Читать книгу: «Куда движется Англия?»

Name: Куда движется Англия?
Author: Лев Троцкий
ISBN: 978-5-00180-837-4

Шрифт:

* * *

Предисловие автора

Англия стоит сейчас на повороте – пожалуй, более чем какая-либо из капиталистических стран. А поворот Англии есть в огромной степени поворот четырех частей света и, по крайней мере, начало поворота пятой части, ныне наиболее могущественной – Америки. Между тем политическое развитие Англии представляет величайшие особенности, вытекающие из всего её прошлого и стоящие в значительной мере поперёк дороги её будущему. Не загромождая изложение цифрами и фактами, которые читатель без труда найдет в справочниках или в специальных исследованиях об экономическом положении Англии, мы поставили себе целью выделить и охарактеризовать те исторические факторы и обстоятельства, которые должны определить развитие Англии в ближайшую эпоху. Речь у нас идет именно об Англии, а не о Великобритании, о метрополии, а не о колониях и доминионах. У этих последних свои собственные пути развития, которые все больше расходятся с путями метрополии.

Наше изложение будет в значительнейшей своей части критическим и полемическим. История делается через людей. Оценка живых сил, делающих сегодняшнюю историю, не может не быть активной. Чтобы понять, за что классы, партии и их вожди борятся и что их ожидает завтра, нужно продраться сквозь чащу политических условностей, лжи, лицемерия, всепроникающего парламентского «кэнта»¹. Полемика становится в этом случае необходимым методом политического анализа. Но вопрос, который мы себе ставим и на который пытаемся дать ответ, имеет объективный характер: «Куда идет Англия?»

I. Упадок Англии

Капиталистическая Англия была подготовлена политической революцией середины XVII столетия и так называемой индустриальной революцией конца XVIII столетия². Из эпохи своей гражданской войны и диктатуры Кромвеля³ Англия вышла, как маленький народ, едва насчитывавший 1¹/₂ миллиона семейств. В империалистскую войну 1914 г. она вступила, как империя, насчитывающая в своих пределах пятую часть всего человечества.

Английская революция XVII века, школа пуританизма⁴, суровая школа Кромвеля, подготовила английский народ, собственно его средние классы, к дальнейшей мировой роли. С середины XVIII века мировое могущество Англии становится бесспорным. Англия господствует на океанах и на мировом рынке, создавая его.

В 1826 году один английский консервативный публицист следующими чертами живописал век индустрии:

«Эпоха, развертывающаяся пред нашими глазами, обещает стать веком индустрии… Индустрией будут диктоваться отныне международные союзы и заключаться международные дружбы… Перспективы, открывающиеся теперь перед британцами, почти превосходят границы человеческой мысли. История не имеет еще масштаба для них… Фабричная промышленность Англии производит, по всей вероятности, вчетверо больше изделий, чем все континенты, взятые вместе, а хлопчатобумажных тканей – в 16 раз больше всей континентальной Европы…» (Бер, «История социализма в Англии», стр. 303).

Колоссальный промышленный перевес Англии над остальной Европой и над всем миром составлял основу её богатства и её ни с чем не сравнимого мирового положения. Век индустрии стал вместе с тем веком мировой гегемонии Великобритании.

С 1850 по 1880 г. Англия стала промышленной школой Европы и Америки. Но этим самым подтачивалось её собственное монопольное положение. С 80-х годов начинается видимое ослабление Англии. На мировую арену вступают новые государства, в первую очередь Германия. Вместе с тем капиталистическое первородство Англии впервые обнаруживает свои невыгодные, консервативные стороны. Доктрине свободы торговли наносятся тяжкие удары немецкой конкуренцией.

Оттирание Англии с занимаемых ею позиций мирового господства явно обнаружилось, таким образом, уже в последнюю четверть прошлого столетия и породило к началу нынешнего века состояние внутренней неуверенности и брожения на верхах и глубокие молекулярные процессы революционного, по существу, характера в рабочем классе. Главное место в этих процессах занимали могущественные конфликты труда и капитала. Потрясенным оказалось не только аристократическое положение английской промышленности в мире, но и привилегированное положение рабочей аристократии внутри Англии. 1911–1913 г.г. были временем невиданных классовых битв горнорабочих, железнодорожников и вообще транспортных рабочих. В августе 1911 г. развернулась национальная, т.е. всеобщая, забастовка на железных дорогах. В те дни смутный призрак революции витал над Англией. Вожди приложили все силы, чтобы парализовать движение. Мотивом их был «патриотизм»: дело происходило во время агадирского инцидента, грозившего войной с Германией⁵. Премьер, как ныне стало известно, пригласил рабочих вождей на тайное заседание и призвал их к спасению отечества. И вожди сделали все, что могли, укрепляя буржуазию и подготовляя тем самым империалистскую бойню.

Война 1914–1918 г.г. как бы оборвала революционный процесс. Она приостановила развитие стачечной борьбы. Приведя к разгрому Германии, она вернула, казалось, Англии роль мирового гегемона. Но уже скоро обнаружилось, что, временно задержав упадок Англии, война в действительности только углубила его.

В 1917–20 годах английское рабочее движение снова вошло в крайне бурную полосу. Стачки носили грандиозный характер. Макдональд подписывал манифесты, от которых он ныне с ужасом отвернется. Лишь к концу 1920 года движение вошло в берега, после «черной пятницы», когда тройственный союз угольных, железнодорожных и транспортных лидеров предал всеобщую забастовку. Парализованная в сфере экономического действия, энергия масс направилась в политическую плоскость. Рабочая партия выросла как бы из-под земли.

В чем состоит перемена во внешнем и внутреннем положении Великобритании?

За время войны гигантский экономический перевес Соединенных Штатов развился и обнаружился пряностью и целиком. Выход Соединенных Штатов из стадии заокеанского провинциализма сразу сдвинул Великобританию на второстепенное место.

«Сотрудничество» Америки с Великобританией есть та мирная пока форма, в которой происходит дальнейшее, все более глубокое отступление Англии перед Америкой.

Это «сотрудничество» может направляться в тот или другой момент против третьего; тем не менее, основным мировым антагонизмом является англо-американский, и все остальные антагонизмы, более острые в данный момент и более непосредственно угрожающие, могут быть поняты и оценены только на основе англо-американского антагонизма.

Англо-американское «сотрудничество» так же подготовляет войну, как эпоха реформ подготовляет эпоху революции. Именно тот факт, что Англия на пути «реформ», т.е. вынужденных сделок с Америкой, будет очищать одну позицию за другой, заставит её, в конце концов, сопротивляться.

Производительные силы Англии и, прежде всего, её живая производительная сила, пролетариат, не соответствуют более месту Англии на мировом рынке. Отсюда – хроническая безработица.

Торгово-промышленная и военно-морская гегемония Англии в прошлом обеспечивала почти автоматически связь частей империи. Новозеландский министр Ривс писал еще в конце прошлого века:

«Две вещи поддерживают теперешнее отношение колоний к Англии: 1) их вера, что политика Англии есть, главным образом, политика мира, и 2) их вера, что Англия господствует над морями».

Решающее значение принадлежало, конечно, второму условию. Утрата гегемонии над морями идет параллельно с развитием центробежных сил внутри империи. Сохранение имперского единства все больше затрудняется расходящимися интересами доминионов и борьбой колоний.

Развитие военной техники оказалось направленным против безопасности Великобритании. Рост авиации и военно-химических средств сводит на-нет величайшие исторические преимущества островного положения. Америка – этот гигантский остров, огражденный с обеих сторон океанами, – остается неуязвимой. Наоборот, наиболее жизненные центры Англии и, прежде всего, Лондон могут подвергнуться в течение нескольких часов убийственной воздушной атаке со стороны европейского континента.

Утратив преимущества неприступной изолированности, английское правительство вынуждено принимать все более непосредственное участие в чисто европейских делах и европейских военных соглашениях. Заокеанские владения Англии, её доминионы, нисколько не заинтересованы в этой политике. Их интересуют Тихий океан, Индийский, отчасти Атлантический, но ни в каком случае не Ла-Манш. Это расхождение интересов при первом, мировом толчке превратится в зияющую пропасть, в которой будут похоронены имперские связи. В предвидении этого великобританская политика парализована внутренними трениями, обречена по существу на пассивность, а, следовательно, и на ухудшение мирового положения империи.

Военные расходы должны в то же время составлять все большую и большую долю уменьшившегося национального дохода Англии.

Одним из условий «сотрудничества» Англии с Америкой является выплата гигантского британского долга Америке без надежды когда-либо получить уплачу долгов со стороны континентальных государств. Экономическое соотношение сил этим еще более изменяется в пользу Америки.

5 марта этого года Английский Банк поднял учетный процент с 4 до 5, вслед за Нью-йоркским Федеральным Банком, который повысил свой процент с 3 до 3¹/₂. В лондонском Сити⁶ очень болезненно почувствовали это резкое напоминание о денежной зависимости от заатлантического кузена. Но что поделаешь? Американский запас золота составляет приблизительно 9 миллиардов рублей, тогда как английский не превосходит 1¹/₂ миллиарда, т.е. в шесть раз меньше. В Америке – золотое обращение, тогда как Англия лишь делает отчаянные усилия, чтобы восстановить его. Естественно, если на повышение учета в Америке с 3 до 3¹/₂ Англия вынуждена откликнуться повышением с 4 до 5 процентов. Эта мера ударяет по английской торговле и промышленности, удорожая необходимые средства. Таким образом, Америка на каждом шагу указывает Англии её место, в одном случае – приёмами дипломатического нажима, в другом – мерой банковского характера, всегда и везде – давлением своего колоссального экономического перевеса⁷.

Наряду с этим английская печать с тревогой отмечает «поразительный прогресс» в различных отраслях немецкой промышленности и, в частности, в немецком судостроении. По поводу этого последнего «Таймс» от 10 марта пишет:

«Возможно, что одним из факторов, которые создают способность успешной конкуренции германских верфей, является полная трестификация материалов, – от шахты до соответственной металлической плиты, от финансового банка до розницы. Эта система не остается без последствий для заработной платы и стоимости жизни. Когда все эти силы направлены по одному и тому же пути, то поле для понижения расходов становится очень значительным».

Другими словами, «Таймс» констатирует здесь, что органические преимущества более современной немецкой индустрии снова обнаруживаются со всей силой, как только хозяйству Германии дана внешняя возможность проявить признаки жизни.

