Читать книгу: «Из рода монстров»

Name: Из рода монстров
Author: Лидия Грегович
ISBN: 978-5-04-251585-9

Лидия Грегович

Шрифт:

Lydia Gregovic

The Monstrous Kind

* * *

Посвящается Невенке и Дженеве, которые первыми поверили в меня, а также Милану и Мерлину, которые подарили мне мою историю.

Путеводитель по Мэнорам Дыма

Сэвэджеры

Сэвэджеры правят непокорным севером, и лучше не пересекать им дорогу: столь же дикие, как и земля, на которой они обитают, Сэвэджеры славятся злопамятностью, которая столь же глубока, как и архивы в подземельях их мрачного замка Маунт.

Мэнор-Лорд: Ворден Сэвэджер.

Правят Каэлом.

Баллантайны

Обитающие между непредсказуемыми Сэвэджерами и кровожадными Варчайлдами, Мэнор-рождённые из рода Баллантайн вынуждены постоянно быть настороже. Но не расслабляйтесь – как всякий загнанный в угол зверь, они кусаются, стоит им пригрозить.

Мэнор-Лорд: Гиацинт Баллантайн.

Правят Умбралэндом.

Варчайлды

В схватках им нет равных. Варчайлды яростно охраняют свою провинцию, как того требует их имя¹. Однако под предводительством юного лорда Персиваля они заменили мечи сатином и переместились с поля битвы в бальную залу.

Мэнор-Лорд: Персиваль Варчайлд.

Правят Рочестером.

Ваннетты

Все высоко ценят непоколебимых и верных Ваннеттов. Однако пока они помогают своим многочисленным друзьям подниматься по социальной лестнице, сами они частенько остаются на её нижних ступеньках.

Мэнор-Лорд: Коринф Ваннетт.

Правят Хитертоном.

Сэйнты

Провинциалов Сэйнтов, владеющих сельскими территориями Кардиффа, часто обходят вниманием их городские коллеги. Однако когда оставляешь Мэнор в тени надолго, рискуешь, ведь неизвестно, что творится там, в темноте.

Мэнор-Лорд: Йанте Сэйнт.

Правят Кардиффом.

Кэшмары

В Левате ходит присказка – «Кэшмары и птицы сбиваются в стаи». Редко встретишь представителей этого Мэнора поодиночке. Если они наносят удар, то делают это совместно.

Мэнор-Лорд: Лавиния Кэшмар.

Правят Леватом.

Кэррингтоны

Заброшенные в дальний уголок Дыма, Кэррингтоны привыкли наблюдать за политическими играми других Мэнор-рождённых издалека. Однако если они решают влезть в драку, берегись: зрение у них что надо, и они не пропустят ни единого хода.

Мэнор-Лорд: Флорабелль Кэррингтон.

Правят Саутгуком.

Дарлинги

В последние годы гордое фамильное древо дарлингского Мэнора оказалось в значительной мере подрублено – последний удар был нанесён самим Мэнор-Лордом Силасом Дарлингом, сыгравшим в ящик. Которая из двух его дочерей возглавит род и продолжит наследие Лорда?

Мэнор-Лорд: почивший Силас Дарлинг.

Правят Сассексом.

Айрлэнды

Критики этого Мэнора говорят, что любовь Айрлэндов к роскоши обеспечивает работой половину портных в стране. Их сторонники, однако, поспорят, что войны велись и выигрывались в бальных залах Лорда Клэр Айрлэнд чаще, чем где бы то ни было.

Мэнор-Лорд: Клэр Айрлэнд.

Правят Квинсбридлом.

Фолки

Пятеро внучек Мэнор-Лорда Элоди Фолк осыпают комплиментами за их красоту во всех провинциях. Но будьте аккуратны с этими бриллиантами, потому что они могут и поранить.

Мэнор-Лорд: Элоди Фолк.

Правят Норрином.

Айбы

Будучи мастерами этикета, Мэнор-рождённые из семейства Айб известны тем, что сочтут затерявшееся приглашение на ужин оскорблением сродни нападению на их границы. Однако, заслужив их дружбу, вы приобретёте союзника на многие поколения.

Мэнор-Лорд: Реджинальд Айб.

Правят Райдвэллом.

Тюдоры

Злобные и величественные, Тюдоры затачивают своих отпрысков, как кинжалы, с младых лет. Кто же становится несчастными оппонентами этих детей? Как правило, члены их собственной семьи.

Мэнор-Лорд: Альбион Тюдор.

Правят Кайри.

Нью Лондон Тост

Суббота, 13 сентября 211 года Трансформации

Едва ли во всем Дыме найдётся душа, которая бы не скисла от грустных новостей: Его Высокопреосвященство глубокоуважаемый Мэнор-Лорд Силас Дарлинг почил вчера в своём доме, обители рода Дарлингов Норланд-Хаус. Несомненно, приближение осени теперь ускорится, и даже деревья сбросят листья в связи с утратой столь выдающегося человека, который на протяжении двух десятилетий оставался благородным пастырем провинции Сассекс и охранял проживающих на её территории от злого голода Фантомной орды. С его смертью каждый сакс утратил отца.

Жена Лорда Силаса, убийцы монстров и хранителя границ, всеми обожаемая Мэнор-Леди Артемис Дарлинг почила ранее. Лорд Силас оставил после себя двух Перводочерей – Эстеллу и Мэррик Дарлинг.

Часть I. Истории о призраках

Что за дева стучится в ночи?
Голые руки, зрачки же белы,
И так знакомы лица черты —
Невесты, потерянной во мгле пустоты.
Не верь, однако, стенаньям её:
Она незнакомка и гибель несёт.
«ДЕВА, ЧТО СТУЧИТСЯ В НОЧИ». Детская считалочка, примерно 32-й год Трансформации, Дым

Глава 1

В конечном итоге обратно домой меня зовёт смерть.

Прислонившись лбом к прохладному стеклу окна кареты, я пытаюсь забыться в этом ощущении вечернего морозца на коже, гладкого, словно нетронутая корка льда на поверхности пруда. Когда в мае я сбежала из Норланд-Хауса, весна ещё только набирала обороты; теперь же, с наступлением осени, в воздухе витает аромат гнилости. Там, под колёсами экипажа, в летнем чернозёме ползают червяки и ждут, когда природа сбросит прошлый сезон, словно змеиную кожу, – тогда для них начнётся пир.

Я путешествую, казалось бы, знакомым маршрутом. Той же самой дорогой я покидала дом – поменялось лишь направление: теперь я двигаюсь в сторону провинции, а не из неё. Однако, когда я смотрю на протянувшийся за окном щербатый пейзаж, земли кажутся мне совершенно чужими: много месяцев назад я специально выбросила из головы любые воспоминания об этом месте, как перчатку, которая стала мне мала.

Да и что там помнить? Ещё неделю назад я считала, что никогда сюда не вернусь.

«Мэррик, папы не стало. Если ты не связана иными социальными обязательствами, заклинаю тебя, возвращайся скорее в Сассекс».

Слова сестры выжжены на обратной стороне моих век, словно клеймо, и причиняют боль каждый раз, когда я моргаю.

Подозрения охватили меня ещё до того, как я прочитала письмо. Лакей Ивсов принёс конверт с печатью Дарлингов – печатью моего Мэнора – два утра назад за завтраком. Я не получала вестей от сестры с момента моего поспешного отбытия из Норланд-Хауса немногим более четырёх месяцев назад. Мой отъезд стал вторым ударом по нашему гордому фамильному древу за довольно короткий срок: всего за три недели до этого карету нашей любимой Леди Артемис Дарлинг нашли перевёрнутой на границе Серых Земель, то, что осталось от неё самой, лежало в нескольких ярдах от экипажа, будто салфетку со стола выбросили. Горе быстро охватило нашу провинцию, хотя эту трагедию нельзя назвать неожиданной. Даже на столь хорошо охраняемой территории, как Сассекс, мы все прекрасно понимали, насколько рискованно было путешествовать вблизи границы. Мы знали, что обитает по ту сторону зажжённых ламп, во мгле: мы все видели кости жертв – обглоданные подчистую осколки, белые и чистые, словно агнцы.

Стоит мне подумать о своей семье, как чувство вины ударяет под дых. Я должна была остаться с сестрой и Отцом после смерти матери, оплакать её. Вместо этого я пробыла с ними меньше месяца, а потом сбежала – быстро и далеко, как кролик, выскакивающий из своей норы.

«Не оставляй меня здесь одну». Слова сестры шёпотом вползают в моё сознание: её мольба тяжёлым шлейфом тащилась за мной каждую милю моего путешествия, пробивала себе путь в толпах на позолоченных вечеринках, которые я посещала в Новом Лондоне. Ещё до маминой смерти мы с Эсси отдалились друг от друга – с возрастом становилось всё труднее отрицать, что, если забыть о кровных узах, мы с сестрой были соперницами. Тем не менее отсутствие близости между нами не уменьшило мук совести, последовавших за отказом. В тот день она попросила меня о помощи, а я не бросила и взгляда в её сторону, когда приказывала своим служанкам грузить последние чемоданы.

Правда заключалась в том, что я просто не могла оставаться в одной с ней провинции, не говоря уже о том, чтобы жить под одной крышей. Только не после того, что поведал мне Отец, – его слова были словно нож у горла, не дающий мне вздохнуть.

По спине пробегает дрожь, когда кучер на козлах направляет лошадей вдоль изгиба дороги и взору открывается береговая линия Сассекса. Купаясь в злобном мандариновом свете заката, острые клыки обрывов впиваются в темнеющее небо, а снизу доносится приглушённый рокот пенящихся волн, лижущих полосу гальки, словно собаки – объедки. Насколько хватает взгляда, по краю обрыва в обе стороны тянется линия чугунных фонарей; свисающие с перекладин огоньки горят ровно и ярко в надвигающихся сумерках.

Дальше простирается туман.

Он уже целиком поглотил пляж и, словно лоза, вьётся вверх по скалам, взбирается на самую верхушку, подобно брызгам океана. Я не вижу ничего, кроме мглистой массы цвета плавящегося свечного воска, что вздымается за пределами фонарей, как скопище угрей. Там, где слабое вечернее солнце касается тумана, он вспыхивает металлическим блеском, словно монетка.

Серые Земли. Так мы зовём придушенные мглой, непригодные для жизни территории на нашем острове, Дыме. Только легионы горящих фонарей, как те, что выстроились передо мной, способны сдержать её наступление. Мои предки выстроили первый барьер почти два столетия назад, и с тех пор они стали нашей главной линией защиты в борьбе с туманом, который в противном случае просочился бы в наши земли как гной из раны.

И принёс бы с собой монстров.

Тревога проступает во мне, будто роса на траве поутру. Когда я была ещё девчонкой, Серые Земли лишь лизали подножия скал в этом регионе. Теперь, несмотря на все усилия моей семьи, мгла затаилась всего в нескольких ярдах от дороги и маячит в поле моего зрения непрошеным гостем. Ещё несколько лет – ещё несколько прорывов, – и нам, скорее всего, придётся наносить на карту совершенно новый маршрут.

Я заставляю себя подумать о чём-то другом. Мы, рождённые намного позже пришествия тумана, привыкли жить как отдыхающие в час низкого прилива. Мы едим и пьём, порой даже смеёмся, но знаем – какие бы барьеры мы ни возводили, однажды вода придёт и смоет нас.

«Как она смыла моих родителей», – думаю я. Увы, напечатанный в газете некролог об Отце оказался столь же скуп на детали, как и письмо сестры. Однако, будучи Лордом Сассекса, Силас Дарлинг сталкивался с Серыми Землями гораздо чаще, чем кто бы то иной в нашем государстве. Это часть нашей священной сделки – так описывал её мне отец: столетний пакт между нашими предками, первыми Мэнор-Лордами, и теми, кем они правили. Мэнор-рождённые, как моя семья, используют данный им иммунитет против преобразующего прикосновения тумана, дабы защищать вверенные им провинции: мы чиним повреждённые пограничные фонари, наблюдаем за патрульными и по необходимости убиваем монстров, что просачиваются в бреши наших доспехов. Взамен часть дохода провинции идёт на управление Мэнором. Эту систему взращивали поколениями, это право переходило от одного Мэнор-рождённого к другому, словно зажжённый факел, – неизменно и неуклонно.

Помню, как в первый раз последовала за Отцом в туман. Мне было тринадцать, я только пережила свои первые месячные, когда всё случилось: на южном хребте Сассекса заметили Фантома, которому, очевидно, удалось ускользнуть от патруля. Мы с Отцом вместе выследили его, двигаясь вдоль побережья, прежде чем погрузиться в Серые Земли; мы изловили создание до того, как ему удалось скрыться в молочной завесе своего дома. Я до сих пор вижу эту сцену – как туман гигантскими крыльями вихрится за спиной Отца, пока тот скачет вперёд. Словно он – посланец богов, воин с небес, неприкасаемый для нас, простых смертных.

Однако глядя на мглу теперь, я гадаю, приблизилась ли она за то время, что я отсутствовала. Что если одно из созданий, на которых отец охотился, в конечном итоге отплатило ему?

Откинувшись назад, я роюсь в сумочке в поисках того, что отвлечёт меня, – пальцы с удовлетворением нащупывают мягкую бумагу сложенной газеты. Я осторожно вытаскиваю её и расправляю на коленях. Ивсы – давние друзья моей семьи и опора всей общественной жизни Нового Лондона – уже много лет подписаны на «Нью Лондон Тост», самую скандальную газету нашей столицы, обязательную для прочтения всем молодым леди, пытающимся выжить в предательских водах очередного сезона. Перед отъездом мне удалось раздобыть последний выпуск, чтобы скрасить самые монотонные часы моего путешествия толикой драмы.

Мой взгляд скользит по клубам тумана, проплывающим за окном, – на мили вокруг нет ничего, пейзаж напоминает незаконченное полотно. Кажется, сейчас самое время.

«Тост» не требует вдумчивого чтения. Я просматриваю по диагонали несколько первых абзацев и внезапно замечаю собственное имя. Сгорбившись над газетой, как не полагается делать леди, я хочу получше разглядеть чернильные слова:

«Наши читатели будут рады услышать, что бриллиант нынешнего сезона, обворожительная Перводочь Мэррик Дарлинг, продолжила своё блестящее шествие на балу леди Фэрфакс в прошлую пятницу. Хотя её бальная книжка была переполнена именами почитателей, жаждущих заполучить её сердце, наш зоркий глаз приметил, что Перводочь подарила всего два танца, и то только одному джентльмену – сэру Фицджеральду Ваннетту из Ваннетт-Мэнора. Неужели самая драгоценная голубка Нового Лондона наконец нашла где угнездиться? Согласно нашим источникам, предложения пока не последовало, однако если мы что и почерпнули из наблюдений за последней охотой, так это то, что за ценной кобылкой всегда начинается погоня».

По телу разливается чувство облегчения, и я закрываю глаза. Значит, они заметили – как я и рассчитывала. Хорошо. Фиц оказался приятным компаньоном на балу Фэрфаксов, хотя не настолько, чтобы оправдать утомительные часы, проведённые перед зеркалом до бала. Однако куда важнее то, что благодаря его принадлежности к одной из двенадцати правящих семей Дыма – пусть даже он всего лишь сын низко стоящих Румяных, а не могущественный Красный Герцог или Маркиз Крови, – его внимание разожжёт интерес других претендентов.

Этот интерес мне ещё понадобится, когда я вернусь в Новый Лондон после похорон Отца. И ещё как, если быть честной. За прошедшие месяцы я усвоила – есть только одна вещь, которую Мэнор-рождённые любят больше, чем фаворитку общества, и это девушка, подвергшаяся критике. «Тост» может восхвалять меня сейчас, но стоит им узнать правду, как мой упомянутый блеск окажется запятнан.

Достаточно им пронюхать о причине, по которой я, в отличие от моих предков, охочусь исключительно за мужем.

Пронзительное ржание лошади прорезает мои мысли. Я распахиваю глаза, когда карету начинает трясти, её деревянный скелет содрогается, отчего я клацаю зубами в момент удара. Схватившись обеими руками за край скамьи, я ищу равновесия и выглядываю из окна, а сердце колотится в груди.

Я делаю вдох. В каких-то десяти ярдах от кареты воздух сгустился, лишился своей прозрачности и наполнился туманом – мглистая масса светится призрачной серебряной аурой, которая разгорается тем ярче, чем дольше я смотрю на неё. Она прямо у нас на пути.

В панике я оглядываюсь на фонарные столбы, ища защиты у крошечной вспышки оранжевого света. Грудь сковывает льдом, когда я замечаю дырку в их рядах – тёмное место, похожее на абсцесс: один из фонарей впереди погас, образовав проход, через который просочилась мгла. Молочные щупальца взбираются по чугунному столбу и любовно гладят металл. Крепко его сжимают.

«Прорыв. В Сассексе». У меня перехватывает дыхание. Конечно, такое не исключено, но на моём веку пограничные фонари ломались так редко, что с лёгкостью можно было забыть о происшествии прежде, чем оно повторится. В иных провинциях, которыми правят более слабые Мэноры, прорывы случаются ежедневно. Но не здесь. Только не под надзором Отца. Огни должны останавливать продвижение Серых Земель.

На один лихорадочный момент мир замирает, время застывает, словно оно тоже не уверено, стоит ли ему двигаться вперёд. Затем возница бьёт хлыстом, и я прихожу в чувство, возвращаюсь в собственное тело и мчусь навстречу туману.

Я бросаюсь вперёд и колочу по стеклу, отделяющему пассажира от возницы, с такой силой, что кажется, оно не выдержит.

– Вы свихнулись? – Грубые слова срываются с языка, понукаемые ужасом; на сиденье передо мной возница борется с поводьями, дёргает уздечку вправо и влево – безрезультатно. Конь мчит вперёд. Я кричу громче: – Остановите его сейчас же, пока мы…

Нас проглатывает белая стена.

