да и давно дала зарок не поддаваться сердечной слабости.

Баба Озара хмыкнула, прерывая мои мысли.

— Что, Шурка, глаз положила на молодца? — подколола она, лукаво поблескивая глазами.

Щеки мои вспыхнули, и я поспешила к печке, якобы помешать отвар.

— Чего зарделась, девонька? — не унималась старуха. — Все сверстницы твои давно замужем, ребятня по двору бегает. А ты все со старухой по болотам шляешься. Коли суженый твой найдется — бросишь меня, сироту?

— Никого мне не нужно! — вырвалось у меня с жаром. — Не поддамся такой слабости! Обещаю, всегда буду с тобой. Мой долг — перенять твое знание и оберегать деревню.

Ведьма лишь ехидно фыркнула и, закончив с мазью, удалилась в свою каморку, оставив меня наедине с тревожными мыслями.

Забравшись на теплую лежанку за занавеской, я пыталась уснуть. Мысли путались: леденящий душу стук в дверь, упыри за стенами, спасенный красавец с рыжими волосами...

Погружаясь в беспокойный сон, я молилась о безопасности бабушки и деревни. И клялась себе не терять бдительности. Тьма уже стучалась к нам в дом, и спасти от нее могли только свет да крепкий оберег.

Зааркань меня, коли сможешь

Сердце колотилось, пока я сидела на дубовой скамье у печи и не могла отвести глаз от незнакомца. Лицо его, будто высеченное резцом таинственного бога, дышало силой, а волосы — ярко-рыжие, цвета осенней купальницы — казалось, впитали само солнце и теперь тихо тлели в полумраке клети. Я все еще боялась, что он — порождение полудрёмы, лесная морока, что растает с первым криком петуха.

Невольно рука потянулась, чтобы поправить выбившуюся на его лоб медную прядь. Пальцы дрожали от благоговения, будто передо мной лежал не раненый путник, а явленное чудо. Но едва я собралась коснуться его кожи, из соседней горницы донесся ровный, настойчивый гул прялки — бабушка бодрствовала.

Я отдернула руку, словно обожглась, и чувственный румянец залил щеки. Разум, затмеваемый любопытством, прояснился: нужно уйти. Скрыться. Нельзя подпускать к сердцу это сладкое, незнакомое смятение.

Я выскользнула во двор, затая дыхание, и укрылась за углом избы, в прохладной тени, пахнущей смолой и влажной землей. Что делать? Подойти? Заговорить? Он был не похож на деревенских парней, чьи шутки и взгляды я давно научилась читать. От него веяло иным ветром — заморским, горным, несущим запах незнакомых трав и дальних дорог.

— Гой еси, наш гость полуночный! Оклемался уж небось? — донесся из избы хрипловатый, но неожиданно мягкий голос бабы Озары.

Я прильнула к теплым бревнам, стараясь уловить слова, но ветер уносил обрывки разговора. Слышна была лишь та непривычная теплота в голосе ведуньи, с которой она обращалась к незнакомцу. Это задевало и будоражило еще сильнее.

— Мёд стоялый будешь? — вдруг ясно прозвучал вопрос, и в нем звенела знакомая озорная нотка.

У меня екнуло сердце. Если он согласится, мне придется войти. Встретиться с ним взглядом. Заговорить.

— Шурка! Подь сюды! И медовуху прихвати из погреба! — властный оклик старухи прорезал воздух, не оставляя выбора.

Стиснув зубы, я спустилась в погреб, где пахло землей, квашеными яблоками и дубом. Достала глиняный кувшин с медовухой, выдержанной три зимы — густой, как сам лесной мед, и терпкой. Поднимаясь, старалась не расплескать ни капли этой драгоценной влаги.

Переступив порог клети, я нарушила тихую беседу. Воздух словно застыл. Его глаза — цвета лесного ореха, подернутые дымкой усталости и боли — встретились с моими. В них вспыхнуло любопытство, живое и острое, от которого по спине пробежали мурашки. Руки дрогнули, когда я ставила тяжелый кувшин на дубовый стол.

— Благодарю, красна девица, — сказал он, и голос его был низким, мелодичным, будто шум дальнего ручья. — Не стесняйся меня, милая, не обижу.

Баба Озара фыркнула, и ее скрипучий смех заполнил низкую горницу.