Есть, правда, указания на то, что заказ на суда сдан гамбургской верфи со специальной целью запугать трэд-юнионы и подготовить, таким образом, почву для нажима на них с целью понижения заработной платы и удлинения рабочего дня. Незачем говорить, что такой маневр более чем вероятен. Но это нисколько не ослабляет общих соображений о нерациональной организации английской индустрии и о вытекающих отсюда накладных расходах.

Вот уже четыре года, как число официально зарегистрированных безработных в Англии не понижалось ниже 1.135.000, колеблясь фактически между 1¹/₄ и 1¹/₂ миллионами. Хроническая безработица есть наиболее вопиющее обнаружение несостоятельности режима и вместе с тем его ахиллесова пята. Страхование безработных, введенное в 1920 году, было рассчитано на исключительные обстоятельства, которые должны скоро пройти. Между тем, безработица стала постоянной и страхование перестало быть страхованием, расходы на безработных совершенно не покрываются взносами заинтересованных лиц. Английские безработные – это уже не «нормальная» резервная армия, то сужающаяся, то расширяющаяся и постоянно обновляющаяся в своем составе, а некоторый постоянный общественный слой, порожденный индустрией в эпоху подъема и извергнутый ею в эпоху упадка. Это подагрический сгусток в общественном организма с дурным обменом веществ.

Председатель федерации британских индустрий (F.B.I.), полковник Уилли (Willey), заявил в начале апреля, что доход на промышленный капитал за последние два года был настолько незначителен, что не мог побуждать предпринимателей к развитию промышленности. Предприятия дают не более высокий процент, чем бумажные ценности с фиксированным доходом (государственные займы и пр.). «Наша национальная проблема – не проблема производства, а проблема сбыта». Как разрешить, однако, проблему сбыта? Нужно производить дешевле других. Но для этого нужно либо коренным образом реорганизовать промышленность, либо уменьшить налоги, либо понизить заработную плату, либо сочетать все эти три способа. Понижение заработной платы, могущее дать ничтожный результат в смысле снижения издержек производства, вызовет решительный отпор, ибо рабочие борются сейчас за повышение заработной платы. Понизить налоги невозможно, раз нужно платить долги, восстанавливать золотое обращение, поддерживать имперский аппарат да, кроме того, 1¹/₂ миллиона безработных. Все это ложится на цену продукта. Реорганизовать промышленность можно было бы только вложив свежие капиталы. Между тем, низкая прибыль толкает свободные капиталы на путь государственных и иных займов.

Стенли Мечин (Machin), председатель ассоциации британских торговых палат, заявил в те же дни, что выход из безработицы – в эмиграции. Любезное отечество говорит миллиону с лишним тружеников, что составляет с семьями несколько миллионов граждан: «Полезайте в трюм и проваливайте куда-нибудь за море!» Полное банкротство капиталистического режима признается здесь без всяких околичностей.

Внутреннюю жизнь Англии надо рассматривать в обрисованной выше перспективе резкого и все возрастающего снижения мировой роли Великобритании, которая, сохраняя еще целиком владения, аппарат и традиции мирового господства, на деле все более отодвигается на второстепенные позиции.

Крушение либеральной партии завершает столетие развития капиталистического хозяйства и буржуазного общества. Утрата мировой гегемонии завела в тупик целые отрасли английской промышленности и нанесла смертельный удар самостоятельным промышленным и торговым капиталам среднего размера – этой базе либерализма. Свобода торговли уперлась в тупик.

Между тем, внутренняя устойчивость капиталистического режима в значительной мере определяла разделение труда и ответственности между консерватизмом и либерализмом. Крушение либерализма есть обнаружение всех других противоречий в мировом положении буржуазной Англии и в то же время источник внутренней неустойчивости режима. Рабочая партия на верхах своих политически очень близка к либералам, но она неспособна вернуть английскому парламентаризму его прежнюю устойчивость, потому что сама она, в её нынешнем виде, является лишь кратковременным этапом в революционном развитии рабочего класса. Макдональд сидит еще менее прочно, чем Ллойд-Джордж.

Маркс рассчитывал в начале пятидесятых годов на то, что консервативная партия скоро сойдет со сцены и все политическое развитие пойдет по линии борьбы между либерализмом и социализмом. Это предвидение предполагало быстрый ход революционного развития в Англии и в Европе. Подобно тому, например, как кадетская партия стала у нас под напором революции единственной партией помещиков и буржуазии, так и английский либерализм растворил бы в себе консервативную партию, ставши единой партией собственности, если бы в течение второй половины XIX столетия развернулся революционный натиск пролетариата. Но предсказание Маркса было сделано как раз накануне новой эпохи бурного капиталистического развития (1851–1873). Чартизм окончательно сошел на-нет⁸. Рабочее движение пошло по пути трэд-юнионизма. Господствующие классы получили возможность выносить наружу свои противоречия в форме борьбы либеральной и консервативной партий. Раскачивая парламентские качели справа налево и слева направо, буржуазия давала выход оппозиционным настроениям рабочих масс.

Германская конкуренция явилась первым грозным предостережением британской мировой гегемонии и нанесла ей первые серьезные удары. Свобода торговли наталкивалась на преимущества германской техники и организации. Английский либерализм был только политическим обобщением свободы торговли. Манчестерская школа⁹ заняла господствующее положение со времени буржуазно-цензовой избирательной реформы 1832 года и отмены хлебных пошлин в 1846 г.¹⁰ После этого в течение полувека доктрина свободной торговли казалась незыблемой программой. В соответствии с этим руководящая роль принадлежала либералам. Рабочие шли за ними в хвосте. С середины семидесятых годов начинается заминка в делах. Свобода торговли дискредитируется. Начинается протекционистское движение¹¹. Буржуазия все более охватывается империалистскими тенденциями. Симптомы разложения либеральной партии обнаружились еще при Гладстоне¹², когда группа либералов и радикалов с Чемберленом¹³ во главе подняла знамя протекционизма и присоединилась к консерваторам. С середины девятидесятых годов торговые дела пошли лучше. Это задержало политическую трансформацию Англии. Но к началу XX столетия либерализм, как партия средней буржуазии, оказывается надломленным. Лидер его Розбери открыто становится под знамя империализма. Однако, либеральной партии, прежде чем сойти со сцены, суждено было еще раз пройти через подъем. Под влиянием явного упадка гегемонии британского капитала, с одной стороны, могущественного революционного движения в России – с другой, в Англии развернулось политическое оживление рабочего класса, которое, направляясь на создание парламентской рабочей партий, в первый момент понесло полую воду на мельницу либеральной оппозиции. Либерализм снова приходит к власти в 1906 году. Но этот его подъем, по самому существу, не может быть длительным. Политическая линия пролетариата ведет к дальнейшему росту рабочей партии. До 1906 г. представительство рабочей партии возрастало более или менее одновременно с либеральным представительством. После 1906 г. рабочая партия стала явно расти за счет либералов.

Формально либеральная партия, через Ллойд-Джорджа, возглавляла войну. По существу империалистская война, от которой Англию не оградил священный режим свободной торговли, должна была неминуемо укрепить консерваторов, как более последовательную партию империализма. Этим окончательно подготовлены были условия для выхода на сцену рабочей партии.

Беспомощно вертясь вокруг вопроса о безработице, ежедневник рабочей партии «Дэйли Геральд» делает из приведенных нами выше капиталистических признаний тот общий вывод, что так как английские капиталисты предпочитают давать деньги взаймы иностранным правительствам, вместо того, чтобы расширять производство, то английским рабочим ничего не остается, как производить без капиталистов. Вывод, вообще говоря, правильный; но делается он вовсе не для того, чтобы побудить рабочих прогнать капиталистов, а для того лишь, чтобы подтолкнуть капиталистов на путь «прогрессивных усилий». На этом, как увидим, держится вся политика рабочей партии. Веббы пишут для этой цели книги, Макдональд произносит речи, редакторы «Геральда» поставляют ежедневные статьи. Между тем, если эти жалкие запугивания и действуют на капиталистов, то в прямо противоположном направлении. Каждый серьезный английский буржуа понимает, что за бутафорскими угрозами вождей рабочей партии скрывается действительная опасность со стороны глубоко растревоженных пролетарских масс. Именно поэтому умный буржуа делает тот вывод, что не нужно увязывать новые средства в промышленности.

Страх буржуазии перед революцией не всегда и не при всяких условиях является «прогрессивным» фактором. Так, не может быть никакого сомнения, что английское хозяйство получило бы гигантские выгоды от сотрудничества Англии с Россией. Но это предполагает большой план, широкий кредит, приспособление значительной части английской промышленности к нуждам России. Помехой этому является страх буржуазии перед революцией, неуверенность капиталистов в завтрашнем дне.

Боязнь революции до тех пор толкала английских капиталистов на путь уступок и преобразований, пока материальные возможности английского капитализма были неограниченными или казались таковыми. Толчки европейских революций всегда очень явственно сказывались на общественном развитии Англии; они приводили к реформам до тех пор, пока английская буржуазия, благодаря своему мировому положению, сохраняла в своих руках гигантские ресурсы маневрирования. Она могла легализовать трэд-юнионы, отменять пошлины на хлеб, повышать заработную плату, расширять избирательные права, вводить социальные реформы и пр., и пр. При нынешнем, в корне изменившемся мировом положении Англии угроза революции уже не способна толкать буржуазию вперед, наоборот, она парализует последние остатки её промышленной инициативы. Сейчас нужны не угрозы революцией, а сама революция.

Все перечисленные выше факторы и обстоятельства имеют не случайный и не скоропреходящий характер. Они развиваются в одном и том же направлении, систематически ухудшая международное и внутреннее положение Великобритании и придавая ему характер исторической безвыходности.

Противоречия, подтачивающие социальный организм Англии, будут неизбежно обостряться. Мы не собираемся предсказывать, каков будет темп этого процесса, но, во всяком случае, он будет измеряться годами, в крайнем случае – пятилетиями, но никак не десятилетиями. Общая перспектива такова, что приходится, прежде всего, поставить себе вопрос: успеет ли в Англии сложиться коммунистическая партия, достаточно сильная, достаточно связанная с массами, чтобы сделать в нужный момент все необходимые практические выводы из обостряющегося кризиса? В этом вопросе сейчас резюмируется судьба Англии.

II. Мистер Болдуин и… постепенность

12 марта текущего года мистер Болдуин, английский премьер-министр и лидер консервативной партии, произносил в Лидсе перед консервативной аудиторией большую речь о судьбах Англии. Речь эта, как и многие другие выступления мистера Болдуина, была проникнута тревогой. Мы считаем эту тревогу вполне обоснованной с точки зрения партии мистера Болдуина. Сами мы подходим к тем же вопросам с несколько другого конца. Мистер Болдуин боится социализма и в своих доказательствах опасности и трудности пути к социализму мистер Болдуин сделал несколько неожиданную попытку опереться на автора этих строк. Это дает нам, надеемся, право ответить мистеру Болдуину без риска быть обвиненными во вмешательстве во внутренние дела Великобритании.