Словно громом поражённая, я молча смотрю, как передо мной мгла разевает пасть и смыкает её вокруг возницы, увлекая в свои глубины. В ушах стучит кровь. Конечности раскисли, стали тяжёлыми и раздутыми; недвижно, словно со дна озера, я глазею на то, как пушистые завитки тумана оплетают окна кареты, лишая меня возможности увидеть что-либо.

За стеклом всё тихо, словно на мир набросили толстое покрывало. Я чувствую, как экипаж скрипит пружинами и останавливается.

К горлу подступает желчь. «Возница». Где он? Напрягая зрение, я пытаюсь рассмотреть хоть что-то помимо жёлто-белой завесы, окружающей меня. Все дети Дыма, рождены они в Мэноре или нет, учатся, что делать в случае прорыва, стоит им начать ходить. Первым делом закрыть нос и рот. Всех, за исключением Мэнор-рождённых, один глоток мглы убивает вернее, чем пуля.

Второе правило, почти столь же важное, – продолжать двигаться. Вот ты считаешь, что опасность миновала, и замираешь на долю секунды между одним вдохом и следующим, – тогда-то они и находят тебя.

Я по-прежнему щурюсь в непроглядной белизне, когда слышу этот звук – влажный, естественный, с таким плохо воспитанный сосед за обеденным столом обгладывает косточку. Жуёт, зубы смачно скрежещут о мясо.

Тошнота бурлит и застывает горячим свинцовым страхом. Сколько бы раз я ни ходила в Серые Земли с Отцом и его людьми, ужас всегда застаёт меня врасплох. Кошмарная паника, стремительное погружение в глубины искажённой реальности, где монстры настоящие – где они сходят со страниц книг и присоединяются к тебе за завтраком.

Сжирают тебя.

«Фантом». Он здесь.

Словно в ответ, из мглы позади кареты доносится противный хруст, с каким ломается кость. Стекло справа забрызгивает алым, капли крови ударяются о траву, словно внезапно пошёл дождь. Наконец-то срабатывают инстинкты – я медленно тянусь к щиколотке, поднимаю юбки и достаю притороченный к голени нож. Я бы предпочла привычную тяжесть Истребителя Призраков, но мне пришлось сдать любимый пистолет по приезде в Новый Лондон: по мнению Ивсов, оружие было неуместным аксессуаром в обществе и уж никак не подходило для чаепития.

К моему счастью, мистер Ивс был джентльменом и не потрудился обыскать меня на предмет клинков, в противном случае нынешняя ситуация оказалась бы куда хуже.

Жевание за окнами прекращается.

Последний воздух покидает лёгкие, когда мне на колени падает тень: сперва она едва касается юбки, затем распространяется дальше по мере того, как её обладатель мерно приближается. Я не спускаю глаз с дрожащего угольного пятна и крепко сжимаю рукоять ножа, в голове эхом звучит голос Отца.

«Бей первой и бей сильно. Целься в слабые места – основание позвоночника, пах, колени. Помни, некогда эти существа были людьми. Они так же смертны, как и человек».

Тук. Тук. Нерешительным гостем нечто осторожно стучится в стекло. Секунду спустя звук повторяется – тук, тук, тук.

Я возношу скорую бессловесную молитву Божественной троице – Горящему Королю, Хранителю Света и Кровопускателю, триумвирату божеств, которые якобы оберегают Дым и, согласно поверью, наделили первых Мэнор-Лордов иммунитетом. Затем я поднимаю глаза.

На секунду мне кажется, что создание по ту сторону стекла – человек. Когда-то оно им было, прежде чем мгла вползла в его вены и заменила красную кровь на белую субстанцию, вгрызлась в его мозг и пожирала его до тех пор, пока не осталось ровным счётом ничего. Теперь глаза Фантома чисто белые – выпуклые паучьи яйца на костлявом лице. Редкие полоски кожи, что всё ещё остались на черепе, высохли и загрубели – голова похожа на сморщенное яблоко, большая часть кожуры отвалилась. Тонкие полоски жил и мышц соединяют кости, сколотые жёлтые зубы торчат из почерневших дёсен, клацают и скрежещут извращённой песнью.

От его вида что-то внутри закрывается, запечатывает уязвимые части меня самой, оставляя лишь твёрдую оболочку, решительно настроенную сражаться. «Вот оно». Вот чего мне не хватало в последние месяцы, пускай я и отказывалась это признать, занятая тем, что позволяла Ивсам прихорашивать меня к новому сезону и полировать как самый ценный бриллиант – хорошенький, блестящий и лёгкий. Вызова, этой эфемерной границы между жизнью и смертью, когда ставка – выживание.

Вот какой меня растили. Вовсе не девочкой, которой отец заставил меня стать, когда…

Фантом с яростью кидается на дверь кареты – она заперта, но долго не выдержит, – поломанные ногти царапают бока экипажа. Мне некуда бежать, так что я поднимаю нож выше, собираюсь с духом и жду.

Стекло разбивается под натиском фантомных когтей. Я бросаюсь вперёд для удара, кривлюсь, когда осколок летящего стекла царапает щёку. Мой нож в дюйме от груди монстра, когда громовой раскат сотрясает туман, и я отступаю. Из горла Фантома доносится душераздирающий вопль – жуткий монотонный крик, напоминающий гудение пчелиного роя, нечеловеческий, неземной. В ошеломлении я могу только смотреть, как тварь заваливается вперёд, ударяется об оконную раму и теряется из виду, рухнув на землю.

Мгла вокруг меня беззвучно пульсирует, эхо выстрела сотрясает воздух, как затихающий гул скрипки. Я хватаюсь за грудь, горящую от боли, словно ею долго не пользовались, и оттого она забыла, как надо работать.

«Всё с тобой в порядке, Мэррик. Ты жива. Ты…»

Дверь кареты распахивается с треском. Я едва успеваю понять, что передо мной лицо мужчины, наполовину скрытое повязанным носовым платком. Он возникает из мглы, как призрак. Сзади на голову мне ложится рука, к носу и рту прижимают хлопковую тряпку. Мужчина берёт меня на руки, вытаскивает из кареты и…

Тащит в туман.

Глава 2

Поле зрения заполняет огонь: в другой руке мужчина держит факел, подобно маяку. Пламя серпом прорезает удушливую дымку, которая от прикосновения жара шипит словно затушенный фитиль.

Меня тащат по узкому коридору свежего воздуха, позади нас мгла бесшовно срастается вновь. Туман наползает на мои туфли из чёрного сатина, абсолютно неудобные; я шагаю вперёд, бледная, как мёртвая белобрюхая рыбина. С каждым шагом мгла теребит и цепляется за меня, словно лоза.

От её склизкого, маслянистого прикосновения к ногам в желудке всё переворачивается. Я ступала на Серые Земли прежде, но так и не сумела привыкнуть к этому ощущению – к тому, что в непосредственной близи мгла проникает в поры, как озёрная вода просачивается сквозь шерстяной плащ.

Туман взбирается всё выше, дотрагивается до колена. Прикосновение почти знакомое, словно мгла меня помнит и терпеливо ждала того дня, когда я вернусь. Подавляя рвотный позыв, я осматриваюсь вокруг в поисках движения, очертаний тела в засаде. Пустая белизна подавляет, её безжизненный взгляд невозможно расшифровать, но это ещё ничего не значит. В отличие от неизменённых людей-собратьев, Фантомы с лёгкостью ориентируются в тумане благодаря чуткому слуху, так некстати дарованному им их бледным создателем. И они редко охотятся в одиночку.

Чуть поодаль, слева, мне кажется, что дымка дрожит, разделяется, словно вокруг сгорбленной формы…

Мужчина с силой дёргает меня, и всё остаётся позади – мы ступаем в чистый вечер. Я тут же вырываюсь из его хватки и сдёргиваю с лица тряпку. Рот наполняется влажным солёным привкусом океана, в ноздри врывается острый мускусный запах морских птиц и их гнёзд. Я всегда предпочитала ароматы дыма и пота, окутывающие город, диким и пикантным запахам природы, но сейчас я глотаю их, словно святую воду, словно уже этого достаточно, чтобы очистить меня от прикосновения Серых Земель.

Рядом мой спаситель – или похититель? – размахивает факелом перед стеной мглы, выжигая её пушистые края. Эффект долго не продержится, благо туман столь же медлительный, как и смертельный. У нас есть по меньшей мере несколько минут перед тем, как он отвоюет потерянную территорию и снова заключит нас в свои объятия.

Закончив, мужчина стягивает свой платок, обнажая нижнюю часть лица, втыкает факел в землю и тянется за чем-то на поясе. В кобуре на правом бедре сверкает изящный серебряный пистолет; я подмечаю компактный размер его Истребителя Призраков, сделанный специально для таких случаев, чтобы было легко носить с собой. Я напрягаюсь, но его рука скользит дальше и вкладывает мне в ладонь что-то прохладное и металлическое.

– Пей! – говорит он вкрадчиво, не столько тихо, сколько аккуратно и точно отмеряя силу голоса, как будто если он зараз потратит слишком много, потом ничего не останется. Несмотря на это и на его помощь, внутри закипает раздражение от столь фамильярного обращения. В детские годы Эсси часто ругала меня за вспыльчивость: я обижалась даже когда оскорбление мне только виделось, в то время как она была словно море, что простиралось рядом со мной, вздымалось медленно, но если наносило удар, то было смертельным.

Отцу больше нравился гнев моей сестры – расчётливый и контролируемый, – а не мои бурные эмоции, которые, по его словам, вредили правителю. Но он в принципе считал мою сестру лучше.

Проглотив раздражение, я верчу в руках предмет – простую, ничем не украшенную фляжку, – прежде чем поднести её к губам и позволить прохладной воде скользнуть в горло. У неё горький привкус, как у позеленевшей меди.

Вернув себе самообладание, я передаю флягу обратно и поднимаю глаза на мужчину передо мной. Присмотревшись, я с удивлением обнаруживаю, что он ещё практически мальчишка – немногим старше меня самой с моими семнадцатью. Заходящее солнце бликует на череде выпуклостей, что тут и там взрезают его кожу. Я вздрагиваю, осознав, что это расползшиеся и побелевшие с годами шрамы. Один, подобно молнии, рассекает правую бровь и спускается на щёку, едва не задев глаз; на верхней губе отсутствует кусок плоти, будто кто-то его выгрыз. Мой взгляд спускается ниже – туда, где на шее красуется особенно бугристый шрам, и я задаюсь вопросом, а уж не Фантом ли оставил этот след: быть может, я не первая девушка, которую он вытащил из заполненной мглой кареты, на которую набросился монстр?

Если так, то что привело его сюда, заставило бродить по побережью моей провинции и выискивать дам в беде для спасения?

Юнец молча и расчётливо разглядывает меня в ответ, его глаза скользят по моему лицу, словно смаргивая каждую секунду. Один глаз у него карий, а второй – бледно-голубой, незамутнённый, словно кристаллик январского льда. Он смотрит на меня столь пристально, что мне становится не по себе, и кожа начинает свербеть, чем дольше он глядит.

Я отвожу взгляд.

– Спасибо, что спас меня там, – говорю я, чувствуя, будто проиграла какое-то испытание. – Хотя, – добавляю я, подбрасываю нож и протягиваю ему рукоятью, – у меня всё было под контролем.

– Вот как? – спрашивает он без издёвки, тем же самым ровным тенором, но, подняв глаза, я замечаю тень ухмылки на его губах. – В таком случае не стоит меня благодарить. Я так полагаю, теперь это нельзя назвать спасением.

Наши взгляды встречаются вновь; я не успеваю отреагировать – его рука выхватывает кинжал с ловкостью заядлого карманника.

– Хороший клинок.

Мальчишка обрывает мой протест тем, что начинает играть с ножом, вращая его то в одну, то в другую сторону – клинок кровит в оранжево-красных сумерках. Затем он опускает лезвие и протягивает его обратно.

– Могу я спросить, куда ты направляешься?

Я выдёргиваю нож, хватаясь за него как за спасительную соломинку.

– Домой, – огрызаюсь я.

Парень вздёргивает бровь, не впечатлённый.

– Домой?

– Да.

«Успокойся, Мэррик. Кем бы ни был этот мальчишка, он ниже тебя по рангу. Не отдавай ему контроль».

Прикусив щёку, я стараюсь говорить без эмоций.

– Да будет тебе известно, что мой отец только что покинул этот мир, и я еду на его похороны.

– Твой отец…

Впервые неуверенность прочерчивает борозды на его лбу. Он царапает по мне взглядом, взор задерживается на светлых кудрях, выбившихся из аккуратного пучка и падающих на лицо, на немодно широких бровях и остром дарлинговском носе, а затем он кланяется в пояс. Я практически чувствую, как его взгляд отлепляется от меня – кожу саднит, будто этот взор материален и оставляет после себя липкий след.

– Простите меня, Перводочь Мэррик, – щёки его заливаются краской. – Я… я вас не узнал.

Чувство победы от того, что он извинился, быстро сменяется неловкостью от его скромности. Упоминание моего титула жмёт, как чересчур узкий корсет, – ложная корона. Хотя все потомки Мэнора получают дар иммунитета, нас делят на ранги в зависимости от обязанностей: на самой верхушке системы находится Мэнор-Лорд, глава, управляющий провинцией и возглавляющий её оборону; следом за ним по количеству власти идёт горстка Красных Герцогов и Герцогинь – как правило, они связаны с Лордом родством, являются его братьями и сёстрами или детьми, состоящими в браке. Далее, в порядке убывания влияния, идут Маркизы Крови, Багровые, Румяные и, наконец, просто Сэры и Леди. Мой титул Перводочери редкий, его используют только по отношению к незамужним дочерям Мэнор-Лорда.

Только вот мой Лорд мёртв.

– А вы кто? – быстро спрашиваю я – пожалуй, чересчур быстро, но парень, судя по всему, не замечает. То, что он ранее вошёл во мглу, говорит о том, что он тоже должен быть Мэнор-рождённым, хотя я не вижу сходства ни с одним из родственников Дарлинг. Возможно, он приехал из другой провинции, чтобы почтить память Отца? Я вглядываюсь в его черты. Точно не Баллантайн – не тот цвет волос: блёкло-русые, словно высохшая пшеница, а не рыжие. Может, Варчайлд или Кэррингтон?

– Брэндон, моя леди, – отвечает он, расправив плечи, прежде чем я могу рассмотреть его получше. – Киллиан Брэндон. К вашим услугам, конечно.

Он оборачивается, устремляя своё внимание обратно к туману, который волной поднимается позади нас.

– Нам нужно будет вскоре выдвигаться, – говорит парень – Киллиан. – Остальные поблизости: я послал вспышку, когда увидел, как ваша карета едет во мглу. Они захотят устроить сожжение, чтобы не потерять территории.

Я хмурюсь, не понимая, о чём он.

– Остальные? – переспрашиваю я.

В ответ на мой комментарий парень ведёт подбородком, и я тут же замечаю детали его гардероба, которые пропустила: на плечах сизо-серого пальто блестят красные эполеты, на ногах – белые бриджи и чулки. Брошь с рубином в форме розы сверкает на груди.

Крест Дарлингов.

Понимание пикирует на меня.

– Ты один из караульных моего Отца.

Киллиан кивает. Теперь, когда я определила, кто он, мне становится легче и я примирительно улыбаюсь ему. В итоге он оказался не чужим благожелателем. Хотя…

– Брэндон – не думаю, что знакома с этой ветвью семьи, – я прокручиваю его фамилию в голове. – Какой двоюродной бабке я обязана своим спасением?

Я вновь изучаю его лицо в поисках хоть намёка на искажённые черты моих родственников. Странно представить, что где-то глубоко в наших венах течёт одна и та же кровь – что формально он мне родня. Ещё один пункт мэнорской сделки: в то время как ответственность за охрану провинции ложится на плечи Лорда, ему необходимы дополнительные структуры для осуществления патрулей и поддержки границ. Поскольку лишь Мэнор-рождённые способны работать вблизи Серых Земель без значительного риска (не будь у них иммунитета, потенциальный прорыв оказался бы катастрофой для всех остальных), дети семей с более низким рангом часто идут на год или два на военную службу в надежде снискать благосклонность Лорда по окончании срока.

Пост караульного считается проявлением беспредельной храбрости – не только в связи с физической угрозой, которую представляют Фантомы, но и потому что родня с окраин Мэнора чаще вступает в менее престижные браки с людьми, не принадлежащими к одной из двенадцати благородных семей, и в результате их потомки оказываются смешанных кровей. Пока я росла и воспитывалась как Мэнор-рождённая леди, я слышала не одну поучительную историю об обречённых ветвях родового древа, чья кровь настолько разбавлена, что их потомки уже не наследуют дар предков. Брак Отца с моей матерью-простолюдинкой вызвал настоящий скандал: такого в Сассексе не случалось в течение многих поколений; пересуды утихли годами позже, только после того, как у меня и сестры проявился иммунитет.

Кое-кто из караульных продолжает службу даже по истечении срока и строит карьеру, хотя большинство счастливы получить надел земли где-нибудь на севере Сассекса, подальше от наползающей мглы, и запихнуть воспоминания о битвах в самый дальний уголок памяти, где время разъест их, словно моль пару шерстяных брюк. Где они станут мягкими и их можно будет коснуться, а со временем они почти смогут поверить, что монстры, с которыми они однажды боролись, всего-навсего легенды.

Оставшиеся здесь, увы, лишены подобной роскоши.

Однако Киллиан качает головой.

– Я не Дарлинг, Перводочь. Моя матушка родом из Кайри: её отец был Румяным в Тюдоровском Мэноре, однако он отказался от своего титула и земель в пользу брата, моего дяди, и после его кончины в прошлом году мы остались ни с чем. Я приехал в Сассекс менее месяца назад на зов Перводочери Эстеллы, которая обещала земли в обмен на службу.