— Моя Шурка? Стесняться?.. Знаешь, иная девица, может, и затрепетала бы пред молодцом заезжим! Да моя девка — именно та, кого таким хлопцам, как ты, опасаться надобно!

Я натянула вежливую улыбку, пряча смущение. Незнакомец лишь тепло улыбнулся в ответ, и в уголках его глаз легли лучики морщинок.

— Понимаю... Трудно поверить, что за таким светлым ликом, аки солнышко после дождя, может скрываться что-то, кроме кротости.

Слова его, теплые и бархатные, смыли часть скованности. Во мне что-то дрогнуло и выпрямилось. Захотелось говорить, спрашивать, узнать историю, что таилась в глубине его взгляда.

— Как нарекли тебя, красавица? — спросил он, не отрывая от меня глаз.

— Шура, — выдохнула я чуть слышно.

Улыбка его стала шире, в ней заиграл озорной огонек.

— А мое имя, знать, не спросишь?

— А на кой ляд ей твоё имя, касатик? — встряла Озара, ее голос стал острым, как серп. — Ты нам лучше поведай, как оказался в наших дебрях? Помнишь ли, что приключилось?

Лицо парня побелело, как береста, в глазах мелькнула настоящая, звериная тоска.

— ...Пропали други мои. Да? — прошептал он.

Баба Озара посмотрела на него, и суровость в ее взгляде растаяла, сменившись почти материнской жалостью.

— Повезло тебе, сокол ясный, что подоспела я вовремя. А то бы и тебе плясать с мавками в трясине под луной ущербной.

— И то правда, — тяжело вздохнул молодец, и в голосе послышалось глубочайшее облегчение. — Век не забуду вашей милости!

— Тю, век! Не веком, а родом нашим крепким живы здесь. Сила земли кормит, — отмахнулась старуха, но в углу ее глаза заплясала искорка.

Я снова поймала его взгляд и на сей раз не отвела. Он мягко улыбнулся.

— Лукьяном меня зовут.

Я ответила легкой улыбкой и, чтобы скрыть новую волну смущения, занялась разливом медовухи по деревянным братинам.

— Откуда сам-то будешь? — не унималась Озара, ее любопытство, разожженное странным гостем, било через край.

— С Карпатских гор, хозяюшка. Оттуда и есть.

Лукьян следил за моими движениями, и его взгляд, теплый и изучающий, ласкал мои руки, косу, склоненную шею.

— Ну, явно не здешний, — фыркнула бабка, прищурившись.

— А что, так видно? — удивился Лукьян.

— Так, бороды у тебя, как у младенца, нетути! — брякнула она напрямик. — Рыло скобленое, словно у варяга какого!

Гость опешил. Я, скрывая улыбку, поспешила его успокоить:

— Не взыщи, Лукьян, бабушка наша правду-матку режет, не задумываясь. Сердца злого нет.

Он кивнул, и во взгляде его мелькнула благодарность.

— Ах ты, подлиза! Уж не сплетничать ли про старуху вздумала? — вскрикнула Озара, но в голосе ее не было гнева.

— Да разве сплетни — что при тебе сказано, бабушка? — парировала я, ставя перед ними братины. Темно-янтарная жидкость в них пахла летом, травами и долгим покоем.

— Не зови меня бабушкой, слышишь, стрекоза неуемная! — зашипела она нарочито сердито, хватает свою кружку и отходит к прялке, ворча себе под нос.

Лукьян сделал большой глоток, и по его щекам разлился здоровый румянец.

— ...Ладно вам живется. По-семейному, — тихо сказал он, обводя взглядом нашу небогатую, но крепкую и уютную клеть.

— И то правда, — согласилась я, чувствуя, как напряжение спадает.

Я уже собралась улизнуть снова, но он вдруг встал, и сильная, yet осторожная рука обхватила мое запястье.

— Погоди, краса... А что это у тебя? — Его палец почти невесомо коснулся серебряного оберега на моей шее — символа Велеса, бычью голову с крутыми рогами. В глазах Лукьяна вспыхнул неподдельный интерес.

— Оберег, — просто ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от его прикосновения. — И его... в чужие руки прикладывать не след! — Я шлепнула его по руке, и он отпустил меня. Я отступила на шаг, прикрыв ладонью священный символ.