Болдуин считает – и не без основания – величайшей опасностью для того режима, который он поддерживает, рост рабочей партии. Разумеется, он надеется победить, ибо «наши (консерваторов) принципы находятся в более тесной связи с характером и традициями нашего народа, чем традиции и принципы насильственных изменений». Тем не менее, консервативный лидер напоминает своим слушателям, что последний избирательный вердикт страны не был окончательным. Сам Болдуин твердо знает, разумеется, что социализм неосуществим. Но так как он находится в состоянии некоторой растерянности и так как он, кроме того, выступает перед аудиторией, которая и без того убеждена в неосуществимости социализма, то доводы мистера Болдуина по этой линии не отличаются большой изобретательностью. Он напоминает консервативной аудитории, что люди не родятся ни свободными, ни равными, ни братьями. Он обращается к каждой матери, присутствующей на собрании, с вопросом: родятся ли её дети равными? Самодовольный и непритязательный смех аудитории является ему ответом. Правда, эти самые доводы английские народные массы слышали от духовных прапрадедов мистера Болдуина в ответ на требование для себя права свободно веровать и по своему устраивать церковь. Те же самые доводы выдвигались затем против равенства перед судом и позже, даже совсем недавно, против всеобщего избирательного права. Люди не рождаются равными, мистер Болдуин, почему же они должны отвечать перед одними и теми же судами, по одним и тем же законам? Можно было бы также возразить Болдуину, что хотя дети и рождаются неодинаковыми, но мать обыкновенно кормит своих неодинаковых детей за столом одинаково и заботится, если в состоянии, чтобы у всех у них была пара башмаков на ногах. Иначе поступает злая мачеха. Можно было бы разъяснить мистеру Болдуину, что социализм вовсе не ставит себе задачей создать анатомическое, физиологическое и психическое равенство, но стремится лишь обеспечить для всех людей однородные материальные условия существования. Не будем, однако, утруждать наших читателей дальнейшим развитием этих очень элементарных мыслей. Сам мистер Болдуин может, если поинтересуется, обратиться к соответственным источникам, и так как, по роду своего миросозерцания, он более склонен к старым и чисто-британским авторам, то мы могли бы ему рекомендовать старика Роберта Оуэна¹⁴, который, правда, совершенно не понимал классовой динамики капиталистического общества, но у которого можно найти в высшей степени ценные общие соображения насчет преимуществ социализма.

Но социалистическая цель, достаточно предосудительная сама по себе, не так пугает, разумеется, мистера Болдуина, как насильственный путь к ней. В рабочей партии Болдуин усматривает две тенденции. Одна из них представлена, по его словам, мистером Сидней Вебб, который признал «неизбежность постепенности». Но есть, но его словам, и другого рода лидеры, как Кук или Уитли, особенно после того, как последний покинул министерский пост, – эти верят в насилие. Вообще же правительственная ответственность оказала, по мнению Болдуина, спасительное действие на лидеров рабочей партии и заставила их, вместе с Веббом, признать невыгодность революционных методов и преимущество постепенности. На этом месте Болдуин произвел некоторую духовную интервенцию в русские дела, чтобы обогатить свой небогатый арсенал доводов против британского социализма.

Мы цитируем дальше дословно по отчету «Таймса».

«Премьер-министр цитировал Троцкого, который, – по словам Болдуина, – открыл в самые последние годы и писал, что «чем легче пролетариат России прошел через революционный кризис, тем труднее пришлось ему в деле его строительства». Троцкий сказал также и то, чего ни один из экстремистских лидеров еще не сказал в Англии: «Мы должны учиться работать более производительно». Хотел бы я знать, – говорит мистер Болдуин, – сколько голосов было бы подано за революцию в Англии, если бы сказать заранее населению, что единственным (?) результатом её будет необходимость работать более производительно (смех и одобрение). Троцкий сказал в своей книге: «В России до и после революции существовала и существует неизменившаяся натура русского человека (?!)». Троцкий – человек действия – изучал реальности, он постепенно и сопротивляясь открыл то, что мистер Вебб открыл уже два года тому назад: неизбежность постепенности (смех и одобрения)».

Конечно, очень лестно быть рекомендованным консервативной аудитории Лидса: большего вообще вряд ли может желать смертный. Почти столь же лестно попасть в непосредственное соседство с мистером Сидней Вебб, пророком постепенности. Но, прежде чем принять это звание, мы были бы не прочь получить от мистера Болдуина некоторые авторитетные разъяснения.

Отрицать постепенность развития в природе, как и в человеческом обществе, в его экономике, политике или нравах, никогда не приходило в голову ни нашим учителям, ни нам самим, даже и до опыта «самых последних лет». Мы хотели бы только условиться относительно характера этой постепенности. Так, чтобы взять близкий мистеру Болдуину, как протекционисту, пример, мы сошлемся на то, что Германия, постепенно вышедшая в последнюю четверть прошлого столетия на арену мировой конкуренции, стала чрезвычайно грозным соперником Англии. Дело, как известно, дошло на этом пути до войны. Считает ли Болдуин войну проявлением методов постепенности? Во время войны консервативная партия требовала «разгрома гуннов» и низвержения германского кайзера силою британского меча. С точки зрения теории постепенности было бы, пожалуй, правильнее полагаться на смягчение нравов Германии и постепенное улучшение её взаимоотношений с Англией. Однако же в период 1914–1918 гг. мистер Болдуин, насколько мы помним, категорически отвергал применимость метода постепенности к англо-германским отношениям и стремился разрешить задачу при помощи возможно больших масс взрывчатого вещества. Полагаем, что динамит и лигнит едва ли могут быть признаны орудиями консервативно-эволюционного действия.

Довоенная Германия, в свою очередь, отнюдь не вышла в своем бронированном могуществе в одно утро из пены морской. Нет, она развилась постепенно из своего былого хозяйственного ничтожества. Однако, в этом процессе постепенности были кое-какие перерывы: так, войны, которые Пруссия вела в 64 году – с Данией, в 66 году – с Австрией, в 70 году – с Францией, сыграли колоссальную роль в увеличении её могущества и дали ей возможность победоносно выступить на путь мировой конкуренции с Англией.

Богатство, результат человеческого труда, создается, несомненно, с известной постепенностью. Но может быть мистер Болдуин согласится признать, что в развитии богатства Соединенных Штатов годы войны вызвали гигантский скачок вверх. Постепенность накопления была резко нарушена катастрофой войны, вызвавшей обеднение Европы и бешеное обогащение Америки.

О прыжке в своей собственной судьбе мистер Болдуин рассказал в парламентской речи, посвященной трэд-юнионам. В молодости Болдуин управлял фабрикой, которая переходила из поколения в поколение, где рабочие рождались и умирали и где, следовательно, полностью господствовал принцип патриархальной постепенности. Но разразилась стачка углекопов, фабрика не могла работать за недостатком угля, и мистер Болдуин оказался вынужден закрыть её и отпустить на все четыре стороны тысячу «своих» рабочих. Правда, Болдуин может сослаться на злую волю углекопов, которые вынудили его нарушить священный консервативный принцип. Углекопы, вероятно, могли бы сослаться на злую волю своих патронов, которые вынудили их к грандиозной стачке, представляющей перерыв монотонного процесса эксплуатации. Но, в конце концов, субъективные побуждения в данном случае безразличны: с нас достаточно того, что постепенность в разных областях жизни идет бок-о-бок с катастрофами, перерывами и скачками вверх и вниз. Долгий процесс соревнования двух государств постепенно подготовляет войну, недовольство эксплуатируемых рабочих постепенно подготовляет стачку, плохое управление банком постепенно подготовляет банкротство.

Почтенный консервативный лидер может, правда, сказать, что такие перерывы постепенности, как война и банкротство, обеднение Европы и обогащение за её счет Америки, очень печальны, и что их, вообще говоря, следовало бы избегать. Мы на это ничего не можем возразить, кроме того, что история народов есть в значительной своей части история войн, а история экономического развития украшена статистикой банкротств. Мистер Болдуин, вероятно, сказал бы тут, что таковы уж свойства человеческой натуры. Допустим, что так, но ведь это и значит, что сама «натура» человека сочетает постепенное развитие с катастрофическими скачками.

Однако, история человечества есть не только история войн, но также и история революций. Сеньориальные права, которые складывались столетиями и под которые хозяйственное развитие подкапывалось затем в течение столетий, были сметены во Франции одним ударом 4 августа 1789 г. Немецкая революция уничтожила 9 ноября 1918 г. германский абсолютизм, подкопанный борьбой пролетариата и подкошенный военными победами союзников. Мы уже напоминали, что один из военных лозунгов британского правительства, в состав которого входил мистер Болдуин, гласил: «Война до полного разгрома германского милитаризма!» Не думает ли мистер Болдуин, что поскольку военная катастрофа, при некотором содействии самого мистера Болдуина, подготовила в Германии революционную катастрофу, все это произошло с немалым ущербом для исторической постепенности? Конечно, можно возразить, что тут виноват германский милитаризм и злая воля кайзера в придачу. Мы охотно верим, что если бы мистер Болдуин создавал мир, то он населил бы его самыми благожелательными кайзерами и самыми добродушными милитаризмами. Но такой случай не представился английскому премьеру; к тому же мы слышали от него самого, что люди, в том числе и кайзер, не рождаются ни равными, ни добрыми, ни братьями. Приходится брать мир таким, как он есть. Более того: если разгром германского империализма есть добро, то приходится признать, что добром была немецкая революция, которая довершила дело военного разгрома, т.е. добром была катастрофа, которая сразу опрокинула то, что сложилось постепенно.

Мистер Болдуин может, правда, возразить, что все это не имеет прямого отношения к Англии и что лишь в этой избранной стране принцип постепенности нашел свое законченное выражение. Но если бы дело обстояло так, то напрасно мистер Болдуин ссылался на мои слова, относившиеся к России, придавая этим самым принципу постепенности универсальный, всеобщий, абсолютный характер. Мой политический опыт этого не подтверждает. На моей памяти в России произошли три революции: в 1905 г., в феврале 1917 г. и в октябре 1917 г. Что касается Февральской революции, то ей некоторое скромное содействие оказал небезызвестный мистеру Болдуину Бьюкенен, который, очевидно, считал в этот момент, не без ведома своего правительства, что маленькая революционная катастрофа в Петербурге будет полезнее для дела Великобритании, чем распутинская постепенность.