От его слов меня простреливает тревогой. Практика найма караульных из других провинций существует, даже в моем детстве Отца несколько раз просили одолжить войска в помощь тому или иному бедствующему Лорду, однако большинство Мэноров по возможности избегают подобных ситуаций, потому что в противном случае они во всеуслышание заявляют, что их собственная кровь уже не способна защитить их людей. Моя родная провинция Сассекс уж точно никогда не нуждалась в помощи.

В памяти вновь встает одинокий погасший фонарь, затерянный где-то среди мглы позади меня – этот чёрный, гнилой зуб в изогнутой улыбке границы. Случались ли подобные инциденты в моё отсутствие? В Новом Лондоне до меня не доходили подобные слухи, но, если это правда, скольким людям не посчастливилось оказаться на пути Фантома без охраны караульных? И сколько монстров целыми и невредимыми выбралось из мглы и теперь рыскает по береговой линии?

«Что, если один из них убил Отца?»

«Прекрати, – ругаю я себя. – Ты забегаешь вперёд, Мэррик».

Но кое-что ещё из слов Киллиана не даёт мне покоя по куда более личным причинам.

– Ты сказал, моя сестра наняла тебя? – уточняю я у него, пытаясь прогнать туман в голове. – Найм караульных является обязанностью Мэнор-Лорда, разве нет? Знал ли Отец о действиях Эсси?

«Он обещал мне подождать…»

Киллиан хмурится, переступает с одной ноги на другую, словно мой вопрос выбил его из колеи.

– Не хочу проявить бестактность, Перводочь, но думаю, что Мэнор-Лорд Силас… он не очень хорошо себя чувствовал последние месяцы перед кончиной, – он избегает встречаться со мной взглядом. – Мне не известны подробности, но с самого начала службы я получал приказы от вашей сестры.

– Папа был болен? Так вот почему его не стало – из-за болезни?

Камень у меня на сердце становится всё тяжелее, кажется, что сарказм в записке Эсси, которой она просила меня вернуться, более чем оправдан, если, уехав из Норланд-Хаус, я оставила её не только один на один с воспоминаниями об ушедшей матери, но и в ситуации, когда Отец медленно умирал.

– Мне кажется, что его проблемы были связаны скорее с головой, – Киллиан отвечает с запинкой. – Как я уже сказал, я не могу предоставить вам больше деталей, но в бараках поговаривают, что его подкосило горе от потери вашей матери.

«Ой». Меня затапливает волна стыда, густого, словно смола.

– Я… я не знала, что он так сильно страдал. Меня не было дома последние несколько месяцев – я жила у друзей семьи в Новом Лондоне. Если бы Папа только написал мне…

– Я не обвиняю вас в том, что вы уехали, Перводочь Мэррик, – прерывает меня Киллиан.

Его прямота притягивает. Несмотря на грубость манер, тон его на удивление мягок и любезен – так говорят священники, привыкшие выслушивать исповеди и отпускать грехи. Он смотрит на меня не таясь, искренне: теперь я вижу – реши я поверить ему свое чувство вины, вызванное отъездом, он бы меня простил. Идея соблазнительна, как тёплая ванна.

Сама мысль заставляет меня ощериться.

– И что вы хотите этим сказать? – бросаю я.

Его льдистые глаза пронзают меня иглой в самое сердце.

– Только то, что я сам далеко от дома. И я усвоил, что люди нашего круга не уезжают без особой на то причины.

На мгновение между нами повисает молчание. Я приоткрываю рот, чтобы ответить, и тут из-за горизонта доносится громкое пронзительное ржание – тишина переламывается, словно веточка под ногой. Киллиан поворачивается на звук и с облегчением выдыхает.

– Вот и они, – он вздыхает прежде, чем повернуться ко мне. – Позвольте мне сопроводить вас до дому, Перводочь.

Вслед нам раздаются вопли Фантомов.

Как и обещал Киллиан, остальные члены его полка прибыли вскоре после него – все верхом и вооружённые Истребителями Призраков. Сперва они окружили покрытую мглой часть обрыва и установили временную границу из пылающих палок, воткнутых в землю, после чего скользнули между ними в белёсую дымку с оружием в руках. Мы уехали до того, как они закончили охоту, но по опыту я знала – после того, как караульные отыщут все тела, будь то тела Фантомов или людей, живые или мёртвые (хотя последние встречались очень редко), они подожгут заражённую территорию, истребляя всё в надежде, что туман не вернётся.

Я вновь представила себе пограничные фонари, вспомнила, как туман льнул к ним, хотя всего несколько лет назад мгла не выходила за пределы пляжа внизу. Пусть сегодня людям удастся отвоевать кусок земли, сколько ещё мы уступим Серым Землям? Дюйм? Два?

Сколько ещё территории мы могли позволить себе отдать?

Когда за нашими спинами раздался первый выстрел, на меня внезапно нахлынула жалость. И полчаса не прошло с тех пор, как Фантом чуть не лишил меня жизни – тем не менее я никак не могла избавиться от шепотка в голове, который твердил, что их смерти нечего радоваться.

Убей меня тот монстр или я его – в конечном итоге всё сводилось к тому, что мы пожирали своих.

Обратный путь мы с Киллианом проделали в тишине. Мы ехали верхом на лошади, которую он реквизировал у своего товарища, мои руки неловко обвивали его за талию – всё это исключительно из соображений практичности. Однако после жёстких правил ухаживаний, что царили в Новом Лондоне, его тепло, согревающее меня, казалось мучительно интимным. В столице каждый флирт был как игра в шахматы: его необходимо было точно спланировать, выстроить стратегию, каждая сторона усердно двигалась к своей цели – чаще всего деньгам или статусу. Некоторые искали секса, хотя меня всегда пугали последствия, и я никогда не ввязывалась в подобные интрижки.

Вскоре по прибытии в Новый Лондон я усвоила, что любовь может привести к ошибкам, к небрежности – и то, и другое могло безвозвратно уничтожить репутацию девушки, рождена она в Мэноре или нет. А я неустанно трудилась над тем, чтобы к моей было не подкопаться: никаких действий, которые вызовут пристальные взгляды, и не дай бог, мои секреты проступят как пятна на платье.

Чтобы отвлечься, я разглядывала проплывающий пейзаж: маленькие домики, светившиеся изнутри огнями свечей, обихоженные пастбища, где тут и там встречались большеглазые коровы. Таким был Сассекс в моих воспоминаниях – картина пасторальной идиллии: безопасная, простая и скучная. Однако, как я ни старалась забыть, над мыслями подобно угольному дождевому облаку довлела сцена, в которой Фантом надвигался на меня, ощерив клыки.

Веки стали тяжёлыми и наконец опустились. «Туман бросается вперёд, словно кошка, обволакивает возницу…»

Плечи напряглись, и я заставила себя открыть глаза.

Киллиан слегка повернул голову в мою сторону, всего-то на один волосок.

– Вы в порядке, Перводочь?

Я жалею, что упомянула Отца и свой титул. Для меня он звучит как насмешка, напоминание о том, что я утратила, хотя Киллиан и не имеет ничего такого в виду.

– Я в порядке, – сдержанно отвечаю я.

Мои слова удовлетворяют караульного, он кивает в знак принятия и вновь переводит всё внимание на дорогу впереди.

– Мистер Брэндон, – звук собственного голоса меня удивляет. Я не отдавала себе отчёта, что собираюсь позвать его, пока его имя не сорвалось с моих губ. – Если вы не возражаете, могу я вас кое о чём спросить?

Впереди меня Киллиан кивает.

– Конечно, Перводочь.

Хотя мои руки по-прежнему обвивают его вокруг талии, я откидываюсь назад в седле, отматывая назад цепочку мыслей, пока не натыкаюсь на узел, который меня беспокоил.

– Я тут думала над тем, что вы сказали ранее – о том, что моя сестра созывает больше караульных. Меня удивляет, что эти новости не достигли Нового Лондона, – я беззаботно пожимаю плечами – жест, который не заметит ни окружающий пейзаж, ни невидящая спина моего собеседника. – В столице слухи обычно распространяются быстро, вот и всё.

Может, мне просто кажется, но я чувствую, как Киллиан напрягается в моих «объятиях».

– Перводочь Эстелла пожелала, чтобы набор солдат привлёк как можно меньше внимания, – медленно отвечает он. – Полагаю, она тревожилась о том, как провинция воспримет подобные новости.

– Да, но что сподвигло её предпринять столь радикальные меры в первую очередь? – осмелев, я давлю на Киллиана.

Он молчит и только крепче стискивает поводья, щёлкает ими и подгоняет коня. Выглядит он насторожённым: мне виден его профиль – челюсти плотно сжаты, как у загнанной в угол лисы.

Я же, напротив, гончая, учуявшая след.

– Прошу вас, сэр, – подталкиваю его я. – Вы должны понимать, насколько вся эта ситуация меня расстраивает. Я лишь хочу во всем разобраться.

Киллиан сутулится и долгое время ничего не говорит. Я боюсь, что потеряла его, но вот его голос звучит снова. На этот раз он мягче.

– Возможно, были и другие… инциденты… недавно, – говорит он, оглядываясь на меня. – Вроде того, через что прошли вы.

Мой пульс ускоряется, а в груди спирает дыхание.

– Были и другие прорывы?

Киллиан резко кивает. Воздух в груди вдруг становится прогорклым и щекочет лёгкие, словно дым.

– Как много?

Возможно, я зашла слишком далеко, в данный момент любой мой вопрос может перегнуть палку, но погоня началась, и я не желаю сдаваться.

Киллиан мешкает, его молчание пропитано эмоцией, которую я не могу прочесть. Но по тому, как она скользит по моей коже, я почти готова окрестить её страхом.

По спине пробегает дрожь, когда он откашливается.

– Простите, Перводочь, больше мне нечего вам сказать. – Вот она, черта – я её нашла и пересекла. – Вам следует поговорить с сестрой: она запретила нам обсуждать эту тему с кем-либо.

– Да, но… – начинаю возражать я, однако слова улетучиваются с языка, потому что мы оказываемся на вершине холма, и в закатном солнце я вижу его – вдали, подобно каменному левиафану, возвышается угловатый Норланд-Хаус. Зазубренная постройка на столетия старше, чем я, её дизайн служит единственной цели – устрашать. Раскинувшиеся в стороны крылья здания, возведённые в георгианском стиле каким-то дворянином ещё в до-Дымовую эпоху, загораживают заходящее солнце; арочные окна стоят наполовину в тени, словно сонные глаза под полуприкрытыми веками. Поместье – от выщербленного кирпича до кровельной дранки – сочного ярко-красного цвета. Алый сочится и прокрашивает сумерки, даже тени кровят липким и текучим багрянцем, что питает землю.

Я чувствую пульсирующее присутствие дома в атмосфере, живого, как внутренний орган. Вместе с этим чувством поднимается и ностальгия. Было время, когда я верила, что никогда не покину поместье, что оно является продолжением меня самой, как любой Дарлинг является продолжением одной-единственной линии, вечно растущей от одних и тех же корней. Но сейчас я чувствую, будто стою на чужой земле и только мечтаю о доме. Как только похороним Отца, я снова с ним попрощаюсь и в следующий раз вернусь уже под другой фамилией.

Спереди Киллиан едва заметно вздрагивает – я бы и не узнала, не прижимайся я к нему так тесно. Я краснею, глядя, как мои ногти нервно впиваются в его тело, словно когти. Я заставляю себя разжать руки и отодвигаюсь как можно дальше, не сводя при этом взгляда с поместья по мере нашего приближения.

Едва наша лошадь останавливается в конце извилистой гравийной дорожки, как двери Норланд-Хауса распахиваются. На пороге появляется молодая женщина, её длинные чёрные волосы выбились из пучка и развеваются на ветру, подобно тёмным лентам. Её тяжёлый взгляд врезается в меня, подобно массе холодного воздуха. Никогда бы не назвала свою сестру красивой. Но даже в простом траурном платье Эстелла выглядит внушительно, её угловатые черты остры и несглажены, тонкие губы и серые глаза одновременно внушительны и элегантны, как буря в самом разгаре.

– Итак, – произносит сестра, когда мы подходим ближе, и поднимает бровь, глядя на меня. Голос её тих и скрипуч – он проводит пальцем по позвоночнику и заставляет встать по стойке «смирно!». – Ты вернулась.

Она обводит меня взглядом с головы до ног, подмечает моё растрёпанное состояние и то, что приехала я без кареты.

– Если честно, я была уверена, что к этому моменту ты уже успеешь выбить из кого-то кольцо.

Невозмутимо я ловлю её взгляд, когда она вновь смотрит мне в лицо.

– Я взвешиваю варианты.

Киллиан тихонько покашливает. Вспомнив о нём, я краснею и поспешно слезаю с коня, бормоча благодарности, пока он разворачивает лошадь и удаляется – чуть быстрее, чем того требуют обстоятельства, по моему мнению.

Оставшись наедине, мы с сестрой неловко разглядываем друг друга. Случись наше воссоединение несколько лет назад, я бы уже, без сомнений, была в её объятиях. Однако после четырёх месяцев разлуки я странно себя чувствую в её компании. Она не подходит мне, словно детское платье, из которого я выросла.

Хотя точнее будет сказать – платье, которое я выкинула, сбежав из Норланда и оставив сестру один на один с горюющим Отцом, ворохом обязательств размером с провинцию и пустым поместьем, до краёв наполненным призраками нашей семьи.

«Поговаривают… его подкосило горе от потери вашей матери».

– Ну так что, мне здороваться первой? – от слов Эсси моё чувство вины трескается, и я сметаю его осколки, словно битое стекло. Со скрещёнными на груди руками, нахмуренными бровями и бледным лицом, она выглядит словно один из ангелов-мстителей Хранителя Света.

– Я думала, ты начнёшь, учитывая, как прекрасно ты попрощалась, – продолжает она. Повисает пауза, и губы её вытягиваются в тонкую линию, как будто она пытается сконцентрироваться. – Хотя погоди… забавно, но, поразмыслив, я не могу вспомнить, чтобы ты прощалась.

Вопреки себе я улыбаюсь.

– Привет, Эсси, – я делаю шаг в её сторону. – Я скучала по тебе.

Это правда. Я действительно скучала по ней, даже если в Новом Лондоне думать о ней было всё равно что слишком сильно вглядываться в собственную тень. Даже самые невинные воспоминания отсылали меня к темнейшим сторонам меня самой – моменту, когда я её покинула, – так что в конечном итоге я перестала. Однако, как и моя тень, Эсси по-прежнему шлейфом тянулась за мной, куда бы я ни пошла. Раз в несколько дней я подмечала её искаженный силуэт на стене во время какой-нибудь вечеринки – вспышку испепеляющего взгляда, кривую усмешку. Слышала обрывки её смеха.

Взяв Эсси под руку, я веду её ко входу в Норланд; мой голос опускается до шёпота, чтобы слуги не услышали.

– Мне нужно кое-что тебе поведать, – тихо говорю я. – По дороге в особняк произошёл… инцидент, – я замолкаю, поскольку следующие слова слипаются у меня в горле. – Эм-м-м… прорыв в границе. Моя карета заехала прямо во мглу.

«…бросается вперёд, словно кошка, обволакивает возницу…»

Я сглатываю.

– Возница убит, Эсси. Там был Фантом – он бы и меня достал, если бы один из твоих караульных не выстрелил прежде, чем монстр успел. Он сказал, его зовут Киллиан Брэндон, – тот мужчина, что сопровождал меня.

Эсси напрягается.

– Вот дерьмо, – шипит она.

Я резко поворачиваю голову в её сторону, должно быть, я не так расслышала – моя сестра, отличный дипломат, идеальная леди, ни за что бы не ругнулась. Но крепкое словцо снова слетает с её губ.

– Дерьмо. Уже три в этом месяце. Я думала, что дополнительные силы… – она умолкает и сжимает пальцами переносицу. Глаза блестят как у пациента с лихорадкой, в зрачках пылает отчаяние. Не знаю, чего я ждала – ужаса? симпатии? – но такая реакция, сам факт, что она в курсе, заставляет что-то внутри свернуться.

Слова Киллиана навязчивой литанией всплывают в голове. «Возможно, были и другие инциденты… она запретила нам обсуждать эту тему».

– Эсси, что здесь творилось с момента моего отъезда в Новый Лондон? Караульный сказал…

Она обрывает меня на полуслове, под её взглядом крохи моей решимости рассыпаются прахом.

– Не тут. Они ждут нас внутри: лакей сообщил нам о приближении твоей кареты. Я здесь, чтобы отвести тебя.

Почтение в её голосе заставляет меня задуматься. Гордость Эсси сопровождала меня с самого детства, а потому мне прекрасно известно, что Эстелла Дарлинг преклонит колена лишь перед немногими, и ни с одним из них я бы не хотела встретиться.

– Они? – медленно повторяю я. – Кто эти они?

Эсси открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент из главных дверей Норланда вылетает мужчина в чёрном. Я тут же его узнаю. Он протягивает ко мне свои длинные руки, на лице играет широкая беззаботная улыбка, какой улыбаются опытные хозяева, будто это мы его гости, а не наоборот.

При виде него ледяная вода устремляется по моим венам.

– Вот и она, собственной персоной, – он налетает на меня. – Милая Мэррик наконец-то вернулась домой.

Глава 3

Последний раз я видела Красного Герцога Сассекса, Томаса Дарлинга, в день его свадьбы, и тогда моя семья ещё была целой.