— Прости... Одичал я в пути. Не видел ласки женской... не ведаю уж, как с людьми говорить... А с красой такой — и подавно. Адский камень сей... он жизнь мне спас, — кивнул он на амулет. — От волков, видно, отвадил. Только я свой потерял где-то в чащобе...

— Серебро адским камнем зовешь? — удивилась я.

— У нас, в горах, так его нарекли, — пояснил он, и взгляд его на миг ушел вдаль, в воспоминания.

Тут он словно очнулся и смущенно оглядел себя: рваная рубаха едва прикрывала мощную грудь, испещренную уже затягивающимися царапинами.

— Прости за вид мой непотребный, хозяюшка! Кушак мой, весь в клочьях... Волки, знать, порвали, — он снова сел, сморщившись от внезапной боли в боку.

— Не бирюк это был, — неожиданно и тихо произнесла Озара, появившись в дверном проеме как тень.

— Простите?

— Бирюк — волк-одиночка, зверь лесной, но зверь, — прошептала я в пояснение, чувствуя, как по коже пробегает холодок.

— Не волки тебя драли, сокол. Упыри, — вынесла она приговор, и кривая усмешка тронула ее беззубый рот.

Лукьян остолбенел, уставившись на нас.

— Да не бред ли это был? Я думал...

— Нет, милок. Видел ты их наяву. В лицо.

— ...Как же вы тут... одни? — вырвалось у него, и в голосе зазвучал леденящий ужас перед осознанием.

— Не одни. С лесом. Да с родом своим, — ответила я, и голос мой прозвучал тверже, чем я ожидала. — За околицей сторожим мы. От нечисти. Долг наш.

Во мне говорила кровь древлянских предков, чьи сказки и заветы бабка вплела в мою душу вместо колыбельных.

Баба Озара хмыкнула, наскоро собирая свою берестяную котомку.

— Не кисни, касатик! Авось до Красной горки заживет! Шурка-то над тобой всю ночь бдела, крапиву жгучую да плакун-траву прикладывала. Затянется! — Она уже была на пороге, легкая и несгибаемая, как корень. — Шурка, проводи гостя до околицы! — бросила она на прощание, и ее голос, сильный и ясный, раскатился по лесу, будто клич старой вороны.

В чаще, где вековые ели сплетались кронами в темный терем, я вела Лукьяна знакомой тропой, поросшей белым мхом. Он шел следом, и его шаги, непривычно громкие для леса, нарушали здешнюю музыку тишины.

— Одного не постигу... Как можно жить в таком месте? — его голос, глуховатый от напряжения, раздался у меня за спиной.

— О чем ты? — обернулась я.

— Да как можно такую красу — редкую, лесную — хоронить за бревнами да буреломом! Грех это!

Я усмехнулась, приостановившись, чтобы дать ему перевести дух.

— Красота — что утренняя роса. Блеснет и уйдет. А знание да мудрость вещая — они, как корни у дуба, на веку крепнут.

Лукьян прислонился к шершавой коре березы, и его дыхание, сбитое от слабости и волнения, белыми клубами таяло в воздухе. Он смотрел на меня так, будто пытался разгадать древнюю руну.

— Понимаю... долг, помощь людям... Но разве не бывает тебе одиноко в этой глуши?

На губах моих играла снисходительная, знающая улыбка.

— Одиночество здесь не живет, Лукьян. Со мной — духи ручья, шепот листьев, мудрость бабки Озары. Этого с избытком.

В его медовых глазах вспыхнул хитрый, любопытный огонек.

— Необыкновенная ты, Шура... Не такая, как другие девицы, коих я видывал. В тебе светится что-то... изнутри.

Его рыжие волосы, будто листва осеннего клена, пылали в редких солнечных лучах, пробивавшихся сквозь хвойную хмарь. Диковинный кафтан, доставленный им из уцелевшей сумки, — темно-синий, с вышитыми по краю странными, угловатыми узорами — чужеродно пестрел среди серо-зеленых красок леса. И все же эта чуждость не могла затмить его природной, дикой красоты. Я прикусила губу, на миг опустив глаза.

Мы шли дальше, пока не вышли к Святому ключу — роднику, что бил из-под корней могучего вяза, считавшегося хранителем этой части чащи. Вода в нем даже летом была ледяной, живой, целящей. Я, не раздумывая, ступила босой ногой на скользкие камни. Ледяной ожог заставил меня резко выдохнуть. Лукьян, наблюдавший за мной, сделал шаг вперед.