Но верно ли, в конце концов, что «характер и история английского народа» в такой решительной и безусловной степени проникнуты консервативными традициями постепенности? Верно ли, что английский народ так враждебен «насильственными изменениями»? Прежде всего, вся история Англии есть история насильственных изменений, которые британские правящие классы производили в жизни… других народов. Так, например, было бы интересно узнать, можно ли захват Индии или Египта истолковать при помощи принципа постепенности? Политика британских имущих классов в отношении Индии откровеннее всего выражена словами лорда Сольсбери: «Индии необходимо пускать кровь!» («India must be bled!»). Нелишне напомнить, что Сольсбери был лидером той самой партии, которой ныне руководит мистер Болдуин. К этому надо еще в скобках прибавить, что вследствие превосходно организованного заговора буржуазной печати английский народ фактически не знает, что делается в Индии (NB: это и называется демократией). Может быть, напомнить историю злосчастной Ирландии, особенно, богатую проявлениями мирных эволюционных методов действия британских господствующих классов? Насколько мы помним, подчинение южной Африки¹⁵ не натолкнулось на протесты мистера Болдуина, а между тем, когда войска генерала Робертса сломили оборонительный фронт бурских колонистов, вряд ли последние увидели в этом особенно убедительное проявление постепенности. Все это, правда, относится к внешней истории Англии. Но странно все-таки, что принцип эволюционной постепенности, который нам рекомендуется в качестве всеобщего начала, прекращает свое действие за пределами Англии – на границах Китая, когда нужно путем войны заставить его покупать опиум; на границах Турции, когда нужно отнять у неё Мосул; на границах Персии и Афганистана, когда нужно навязать им смирение перед Англией… Нельзя ли из этого сделать тот вывод, что Англии в тем большей степени удавалось осуществлять «постепенность» в своих собственных границах, чем с большим успехом она применяла насилие над другими народами? Именно так! В течение трех столетий Англия вела непрерывную цепь войн, направленных к тому, чтобы путем пиратства и насилий над другими нациями расширить арену своей эксплуатации, отнять чужие богатства, убить чужую торговую конкуренцию, уничтожить иностранные морские силы и этим обогатить британские правящие классы. Серьезное исследование фактов и их внутренней связи неизбежно приводит к выводу, что правящим классам Англии тем лучше удавалось избегать революционных потрясений внутри страны, чем успешнее они, путем войн и всяких вообще потрясений в других странах, увеличивали свою материальную мощь, получая этим возможность посредством своевременных уступок, всегда очень скаредных, сдерживать революционное возмущение масс. Но такой вывод, совершенно неопровержимый сам по себе, доказывает прямо противоположное тому, что хотел доказать Болдуин, ибо на деле как раз история Англии свидетельствует, что обеспечить «мирное развитие» можно лишь при помощи цепи войн, колониальных насилий и кровавых потрясений. На «постепенность» это не похоже!

Довольно известный вульгаризатор английской истории для народных масс, Гиббонс, пишет в своем очерке современной истории Англии: «В общем, – хотя, конечно, из этого правила бывают исключения, – поддержка политической свободы и конституционного правления является руководящим принципом английской иностранной политики». Эта фраза поистине замечательна; являясь глубоко официозной, «национальной», традиционной, она не оставляет живого места в лицемерной доктрине невмешательства в дела других народов; в то же время она свидетельствует, что Англия поддерживала конституционное движение в других странах лишь постольку, поскольку это выгодно было для её торговых и иных интересов; в противном случае, как говорит неподражаемый Гиббонс, «из этого правила бывают исключения». Для поучения собственного народа вся прошлая история Англии, наперекор доктрине невмешательства, изображается в качестве славной борьбы британского правительства за свободу во всем мире. Каждый же новый акт коварства и насилия – война с Китаем из-за опиума, закабаление Египта, война с бурами, интервенция в пользу царских генералов – истолковывается, как случайное исключение из правила. В общем, таким образом, в «постепенности» оказывается немало прорех, и в сторону «свободы» и в сторону деспотизма.

Можно, конечно, пойти дальше и сказать, что насилие в международных отношениях допустимо и даже неизбежно, а в междуклассовых – предосудительно. Но тогда незачем говорить об естественном законе постепенности, который управляет будто бы всем развитием природы и общества. Тогда надо сказать просто: угнетенный класс обязан поддерживать угнетающий класс своей нации, когда тот применяет насилие в своих целях; но угнетенный класс не имеет права употреблять насилие, чтобы обеспечить себе лучшее положение в обществе, основанном на угнетении. Это будет не «закон природы», а закон буржуазного уголовного кодекса.

Однако, и в границах внутренней истории Великобритании принцип постепенного и мирного развития совсем не является таким господствующим, как это изображают консервативные философы. В конце концов, вся нынешняя Англия вышла из революции XVII столетия. В могущественной гражданской войне той эпохи берут свое начало тори и виги¹⁶, попеременно накладывавшие печать на историю Англии в течение почти трех столетий. Когда мистер Болдуин апеллирует к консервативным традициям английской истории, мы позволим себе напомнить ему, что традиция самой консервативной партии упирается в революцию середины XVII века. Равным образом, ссылка на «характер английского народа» заставляет нас напомнить, что этот характер выковывался молотом гражданской войны между круглоголовыми и кавалерами¹⁷. Характер индепендентов¹⁸: мелких буржуа, торговцев, ремесленников, свободных землевладельцев, мелко-поместных хозяев-дворян, деловых, благочестивых, экономных, трудолюбивых, предприимчивых – враждебно столкнулся с характером праздных, распутных и надменных правящих классов старой Англии: придворной знати, титулованного чиновничества и епископата. А ведь те и другие были англичанами! Тяжелым военным молотом на наковальне гражданской войны Оливер Кромвель выковывал тот самый национальный характер, который в течение двух с половиной веков обеспечивал гигантские преимущества английской буржуазии в мировой борьбе, чтобы затем, на исходе XIX столетия, обнаружиться, как слишком консервативный даже под углом зрения капиталистического развития. Разумеется, борьба Долгого парламента¹⁹ с самовластьем Карла I и суровая диктатура Кромвеля были подготовлены предшествовавшей историей Англии. Но это лишь значит, что революции не делаются по произволу, а органически возникают из условий общественного развития и являются, по меньшей мере, такими же неизбежными этапами в развитии отношений между классами одного и того же народа, как войны – в развитии отношений между организованными нациями. Может быть, в этой постепенности подготовки мистер Болдуин может открыть источник теоретического утешения?

Старые консервативные лэди и в том числе мистрис Сноуден²⁰, открывшая недавно, что королевские семьи составляют самый трудолюбивый класс общества, должны, вероятно, содрогаться по ночам при воспоминании о казни Карла I. Между тем, даже достаточно реакционный Маколей приблизился к пониманию этого события.

«Люди, державшие его в своих руках, – говорит он, – не были ночными убийцами. То, что они делали, делалось ими с целью, чтобы оно могло быть зрелищем для неба и земли, чтобы оно могло храниться в вековечной памяти. Они жадно наслаждались самым соблазном, который причиняли. Древняя конституция и общественное мнение Англии прямо противились цареубийству; оттого-то и казалось цареубийство особенно привлекательным для партии, стремившейся произвести совершенную политическую и общественную революцию. Для исполнения этого намерения ей необходимо было предварительно разбить вдребезги все части правительственной машины; и эта необходимость была для неё скорее приятна, нежели тягостна… Учреждено было революционное судилище. Это судилище признало Карла тираном, изменником, убийцей и общественным врагом, и голова короля скатилась с плеч перед тысячами зрителей, насупротив пиршественной залы собственного его дворца». (Маколей, Полн. собр. соч., т. VI, стр. 126. Изд. 1861. СПБ).

С точки зрения стремления пуритан разбить вдребезги все части старой правительственной машины совершенно второстепенным являлось то обстоятельство, что Карл Стюарт был сумасбродным, лживым и трусливым негодяем. Не только Карлу I, но и королевскому абсолютизму пуритане нанесли смертельный удар, плодами которого проповедники парламентской постепенности пользуются по сей день.

Роль революции в политическом и вообще общественном развитии Англии не исчерпывается, однако, XVII столетием. Можно сказать, – хотя это как будто и звучит парадоксально, – что все новейшее развитие Англии шло на помочах европейских революций. Мы дадим здесь лишь конспективный перечень важнейших моментов, который пригодится может быть не только мистеру Болдуину.

Великая французская революция дала мощный толчок развитию демократических тенденций в Англии и, прежде всего, рабочему движению, которое исключительными законами 1799 г. было загнано в подполье. Война против революционной Франции была популярной только среди правящих классов; народные массы сочувствовали французской революции и негодовали на правительство Питта²¹. Создание английских трэд-юнионов было в значительной мере вызвано влиянием французской революции на трудящиеся массы Англии.

Победа реакции на континенте, усилившая значение лэнд-лордов, привела в 1815 г. к восстановлению Бурбонов во Франции и к введению хлебных пошлин в Англии.

Июльская революция 1830 г. во Франции дала толчок первому биллю об избирательной реформе 1831 г. в Англии: буржуазная революция на континенте вызвала буржуазную реформу на британском острове.

Радикальная реорганизация управления Канадой в направлении широкой автономии была проведена после восстания в Канаде в 1837–38 г.г.

Революционное движение чартизма привело в 1844–47 гг. к введению десятичасового рабочего дня, а в 1846 г. к отмене хлебных пошлин. Разгром революционного движения в. 1848 г. на континенте означал не только упадок чартистского движения, но и надолго затормозил демократизацию английского парламента.

Избирательной реформе 1868 г. предшествовала гражданская война в Соединенных Штатах²². Когда в 1861 г. в Америке вспыхнула борьба между Севером и Югом, английские рабочие демонстрировали свое сочувствие северным штатам, тогда как симпатии господствующих классов были целиком на стороне рабовладельцев. Поучительно, что либерал Пальмерстон²³, так называемый лорд-«поджигатель», и многие его коллеги, в том числе пресловутый Гладстон, симпатизировали Югу и поспешно признали южные штаты не мятежниками, а воюющей стороной. В английских верфях строились военные суда для южан. Победил тем не менее Север, и эта революционная победа на территории Америки доставила части английского рабочего класса избирательное право (закон 1876 г.). В самой Англии избирательная реформа сопровождалась, к слову сказать, бурным движением, приведшим к «июльским дням» 1868 г., когда крупные беспорядки длились двое суток.