Я хорошо помню ту историю. За прошедшее время картинки того дня приобрели чересчур насыщенные оттенки в памяти – так краснеет яблоко перед тем, как начинает гнить. Церемония прошла прошлым летом, сразу после солнцестояния, одним долгим жёлтым вечером, который, казалось, никогда не кончится. Часы лениво расползались вокруг, как лепестки лютиков. Казалось, все люди Дыма собрались в Норланде по сему случаю, даже бальные залы Нового Лондона закрылись в предвкушении лучшей вечеринки сезона – брачного союза Дарлингов и Фолков, двух самых могущественных Мэноров нации. Было вино и танцы, люди праздновали великую любовь пары, их головокружительный роман – всё необходимое для создания волшебной сказки. Однако за украшениями и декорациями по залу ходили пересуды. Мол, бывшая фаворитка общества Крессида Фолк, внучка Мэнор-Лорда Элоди Фолк и застенчивая невеста моего кузена, стареет, что ей уже почти тридцать и она только сейчас обзаводится мужем, а детей у неё нет. Шептались о том, что она водила интрижку с женатым Румяным из дома Баллантайн, который был гораздо ниже её по статусу; и о том, что её семья желает получить больший доступ к лесным угодьям Сассекса, а выгодное замужество поможет им восстановить репутацию, подпорченную интрижкой.

Конечно же, напрямую об этом не говорилось – по крайней мере, не в моём присутствии. Но в тот день я видела, как под тонкой тканью платья Крессида напряглась, идя к алтарю, словно она шествовала в клетку и услышала, как за ней только что захлопнулась дверь.

Гравий вгрызается в тонкие подошвы моих туфель, пока я стою и смотрю, как Том приближается. Аккуратно уложенные каштановые волосы и тёплые коричнево-чёрные глаза делают его куда более похожим на моего Отца, чем я, хотя мои черты всё же ближе к семейным, нежели иссиня-чёрные локоны Эсси, чей цвет считается плохим предзнаменованием. Однако если мой Отец выглядел устрашающе даже в ночной рубашке, деньги жены и относительная безопасность Норрина, где Том и Крессида поселились после свадьбы, сделали моего кузена мягче. Я оглядываю его выглаженный угольного цвета пиджак и отполированные ботинки – и то и другое смотрится куда лучше, чем потёртые мешковатые наряды, которые он носил до свадьбы, – и на мгновение задумываюсь, предупредил ли кто Крессиду, что ей стоит потуже затягивать шнурок на кошеле с деньгами и не выпускать его из рук.

Во благо их обоих, я надеюсь, что да. Хотя я не провела и минуты с ним, Том мне кажется куда счастливее, чем до моего отъезда в Новый Лондон – он радуется и смеётся как мальчишка из моего детства. По мере взросления тот паренёк выцветал, как стареющая картина – его беззаботный фасад осыпался кусочек за кусочком, пока не остались лишь блёклые и хрупкие, словно скорлупа, частицы. После последней встречи с Отцом мне казалось, что тот мальчишка ушёл насовсем.

Но вот он стоит передо мной – воскресший и целый! Здесь.

«Как ему удалось приехать раньше меня?» Норрин находится по меньшей мере в двух днях езды от Сассекса. Даже если Том получил весть о смерти Отца одновременно со мной, он всё ещё должен быть в дороге.

Словно почуяв мой скептицизм, Том обходит Эсси и заключает меня в крепкие объятья, двигается он абсолютно нескованно, как человек, которому за всю жизнь ни разу не приходилось самостоятельно принимать решения.

– Как восхитительно снова тебя увидеть, – говорит он. Несмотря на мрачные обстоятельства нашего воссоединения, его слова звучат почти как правда.

На какой-то момент я растворяюсь в его объятьях, после чего аккуратно высвобождаюсь.

– И тебя, – отвечаю я. – Хотя должна признать, я не ожидала, что мы встретимся так скоро.

Том смеётся.

– О, Кресс и я прибыли вчера вечером, – говорит он радостно. – Повезло, что твоя сестра написала нам вовремя: мы уже направлялись в Сассекс, когда получили весть о смерти Силаса. В противном случае она была бы тут совсем одна-одинёшенька – ни души, чтобы составить компанию.

Он хлопает Эсси по плечу.

– Очень вовремя, да?

Я морщу нос – странный выбор слов, когда мы обсуждаем смерть моего Отца, – но вместо того, чтобы поправить себя, Том поворачивается к входным дверям.

– Идёмте, – понукает он и жестом зовёт вперёд. – Кресс ждёт вас в столовой. Она решила, что горячий ужин не помешает после долгого путешествия, вот такая она у меня заботливая.

«Кресс». Услышав её прозвище во второй раз, я стискиваю зубы. Это уменьшительно-ласкательное имя слишком мягкое для столь внушительной женщины, и пускай Новый Лондон считал, что она уже отцвела, Крессида Фолк-Дарлинг – особа исключительно грозная. Вот почему меня так удивило, когда объявили о её помолвке с моим кузеном. В течение долгого времени считалось, что Крессида станет Вместилищем своей бабушки, по крайней мере до тех пор, пока скандал не поставил всё под угрозу. Величайшим же достижением Тома до свадьбы была способность проехать верхом, осушив залпом бутылку вина. Будучи единственным ребёнком, он провёл молодость за игорным столом, проматывая состояние своего покойного Отца – моего дядюшки – в Новом Лондоне, и изредка заглядывал в Хаус за тем, чтобы мой Отец вытащил его из очередной финансовой заварушки.

Я ненадолго ныряю в воспоминание: Том и Отец во время последнего визита Тома в Норланд за несколько месяцев до их помолвки с Крессидой. Из-за бури казалось, будто на поместье опустилась ночь, предзакатные розовые тени приобрели фиолетовый оттенок. Я шла мимо кабинета Отца, когда моё внимание привлёк гул тихих голосов – слов было не разобрать, но интонации были возбуждёнными. Ведомая любопытством, я шагнула к дверям, оглядываясь по сторонам на случай, если Эсси была поблизости, чтобы сделать мне выговор за то, что я подслушиваю.

И тут дверь в кабинет с треском распахнулась. На пороге стоял Том, прямо-таки злодей, соскочивший со страниц готического романа, которые я прятала под матрасом и читала втихаря. Каштановые кудри были растрёпаны, но не щеголевато и игриво, как он любил, – они торчали в разные стороны, словно он пытался вырвать пряди. Позади него я увидела, что из-за письменного стола встал Отец и попытался протестовать, но Том захлопнул дверь посреди фразы.

– Том, – заикнулась я. – Что…

Кузен перебил меня.

– Он думает, я склонюсь перед ним, – прошипел он, выражение его лица было одновременно перекошено от ярости и ничего не выражало. В результате я смотрела на него и не понимала, обращался ли он ко мне или… или мыслями он был где-то далеко, в месте, полном демонов. – А вот и нет. Я этого не сделаю. Пока он выставляет свою жену-простолюдинку на всеобщее обозрение и пытается продать меня – меня, свою кровь – с аукциона, как какую-то там овцу на убой, – он рыкнул с таким злобным отчаянием, что у меня волоски на руках встали дыбом. – Будь мой отец здесь…

Он внезапно развернулся, когда мой собственный Отец ворвался в коридор, отогнал меня прочь и зашептал что-то Тому так, что я не могла расслышать. Я прекрасно знала, что не стоит и пытаться расспросить Отца о том, что они обсуждали с Томом и что так расстроило моего двоюродного брата, однако когда я в следующий раз увидела Тома, волосы его были привычно зачёсаны назад и аккуратно уложены, он стоял в конце прохода и ухмылялся своей будущей жене, шедшей ему навстречу.

Тогда оказалось совсем несложно догадаться о правде, скрывавшейся за свадебными клятвами: брак моего кузена, скорее всего, устроили в какой-нибудь пыльной гостиной и подкрепили рукопожатием прежде, чем дело дошло до поцелуев. А безоговорочная поддержка моего Отца по отношению к племяннику на деле оказалась не страховкой, на какую рассчитывал Том, а паутиной из невидимых нитей, призванной его поймать.

По крайней мере, в последнем я могла бы ему посочувствовать.

Путь от подъездной дорожки до столовой я едва замечаю. Внутри особняка прохладно и влажно, коридоры представляют собой собрание деревянных панелей и вечернего мрака. Как и в случае большинства Мэноров в Дыме, владельцы-аристократы Норланда оставили поместье с пришествием мглы; позже, придя к власти, мои предки забрали особняк себе и переделали под собственные цели. Дарлинги вот уже два столетия живут в особняке, но порой, когда свет в коридоре падает особым образом, я могу поспорить, что вижу тени его прошлых обитателей, зависших в воздухе, как горстка пыли. Порой я испытываю странное чувство, будто кто-то вторгается – так бывает, когда живёшь в древнем месте и исследуешь закоулки, отстроенные не твоими руками. Дом для меня загадка, которую я так никогда полностью и не разгадала.

Стоит мне ступить за порог столовой, как перемена атмосферы выдёргивает меня из размышлений, словно всё вокруг меня внезапно притянул новый центр гравитации. А точнее, женщина, что чинно сидит во главе стола с чашкой чая в руке, изящная и мрачная в траурном платье, словно кошка, поджидающая добычу.

Не хочется признавать, но Крессида Фолк-Дарлинг носит смерть с апломбом. Чёрное платье льнёт к её плечам, низким вырезом обрамляет грудь и волнами полуночного сатина струится от талии. Густая копна коричневых волос изящно уложена на макушке, её кожа лучится, словно капли росы в угасающем вечернем свете. На запястьях повязаны две красны ленты – новое модное веяние среди Мэнор-рождённых леди. Даже элите известно, что здесь твой статус определяется кровью.

Сердце сбивается с ритма, пока я смотрю на неё. Стул, на котором она восседает, принадлежит …жал моей маме всю её жизнь. С её кончины никто – даже моя сестра – не садился на него; хотя мы не поднимали эту тему, полагаю, мы все чувствовали, что занять её место будет святотатством, сродни тому, чтобы надеть одно из маминых платьев или воспользоваться её румянами. Глядя на Крессиду, сидящую на нём, я чувствую себя грязной, кожа нагревается и зудит, словно её покрыли скверной. Да как она смеет…

– А вот и ты, Мэррик. Эстелла сказала, что ты скоро будешь, – свойственница окидывает меня быстрым взглядом карих глаз, прежде чем те останавливаются на моём лице. Она смотрит на меня так пристально, словно бросает вызов – выдержишь или отведёшь взор, а может, сперва одно, потом другое. – Ты приехала из Нового Лондона, не так ли? – спрашивает она. – Я вот только что дочитала последний выпуск «Тост». Похоже, сезон прошёл для тебя успешно, – она ухмыляется. – Мне жаль, что пришлось прервать твои… усилия… в связи со столь скорбными обстоятельствами.

Рядом со мной сестра теребит платье, уставившись в пол, что совершенно мне не помогает. Её учтивость вызывает во мне волну возмущения. Почему она не остановила Крессиду, отчего с такой лёгкостью отказалась от родительского наследия? Хочется накричать на неё, потребовать, чтобы она перестала стоять там безвольной тряпичной куклой и начала действовать. Более того, я хочу потребовать объяснений – с чего она вообще пригласила нашего кузена с женой в Норланд, когда меня она вызвала только потому, что не стало отца.

Вместо этого я откашливаюсь.

– Полагаю, траур по отцу очень даже весомая причина, чтобы прерваться. Хотя, боюсь, путешествие сюда не прошло гладко. На границе вдоль побережья случился прорыв. Серые Земли поглотили мою карету, – я делаю паузу для драматического эффекта. – Я бы умерла, если бы один из наших караульных не проезжал мимо.

С мелодрамой я чуть перегнула палку, но в результате получила желаемую реакцию. В ответ на мои слова Крессида мрачнеет и хмурится.

– О боже, – сдержанно шепчет она. – Какой ужас. Пожалуйста, присаживайся, поешь – тебе наверняка нужно восстановить силы после такого испытания.

Рассеянно она машет рукой куда-то в конец залы. Я вздрагиваю, когда три служанки – серьёзные и едва заметные в своей блёклой серой форме – отлипают от стены по её команде и спешат к нам, чтобы отодвинуть стулья. Обслуживающая меня девушка с одутловатым лицом мне совершенно незнакома, выполняя свои обязанности, она смотрит в пол.

По шее пробегает дрожь, когда я сажусь. Мне не по себе. С каких это пор наши служанки выполняют приказы моей свойственницы? Краем глаза я подмечаю, как Эсси садится в кресло и чинно складывает руки на коленях, как послушный ребёнок, ожидающий проверки матери. В желудке всё переворачивается.

– Чашку чая для Перводочери, Делайла, – раздаёт инструкции Крессида, явно не замечая моего дискомфорта. – Может, супу?

Взволнованно кивнув головой, служанка позади меня поднимает с центра стола тяжёлый чайник, на котором изображены парные лисьи хвосты, и наполняет мою чашку. Капелька кипятка срывается через край, пока она наливает, и падает мне на запястье. От внезапной боли я шиплю и тем самым ещё больше пугаю служанку, так, что половина напитка выплёскивается из чашки и льётся на блюдце. Сам чай знакомого розовато-красного оттенка, словно кто-то заварил розовые лепестки или разбавил кровь.

Я осторожно пододвигаю к себе чашку, подношу к губам и делаю маленький глоток. В Мэнорах чай из верескоцвета ценится больше всего за свою редкость и высокую цену, а также необычный цвет, причиной которому служат алые листья, в честь которых растение и получило свое название. На вкус чай горький, терпкий и немного кислый, словно на язык мне выдавили сок свежего лимона, и пусть я пила этот чай с детства, его кислота прошибает меня сейчас. Отец обожал чай из верескоцвета и дразнил маму за её простонародный вкус, когда она выбирала более сладкие сборы, например, из кустяники. «Ты теперь Мэнор-рождённая, любовь моя, – говаривал он. – И пить ты должна как Мэнор-рождённая».

Проглотить чай стоит усилий.

Как только мы все устроились, Крессида прогоняет служанок обратно на их посты и поворачивается к нам. То, как она взглядом окидывает комнату, напоминает мне мою старую гувернантку – та всегда искала, к чему бы прицепиться, будь то нервный жест или что-то, что выдаст твою неготовность к уроку.

Я совсем не удивляюсь, когда внимание Крессиды останавливается на мне.

– Ты в порядке, Мэррик? – спрашивает она, а пальцы теребят салфетку. – Выглядишь бледной – ты не пострадала во время атаки?

Я собираюсь с духом, расправляю плечи.

– Совсем нет, – отвечаю поспешно. – Я в полном порядке, – медлю, затем, учуяв возможность, выпаливаю: – Просто прорыв меня несколько встревожил. Караульный, пришедший мне на помощь, намекал, что то был не первый случай за последние месяцы. А он – Тюдор по рождению и служит караульным у тебя, – я поворачиваюсь к Эсси и с укором смотрю на сестру. – Не потрудишься объяснить?

Отвечает мне Крессида, стук её ногтей об изящную ручку чашки притягивает моё внимание.

– Вдоль сассекской границы действительно случались инциденты в последнее время.

Я подаюсь вперёд, готовая выпалить очередной вопрос, но она выставляет перед собой руку.

– Пожалуйста, позволь мне закончить. Те инциденты, о которых ты говоришь, и послужили поводом для нашего с Томом приезда изначально. К счастью, большинство случаев произошло в ненаселённых районах, благодаря чему нам удалось держать простых людей в неведении, хотя в ряде деревень начинают ползти слухи. Что же касается караульных из других домов, – она кивает в сторону Эсси, – я аплодирую твоей сестре за её решение. Несомненно, последние события доказали, что войска Дарлингов не справляются в одиночку с охраной границы, даже если не учитывать недавние превращения. Нам кажется…

– Нам, говоришь? А разве все мы участвовали в этой беседе? – я резко перебиваю свойственницу, внутри меня раскалённой нитью разворачивается гнев. Плечи напрягаются, я снова перевожу взгляд на сестру. – Последние месяцы я жила в Новом Лондоне, а не где-нибудь у далекого принца с Каэла. Ты могла мне написать в любое время. Так почему же я не получила ни весточки?

– Потому что ты уехала, Мэррик, – Эсси отвечает мягко, но мгновенно. Не раздумывая. Её серые глаза наконец встречаются с моими, и в них виднеется сталь; вдали от дома я и забыла, как её осуждение может прожечь дыру в человеке и пылающим углём осесть в его груди до тех пор, пока он не станет считать его частью себя. – Ничего не объяснив, если ты помнишь, – продолжает она. – Зачем мне было тебе писать, когда ясно, что ты не желаешь быть частью этой семьи…

– Я должна была уехать, – вклиниваюсь я. – И ты бы знала почему, если бы потрудилась спросить, но ты просто замкнулась в себе, как обычно. Да запертый сундук оказался бы более общительным, чем ты.

– Могла бы, по крайней мере, закончить траур по матери прежде, чем сбегать на поиски мужа…

– Девочки, хватит.

Отрывистая фраза Крессиды прерывает возражения Эсси, и мы обе смолкаем. Она вздыхает, и этот жеманный звук напоминает мурлыканье кошки, затем свойственница делает глоток чая. Её длинная шея остаётся гладкой ровно два счёта, после чего она сглатывает – у меня возникает впечатление, будто она разыгрывает время, как выпавшие ей карты, выжидая, когда всё внимание снова будет обращено к ней и можно будет сбросить следующую. Когда она вновь открывает рот, накатывает облегчение.

– Эстелла, дорогая, боюсь, мы отклонились от темы. Полагаю, ты ввела Мэррик в курс дела относительно Отца? – бровь Крессиды изгибается. – Жизненно важно, чтобы все члены семьи получили одно и то же послание, иначе слухи… станут неконтролируемыми.

Эсси открывает рот, её щёки заметно бледнеют.

– У меня… не было времени, – бормочет она. – Мне казалось, будет неверным доверять информацию бумаге, вдруг Ивсы попросят взглянуть на письмо по прибытии.