Я собралась было ступить дальше, но сильные руки внезапно обхватили меня сзади и легко, как пушинку, подняли с земли.

От неожиданности я вскрикнула и замерла в его объятиях, а он рассмеялся — звонко, по-молодецки.

— Голубка, мы так до ночи не перейдем! Веселей будет! — его глаза смеялись вместе с ним.

Ошеломленная, я не сопротивлялась. Меня опьянял его запах — хвои, дыма костра и чего-то далекого, горьковато-сладкого, как полынь. Он нес меня через ключ, и вода, взбаламученная, серебряной рябью бежала прочь от его сапог.

На том берегу он не отпустил меня сразу, а пронес еще несколько шагов вглубь леса. Мгновения растягивались, становились сладкими и густыми, как та медовуха.

И лишь когда жар разлился по щекам, я легонько толкнула его в грудь.

— Спусти. Я сама.

— Каюсь, мог бы нести тебя до самых Карпат... Легкая ты, аистенок лесной, — прошептал он, наконец позволив моим ногам коснуться мягкого мха. В голосе его звучало неподдельное восхищение.

С пылающим лицом я поправила сарафан и отступила на шаг, восстанавливая дистанцию.

— Не просила я помощи. Сама бы справилась, — пробормотала я, но в голосе уже не было прежней твердости.

Лукьян лишь ухмыльнулся, и мы пошли дальше.

— Что сделано — не воротить. А если б и мог — не стал бы.

Я покачала головой и указала рукой вперед, где меж стволов уже виднелись серые крыши деревенских изб и стожки сена.

— Деревня вон там. Дойдешь сам.

Но на самой опушке, где лес уже сменялся ржаным полем, Лукьян вдруг стремительно подбежал, снова подхватил меня и закружил вокруг себя. Мир превратился в пестрое зеленое колесо, а его смех звенел в ушах самым заразительным звуком на свете.

Сначала я отбивалась, но потом, пойманная вихрем его безудержной радости, тоже рассмеялась.

Устав кружиться, он крепко прижал меня к себе, и это прикосновение разожгло во всем теле трепетное, смущающее тепло.

Наши лица оказались в одном дыхании. Я чувствовала тепло его кожи, видела каждую ресницу, каждую золотистую искру в его глазах.

— Ей-богу... Все бы отдал, чтобы вкусить эти уста, слаще лесной ягоды, — прошептал он, и взгляд его упал на мои губы.

На миг мир поплыл. Но затем из глубины души, из самых потаенных страхов и зароков, поднялась холодная волна. Я резко оттолкнула его и юркнула за белый ствол березы, как испуганная белка.

— Ай, да краса! Любо-дорого смотреть! — рассмеялся он, медленно обходя дерево. — Бабушка твоя сказывала, завтра в деревне праздник... День Стрибога, ветров повелителя? Придешь?

Я выжидающе смотрела на него из-за дерева, изучая каждую черту этого незнакомого, манящего лица.

— Может, приду. А может, и нет.

— Приходи, Шура. Я буду там. Вместе ветра осени проводим, — он очаровательно улыбнулся, и на щеках его проступили ямочки.

Слегка презрительно фыркнув, я вскинула подбородок.

— Посмотрим, найдется ли у ведуньи время на такие пустяки!

Его рука медленно легла на кору березы рядом с моей. Кончики наших пальцев едва соприкоснулись. И сквозь грубую кожу бересты, сквозь холод воздуха, между ними будто проскочила живая искра, согревшая кровь. Лукьян впился в меня горящим, умоляющим взглядом.

— Пожалуйста. Приди.

Я отдернула руку и, ловко отпрыгнув, скользнула обратно на тропу, ведущую в чащу.

— Завтра видно будет, — бросила я на прощание и растворилась в узорчатых тенях от листьев.

И когда сумерки, сизые и густые, как дым, опустились на древний лес, я не могла выкинуть из головы мысли о завтрашнем дне. О празднике ветров, о плясках, о кострах. И о нем. О полуночном госте с глазами цвета лесного ореха, который одним днем посеял в моем сердце бурю, способную, кажется, смести все мои обеты.