Разгром революции 1848 г. ослабил английских рабочих, русская революция 1905 г. сразу усилила их. В результате общих выборов 1906 г. рабочая партия впервые создала в парламенте крупную фракцию из 42 членов. В этом проявилось несомненное влияние революции 1905 г.

В 1918 г., еще до окончания войны, была проведена в Англии новая избирательная реформа, значительно расширившая кадры избирателей-рабочих и впервые допустившая к участию в выборах женщин. Вероятно и мистер Болдуин не станет отрицать, что русская революция 1917 г. была главным побудительным толчком для этой реформы. Английская буржуазия считала, что таким путем можно избегнуть революции. Следовательно, и для проведения реформ недостаточно одного принципа постепенности, а нужна реальная угроза революции.

Если, таким образом, оглянуться на историю Англии за последние полтора столетия в рамках общеевропейского и общемирового развития, то окажется, что Англия не только экономически, но и политически эксплуатировала другие страны, сокращая свои политические «издержки» за счет гражданской войны народов Европы и Америки.

Какой же смысл имеют те две фразы, которые мистер Болдуин извлек из моей книги, чтобы противопоставить их политике революционных представителей английского пролетариата? Нетрудно показать, что прямой и ясный смысл моих слов прямо противоположен тому, какой нужен мистеру Болдуину. Чем легче русскому пролетариату далось овладение властью, тем большие препятствия он встретил на пути своего социалистического строительства. Да, я это сказал и это повторяю. Наши старые правящие классы были экономически и политически ничтожны. Наши парламентские и демократические традиции почти не существовали. Нам было легче вырвать массы из-под влияния буржуазии и опрокинуть её господство. Но именно потому, что наша буржуазия явилась поздно и сделала мало, мы получили скудное наследство. Нам приходится теперь проводить дороги, строить мосты, школы, обучать взрослых грамоте и пр., т.е. выполнять главную массу той экономической и культурной работы, которую в более старых капиталистических странах выполнил буржуазный режим. В этом именно смысле я говорил, что чем легче нам было справиться с буржуазией, тем труднее нам приходится в деле социалистического строительства. Но эта прямая политическая теорема предполагает и обратную: чем богаче и культурнее страна, чем старее её парламентарно-демократические традиции, тем труднее коммунистической партии овладеть властью; но тем быстрее и успешнее пойдет работа социалистического строительства после завоевания власти. Еще конкретнее: ниспровергнуть господство английской буржуазии задача нелегкая; она требует необходимой «постепенности», т.е. серьезной подготовки; но зато, овладев властью, землею, промышленным, торговым и банковским аппаратом, пролетариат Англии сможет с гораздо меньшими жертвами, с гораздо большим успехом, гораздо более быстрым темпом произвести реорганизацию капиталистического хозяйства в социалистическое. Такова обратная теорема, которую мне не раз приходилось излагать и обосновывать и которая имеет самое прямое отношение к интересующему мистера Болдуина вопросу.

Однако, это не все. Когда я говорил о трудности социалистического строительства, я имел в виду не только отсталость нашей страны, но и гигантское сопротивление извне. Мистеру Болдуину, вероятно, известно, что великобританские правительства, в состав которых он входил, израсходовали около ста миллионов фунтов стерлингов на военные интервенции и на блокаду Советской России. Целью этих дорогостоящих мероприятий, напомним кстати, являлось низвержение Советской власти: английские консерваторы, как и английские либералы, – по крайней мере в тот период – решительно отказывались от принципа «постепенности» по отношению к Рабоче-Крестьянской Республике и стремились разрешить исторический вопрос путем катастрофы. В сущности достаточно привести одну эту справку, чтобы вся философия постепенности оказалась чрезвычайно похожей на мораль тех гейневских монахов, которые сами пьют вино, а пастве рекомендуют воду²⁴.

Так или иначе, русский рабочий, захватив первым власть, имел против себя сперва Германию, а затем все страны Антанты, руководимые Англией и Францией. Английский пролетариат, взяв власть, не будет иметь против себя ни русского царя, ни русской буржуазии. Наоборот, он сможет опереться на гигантские материальные и человеческие ресурсы нашего Советского Союза, ибо – это мы не скроем от мистера Болдуина – дело английского пролетариата по крайней мере в такой же мере является нашим, в какой дело русской буржуазии было и, по существу, остается делом английских консерваторов.

Мои слова о трудностях нашего социалистического строительства британский премьер истолковывает так, как если бы я хотел сказать: игра не стоила свеч. Между тем, мысль моя имела прямо противоположный характер: наши трудности вытекают из неблагоприятной для нас, как социалистических пионеров, международной обстановки; преодолевая эти трудности, мы изменяем обстановку к выгоде пролетариата других стран; таким образом, в международном балансе сил ни одно из наших революционных усилий не пропало и не пропадет даром.

Несомненно, что мы стремимся, как на это указывает Болдуин, к большей производительности труда. Без этого немыслим был бы подъем благосостояния и культуры народа, а в этом ведь и состоит основная цель коммунизма. Но русский рабочий работает ныне на себя. Получив в свои руки хозяйство, разоренное сперва империалистской войной, затем гражданской войной, которая питалась интервенцией и блокадой, рабочие России успели сейчас довести промышленность, почти замершую в 1920–21 г.г., в среднем до 60 % её довоенной производительности. Достижение это, как оно ни скромно по сравнению с нашими целями, представляет собой несомненный и серьезный успех. Если бы 100 миллионов фунтов стерлингов, израсходованные Англией на попытки катастрофического переворота, были, в виде займа или концессионного капитала, вложены в советское хозяйство для его постепенного подъема, мы бы теперь, несомненно, уже перешагнули довоенный уровень, платили бы английскому капиталу высокие проценты и, главное, представляли бы для него широкий и все возрастающий рынок. Не наша вина, если мистер Болдуин нарушил принцип постепенности как раз там, где этого не нужно было делать. Но и при нынешнем, очень еще низком уровне нашей промышленности, положение рабочих значительно улучшилось по сравнению с недавними годами. Когда мы достигнем довоенного уровня, – а это дело ближайших двух-трех лет, – положение наших рабочих будет несравненно лучше, чем было до войны. Именно поэтому, и только поэтому, мы считаем себя вправе призывать пролетариат России к повышению производительности труда. Одно дело работать на заводах, фабриках, верфях и шахтах, принадлежащих капиталистам, а другое дело – на своих собственных. Тут большая разница, мистер Болдуин! И когда английские рабочие овладеют могущественными средствами производства, которые ими же и их предками созданы, они изо всех сил постараются поднять производительность труда. Английская промышленность в этом очень нуждается, ибо, несмотря на свои высокие достижения, она вся опутана сетями своего собственного прошлого. Болдуин как будто знает об этом, по крайней мере, в той же своей речи он говорит:

«Мы обязаны нашей позицией, нашим местом в мире, в широкой мере тому факту, что мы были первой нацией, которая подверглась мукам, причиненным миру индустриальной эпохой; но мы также и платим высокую цену за это привилегированное первенство, и частью этой цены, являются наши скверно планированные, зараженные города, с их скученными домами, наши безобразные фабрики и наша отравленная дымом атмосфера».

Сюда же надо присоединить раздробленность английской промышленности, её технический консерватизм, её недостаточную организационную гибкость. Именно поэтому английская промышленность пасует ныне перед германской и американской. Английская промышленность для своего спасения нуждается в широкой и смелой реорганизации. Нужно рассматривать почву и подпочву Англии, как базу единого хозяйства. Только таким путем можно перестроить на здоровых началах угольное дело. Электрическое хозяйство Англии отличается крайней раздробленностью и отсталостью; попытки рационализировать его наталкиваются на каждом шагу на сопротивление частных интересов. Не только английские города, в силу своего исторического происхождения, дурно распланированы, вся английская промышленность, «постепенно» нагромождавшаяся, лишена системы и плана. Влить в неё новую жизнь можно только, если подойти к ней, как к единому целому. Но это немыслимо – при сохранении частной собственности на средства производства. Главная цель, социализма – поднять экономическую мощь народа. Только на этой основе мыслимо построить более культурное, более гармоническое, более счастливое человеческое общество. Если мистер Болдуин, при всех своих симпатиях к старой английской промышленности, вынужден признать, что новые капиталистические формы – тресты и синдикаты – представляют собой шаг вперед, то мы считаем, что единый социалистический комбинат промышленности представляет собой гигантский шаг вперед по сравнению, с капиталистическими трестами. Но эта программа не может быть осуществлена без передачи всех средств производства в руки рабочего класса, т. е. без экспроприации буржуазии. Болдуин сам напоминает о «титанических силах, которые были освобождены индустриальной революцией XVIII столетия и которые изменили лицо страны и все черты её национальной жизни». Почему в этом случае Болдуин говорит о революции, а не о постепенном развитии? Потому что в конце XVIII столетия произошли в короткий срок радикальные изменения, приведшие, в частности, к экспроприации мелких промышленников. Для всех, кто отдает себе отчет во внутренней логике исторического процесса, должно быть ясно, что промышленная революция XVIII столетия, переродившая Великобританию сверху донизу, была бы невозможна без политической революции XVII столетия. Без революции во имя буржуазных прав и буржуазной деловитости – против аристократических привилегий и дворянской праздности – не пробудился бы великий дух технических изобретений и некому было бы применять их для хозяйственных целей. Политическая революция XVII столетия, выросшая из всего предшествующего развития, подготовила индустриальную революцию XVIII столетия. Сейчас Англия, как и все капиталистические страны, нуждается в хозяйственной революции, далеко превосходящей по своему историческому значению индустриальную революцию XVIII века. Но эта новая экономическая революция – перестройка всего хозяйства по единому социалистическому плану – не может быть разрешена без предварительной политической революции. Частная собственность на средства производства является сейчас гораздо большей помехой на пути хозяйственного развития, чем в свое время цеховые привилегии, которые были формой мелко-буржуазной собственности. Так как буржуазия ни в каком случае не откажется добровольно от своих собственнических прав, то необходимо пустить в ход смелое революционное насилие. До сих пор история не выдумала другого метода. И для Англии исключения не будет.

Что касается второй цитаты, приписываемой мне мистером Болдуином, то здесь я нахожусь в величайшем недоумении. Я решительно отрицаю, чтобы я где-нибудь и когда-нибудь мог сказать, будто существует какая-то неизменная природа русского человека, против которой оказалась бессильна революция. Откуда эта цитата? Из долгого опыта знаю, что не все люди, даже не все премьер-министры, цитируют точно. Совершенно случайно я натолкнулся на одно место в своей книжке «Вопросы культурной работы», которое полностью и целиком относится к интересующему нас вопросу. Привожу это место целиком.