Её терзают сомнения, глаза виновато бегают по зале, порой останавливаясь на мне. В голову приходит только одна тема, способная вызвать такую реакцию у сестры, – та, из-за которой четыре месяца назад я сбежала.

«Она боится сказать тебе правду». Тихий шелест в моей голове словно сальное прикосновение. «Она испытывает к тебе жалость за то, что Отец выбрал её, а не тебя для передачи титула».

– Если ты о том, кто станет Вместилищем Отца, – твёрдо заявляю я, обращаясь ко всем в комнате, – то его позиция была мне известна давно. Он практически открытым текстом сказал мне, что намерен выдвинуть кандидатуру Эсси в качестве наследницы прежде, чем я уехала в Новый Лондон. Это одна из причин, по которой я решила дебютировать в этом году.

Мои слова резки, но честны. Места в Мэноре присваиваются вне зависимости от пола и не по праву рождения – напротив, все дети Мэнор-Лорда имеют права получить родительский титул. Как можно догадаться, в результате несколько братьев и сестёр могут бороться за пост главы семьи, поэтому чтобы процесс оказался менее кровавым, большинство Мэнор-Лордов выдвигают преемника – того, кто примет титул наследника или Вместилища, – и этот отпрыск занимает их место после кончины.

Вместо этого Отец дал мне надежду. Он готовил Эсси и меня параллельно и пальцем не пошевелил, когда между нами развивалась неприязнь, а наша детская дружба загнивала. Он предложил нам обеим мир, а затем, в рамках одной беседы, украл его у меня.

«Ты никогда не станешь Мэнор-Лордом, Мэррик».

Ногти впиваются в ладони, и я сосредоточиваюсь на боли, а не на слезах, которые вот-вот выступят в уголках глаз. Даже месяцы, проведённые вдали от дома, не способны разбавить отцовские слова. Его признание до сих пор пощёчиной обжигает щёку, оставляя красный след. Я всё ещё вижу, как он сидит, сгорбившись в своём любимом кресле, положив ладони на стол, с угрюмым выражением лица, пока я плачу и умоляю его объяснить.

«Никогда, Мэррик. Никогда».

Отбросив воспоминание, я окидываю взглядом молчащих людей за обеденным столом.

– Ну и? – я подаюсь вперёд на стуле с жёсткой спинкой. – Я права или нет? Пожалуйста, не пытайтесь щадить мои чувства – Отец точно не старался.

– Да, – тихо отвечает Эсси, переплетая длинные, изящные пальцы на коленях. Её взгляд скользит мимо, когда я пытаюсь его поймать. – Я – Вместилище Дарлингов. Отец сообщил мне о своём решении за несколько дней до смерти, – говорит она. – Прошлой ночью мы с Крессидой отправили весть Совету Смертных.

От её подтверждения в груди разливается боль – пурпурная агония, как будто надавили на старый синяк. «Так, значит, он не врал». Я никогда не верила, что он лжёт, но чем больше времени я проводила в Новом Лондоне без каких-либо вестей о том, что Отец объявил наследника, тем труднее было перестать желать этого. И думать о том, что, быть может, он передумал.

– Хорошо, – я сглатываю, смаргиваю непролитые слёзы, из-за которых картинка размывается по краям. – Я рада, что он успел сообщить тебе о своём выборе перед смертью. Передача власти будет теперь куда проще.

Подбородок Эсси дрожит.

– Мэррик, я…

Я зажмуриваюсь и делаю глубокий вдох. Вижу, что она собирается извиняться, слышу это по тому, как дрожит её голос, и мне кажется, я не выдержу, если она это сделает. Кости кажутся мне хрупкими, словно я целиком сделана из бумаги и струн, а моя гибель неизбежна, как очередная буря.

– А как именно он умер? – внезапно спрашиваю я. Открыв глаза, я встречаюсь взглядом с испуганной Эсси, сердце колотится о лёгкие. – Отец, его убили во время одного из прорывов? В твоей записке об этом ни слова.

– Мэнор-Лорд Силас покончил с собой утром в прошлую пятницу, – голос Крессиды не выдаёт эмоций, она по-прежнему держит в руке чашку чая. – Он отправился на могилу твоей матери, как часто делал, а дойдя до границы поместья, шагнул во мглу без Истребителя Призраков. Твоя сестра это увидела и рванула следом, но к тому моменту, когда она ступила на Серые Земли, Фантом её опередил.

«Покончил с собой. Твоя сестра видела, как он… Фантом».

Смысл её слов медленно доходит до меня: сперва понимание расцветает в моём разуме, затем в теле и, наконец, наносит злобный удар прямо в сердце. Я смутно осознаю, что слева от меня Эсси шепчет ответ мне на ухо, биение её слов словно барабанная дробь, при этом я не могу разобрать и слова.

Крессида во главе стола хмыкает. Даже столь мягкий звук царапает мою плоть, словно мне обнажили нервы.

– Для всех остальных членов Мэнора будет лучше, если ты бережно отнесёшься к этим сведениям, – говорит она вкрадчиво, и только тогда я вижу в ней светскую даму: она обращается с властью как с ажурным носовым платком – символом изысканности и утончённости. – Как я уже говорила, очень важно правильно подавать информацию, чтобы простолюдины не взбунтовались.

Я молча наблюдаю за тем, как её внимание сосредоточивается на чём-то за моей спиной, губы растягиваются в вежливой улыбке, а голова склоняется, приветствуя приближающуюся особу.

– Ну что ж, – продолжает она. – Полагаю, ужин подан.

Глава 4

Вот что мне известно о том, как возникли Мэноры.

Всё началось с изменения, а оно пришло вместе с туманом с океана. В тумане как таковом нет ничего необычного для островной нации вроде Великобритании, но эта белая дымка не развеивалась – она распространялась по гаваням, холмам и долинам, оседала в городах. Шли дни, а мгла ползла дальше в глубь острова, несколько смельчаков отправились в туман – попытаться отбить утраченные земли.

Вернулись они другими.

С веками мы выяснили, что мгла поглощает свою жертву медленно: в течение нескольких недель она нарывает в телах жертв, после чего забирает их целиком – мозг и душу. Симптомы не менялись с поколениями: от начала и до конца процесс занимает чуть больше двух недель. Сперва начинается гниение: тонкие линии, напоминающие бледную мохнатую плесень, расцветают под кожей поражённого и извиваются вдоль вен. Следом мгла подчиняет себе мозг – она искажает сны, придавая им странные, богомерзкие формы. Последними сдаются глаза – зрачки набухают белёсой пустотой, одновременно столь естественной и совершенно чуждой. Именно в этот момент традиционные жажда и голод уступают более жестокой нужде в человеческой плоти – плоти тех, кого ранее они называли своими братьями.

С младых лет каждому ребёнку в Дыме снова и снова повторяют, что сопротивление бесполезно. Все, кого прибрала мгла, в конечном итоге подчиняются и бегут в белизну, как младенцы тянутся к материнской груди. Из неё они возвращаются изменёнными.

Монстрами.

Мои предки назвали их Фантомами, потому что такими они им виделись; словно трупы были не чем иным, как вместилищем для дымчатой силы, призрака-кукловода, управляющего телом изнутри.

Мои предки уничтожили столько, сколько могли. Они считали, что этого хватит.

Но очень быстро они осознали, что их попытки тщетны. Они могли убить множество монстров, но стоило мгле продвинуться на дюйм, и она порождала новый выводок, изменяя любого, до кого дотягивались её голодные руки. Аппетит у неё был непомерный, её способность охотиться – бескрайняя, как у ревнивого божества; она всех нас звала в свои объятья. А тех, кто не подчинялся, она преследовала.

Вот как она нас любила. Как любит до сих пор.

А затем, посреди всего этого хаоса, возникли Мэноры. Двенадцать семей, одарённых иммунитетом к прикосновению Серых Земель, единственные, кто мог входить во мглу и возвращаться из неё неизменёнными. Именно Мэноры подметили, что после трансформации Фантомы способны бродить за пределами мглы не дольше четверти часа – по прошествии этого времени им требовалось вновь занырнуть в бледное брюхо тумана, подобно рыбе, что, выпрыгнув из реки, должна вскоре в неё вернуться. Именно они воспользовались этим знанием и обратили его в оружие, которое отогнало туман прежде, чем он поглотил страну целиком. Вместе с небольшой частью населения, что сбежала внутрь острова, дабы избежать прикосновения Серых Земель, мои предки установили первые пограничные фонари, сконструированные так, чтобы они сдерживали мглу и не выпускали Фантомов, а затем они воздвигли поселения и города.

Черпая храбрость у предков, каждое последующее поколение Мэнор-рождённых укреплялось в своей вере, произрастающей не только из чистоты нашей крови, но и из нашего имени и места в мире. Кто бы ни возглавлял род Дарлингов, наш Мэнор – это живое существо, учреждение, которое существует в самих телах его членов. Дитя Мэнора не может утратить право на своё наследие, как не может потерять себя.

«Айрлэнды. Фолки. Кэшмары. Ваннетты. Кэррингтоны. Сэвэджеры. Тюдоры. Айбы. Баллантайны. Варчайлды. Сэйнты». Одиннадцать родов, одиннадцать семей, которым поручили защищать своих людей от мглы.

И двенадцатый Мэнор, мой собственный, – Дарлинги. Мэнор, что скармливал себя чудовищам, которых поклялся уничтожать.

«Мэнор-Лорд Силас покончил с собой утром в прошлую пятницу…»

«…его подкосило горе от потери вашей матери…»

Я открываю глаза.

Ночь окрасила мою комнату в цвет индиго. По тому, как тишина шерстяной занавеской висит вокруг меня, я инстинктивно понимаю, что время позднее, – предрассветные часы, когда тьма столь всеобъемлюща, что ловит тебя, как паутина муху, когда время плавится, а само понятие дня кажется невозможным.

Вот уже несколько часов я кочую между сном и явью и каждый раз просыпаюсь ещё более истощённой. После неловкого, провального ужина, во время которого никто ничего не ел и ещё меньше говорил, Крессида разогнала Эсси, Тома и меня, словно стайку тараканов зажжённой щепкой, требуя, чтобы мы собрались вновь следующим утром, дабы обсудить «дальнейшие шаги». Я двинулась следом за Эсси в сторону её комнаты в отчаянной попытке получить хоть какое-то объяснение – услышать причину, которая оправдала бы финальный, фатальный ход нашего Отца, – но она закрыла дверь у меня перед носом прежде, чем я успела сказать хоть слово, держа в руке чашку остывающего чая из верескоцвета, единственного компаньона, которого она готова была впустить в свои покои.

В горле встаёт ком. Отказавшись от попытки уснуть, я выскальзываю из-под простыней и босыми ногами шлёпаю по полу к стене, выходящей в сад, мимо нераспакованного дорожного сундука у подножья кровати, который караульные вытащили из брошенной кареты и доставили в мою комнату, пока я ужинала. Три панорамных окна открывают вид на задний двор: лунный свет купает извивающиеся изгороди и розовый сад в голубовато-серебряном свете, который заставляет меня думать о прикосновении мокрой травы к шее и вкусу росы на языке, о секретах слишком деликатных, чтобы они увидели утро. Вдали, где территория заканчивается крутыми прибрежными обрывами, прилежно горит баррикада из фонарей, ограждающая нас от щупалец мглы, что танцуют вокруг огней, словно мотыльки.

За ними лишь туман.

Я тру глаза, голова плывёт. Стоит моргнуть, и кажется, что Серые Земли приближаются, наступают, окружают меня, словно стадо пушистых овец своего пастыря. На руках выступают мурашки от воспоминания о прикосновении тумана – каким влажным он был, когда Киллиан Брэндон вытащил меня из кареты ранее тем вечером. Как туман бы ворвался в меня, заполнил горло и ноздри ватными пробками, стоило бы мне опустить маску хоть на мгновение.

Лёгкие сжимаются, и внезапно я понимаю, что не могу оставаться в своих покоях одна. Мне нужен тот, кто сгладит мои страхи, заверит меня, что солнце взойдёт и я буду в порядке, а мир народится вновь и наполнится надеждой.

Мне нужна моя сестра.

Пока я не передумала, я подбираю с пола тонкую шаль и заворачиваюсь в неё, радуясь теплу. Я направляюсь к двери, медленно открываю её и выскальзываю в предрассветную тишину холла.

Коридор без окон напоминает пещеру, а у меня даже свечки нет, чтобы осветить путь: темнота впереди напоминает открытую пасть. В полумраке я едва различаю приглушённые цвета гобеленов на противоположной стене: Фантомы с кожей цвета кислого молока, их уродливые черты ещё больше искажены от боли, пока голодное пламя пожирает их. Лица обращены ко мне, пасти раззявлены в вопле, а мои предки горделиво стоят в стороне и наблюдают с почти злобными улыбками.

Над ними, вдоль потолка, рыскают вырезанные из дуба лисы. Их ощеренные клыки черны, словно сотканы из самой ночи.

Я вздрагиваю. Что-то в этих полотнах есть истерического, как будто они способны свести зрителя с ума, если глазеть на них слишком долго.

К счастью, комната Эсси всего лишь дальше по коридору, и я достаточно часто ходила этим маршрутом, чтобы ноги доставили меня туда без труда. Через несколько мгновений её дверь выскакивает на меня из темноты, позолоченная ручка сверкает тусклым золотом.

Я поднимаю кулак и аккуратно стучу по дереву.

– Эсси, – зову я, чувствуя себя немного глупо – будто я снова ребёнок, который бежит в комнату старшей сестры, чтобы спастись из лап кошмаров. Проходит мгновение, из-за двери не доносится звуков движения, поэтому я пробую снова, на этот раз с большей силой. – Эсси, ты спишь?

Ничего. Промозглый сквозняк со стоном проносится по старым костям особняка, извивается вниз по коридору, заставляя меня плотнее закутаться в шаль. Меня всегда было трудно разубедить, так что я стучусь в третий раз – отвечает мне тишина. «Неужели она меня не слышит?»

Я делаю шаг назад и вглядываюсь в дверь. Часть меня, готовая сорваться из-за недостатка сна, понукает меня вернуться в кровать и оставить все расспросы до утра, но, возможно, я всё ещё боюсь страшных снов, потому что не могу сдвинуться с места, хоть и пытаюсь.

Беспомощно я протягиваю руку и хватаю дверную ручку. Поворачиваю её.

Она не поддаётся больше чем на четверть дюйма. Заклинило? Я дёргаю сильнее, насколько могу, но всё безрезультатно.

Значит, не заклинило. Заперто.

Пульс ускоряется, меня начинает трясти от волнения. Зачем Эсси запирать дверь? Неужели она догадалась, что я попытаюсь её разбудить, и приняла меры, чтобы не говорить со мной? Я нагибаюсь и гляжу в замочную скважину, но вижу только кусочек бугорка, похороненного под кипой одеял.

В расстроенных чувствах я отодвигаюсь и только тогда замечаю.

В конце холла из темноты появляется белое лицо, глаза большие и луноподобные. Оно движется в мою сторону, приближаясь слишком быстро.

Глава 5

Бледный рот фигуры кривится в мрачной гримасе; приближаясь, фигура злобно глядит на меня. Блики кисло-оранжевого света, исходящие от фонаря, что она держит перед собой, ложатся на лицо. Мерцание свечи внутри заставляет тени дико танцевать на её лице, ещё больше искажая нахмуренные черты и звёздами сверкая в белых глазах.

От удивления я отшатываюсь назад, ударяясь босыми ногами о стену.

– Ты так весь дом разбудишь.

Обращённый ко мне голос принадлежит мужчине, он сдержанный и ровный, как лёгкое прикосновение ладони в темноте. Всё ещё паникуя, я сглатываю крик, когда он подходит ближе и поднимает фонарь, чтобы лучше осветить лицо.

Свеча выхватывает больше деталей. На меня глядит Киллиан Брэндон, одетый в ту же форму, что была на нём, когда он вытащил меня из заполненной мглой кареты; его карий глаз серьёзен, а другой, морозно-голубой, как морской лёд, подмигивает в свете лампы.

– Ты, – я почти шепчу, не веря своим глазам.

За прошедшие двенадцать часов моя жизнь стала казаться чем-то нереальным: я не отдавала себе отчёта в том, насколько жду, что этот паренёк вновь появится и подтвердит – всё, что мы пережили, не просто ещё один дикий плод моей фантазии.

На лице Киллиана не отражается никаких эмоций – я подмечаю, что моё повторное появление его, кажется, не тронуло.

– Почему вы не в постели, Перводочь?

Когда он говорит, толстый шрам на шее натягивается сильнее. Внезапно кровь горячеет от стыда, а на щеках проступает краска. Как нелепо я, должно быть, выглядела мгновение назад, когда отшатнулась от него, словно он какой-нибудь монстр, преследующий меня.

– Я… я не могла уснуть, – отвечаю и указываю на свою ночную рубашку в качестве слабого доказательства. Румянец на щеках становится ярче, когда я замечаю, как взгляд Киллиана задерживается на сорочке, скользит вверх и вниз по моему телу. Я хватаюсь за ткань и тяну складки вперёд, словно могу запахнуть наряд и тем самым защититься, – Киллиан тут же отводит глаза и быстро моргает.

– Что вы здесь делаете? – с нажимом говорю я, и глаза сужаются до щёлочек. – Возможно, со времени моего отъезда что-то и поменялось, но последний раз, когда я проверяла, бараки караульных находились далеко от спальни моей сестры.

Хотя в полумраке сложно разглядеть, мне кажется, что на шее караульного проступают розовые пятна, и от этого в груди разгорается гнусное чувство самоудовлетворения. «Видишь? – хочется сказать мне. – Я тоже могу выбить тебя из колеи».