«Каковы же основания для наших надежд на победу? Первое основание то, что в народных массах пробудилась критика и активность. Через революцию народ наш открыл себе окно в Европу – понимая под «Европой» культуру, – как 200 с лишним лет перед тем петровская Россия открыла не окно, а оконце в Европу для верхушки дворянско-чиновничьей государственности. Те пассивные качества кротости и смирения, которые казенными или добровольно юродствующими идеологами объявлялись специфическими, неизменными и священными качествами русского народа, а на деле были лишь выражением его рабской придавленности и культурной отрешенности, – эти жалкие, постыдные качества получили смертельный удар в октябре 1917 г. Это не значит, конечно, что мы уже не несем в себе наследия прошлого. Несем и долго еще будем нести. Но великий перелом, не только материальный, но и психический, совершился. Никто уже не посмеет рекомендовать русскому народу строить свою судьбу на началах кротости, покорности и долготерпения. Нет, отныне добродетелями, все глубже входящими в народное сознание, являются: критика, активность, коллективное творчество. И на это величайшее завоевание народного характера опирается, прежде всего, наша надежда на успех всей нашей работы».

Это, как мы видим, очень мало похоже на то, что мне приписывает мистер Болдуин. В оправдание его нужно сказать, что британская конституция не налагает на премьера обязательства правильно цитировать. Что же касается прецедентов, играющих в британской жизни столь крупную роль, то в них уж во всяком случае недостатка нет: по части фальшивых цитат один Вильям Питт чего стоит!

* * *

Можно возразить: имеет ли смысл спорить о революции с вождем ториев? Какое значение может иметь для рабочего класса историческая философия консервативного премьера? Но здесь-то и обнаруживается гвоздь вопроса: философия Макдональда, Сноудена, Вебба и др. лидеров рабочей партии является только перепевом исторической теории Болдуина. Мы это в дальнейшем покажем – со всей необходимой… постепенностью.

III. Кое-какие «особенности» английских рабочих лидеров

По смерти Керзона лидеры партий и добровольцы произносили хвалебные речи. Социалист Макдональд закончил в палате общин такими словами: «Он был великий слуга общества, прекрасный коллега с высокими идеалами и образец для тех, кто должен прийти после него». Это о Керзоне! Когда рабочие протестовали против этой речи, «Дэйли Геральд», ежедневная газета рабочей партии, печатала протесты под скромным заголовком: «Другая точка зрения». Мудрая редакция хотела этим очевидно сказать, что кроме царедворческой, византийской, подхалимской, лакейской точки зрения, имеется еще и рабочая.

В начале апреля небезызвестный рабочий лидер Томас, секретарь союза железнодорожников, бывший министр колоний, принимал, вместе с премьером Болдуином, участие в банкете, данном правлением компании западных железных дорог. Болдуин был некогда директором этой компании, а Томас работал у него кочегаром. Мистер Болдуин с великолепнейшим покровительством говорил о своем «друге» Джиме Томасе, а Томас провозгласил тост за директоров «великой западной» и за её председателя лорда Черчилля²⁵. Томас с великим умилением говорил о мистере Болдуине, который – вы подумайте только! – всю жизнь шел по следам своего достопочтенного отца. Его (Томаса) – говорил этот совершенно беспримерный лакей – будут, конечно, обвинять за банкет и за общение с Болдуином, как изменника своему классу, но он, Томас, не принадлежит ни к какому классу, ибо истина не является собственностью класса.

По поводу вызванных «левыми» рабочими депутатами дебатов об ассигновании принцу Уэльскому денег на заграничное путешествие та же «Дэйли Геральд» разразилась принципиальной статьей об отношении к королевской власти. Кто стал бы из дебатов заключать о желании рабочей партии уничтожить королевскую власть, – говорит газета, – тот впал бы в ошибку. Но, с другой стороны, нельзя не отметить, что королевская семья не улучшает своего положения в общественном мнении разумных людей: слишком много помпы и церемоний, внушаемых может быть «неразумными советниками»; слишком много внимания к скачкам с неизбежным тотализатором; к тому же герцог и герцогиня Йоркские в восточной Африке охотились на носорогов и других животных, заслуживающих лучшей участи. Конечно, – размышляет газета, – винить одну королевскую семью нельзя; традиция слишком сильно связывает её с бытом и привычками одного только класса. Но надлежит сделать усилие, чтобы порвать с этой традицией. Это, по нашему мнению, не только желательно, но прямо необходимо. Для наследника престола надо бы найти занятие, которое превратило бы его в часть правительственной машины, и т. д., и т. д., в том же необыкновенно пошлом, необыкновенно глупом, необыкновенно лакейском духе. Так мог бы в прошлом, примерно в 1905–6 годах, писать у нас орган самарских мирно-обновленцев.

В дело о королевской семье вмешалась неизбежнейшая мистрис Сноуден и в коротком письме заявила, что только хриплые ораторы уличных перекрестков могут не знать и не понимать, что королевские семьи принадлежат к наиболее тяжко работающим элементам Европы. А так как еще библия гласит: «не заграждай рта у вола молотящего», то мистрис Сноуден, разумеется, за ассигнование денег на путешествие принца Уэльского.

«Я социалистка, демократка и христианка» – писала некогда та же особа, объясняя, почему она против большевизма. Это, однако, не полный перечень качеств мистрис Сноуден. Из вежливости мы не называем остальных.

Почтенный мистер Шильс, рабочий депутат восточного Эдинбурга, разъяснил в газете, что путешествие принца Уэльского полезно для торговли, а следовательно и для рабочего класса. Поэтому он за ассигнование денег.

Возьмем теперь кое-кого из «левых» или полу-левых рабочих депутатов. В парламенте обсуждается вопрос о некоторых имущественных правах шотландской церкви. Шотландский рабочий депутат Джонстон, ссылаясь на «акт безопасности» 1707 года²⁶, отрицает право британского парламента вмешиваться в торжественно признанные права шотландской церкви. Спикер отказывается снять вопрос. Тогда другой шотландский депутат Маклин заявляет, что если билль пройдет, то он и его друзья вернутся в Шотландию и будут призывать к тому, чтобы договор об унии между Англией и Шотландией был признан расторгнутым и чтобы шотландский парламент был восстановлен (смех консерваторов и одобрения представителей шотландской рабочей партии). Здесь все поучительно. Шотландская группа, стоящая на левом крыле рабочей фракции парламента, протестует против церковного законодательства, исходя не из принципа отделения церкви от государства или каких-либо деловых соображений, но опираясь на священные права шотландской церкви, обеспеченные ей договором, которому уже более двух столетий. В отместку за нарушение прав шотландской церкви те же рабочие депутаты угрожают потребовать восстановления шотландского парламента, который сам по себе им совершенно не нужен.

Джордж Ленсбери, левый пацифист, в руководящей статье ежедневного органа рабочей партии рассказывает, как на одном из собраний в Монмутшире рабочие и работницы с величайшим энтузиазмом пели религиозный гимн, и как этот гимн «помог» ему, Ленсбери. Отдельные лица могут отвергать религию, говорит он, но рабочее движение, как движение, не может с этим примириться. Наша борьба нуждается в энтузиазме, благочестии и верности, а этого нельзя достигнуть путем призыва только к личным интересам. Таким образом, если наше движение нуждается в энтузиазме, то вызывать его оно, по Ленсбери, не в силах и вынуждено заимствоваться им у попов.

Джон Уитли, бывший министр здравоохранения в кабинете Макдональда, считается почти что крайним левым. Однако, Уитли не только социалист, но и католик. Вернее сказать: он в первую голову католик, а затем уж социалист. Так как римский папа призвал к борьбе с коммунизмом и социализмом, то редакция «Дэйли Геральд», не называя из вежливости святейшего отца, обратилась к Уитли с просьбой разъяснить, как обстоит дело насчет взаимоотношений между католицизмом и социализмом. Не нужно полагать, что газета спрашивала о том, может ли социалист быть католиком или вообще верующим; нет, вопрос ставился о том, допустимо ли католику стать социалистом. Обязанность человека быть верующим остается вне сомнения; под сомнение ставится лишь право верующего быть социалистом, оставаясь добрым католиком. На этой же почве стоит в своем ответе «левый» Уитли. Он считает, что католицизм, не вдаваясь прямо в политику, определяет «только» нравственные правила поведения и обязывает социалиста применять свои политические принципы «с должным вниманием к моральным правам других». Уитли полагает единственно правильной в этом вопросе политику британской партии, которая, в отличие от континентального социализма, не приняла «анти-христианского» направления. Для этого «левого» социалистическая политика направляется личной моралью, а личная мораль – религией. Это нисколько не отличается от философии Ллойд-Джорджа, который считает церковь центральной электрической станцией всех партий. Соглашательство получает здесь религиозное освящение.

О депутате Кирквуде, который покусился на путевые деньги принца Уэльского, один из социалистов писал в «Дэйли Геральд», что у него, Кирквуда, имеется в жилах капля крови старого Кромвеля, очевидно, в смысле революционной решимости. Так ли это, мы пока не знаем. Во всяком случае, Кирквуд унаследовал от Кромвеля благочестие. В своей парламентской речи Кирквуд разъяснил, что он не имеет никаких личных счетов с принцем и не завидует ему.

«Принц ничего не может дать мне. Я пребываю в превосходном здравии, обладаю своей независимостью человека, и есть только один, перед которым я несу ответственность за мои действия – это мой создатель (creator)».

Таким образом, мы из этой речи узнаем не только о добром здравии шотландского депутата, но и о том, что самое происхождение его объясняется не законами биологии и физиологии, а замыслом некоего создателя, с которым у мистера Кирквуда сохраняются вполне определенные отношения, основанные на личном одолжении, с одной стороны, и на благодарном обязательстве, с другой.

Число таких примеров можно было бы по желанию увеличить во много раз. Вернее сказать, почти всю политическую деятельность верхов рабочей партии можно было бы разбить на такого рода эпизоды, которые на первый взгляд представляются смешными или неприличными курьезами, но в которых на самом деле отложились особенности всей прошлой истории, подобно тому, например, как в камнях мочевого пузыря отлагаются сложные процессы организма. Этим мы хотим напомнить, что «органический» характер происхождения тех или иных особенностей вовсе не исключает хирургического вмешательства с целью их устранения.