– Я и ещё несколько человек на смене патрулируем в этом крыле особняка, – отвечает он спустя мгновение, кивая в сторону дверей Эсси. – Перводочь Эстелла думает, что дополнительная охрана принесёт ей покой после всех этих прорывов. И после того, что стряслось с момента…

Он замолкает, и его взгляд снова падает на меня. Достаточно одного беглого взора, чтобы прочесть чувство вины на его лице, сочащееся из глаз, и я уверена – он знает. Пожалуй, все в Норланде знали, кроме меня.

Я с трудом сглатываю и не даю вырваться наружу эмоциям, что грубо прокатываются сквозь меня: стыд моего незнания, злость на Эсси, которая закрылась от меня. А где-то в глубине, под ними, словно второе сердце, пульсирует боль.

– Ты видел, как всё произошло? Как он… вошёл в туман? – шепчу я. Голос хрипит, как будто в горло мне напихали грязи.

Губы Киллиана разглаживаются, рот на мгновение приоткрывается, выражая сочувствие, но глаз он не отводит.

– Не видел, – отвечает он просто. – Никто не видел, кроме вашей сестры. Лорд Силас настаивал на том, чтобы его никто не беспокоил, когда он посещал могилу вашей матери, несмотря на то, что кладбище располагается на границе. Даже если бы я или кто-то другой из караульных увидели, как он прогуливается один тем утром, никто бы не счёл его поведение странным.

Он замолкает и качает головой, словно ругает себя.

– Не хочу выискивать отговорок, Перводочь, – говорит он уже твёрже. – Мы с товарищами недоглядели, и в результате ваш отец… – он прочищает горло, затем сглатывает звук. – Знайте, что этой ошибки я себе никогда не прощу.

Я вяло киваю головой и устремляю взгляд в пол. Частичка меня гадает, не ждёт ли Киллиан, что я расплачусь от этого признания. В конце концов, я плакала по маме – однако сейчас, когда я пытаюсь призвать слёзы, они не идут. Вместо этого грудь распирает болезненное чувство, словно карман горячего воздуха расширяется и давит на рёбра.

«Отвращение», – осознаю я и чувствую стыд. Я негодую на Отца – и не только из-за того, что он выбрал Эсси в качестве наследника. Мне претит то, что он растил нас как солдат, а не как дочерей, то, что он столь крепко привязал нас к нашим обязанностям Мэнор-рождённых, и когда у меня отобрали мои, у меня не осталось ничего, за что можно было бы держаться. Я презираю его за его чёрствую любовь, условия которой были ясны как день: стоит подвести его и Сассекс, мы утратим и то, и другое.

– Он и прежде так поступал – когда знал, что ночная и дневная стража сменяются и мы не начеку, – говорит Киллиан, явно трактуя моё молчание как желание получить больше сведений. – Мы полагаем, что он планировал этот шаг в течение какого-то времени. Простите, Перводочь.

Доброта в его голосе расшатывает что-то во мне – влажное чувство соскальзывает в желудок, вызывая тошноту. Горе ли? Гнев? Не понять.

– Но зачем? – спрашиваю я. Слово трескается посередине в момент произнесения. – Зачем он вообще это сделал?

Брови Киллиана сходятся на переносице, в свете свечей они из тёмно-русых становятся бронзовыми.

– Боюсь, что этого я не могу вам сказать. Возможно, он и сам не знал – как я говорил прежде, он очень скорбел по вашей матери. А учитывая, в каком состоянии была провинция – все эти прорывы и превращения… – Киллиан вздыхает. – Может, он счёл, что лучше просто… отпустить.

Я замираю.

– Превращения, Крессида тоже их упоминала. Но что вы под этим подразумеваете?

Словно осознав свою ошибку, Киллиан отступает, лампа накреняется, и на мгновение его лицо скрывается в тени.

– Я… – он прочищает горло. – Простите меня, Перводочь. Я не собирался говорить о том, что выше моего статуса. Я лишь предположил, что…

Он обрывает мысль, когда я шагаю вперёд, приближаюсь до тех пор, пока тепло фонаря не проникает внутрь, словно тепло человеческого тела. Его запах забивает ноздри – аромат морского воздуха и дыма со следами пороха.

– Это и мой дом, мистер Брэндон, – говорю я и радуюсь, что голос не дрожит. – Я такая же Дарлинг, как и моя сестра. Вы присягали на верность и мне. Так что за превращения? – повторяю я свой вопрос. – Мгла забрала наших людей?

Киллиан напрягается, затем медленно выдыхает. Я стою достаточно близко, чтобы заметить, как опускаются его плечи в знак покорности, чтобы ощутить влагу его дыхания, и, к своему удивлению, обнаруживаю, как что-то внутри меня жжёт, словно там разлили горячую воду.

– Этого стоит ожидать, – говорит Киллиан, и мгновенно все другие мысли исчезают. – Каждый караульный знает, на что идёт, когда соглашается пойти на службу, – что есть пусть незначительный, но шанс, что кровь окажется недостаточно сильна, чтобы спасти их, – он пожимает плечами, но скованно, видно, что ему приходится прилагать усилия, а потому жест не успокаивает. – На данный момент поддались лишь несколько человек. С прибытием новых рекрутов мы легко можем их заменить.

Я молчу, впитывая его слова. Прорывы – одно, но, насколько мне известно, с моего рождения ещё ни один караульный в Сассексе не превращался. Конечно, всегда существовала возможность, что солдат, чья родословная слишком разбавлена, не унаследовал иммунитета предков, но подобная опасность казалась далёкой, как буря в солнечный день. Проблема иных земель, неизвестных, чужих людей.

Мой взгляд скользит к дверям Эсси, позолоченная ручка зазывает своим блеском. «Заперто». В каком на самом деле доме я оставила сестру четыре месяца назад? И почему складывается ощущение, будто я всё ещё стою на холоде снаружи и жду, когда меня впустят, хотя физически я вернулась?

– Уверен, что сестра просто боялась ошеломить вас. Последние несколько месяцев выдались для неё непростыми.

Голос Киллиана застаёт меня врасплох. Я смотрю на него, и мне хочется отпрянуть под взглядом этих ярких задумчивых глаз, глядящих на меня. В них чувствуется глубина – знание, отчего мне кажется, будто он способен с лёгкостью проникнуть в мой мозг, словно смотрится в зеркало.

Проходит несколько секунд прежде, чем я нахожусь с ответом.

– Я никогда и не думала иначе.

Он отвечает без запинки:

– Я лишь хотел сказать – совершенно очевидно, что она скучала по вам, какую бы маску она ни надела при встрече. Дайте ей немного времени. Она была совсем одна ещё до смерти вашего Отца. Подобная изоляция… – его взгляд стекленеет. – С ней начинаешь чувствовать себя словно призрак – словно никто не может к тебе прикоснуться. Словно ты можешь навлечь на них проклятье, если они попробуют дотронуться.

Настаёт мой черёд глазеть на него.

– Для караульного вы очень прямолинейны, – медленно говорю я. – Кем, вы сказали, была ваша матушка?

Киллиан напрягается, пламя фонаря опасно дрожит. На нас давит темнота, бархатная и прохладная, и внезапно я понимаю, насколько сузилось пространство, разделяющее нас. Насколько мы здесь одни, пойманы глубоко во внутренностях Норланд-Хауса.

Киллиан нарушает тишину.

– Для леди вроде вас она не является кем-то важным, – отвечает он. Резко кланяется на прощание, стиснув зубы. – Мне пора. Вы правы; мне не подобает разговаривать с вами таким образом. Мои извинения, – он откашливается. – Проводить вас до вашей комнаты?

Я моргаю, сбитая с толку переменой темы.

– Я найду дорогу сама, – я отвечаю кивком на его жест. – Доброй ночи, мистер Брэндон.

– Доброй ночи, Перводочь.

Он бросает на меня последний взгляд, мгновение медлит, а затем разворачивается и уходит вместе с фонарём, оставляя меня в темноте.

Глава 6

Ночные беспокойства преследуют меня и на следующий день, серой пеленой ложась на моё зрение.

Солнце уже сияет над горизонтом, когда я наконец отказываюсь от настырной идеи о том, чтобы отдохнуть часик, и встаю с постели. Я позволяю служанке одеть меня в гнетущее бомбазиновое платье с широкой юбкой – непременно чёрное, чтобы я не забыла о трауре, – а затем отпускаю её и оглядываю себя в большом зеркале.

Даже взяв себя в руки, я не могу не печалиться, глядя на своё отражение. В то время как Том пошёл в отцовских родственников, я унаследовала черты матери – женщины, которая, несмотря на своё немэнорское происхождение, сумела привлечь внимание Лорда своей провинции два десятилетия назад.

Такие вещи случались, но её подвиг заслуживал особого интереса – и не только потому, что мама выросла бедной, как она часто любила напоминать Эсси и мне, когда мы были детьми, стоило нам начать клянчить новые ленты или кукол с шёлковыми волосами. Она выросла в приюте в прибрежной деревушке Шорем-на-Взморье и осталась в этом заведении по достижении совершеннолетия, присматривая за капризными детьми и штопая одежды маленьких мальчиков, в то время как остальные девушки практиковали игру на фортепиано. Их встреча с Отцом напоминает сюжет, заимствованный из сказки: он, удалой новый Лорд дарлингского Мэнора, отправляется на знакомство с провинцией, сопровождаемый принёсшими ему присягу; она, нежная беспризорница, живёт в работном доме и выглядит такой невинной, будто её изящные руки никогда не отмывали рвоту младенцев, а по щекам не текли солёные слезы. Отец влюбился в маму мгновенно, а газеты ещё быстрее. «Артемис Дарлинг, Леди из народа», – гласили заголовки в день их свадьбы.

Приятелей моего Отца, других Мэнор-рождённных, завоевать оказалось не так просто. Как правило, Мэноры поощряют браки между двенадцатью семьями, дабы гарантировать неугасающую силу их родословной – и, куда более важно, сохранить коллективный иммунитет. Помню, как горький страх заполнил мою грудь, когда Отец впервые взял меня с собой во мглу: сердце кричало не только при виде уродливой формы Фантома, что бежал впереди нас, но при мысли о том, что меня может ждать подобное будущее – что моя кровь слишком разбавлена и не даст мне защиты.

Этого не произошло. Хотя, с оглядкой на прошлое, подобная судьба могла оказаться в некотором роде облегчением. Скользнуть в эту лазейку и стать монстром, расти дикой и никогда не беспокоиться о сёстрах, или отцах, или ухажёрах.

Водопад белокурых кудрей и большие зелёные оленьи глаза делали маму красавицей, но многие другие с таким же преимуществом растрачивали его. Талант Артемис Дарлинг заключался в её хитрости, способности превратить себя в объект желания; она была простолюдинкой, но сверкала, словно Мэнор-рождённая – фальшивая монета в их рядах.

Я унаследовала её внешность – подарок судьбы, который после её смерти стал проклятьем, потому что её эхо таилось в каждом зеркале. Однако, когда я гляжу на себя сейчас, светлые локоны тускло висят вокруг лица, а под глазами – того же травяного цвета – залегли синюшные полумесяцы. На щеках нет и следа обычного румянца; даже кожа кажется вязкой, будто расплавится, стоит поднести свечу.

Я щипаю щёки в вялой попытке вернуть им цвет, затем отворачиваюсь. Я и целого дня не провела в Норланде, а уже чувствую, как особняк высасывает силы. Я знала, что так будет, но напряжение от всего, что я узнала с момента возвращения – правда о смерти Отца, прорывы на границах, – истощает куда сильнее, чем я могла предугадать. Вот и сейчас тревога присасывается ко мне с силой дюжины пиявок и с жадностью пьёт оставшуюся энергию.

Сегодня утром, обещаю я себе, я поговорю с Эсси о похоронах Отца – удостоверюсь, что всё готово. В Дыме период траура длится недолго и носит относительно неформальный характер – пережиток времён сразу после прибытия мглы, когда смертей было слишком много, а опасность таилась слишком близко, чтобы тратить время на оплакивание всех. Как только состоятся похороны, я спокойно могу вернуться в Новый Лондон. В любом случае задержка была бы неблагоразумной. Сезон сворачивался уже когда я уезжала, и хотя я покинула столицу с хорошей позицией, Мама всегда говорила, что память мужчин коротка. Мне необходимо было вернуться, иначе я рисковала тем, что мои потенциальные ухажёры отвлекутся на более доступные предложения.

«И оставить Эсси в одиночку разгребать бедлам, оставшийся после Отца, как четыре месяца назад», – шипит голос в моей голове. Не без усилий я отмахиваюсь от него. Отныне сестра – Вместилище Отца, скоро она станет Мэнор-Лордом, как только Совет Смертных подтвердит Номинацию Отца. Забота о провинции – её ответственность, не моя.

По рукам бегут мурашки, когда я спускаюсь к завтраку. Гобелены в холле выглядят ещё более обескураживающими в свете дня – их цвета не сочетаются и выглядят чересчур яркими, радость на лицах моих предков почти маниакальная, когда они с восторгом наблюдают за смертью Фантомов. Я опускаю голову и всю оставшуюся дорогу смотрю только под ноги.

Неужели поместье всегда ощущалось таким, гадаю я, – испорченным вплоть до нездорового состояния, как затхлый, мёртвый воздух у постели больного? Да, я отсутствовала какое-то время, но Норланд-Хаус кажется другим. Как будто в самом сердце его посадили плохое семя, и гниль распространяется изнутри.

– Мэррик, а вот и ты, – Крессида поднимает на меня глаза, когда я вхожу в столовую. Она расположилась за дальним углом стола, Том развалился на стуле подле неё с раскрытой газетой. Кто-то, скорее всего, служанка, накрыл стол белой тюлевой скатертью, на которой расставлен роскошный завтрак.

Сестры нигде не видно.

Крессида кивает в сторону полной тарелки перед ней – треугольники тостов с маленькими надкусами забирают, пока я подхожу к столу.

– Надеюсь, не возражаешь, что мы начали без тебя.

Я занимаю стул и оцениваю стол – наполовину опустошённые блюда, влажное рубиновое пятно под чайником. Это не аккуратная несмелая трапеза гостя. Скорее утреннее угощение расставлено по скатерти с некоторой небрежностью: смятые салфетки валяются подле тарелок, с ложек, кое-как балансирующих на краю розетки, всё ещё капает джем. Я представляю, как свойственница заказывала всё это, подзывала слуг, словно они её собственные, и пальцы стискивают край сиденья.

«Я совершенно точно возражаю», – думаю я.

– Вовсе нет, спасибо, – произношу я вслух.

Забыв о блюдах передо мной, я оглядываю столовую в поисках каких-либо следов Эсси. Для неё не накрыто – она уже позавтракала?

– Эсси уже спускалась? – спрашиваю я с любопытством.

Нож для масла бряцает о край тарелки, когда Крессида кладёт его, губы поджаты в ответ на мой вопрос. На её лице уже красуется макияж, одета она в обманчиво простенькое дневное платье эбенового цвета, блестящие волосы собраны в тугой пучок. Несколько локонов отделили из причёски, чтобы те обрамляли её щёки и подпрыгивали при каждом движении.

– Твоя сестра попросила, чтобы завтрак отнесли ей в комнату, – отвечает она без запинки. – С момента, как мы с Томом прибыли, она предпочитает есть одна, бедняжка. Полагаю, нервное напряжение после смерти Силаса оказалось для неё особенно тяжёлым.

«Подобная изоляция… с ней начинаешь чувствовать себя словно призрак». Слова Киллиана эхом звучат в ушах, принося волну воспоминаний: его кожа, сияющая в свете свечи, разреженный тёмный воздух между нами, словно ночь утратила часть своего веса. То, что он рассказал мне о смерти Отца, о превращениях.

– Как думаешь, ей скоро станет лучше? – обращаюсь я к свойственнице.

С лёгким вздохом Крессида размазывает шмат джема по тосту.

– А почему ты спрашиваешь? Ты о чём-то хотела поговорить с Эстеллой?

Протянув руку, я поднимаю чашку, от которой идёт пар; на этот раз её наполнили без всяких инцидентов, и служанка в форме поспешно семенит прочь от стола.

– Только про организацию отцовских похорон, – отвечаю Крессиде и подношу чашку к губам. – Уверена, что сестра захочет распланировать всё в ближайшее время, и ей несомненно понадобится помощь. Отец самолично занимался всеми деталями отпевания мамы, и это его едва не свалило.

Делаю глоток и отодвигаюсь: рот неожиданно наполняет сладкий вкус – цветочный, почти как парфюм, – а не горечь верескоцвета, на которую я рассчитывала. Я опускаю чашку и смотрю в неё. Приглядевшись, замечаю, что красная жидкость имеет более тёмный оттенок, а на дне кружат хрупкие частички растений. «Лепестки розы?»

– Что это? – спрашиваю я Крессиду, подняв на неё взгляд. – На завтрак мы всегда пьём чай из верескоцвета: Отец любил его больше всего. Неужели на кухне закончились запасы?

Услышав мой вопрос, Том внезапно отрывается от газеты, забыв о куске яичницы, который он запихивал в рот. Его взор устремляется на Крессиду, между ними происходит безмолвная беседа, но слишком быстро, чтобы я могла уловить, затем кузен откладывает газету и поворачивается ко мне.

– А-а-а… Мэррик, боюсь, у нас не было возможности ввести тебя в курс дела за ужином прошлой ночью, – он говорит тем тоном, который я уже давно для себя окрестила «игорным» – бойким, с толикой плутовской гладкости рюмочки ликёра. – Сестра не хотела тебе ни в чём отказывать в твой первый вечер по возвращении, но, к сожалению, дядя Силас был довольно… – он умолкает в поисках подходящего слова, – щедрым в последние недели перед кончиной. Он успел раздать почти половину запасов разным благотворительным организациям, когда Эстелла это заметила, и одному Хранителю Света ведомо, что ещё. Мы полагаем, он пытался, так сказать, очистить дом, прежде чем…

Очередная пауза, на этот раз весомее, чем первая. Из-за неё следующий глоток чая сворачивается у меня в желудке и норовит выплеснуться обратно. «Прежде чем…»

Внутренним взором я вижу, как подползает мгла, и в ней возникает фигура Отца, окутанная белым. Прошлой ночью Киллиан упоминал о том, что, по его мнению, Отец планировал свой уход в Серые Земли задолго до смерти; тем не менее от слов Тома меня бросает в дрожь. Не останови его Эсси, неужели Отец раздал бы всю нашу жизнь перед смертью? Продал бы Норланд, оставив нас ни с чем?

«Его… подкосило горе от потери вашей матери», – сказал Киллиан. Как по мне, дело тут было куда серьёзнее. Отдавало безумием.

Том прочищает горло и продолжает:

– Помимо дополнительных расходов на поддержание границ… в общем, сундуки Норланда на данный момент несколько легче, чем обычно, – он говорит с наигранной лёгкостью, отчего игла тревоги пронзает меня с новой силой. – Не стоит беспокоиться – они наполнятся, как только поступят налоги позже в этом месяце, но пока что нам придётся обходиться без некоторых роскошеств. Кроме того, – он поворачивается и берёт жену за руку, – Кресс считает, что лучше приберечь оставшийся чай для приёма, не правда ли, дорогая?

Я моргаю, на мгновение его заявление меня отвлекает.

– Простите. Что за приём?

В ответ Крессида улыбается.

– Мэррик, дорогуша, – воркует она. – Люди Сассекса в трауре. Ты ещё слишком молода и не видела, как с передачей власти поднимаются бунты, но поверь мне, когда я скажу, что простолюдины – как олени. Стоит им учуять малейший намёк на опасность, они становятся безрассудными, топчут друг друга, спеша унести ноги. А учитывая состояние границы – не говоря уже о причине смерти твоего Отца, – боюсь, ситуация здесь может стать весьма… неприглядной, – она морщит нос на последнем слове.

– Нет, – продолжает она, – Мэнору сейчас нужен номинальный глава – тот, кто укоренит людей в их надежде, а не мёртвый монарх, которого они будут оплакивать. Вот почему вместо похорон мы решили, что Мэнор Дарлингов организует бал.

Она делает триумфальный глоток чая и откидывается на стуле, будто довольна собой. Том подле неё искренне кивает.

– Бал? – фыркаю я, не веря своим ушам, но выражение лица Крессиды не меняется, её губы красны от чая с розой.

– В конце недели, – подтверждает она. – Приглашения разослали сегодня утром. Позвали весь Совет Смертных, как и большинство Мэнор-рождённых, естественно… ряд простолюдинов вдобавок в качестве жеста доброй воли, – её пальцы порхают в воздухе пренебрежительно. – Только богатеи, не стоит волноваться.

– Конечно, ведь жизнерадостный настрой окажется испорченным, если приедет кто-нибудь с доходом менее чем в тысячу марок в год, – говорю я с издёвкой. Передвинувшись так, чтобы смотреть в лицо кузену, я требую ответа от него: – Том, это абсурдно. Ты хочешь отпраздновать смерть Отца?

Под белым воротничком рубашки на его шее проступает краска.

– Мэррик, конечно нет…

– Я хочу, чтобы они сосредоточились на будущем Мэнора Дарлингов, а не на настоящем – и этим будущим является Эстелла, – встревает Крессида. Ей стоит усилий контролировать свой выдох и понизить голос до мурчащего тона. – Я училась у своей бабушки в течение многих лет прежде, чем выйти замуж за Тома, и если Элоди Фолк что-то до меня донесла, так это то, что люди желают, чтобы их правитель давал им чувство безопасности в первую очередь. Чувство защищённости. Мы обязаны убедить жителей Сассекса в том, что твоя сестра способна уберечь их так же, как твой Отец, по крайней мере до тех пор, пока не пройдёт Номинационное Слушание, – она склоняет голову, а её кудряшки подпрыгивают. – Мы ведь не хотим дать Совету повод засомневаться в компетенции Эстеллы, правда?

При упоминании Совета Смертных я напрягаюсь. Этот межпровинциальный руководящий орган состоит из всех двенадцати правящих Мэнор-Лордов; Отец часто ездил в Новый Лондон на их заседания. Помимо разрешения споров между провинциями в обязанности Совета входит конфирмация всех вступающих в должность Лордов на церемонии приведения к присяге, известной как Номинационное Слушание. Слушание Отца состоялось ещё до моего рождения, но за свою жизнь я присутствовала на других – помню перешёптывания в Совете, блеск церемониального ножа, разрезающего воздух, полоску алой жидкости, скользящую по коже кандидата, словно собачий язык, после конфирмации.

Во рту пересыхает, и я делаю очередной глоток чая.

– А что с прорывами? – не отступаю я. – Как насчёт них? Фантомам не предложишь бокал вина и не попросишь их удалиться.

Крессида пожимает плечами.

– Они лишь результат расшатанной психики Лорда Силаса – и ничего более. Когда Эстелла окажется у власти, а мы с Томом будем ей помогать, проблема быстро решится, – она прижимает ладонь к груди и бросает на меня ободряющий взгляд больших глаз. – Обещаю, Мэррик.

Я откидываюсь назад, наблюдая за ней. Без особого удовольствия вынуждена признать, что план Крессиды, изложенный таким образом, звучит разумно. Поразить провинцию демонстрацией богатства и роскоши – пусть это всего лишь фасад. Заставить их смотреть в будущее, а не оглядываться на унылое прошлое, наобещать им светлое завтра.

Закопать наши скелеты и очаровать их цветами, что растут на могиле. Похоронить Отца и память о нём и о его ошибках.

Я складываю руки на груди.

– Ладно. И какова моя роль в этой вашей схеме?

Губы Крессиды изгибаются в победной улыбке.

– От тебя требуется лишь посетить бал, – отвечает она. – Поддержать сестру своим присутствием и словами, если это вообще возможно. Я хочу, чтобы все знали – Дарлинги представляют собой единый фронт в этом вопросе. Мы поддерживаем нашего Кандидата, никаких разногласий.

«Единый фронт». От этих слов я едва не вздрагиваю, ладони, лежащие на коленях, сжимаются в кулаки. Где был тот фронт, когда вчера меня чуть не поглотила мгла? Уверена, что мой возница не чувствовал поддержки моей семьи, когда его стянули с кареты, когда Фантом вгрызся ему в шею.

– Я подумаю над этим, – отвечаю я ровно. – Хотя, если случится ещё один прорыв, как тот, что испытала на себе я, я буду обязана предупредить Совет в независимости от последствий. Наш долг перед нашим народом куда важнее репутации.

Улыбка Крессиды сползает с лица.

– Конечно, – она уступает с притворной скромностью. Крессида бросает на меня беглый взгляд, пока подносит нож и отрезает очередной кусочек своего завтрака, пышные ресницы обрамляют глаза, подобно рюшам из чёрного сатина. – Хотя должна сказать, дорогуша, что «Тост» не замолкал о твоём успехе ранее в этом сезоне. Мне невыносимо думать, что потенциальные партнёры отвернутся от тебя из-за… дурных новостей о Сассексе.

Я цепенею. Так вот какова стратегия моей свойственницы – запугать меня разговорами о проигранной Номинации, а затем использовать против меня мои шансы на заключение брака, дабы гарантировать моё сотрудничество. Не восхищайся я её умом, я бы её презирала. Не знай я в глубине души, что она права.

Без имени – без влияния и поддержки со стороны моего Мэнора – мои красота и шарм ничего не значат в Новом Лондоне. Меня срежут как цветок, обменяют на монеты, а затем закроют в спальне какого-нибудь мужчины до тех пор, пока я не зачахну, не высохну и не буду забыта.

– Полностью тебя понимаю, – говорю я и поднимаюсь с места. – А теперь извините меня, но, кажется, я утратила аппетит.

Присев в неглубоком реверансе перед Томом, я быстро направляюсь к дверям и выхожу в холл. Не имея представления о том, куда мне надо, я позволяю ногам брести, а вниманию рассредоточиться. «Балы, репутации». Я-то думала, что оставила эти игры позади, в Новом Лондоне, но, похоже, они преследуют меня и здесь. И я не такой уж хороший игрок, как мне казалось.

В конце концов зрение проясняется, и я понимаю, что оказалась на заднем дворе Норланда, сижу на скамейке, обращённой к обрывам и морю. Моросит – мелкий туман опускается мне на плечи, пылинками лепится к моим кудрям и пропитывает мрачную, тёмную ткань платья, но я не тороплюсь вернуться внутрь. Напротив, я позволяю юбке потяжелеть от влаги, пока я наблюдаю за Серыми Землями, пульсирующими по ту сторону пламенной границы, за тем, как мгла вздымается и опадает, словно бок спящего чудовища.

Я представляю, как Отец шагает в белизну со слезами на глазах. Воображаю его одного.

– Простите, с вами всё в порядке?

Рука инстинктивно тянется к боку – за ножом или Истребителем Призраков, – но там ничего нет. Мышцы напрягаются, я поворачиваюсь.

Позади меня в саду стоит долговязая фигура паренька примерно моего возраста, капельки дождя стучат по его плечам и превращают копну светлых волос в нимб. Слабое утреннее солнце прорывается в просветы между облаками и высвечивает пятнами его черты – голубые глаза, обрамлённые длинными ресницами, высокие скулы и изогнутый в недовольстве рот.

Мысли разлетаются. Хотя мне кажется, мы не встречались, юноша выглядит знакомым в той же размытой, неопределённой манере, в какой мы узнаём некоторые явления – снег, океан – даже тогда, когда видим их впервые, просто по их описанию. «Светлые волосы. Голубые глаза». Где я слышала о ком-то таком раньше?

– Простите, – говорит молодой человек и делает неуверенный шаг назад, видя, что я молчу. В одной руке он сжимает букет цветов: я подмечаю дикие ромашки и дрёму красную в жизнерадостной чехарде цветов, перевязанных простой фиолетово-голубой лентой. – Не хотел вас беспокоить, – продолжает он. – Просто я заметил, вы ничем не прикрыты, а в такую погоду…

Его взгляд скользит по растрёпанным волосам и промокшему платью, прежде чем вновь остановиться на лице. Когда наши глаза встречаются, он замолкает, расслабляется, словно поняв.

– А, – бормочет он. – Подождите минутку. Я вас знаю.

Меня поражает восторг, отразившийся на его лице – будто бы мы старые приятели, которые внезапно воссоединились.

– Перводочь Мэррик Дарлинг, – счастливо заявляет он. – Вы вернулись домой.

У него тёплая улыбка и звучный голос с дымчатой хрипотцой, которая напоминает мне о дорогих сигарах. Взятые вместе, его черты разоружают меня гораздо больше, чем должно.

– Да, – осторожно отвечаю я и поднимаюсь со скамейки. – Хотя мы с вами в неравных условиях, сэр, поскольку не уверена, что могу припомнить ваше имя с той же лёгкостью, с какой вы узнали меня. Прошу вас, скажите, мы раньше встречались?

Юноша краснеет, по щекам расползаются розовые пятна.

– Простите – мама всегда ругает меня за отсутствие манер, и вот я снова её опозорил, – говорит он, качая головой в порыве робкого самобичевания. – Я Сэйнт. Первосын Эймс Сэйнт.

Сократив дистанцию между нами, он кланяется, свободной рукой находит мою и подносит её к губам. Прохладные и сухие, они касаются моего запястья, не скрытого перчаткой, прикосновение нежданно нежное, словно к влажной от дождя коже приложили ткань. Я успокаиваюсь, а мысли разбегаются, как облака, подгоняемые ветром.

«Эймс Сэйнт». Имя поднимает из памяти образ – протянувшиеся крылья огромного, купающегося в солнце поместья, угнездившегося посреди зелёных холмов, словно спящий дракон. На ветру развевается голубой флаг с вышитым золотым ястребом.

Гнездо – дом Мэнора Сэйнтов, правителей соседней провинции Кардиффа. Роскошный особняк едва виднеется на вершине холма вдоль северной границы территории; возведённый из жёлтого камня, он напоминает маслянистую жемчужину среди окружающих полей. Мне стоило знать; ребёнком я лазила всюду где могла, оглядывала поместье в поисках любого намёка на мальчишку, который там жил, – неуловимого и интригующего, как принц из сказки.

Единственный сын Мэнор-Лорда Сэйнтов, Эймс должен был стать идеальным партнёром по играм для Эсси и меня, но моя семья редко общалась с Сэйнтами, пока я росла. Отчуждённость отчасти возникла потому, что большую часть молодости Эймс провёл вместе с отцом в Новом Лондоне, но я знаю, что причина крылась не только в этом – в определённой степени такой выбор намеренно сделали мои родители. Несмотря на то что мы граничили с Сэйнтами, Отец всегда смотрел свысока на их странные угодья: по сравнению с нашей их провинция была значительно меньше в размере. В результате Эймс оставался скорее вымышленным другом, интригующим слухом, который мне так и не удалось подтвердить.

И вот он наконец стоял передо мной.

По телу, словно игристое вино, растекается желание. Глядя на этого юношу, я чувствую себя собой впервые за долгое время.

– Конечно, – говорю я, а шея пылает. – Первосын Эймс, здорово наконец-то с вами встретиться. Что привело вас в Норланд-Хаус?

– Боюсь, я здесь с довольно мрачной миссией: мать отправила меня выразить наши соболезнования в связи с вашей утратой, – отвечает Эймс, и лицо его становится более угрюмым. Выпустив мою руку, он протягивает мне букет полевых цветов. – Нас глубоко огорчила весть о смерти Лорда Силаса, Перводочь. Страна остро почувствует его уход.

Почему-то проявление сочувствия с его стороны – молодого человека, который в кругах Нового Лондона, где я вращалась, славился своими пошлыми романчиками в той же степени, как и своей красотой, – заставляет меня смутиться. Эймс пропустил сезон в этом году, но я слышала о череде разбитых сердец, оставленных им на своём пути в прошлые сезоны. Его прозвали Уиллоби². Слишком очаровательный холостяк, чтобы заслужить титул повесы. В кругу леди-претенденток моего возраста он стал своего рода романтичным святым Граалем: его неуловимость создавала ореол обаяния, который светил ярче, чем его титул. Я сама провела не одну бессонную ночь под крышей Ивсов, придумывая детальные фантазии нашего несуществующего романа.

Ни в одном из тех сценариев я не представляла себе такой встречи с ним – чтобы я сидела на скамейке под дождём, неубранная и растрёпанная, без сопровождающих.

Я осторожно принимаю протянутые мне цветы, внезапно смутившись.

– Благодарю вас, сэр, – отвечаю я. – Мы с сестрой признательны вам и Лорду Йанте за вашу чуткость. Неделя выдалась… по меньшей мере сложной.

Губы Эймса изгибаются в сочувственной улыбке.

– Не сомневаюсь. Мой отец почил несколько лет тому назад. Вы наверняка слышали, что поговаривали слуги о девичьем тембре моих рыданий, – подмигнув, он добавляет: – Право, я расстроен тем, что вижу вас столь собранной в сравнении со мной.

На удивление, я захожусь смехом.

– Так вы понимаете.

– Настолько, насколько один человек способен понять боль другого, – он пожимает плечами. – Власть усложняет горе. Одно дело потерять родителя – но утратить одновременно Лорда и Отца… – его взгляд стекленеет и становится задумчивым. – Сложно понять, кого оплакивать и как.

Кожу покалывает, а волоски на руках встают дыбом.

– Именно, – выдыхаю я. – Я…

– Мэррик.

Из-за спины Эймса раздаётся голос, зовущий меня по имени, – звучит он измождённо. Молча я перевожу взгляд за плечо Эймса и фиксирую его на сестре, замершей чуть дальше на тропинке. Она одета в простое чёрное платье и жакет до талии поверх, на плечи накинут плащ цвета воронова крыла, чтобы защитить её от дождя. Капюшон откинут назад, открывая лицо, волосы забраны в аккуратную косу эбенового цвета, влага придаёт прядям мерцающий блеск.

– Эсси, – отвечаю я заместо приветствия. Стоя на месте, я делаю жест в сторону Эймса – тот замер, будто парализованный, подле меня. – Сэйнты прислали свои соболезнования.

Безжизненный взгляд сестры смещается в сторону и без всякого интереса останавливается на Эймсе.

– А, Первосын Эймс, – говорит она, приседая в неглубоком книксене. – Как мило снова вас видеть.

«Снова»? Я бросаю подозрительный взгляд на Эймса. Его игривая, расслабленная манера уступила место твёрдой оболочке – он держится официально, даже скованно, как школьник, которого вызвали к директору.

«Они знакомы?»

– Перводочь Эстелла, – спокойно произносит Эймс и кланяется. – Мы с матерью…

Эсси прерывает его взмахом руки.

– Благодарю за цветы, – она указывает на букет, который я всё ещё сжимаю в руке. – Мои кузены собрались в доме – если вы устали, они прикажут кухарке подать вам чай перед возвращением.

Переведя внимание на меня, она оценивающе поднимает бровь.

– Мэррик, я хотела бы переговорить с тобой. С глазу на глаз. Уделишь мне минутку?

Она довольно грубо даёт ему понять, что он свободен, но если Эймс и обижен, то не показывает виду. Одарив меня улыбкой на прощание, он ещё раз кланяется Эсси и шагает мимо неё по направлению к Норланд-Хаусу. Сестра смотрит ему вслед, серые совиные глаза не выпускают из виду удаляющуюся фигуру. Стоит Эймсу оказаться достаточно далеко, она вздыхает, подходит к каменной скамье и опускается на неё.