Доктриной лидеров английской рабочей партии является некоторая амальгама из консерватизма и либерализма, частично приспособленная к потребностям трэд-юнионов, вернее их верхов. Все они одержимы религией «постепенности». Кроме этого, они признают религию Ветхого и Нового завета. Они все считают себя архи-цивилизованными людьми, и в то же самое время верят, что отец небесный создал человечество для того, чтобы затем любвеобильно проклясть его и чтобы впоследствии попытаться через распятие собственного сына несколько поправить это в высшей степени запутанное дело. Из духа христианства выросли такие национальные учреждения, как бюрократия трэд-юнионов, первое министерство Макдональда и мистрис Сноуден.

С религией постепенности и с кальвинистской религией предопределения²⁷ тесно связана религия национального высокомерия. Макдональд убежден, что так как его буржуазия была ранее первой буржуазией в мире, то ему, Макдональду, решительно нечему учиться у варваров и полу-варваров европейского континента. В этом отношении, как и во всех других, Макдональд только обезьянничает буржуазных вождей, вроде Каннинга, который провозглашал, – однако, с гораздо большим основанием, – что парламентской Англии не к лицу учиться политике у народов Европы. Монотонно апеллируя к консервативным традициям политического развития Англии, Болдуин апеллирует несомненно к могущественной опоре буржуазного господства в пришлом. Буржуазия сумела пропитать консерватизмом верхи рабочего класса. Не случайно самые решительные борцы чартизма вышли из ремесленных слоев, пролетаризованных на глазах одного-двух поколений натиском капитализма. Столь же знаменательно, что наиболее радикальные элементы современного английского рабочего движения родом чаще всего из Ирландии или Шотландии (правило это не распространяется, конечно, на шотландца Макдональда). Соединение в Ирландии социального гнета с национальным, при резком столкновении аграрной страны с капиталистической, обусловливает резкие переломы в сознании. Шотландия позже Англии вступила на капиталистический путь: более крутой перелом в жизни народных масс порождает более крутую политическую реакцию. Если бы господа британские «социалисты» были способны продумать свою собственную историю, в частности, роль Ирландии и Шотландии, им удалось бы, может быть, понять, каким образом и почему отсталая Россия, с её резким переходом к капитализму, выдвинула наиболее решительную революционную партию и первой стала на путь социалистического переворота.

Однако, устои консерватизма английской жизни подкопаны ныне безвозвратно. В течение десятилетий «вожди» британского рабочего класса считали, что самостоятельная рабочая партия есть печальная привилегия континентальной Европы. От этого наивного и невежественного самомнения ныне не осталось и следа. Пролетариат вынудил трэд-юнионы создать самостоятельную партию. На этом дело, однако, не остановится. Либеральные и полу-либеральные вожди рабочей партии все еще думают, что социальная революция есть печальная привилегия европейского континента. И тут события обнаружат их отсталость. Для того, чтобы превратить рабочую партию в революционную, нужно будет гораздо меньше времени, чем понадобилось для того, чтобы создать её.

Важнейшим элементом консерватизма политического развития являлась, и до известной степени остается, религиозность английского народа на протестантской основе. Пуританизм был школой сурового воспитания, социальной дрессировки средних классов. Народные массы, однако, всегда сопротивлялись ему. Пролетарий не чувствует себя «избранным», – кальвинистическое предопределение, явно не за него. На подкладке индепендентства сложился английский либерализм, главная миссия которого была – воспитать, т.е. подчинить буржуазному обществу рабочие массы. В известных пределах и до поры до времени либерализм выполнял эту миссию, но, в конце концов, ему так же мало удалось переварить рабочий класс, как и пуританизму. На смену либералам пришла рабочая партия, с теми же традициями – пуританскими и либеральными. Если взять рабочую партию только в разрезе Макдональда, Гендерсона и компании, то пришлось бы сказать, что они пришли довершить недовершенную работу полного закабаления рабочего класса буржуазному обществу. Но на самом деле против их воли в массах идет другой процесс, который должен окончательно ликвидировать пуритански-либеральные традиции, ликвидировав попутно Макдональда.

Для английских средних классов католицизм, как и англиканство, был готовой традицией, связанной с привилегиями дворянства и духовенства. Против католицизма и англиканства молодая английская буржуазия создала протестантизм, как свою форму веры и как оправдание своего места в обществе.

Кальвинизм с его железным предопределением был мистической формой подхода к закономерности исторического процесса. Восходящая буржуазия чувствовала, что законы истории за нее, и это свое сознание облекала в форму учения о предопределении. Кальвиновское отрицание свободной воли отнюдь не парализовало революционную энергию индепендентов, наоборот, создавало для неё могущественную опору. Индепенденты чувствовали себя призванными выполнить великое историческое дело. Можно с известным правом провести аналогию между учением о предопределении в революции пуритан и ролью марксизма в революции пролетариата. И там и здесь величайшая активность опирается не на субъективный произвол, а на железную закономерность, в одном случае – мистически искаженную, в другом – научно познанную.

Английский пролетариат принял протестантизм, как готовую традицию, т.е. так, как буржуазия до XVII века принимала католицизм и англиканство. Подобно тому, как пробужденная буржуазия католицизму противопоставила протестантизм, так революционный пролетариат протестантизму противопоставит материализм и атеизм.

Если для Кромвеля и его сподвижников кальвинизм был духовным орудием революционного преобразования общества, то Макдональдам он внушает лишь коленопреклоненное отношение ко всему тому, что «постепенно» создано. От пуританства Макдональды унаследовали не его революционную силу, а его религиозные предрассудки. От оуэнистов – не их коммунистический энтузиазм, а их утопически-реакционную вражду к классовой борьбе. Из прошлой политической истории Англии фабианцы²⁸ заимствовали только духовную зависимость пролетариата от буржуазии. История повернулась к этим джентльменам своей задней стороной, и те письмена, которые они там прочитали, стали их программой.

Островное положение, богатство, удачи мировой политики, – все это, цементированное пуританизмом, религией «избранного народа», превратилось в высокомерное пренебрежение ко всему континентальному и не-английскому вообще. Средние классы Британии были долго убеждены, что язык, наука, техника, культура других народов не заслуживают изучения. Все это целиком переняли филистеры, возглавляющие ныне рабочую партию.

Любопытно, что даже Гайндман²⁹, выпустивший еще при жизни Маркса книжку «Англия для всех», ссылается в ней на автора «Капитала», не называя ни его, ни его произведения: причина этого странного умолчания состояла в том, что Гайндман не хотел шокировать англичан, – мыслимо ли, в самом деле, чтобы британец мог чему-либо научиться у немца!

С Англией историческая диалектика сыграла в этом отношении злую шутку, превратив преимущества её передового развития в причины отсталости. Мы видим это в области промышленности, в науке, в государственном строе, в политической идеологии. Англия развивалась, не имея прецедентов. Она не могла в передовых странах искать и находить образ своего будущего. Она шла вперед ощупью, эмпирически, лишь в самых необходимых размерах обобщая свой путь и заглядывая вперед. Печатью эмпиризма отмечено традиционное мышление англичанина, т.е. прежде всего английского буржуа, и эта же духовная традиция перешла к верхам рабочего класса. Эмпиризм стал традицией и знаменем, т.е. сочетался с презрительным отношением к «абстрактному» мышлению континента. Германия долго философствовала об истинной природе государства, тогда как британская буржуазия построила самое совершенное в своем роде государство для надобностей своего господства. Но с течением времени оказалось, что практически отсталая и потому склонная к теоретическим спекуляциям немецкая буржуазия из своей отсталости сделала свое преимущество и создала промышленность, гораздо более научно организованную и приспособленную к борьбе на мировом рынке. Английские социалистические филистеры переняли от своей буржуазии высокомерное отношение к континенту в тот период, когда прежние преимущества Англии обернулись противоположным своим концом.

Макдональд, обосновывая «прирожденные» особенности британского социализма, заявляет, что в поисках его идейных корней мы «должны будем пройти мимо Маркса к Годвину»³⁰. Годвин для своего времени крупная фигура. Но возвращаться к нему для англичанина то же, что для немца искать корней у Вейтлинга или для русского возвращаться к Чернышевскому. Этим мы вовсе не хотим сказать, что у английского рабочего движения нет «особенностей». Именно марксистская школа посвящала всегда большое внимание своеобразию английского развития. Но это своеобразие мы выясняем из объективных условий, из структуры общества и изменений её. Благодаря этому мы, марксисты, гораздо лучше понимаем ход развития британского рабочего движения и предвидим его завтрашний день, чем нынешние «теоретики» рабочей партии. Призыв старой философии «познай самого себя» прозвучал не для них. Они считают, что призваны предопределением перестроить заново самый застарелый общественный строй, и в то же время останавливаются в полной прострации перед проведенной на полу меловой чертой. Как им посягнуть на буржуазную собственность, если они не смеют отказать в карманных деньгах принцу Уэльскому?

Королевская власть, заявляют они, «не мешает» прогрессу страны и обходится дешевле, чем президент, если считать все расходы на выборы и пр. и пр. Такие речи рабочих лидеров характеризуют ту сторону «своеобразия», которую нельзя назвать иначе, как консервативным тупоумием. Королевская власть слаба, поскольку орудием буржуазного господства является буржуазный парламент и поскольку буржуазия не нуждается во внепарламентских способах действия. Но в случае нужды буржуазия с большим успехом может использовать королевскую власть, как средоточие всех внепарламентских, т.е. реальных сил, направленных против рабочего класса. Английская буржуазия сама прекрасно понимала в соответственных случаях опасность даже самой фиктивной монархии. Так, в 1837 году английское правительство уничтожило в Индии звание Великого Могула, удалив его носителя из священного города Дели, несмотря на то, что это звание успело к тому времени стать призрачным: английская буржуазия понимала, что в известных условиях Великий Могул мог стать средоточием борьбы индийских верхов против английского владычества.

Провозглашать социалистическую программу и в то же время заявлять, что королевская власть «не мешает» и обходится дешевле, совершенно то же, например, что признавать материалистическую науку и пользоваться наговором колдуньи от зубной боли – на том основании, что колдунья обходится дешевле. В такой маленькой «мелочи» сказывается человек целиком, вся фиктивность его признания материалистической науки и вся фальшь его идейной системы. Для социалиста вопрос о монархии не решается с точки зрения сегодняшней бухгалтерии, тем более фальшивой. Дело идет о полном перевороте общества, об очищении его от всех элементов рабства. Эта работа и политически и психологически исключает примирение с монархией.