Она расправляет юбку, тёмная ткань мнётся под её пальцами.

– Крессида сказала, ты меня искала.

Я отрываю взгляд от фигуры Эймса.

– Да, – отвечаю я. Сидя с ней рядом, я ничего не могу поделать – моё внимание всё равно неосознанно сосредотачивается на Вместилище Сэйнтов, его светлые волосы прорезают дождливую серость, подобно лучу солнца. Понизив голос, я добавляю: – Вы знакомы?

Эсси следит за направлением моего взгляда, и лицо её искажает гримаса.

– Он пару раз заглядывал, пока тебя не было, – отвечает она ровным тоном. – Уверена, что матушка подбила его на это. Ты же знаешь, как Лорд Йанте вела себя с Отцом – постоянно докучала ему тем, что нам нужно улучшить отношения, разговорами о том, как важно быть хорошими соседями, и прочей подобной чепухой, – сестра пытается выковырять полоску грязи из-под ногтя на большом пальце. – Стоило мне наскучить ему до слёз, он перестал захаживать.

– А, – я чувствую укол ревности, и меня это раздражает.

Эсси хмурится, явно приняв мою немногословность за критику.

– Он приходил не с той целью, Мэррик, – отрезает она. – Эймс – Вместилище своей матери, ему важно как можно раньше начать строить политические связи. Не все мы могли себе позволить такую роскошь, как посещение балов, в последние четыре месяца.

Её замечание зажигает что-то во мне.

– Я тебе уже говорила – у меня не было иного выбора, как поехать в Новый Лондон. Без надежды на то, что я стану Лордом, мне ничего не оставалось как – да ты знаешь, – мой голос становится более резким. – Если бы меня раньше проинформировали о том, что творится с границей, я могла бы помочь – организовала бы патрули, пока Отец оплакивал мать, проследила бы за тем, что с фонарями всё в порядке.

Сестра открывает рот, по глазам видно, что она собирается спорить. Вдруг, словно мимолетная летняя гроза, её гнев улетучивается. Она горбится, платье очерчивает кости спины. С удивлением я понимаю, как она исхудала с нашей последней встречи, насколько хрупкой она кажется – словно соломенная кукла, которой достаточно одного нажатия, и она переломится.

– Ты ничего не смогла бы сделать, – говорит она. Её глухой голос вяло стучится об меня.

– Но я могла бы попытаться, – отвечаю я и придвигаюсь к ней ближе. – Мы могли бы – вместе. А в действительности мне пришлось рыскать в поисках обрывков правды, искать хлебные крошки, клянчить информацию у караульных. У людей, которые посвятили себя служению нам, Эсси. Ты хоть понимаешь, как это унизительно? – вопреки желанию, голос звучит пронзительно, в нём ясно читается укоризна. Я кусаю губу, заставляю себя успокоиться прежде, чем продолжить. – Тебе больше не нужно скрывать от меня грехи Отца. Крессида и Том поведали о том, как он разбазарил наши запасы и казну перед смертью. И… прошлой ночью я говорила с Киллианом Брэндоном.

Эсси резко вздёргивает подбородок.

– О чём?

Ошарашенная, я моргаю. За долю секунды сестра снова переменилась, выпрямилась, ведомая нервами. Она с опаской наблюдает за мной, как дикая кошка, словно выжидая, когда я нанесу удар.

– О превращениях, – неуверенно отвечаю я. – О караульных, которые обернулись?

– О. – Мой ответ, судя по всему, успокоил Эсси. Нахмурившись, она снова принимается вычищать грязь из-под ногтей. – Да, тут – тут всё под контролем, – говорит она. – Брэндону не стоило волновать тебя.

Я жду, когда она продолжит, объяснит свою реакцию, но лицо сестры на удивление ничего не выражает. От затылка бегут мурашки.

– Эсси, тебя что-то ещё беспокоит? – я снова пытаюсь прощупать почву.

Это игра света или на мгновение она отводит взгляд прежде, чем снова посмотреть на меня? В груди чувства сжимаются в кулак, когда она моргает, глядит пустым взглядом, словно кукла.

Я едва могу дышать, когда она выдыхает.

– Я так злилась на тебя, когда ты уехала, – бормочет Эсси сбивчиво, и сердце заходится от смены темы. – Ты и представить себе не можешь, каково было без тебя – как вёл себя Отец. Дело не только в том, что он не занимался границами и не назначал патрули, – она трёт виски, словно пытаясь стереть воспоминание. – Он отчаялся, в нём проснулась какая-то злоба – будто он хотел уничтожить нас, словно думал, что весь Мэнор должен умереть вместе с матерью. Говоришь, Крессида и Том рассказали тебе о его благотворительных деяниях? – она усмехается. – Он раздавал нашу еду, Мэррик. Мне пришлось выдавать слугам еду порционно, потому что он отсылал их хлеб крестьянам, словно заботясь о них, он мог вернуть из царства мёртвых свою жену-простолюдинку. А потом, тем утром… – её голос опускается почти до шёпота и дрожит, – я услышала его шаги в коридоре, было рано, и они потрясли меня до нутра. Поступь была такая тяжёлая, звучала почти как предупреждение или дурной знак. Знаю, как всё это звучит, понимаю, но что-то сказало мне следовать за ним. И… и я последовала.

Она отводит взгляд, её губы слегка дрожат. Даже сейчас, когда она пытается взять себя в руки. Для тех, кто не знает Эстеллу Дарлинг близко, она неуязвима: смена времён года оставляет её хладнокровной, как и связанные с ними испытания. Как и смерть.

Но мне приходилось плавать в стоячих водах прежде. Я знаю, что под поверхностью всегда что-то движется. Течение.

Конфликт.

Я протягиваю руку, касаюсь её плеча.

– Эсси, я…

Эсси резко вскакивает, утирает плещущиеся в глазах слёзы. Когда она вновь смотрит на меня, она уже взяла себя в руки, её страхи аккуратно спрятаны.

– Это место… Норланд-Хаус… с ним что-то не так, – твёрдо заявляет она. – Здесь творятся вещи… – Так и не закончив фразы, она прикусывает щёку. – Ты сделала правильный выбор, уехав, даже если сперва я считала иначе. И думаю, нам всем будет лучше, если по окончании этой недели ты сразу же вернёшься в Новый Лондон.

Глава 7

«И думаю, нам всем будет лучше, если по окончании этой недели ты сразу же вернёшься в Новый Лондон».

Слова Эсси преследовали меня следующие несколько дней. Каждую ночь я ворочалась, прежде чем мне наконец удавалось их отбросить и провалиться в неспокойный сон; и всё равно поутру они снова приползали, нависая, словно тёмное пятно в углу зеркала.

Три следующих утра после нашего разговора в садах я едва вижу сестру. Хотя все в Норланд-Хаусе заняты подготовкой к балу, сама Эсси редко покидает свои покои, разве что во время приёмов пищи. В тех нечастых случаях, когда она присоединяется к нам с Томом и Крессидой за обеденным столом, меня поражает её измученный вид: усталость сочится из каждой поры, а глаза на пепельно-сером лице мутные, словно оловянные ложки.

Мне даже не представляется шанса выяснить, что её так расстроило – смерть Отца или есть другие причины, я также не могу расспросить её подробнее о её прежних замечаниях. Однако, оставшись в одиночестве в своих покоях, я вновь и вновь прокручиваю их в голове, возвращаюсь к ним до тех пор, пока их грани не стираются, как на старой разменной монете.

«Здесь творятся вещи… нам всем будет лучше, если… ты сразу же вернёшься в Новый Лондон».

«Паранойя, – говорю я себе, – вот в чём дело». Ничего не творится в Норланд-Хаусе – сестра просто слишком долго оставалась одна, как сказал Киллиан. Она начала видеть монстров там, где их нет, и каждую трещинку на стене интерпретировать как предзнаменование собственного краха. Со временем границы исцелятся, как и она.

Днём я практически убеждаю себя в этом. Но ночью, проснувшись в окружающей меня гнетущей темноте, когда за окном виднеется белая полоска… вот тогда, на этом стыке между пробуждением и сном, мне кажется, я могу это почувствовать.

Наблюдающую за мной силу. Прибирающую к рукам Дарлингов, одного за другим.

На пятое утро в Норланд-Хаусе – накануне Мемориального Бала в честь Отца – я встаю рано и отправляюсь после завтрака в конюшни. Перед тем как выйти, я кладу в карман плаща письмо Фитцу Ваннету вместе с ещё несколькими посланиями, адресованными другим дебютанткам, с которыми я сдружилась в Новом Лондоне, и прошу мальчика-конюха сказать Крессиде, если она будет спрашивать, что я уехала в город их отправить.

Однако, по правде, дело не в том, чтобы вычеркнуть очередной пункт из моего списка дел, куда больше мне необходимо выбраться из дома. Нескольких часов пути прочь от бескрайней белёсой стены Серых Земель и пустого взгляда сестры оказывается достаточно, чтобы напомнить себе – мир не обрывается в конце подъездной дорожки к Норланду.

Пусть я вернулась домой, я могу снова уехать, если пожелаю.

Бархатная ткань моей амазонки лепится к ногам и развевается на ветру во время скачки. Подо мной сизо-серая кобылка по прозвищу Пегас фыркает от усилий, когда я подгоняю её вперед, бросаясь к линии горизонта, что маячит вдали – голубой шов между небом и землёй.

Полной грудью я вдыхаю солоноватый морской воздух, от которого щиплет ноздри, и пришпориваю Пегас сильнее и сильнее. Слева от меня мелькает побережье Сассекса: зелёные холмы перетекают в пасмурное небо, за ними тонкая полоска береговой линии, меловые обрывы, похожие на стёртые в порошок кости. Вдоль них ровным светом горят фонари. Там, куда не дотягивается их пламя, мрачным свинцовым облаком колышутся Серые Земли – кажется, будто они надёжно запечатаны, так что наивный человек может решить, что они не представляют угрозы.

Я с опаской приглядываюсь к ним. Мне кажется или туман за последние несколько дней подобрался ближе? Что он дюйм за дюймом подползает к нам, как подступает вода в прилив.

Дёрнув за поводья, я направляю Пегас прочь от утёсов и на развилке сворачиваю на немощёную дорогу, уходящую в глубь острова к рощице. До Шорема-на-Взморье, ближайшей к Норланд-Хаусу деревушки, можно добраться по берегу, но путь через лес Бартон быстрее, а кроме того, наши лесные угодья всегда меня успокаивают. Думаю, дело в их благородности. Когда едешь под роскошными зелёными кронами деревьев, перебираешься через древние переплетения корней, даже будучи Мэнор-рождённой чувствуешь себя мышонком.

Стоит мне оказаться под сенью деревьев, как температура падает, воздух наполняется насыщенным запахом земли, ростков и тлена. Густые, словно мох, тени ложатся на лесную подстилку, то тут, то там россыпью монет по земле раскиданы островки света. Если не считать временами раздающейся трели птиц над головой, вокруг царят тишина и покой.

– Путешествуете в одиночку, Перводочь?

Раскатистый голос за моей спиной звучит резко, словно камень шаркает о камень. С колотящимся сердцем я дёргаю поводья и останавливаю Пегас, разворачиваюсь в седле.

В двадцати шагах от меня стоит человек – широкоплечий, одетый в залатанный плащ и брюки. Нижнюю половину красноватого лица покрывает жёсткая спутанная борода; в темноте поблескивают хитрые голубые глаза. Он улыбается столь остро, что изгиб губ напоминает серп.

– Вам стоит быть более осторожной, – мужчина делает шаг вперёд. – В Сассексе уже не так безопасно, как раньше – или до вас не дошли слухи?

Он ступает в просвет в кронах деревьев, и на него падает солнце. Мой пульс замедляется, когда лучи выхватывают его черты и позволяют мне лучше разглядеть мужчину. «Я знаю этого человека».

– Мистер Бёркс, – я с облегчением выдыхаю. – Я вас не узнала. Что вы здесь делаете? Почему я не видела вас в Норланд-Хаусе?

Хотя я определила, кто он, в голове всё равно не укладывается, что мужчина передо мной, с копной диких волос и звериными интонациями, – это некогда ухоженный дворецкий Отца. Присмотревшись, я почти могу разглядеть под густой щетиной его бороды выдающийся подбородок, но больше всего меня беспокоят перемены в его манерах. Нет больше той сдержанности, кроткой мудрости, благодаря которым гости Норланд-Хауса всегда чувствовали себя комфортно. Теперь он глядит на меня так, словно я рыбина, которую надо выпотрошить.

Бёркс усмехается, подходит ещё на шаг ближе. Я инстинктивно натягиваю поводья Пегас, заставляя её отступить.

– Спросите сестру, – говорит он мне. – Это ведь она меня уволила.

– Эсси вас уволила? – я вздрагиваю от фамильярности его слов и того, с каким ядом они слетают с его уст. – Но зачем она…

Я умолкаю, когда он опускает подбородок, обращая ко мне левую часть лица. Лозой по шее ползёт серо-белый узор – тень под кожей, будто его вены наполнили пеплом. Тонкое щупальце тянется из бороды к левому глазу, подобно стреле, нацеленной в зрачок.

«Серотлен». Первая стадия превращения – и одна из наиболее видимых любовных меток Серых Земель. Горло перехватывает, кулаки сильнее сжимают полоски кожи.

Завидев мою реакцию, бывший дворецкий ухмыляется ещё шире.

– Страшно, да? – он издевается. – Вот и ваша сестра испугалась. Глупые девчонки – неужто не знаете, что она не убьёт вас, пока не покончит со мной? – он проводит пальцем по плесневелой полоске Серотлена до самого воротничка рубашки, затем его рука повисает вдоль тела. – Хотя, может, вы и правы. В конце концов, Фантомы не единственные отнимают жизни.

Я замечаю, что на боку у него блестит нож, когда в кустах впереди раздаётся шорох, затем треск ветки, словно кость переломили. Повернувшись, я ахаю, завидев, как между деревьев появляется ещё один мужчина – на этот раз незнакомый и ростом выше Бёркса, голодный и взбудораженный, словно заморенный лис. В руках у него точно такой же клинок, в лучах света лезвие блестит золотом.

В ушах у меня стучит кровь.

– Что вам нужно? – цежу я сквозь стиснутые зубы, оглядываясь на Бёркса.

Тот издаёт очередной глухой сухой смешок, словно мой вопрос позабавил его.

– Только то, что нам причитается, – он достаёт нож из-под плаща и стучит плоской стороной о ладонь. – То, что задолжал мне ваш Отец.

Его плечи напрягаются, когда он готовится атаковать. Этого движения достаточно, чтобы подхлестнуть меня. Сквозь шок прорывается ярость, подобно удару хлыста, в голове проясняется. Одним плавным движением я запускаю руку под плащ, пальцы смыкаются на рукояти Истребителя Призраков. Тяжесть пистолета в ладони придаёт мне сил, словно крепкая рука друга.

Я плавно вытаскиваю оружие и целюсь в голову бородача.

– Он ничего не был вам должен, – отвечаю я и взвожу курок для весомости. – Как и я.

Я жду, что Бёркс испугается при виде моего пистолета, отступит и побежит обратно в ту пещеру, из которой вылез, в поисках безопасности. Вместо этого угроза получить пулю в лоб, похоже, только провоцирует его. Ухмылка превращается в гримасу, он скалит зубы, выставляя напоказ распухшие, больные десны.

– Врунья, – шипит он с горящими глазами. – Вы, Дарлинги, сидите себе там в красивых одеждах в своём миленьком доме и играете в богов, пока Серые Земли кормятся нами, – хлоп, хлоп, хлоп – нож всё быстрее ударяется о его ладонь. – Но я не позволю им забрать меня, нет, – бормочет он. – Силас обещал нам помочь. Теперь его не стало, так что вместо него нам поможете вы.

Я слышу, как хрустят под ботинками второго нападающего листья, когда Бёркс бросается на меня с воплем и перекошенным лицом. Пуля настигает его в момент прыжка, попав прямо в грудь, и дворецкий падает наземь. Сердце полковым барабаном стучит в ушах; оставив его лежать там сломленным, я успокаиваю Пегас и разворачиваю её в сторону компаньона Бёркса.

Звук второго выстрела заставляет меня замереть на месте. На одно кошмарное мгновение я с ужасом думаю, что выстрелил тот, другой мужчина – жду, как разорвётся плоть, когда пуля разрежет кожу, – но боль так и не вгрызается в меня своими клыками. Только тогда я замечаю дымящийся металл у дерева поблизости, отвисшую челюсть второго разбойника, стоящего рядом, дрожащий в его руке нож.

– Советую вам хорошенько обдумать следующий шаг. Караульных учат сперва стрелять, а уже потом раскаиваться.

Знакомый голос эхом проносится среди деревьев, лаконичный и сдержанный, как натянутая тетива. По лесной подстилке стучат копыта, приближаясь.

На миг я отвожу взгляд от нападающего и смотрю в ту сторону, откуда доносится цокот. Из тёмно-синих теней появляется фигура верхом на лошади, рассеянный свет в лесу выхватывает детали – волосы насыщенного цвета морского песка, бледные ухмыляющиеся губы, разномастные глаза на покрытом шрамами лице.

– Как видите, – Киллиан указывает Истребителем Призраков на труп первого мужчины, – Перводочь Мэррик куда лучший стрелок, чем я, – он склоняет голову набок, голубой глаз горит в полумраке. – Первая пуля была лишь предупреждением. Я могу промахнуться во второй раз, но гарантирую, что она попадёт в цель.

1.В переводе с английского Warchild – дети войны.

2.Отсылка к персонажу романа Джорджа Мередита «Эгоист». Протагонист этого произведения Уиллоби Паттерн является типичным представителем английского дворянства, самоуверенным и эгоистичным.

Бесплатный фрагмент закончился.