Г.г. Макдональд, Томас и др. возмущаются теми рабочими, которые протестовали, когда их министры наряжались в шутовское придворное платье. Конечно, это не главное из преступлений Макдональда, но оно прекрасно символизирует все остальные. Когда молодая буржуазия дралась с дворянством, она отказалась от локонов и шелковых кафтанов. Буржуазные революционеры носили черное платье пуритан. В противоположность кавалерам, за ними установилось прозвище стриженых голов. Новое содержание ищет для себя новой формы. Конечно, форма одежды лишь условность, но масса не хочет понимать, и она права, почему представители рабочего класса должны подчиняться шутовским условностям монархического маскарада? И масса все больше научается понимать, что неверный в малом и во многом неверен будет.

Черты консерватизма, религиозности, национального высокомерия мы видим в разной степени и в разном сочетании у всех нынешних официальных лидеров, от архи-правого Томаса и до левого Кирквуда. Было бы величайшей ошибкой недооценивать упорство и цепкость этих консервативных особенностей верхов английского рабочего класса. Мы этим не хотим, разумеется, сказать, что церковные и консервативно-национальные тенденции совершенно несвойственны массам. Но в то время, как у лидеров, у выучеников либеральной партии, буржуазно-национальные черты въелись в плоть и кровь, у рабочей массы они имеют несравненно менее глубокий и устойчивый характер. Мы уже упоминали, что пуританизму, этой религии развивающихся классов, не удалось никогда проникнуть глубоко в сознание рабочих масс. То же самое относится и к либерализму. Рабочие голосовали за либералов, но оставались в массе своей рабочими, и либералам приходилось всегда быть начеку. Самое вытеснение либеральной партии рабочею явилось результатом давления пролетарских масс. В других условиях, т.е. если бы Англия экономически крепла и росла, рабочая партия нынешнего типа могла бы продолжить и углубить «воспитательную» работу протестантизма и либерализма, т.е. крепче связать сознание широких кругов рабочего класса консервативно-национальными традициями и дисциплиной буржуазного порядка. При нынешних же условиях явного хозяйственного упадка Англии и отсутствия перспектив, надо ждать развития в прямо противоположном направлении. Война уже нанесла сильный удар традиционной религиозности английских масс. Недаром же мистер Уэльс³¹ занялся созданием новой религии, пытаясь на путях между Землей и Марсом сделать карьеру фабианского Кальвина. Мы весьма сомневаемся в его успехе. Слишком хорошо роет на этот раз крот революции! Рабочие массы будут бурно освобождаться от национально-консервативной дисциплины, вырабатывая свою собственную дисциплину революционного действия. Под этим напором снизу верхи рабочей партии будут быстро линять. Этим мы никак не хотим сказать, что Макдональд вылиняет в революционера. Нет, он будет отброшен. Но те, которые, по всей вероятности, создадут первую смену, люди типа Ленсбери, Уитли и Кирквуда, неизбежно обнаружат, что они только левая разновидность того же основного фабианского типа. Их радикализм ограничен демократией, религией и отравлен национальным высокомерием, которое духовно закабаляет их британской буржуазии. Рабочему классу придется, по всей вероятности, несколько раз обновлять свой руководящий состав, прежде чем создастся партия, действительно отвечающая исторической обстановке и задачам британского пролетариата.

1.Кэнт (cant) – специфический вид условной лжи, всеми молчаливо признаваемой по соображениям общественного лицемерия. По Карлейлю, кэнт является искусством придавать явлениям, в собственных интересах, такой вид, какого они не имеют в действительности. В парламентарно-протестантской Англии это искусство доведено до чрезвычайной высоты (или… низости). – Л.Т. (так помечены примечания автора)

2.Политическая революция XVII века и индустриальная революция XVIII века. Еще в начале XVII века стали обостряться отношения между парламентом и королевской властью. Трения происходили главным образом вследствие отказа депутатов утверждать военные кредиты на ведение беспрерывных войн. Правительство пыталось изыскивать средства помимо парламента, что вызвало сильную оппозицию со стороны большинства депутатов. В 1629 г. король распускает парламент, который уже не созывался до 1640 г. Этот период ознаменовался жестокими гонениями на противников короля, подавлением восстания в Ирландии и т. д. В 1640 г. вспыхнуло восстание в Шотландии, для подавления которого потребовались большие средства, и король был вынужден созвать парламент. Этот парламент, прозванный «Долгим», вступил в резкую оппозицию к королю. В 1642 г. король пытается совершить переворот и требует от парламента выдачи 5 депутатов. В ответ на это в Лондоне начинаются волнения, особенно среди торговой части населения, и король бежит из столицы. В завязавшейся борьбе между королем и парламентом, в которой на сторону последнего встало городское торгово-промышленное население, а на сторону короля – дворянство и высшее духовенство, победа осталась за парламентом. В этой борьбе огромную роль сыграл Оливер Кромвель, опиравшийся на мелкую буржуазию города и деревни. После смерти Кромвеля и непродолжительного управления страной его сына Ричарда вновь избранный парламент принимает решение о восстановлении королевской власти; начинается эпоха реставрации (1660 г.) Однако и этот реакционный парламент продолжает борьбу с неограниченной королевской властью. В 1688 г. происходит восстание вигов, и король, не оказав никакого сопротивления, бежит во Францию. Так совершилась вторая революция, названная буржуазными историками «славной» в отличие от первой революции, которую они прозвали «великой смутой». Новому королю Вильгельму III был предъявлен знаменитый билль о правах, которым устанавливалось безусловное господство законов, изданных парламентом; королю разрешалось содержать армию только с утверждения парламента, обеспечивалась свобода слова и петиций и т. д. Этот билль, являвшийся в тогдашних условиях победой аристократии и дворянства, означал в то же время падение абсолютизма и открывал путь для будущего развития английской буржуазии. Если в 1688 г. «славная» революция могла без кровопролития установить более либеральный режим, то, разумеется, только благодаря «великой смуте». Политические последствия «славной революции» не заставили себя долго ждать.
«Новым исходным пунктом, – говорит Энгельс, был компромисс между развивающейся буржуазией и некогда феодальными крупными землевладельцами. Хотя последние тогда, как и сейчас, назывались аристократами, но они уже давно находились на пути к тому положению, какое значительно позже занял Луи-Филипп во Франции: именно, к положению первых буржуа нации. К счастью для Англии, старые феодальные бароны уничтожили друг друга в войнах между белой и алой розой. Их наследники – хотя большей частью и отпрыски тех же старинных фамилий – происходили, однако, из столь отдаленных боковых линий, что они составили совершенно новую корпорацию; их привычки и стремления отличались гораздо более буржуазным характером, чем феодальным; они прекрасно знали цену денег и быстро принялись вздувать земельную ренту, вытесняя своими овцами сотни мелких арендаторов…» «Точно так же всегда находилась часть крупных землевладельцев, которая из экономических или политических соображений готова была к совместной деятельности с руководителями финансовой и индустриальной буржуазии». (Энгельс, «Об историческом материализме», сборн. «Исторический материализм», ГИЗ, 1924, стр.126).
Индустриальная революция XVIII в., превратившая Англию из земледельческой страны в промышленную, была подготовлена быстрым ростом внешней торговли и общим увеличением товаро-производительности города и деревни. Ручной труд, цеховые ограничения, феодальная система – все это задерживало процесс роста производительных сил. Одновременно с развитием городской промышленности, в сельском хозяйстве шел быстрый процесс превращения пахотных земель в пастбища. Землевладельцы начали усиленно заниматься чрезвычайно прибыльным для них скотоводством и продажей шерсти. Могучим толчком к созданию фабричной промышленности послужил целый ряд изобретений, из которых наиболее важным является паровая машина (изобретена Джемсом Уаттом в 1776 г.). Хозяйственная революция выдвинула на первый план торгово-промышленную буржуазию. – Ред. (так помечены примечания редакции 1925 года)

3.Кромвель (1599–1658) – лорд-протектор Англии, выдающийся политический деятель в эпоху Великой Английской Революции (1640–1659). В Долгом парламенте Кромвель был в первых рядах оппозиции. Будучи непримиримым врагом монархии Стюартов, Кромвель выдвинулся как один из руководителей революционно-религиозной партии индепендентов. В наступившей гражданской войне Кромвель проявил себя талантливым полководцем. Победы его армии сделали имя Кромвеля чрезвычайно популярным в стране. Будучи главным руководителем революционной армии, он беспощадно подавляет все монархические выступления. После казни короля Карла I, Кромвель распускает в 1653 г. Долгий парламент, протестовавший против дальнейших революционных мероприятий, и получает титул лорда-протектора. Созвав новый парламент, он, однако, вскоре распускает и его – теперь уже за слишком радикальные требования. Сделавшись фактическим диктатором Англии, Кромвель возбуждает против себя как сторонников монархии Стюартов, так и крайних левых, недовольных единоличной политикой Кромвеля. Против тех и других Кромвель вел ожесточенную борьбу. За период его господства Англия расширила свои владения и выдвинулась в первый ряд европейских держав. Со смертью Кромвеля заканчивается период Великой Английской Революции. После его смерти и менее чем годичного правления его сына Ричарда королевская династия Стюартов была восстановлена. – Ред.

4.Пуританизм – религиозно-политическое движение, возникшее в Англии в середине XVI века и поднявшее борьбу против официальной английской церкви за полное очищение христианской веры от остатков католицизма. Пуританизм боролся с церковной обрядностью и требовал полного отделения церкви от государства. Английское правительство подвергало пуритан систематическим преследованиям. Главную массу составляли торговцы, ремесленники, мелкие буржуа. В революции XVII в. пуритане сыграли решающую роль. Они составили основное ядро революционной армии, которая боролась за установление республики. После реставрации королевской власти политическая роль пуританизма заканчивается, он отходит от политической борьбы и продолжает существовать исключительно как религиозная секта. – Ред.

5.Агадирский инцидент – произошел в июле 1911 г. на почве столкновения германских и французских интересов в Марокко. Франция, значительно усилившая свое влияние в Марокко, решила, вопреки прежним договорам с Германией, окончательно превратить Марокко в свою колонию, для чего послала туда войска и заняла ряд важнейших городов. Германия, имевшая в Марокко крупные экономические интересы, объявила, что пошлет в порт Агадир (в юго-западном Марокко) военное судно, якобы для защиты германских подданных от царящей в стране анархии. В сущности же этот шаг был военной демонстрацией Германии против Франции. В результате между Германией и Францией чуть не началась война. Англия и Россия заявили, что они готовы в случае войны оказать Франции вооруженную поддержку. Ввиду противодействия Англии Германия, обремененная к тому же финансовым кризисом и недостаточно подготовленная к войне, отказалась от своих территориальных требований в Марокко и решила удовлетвориться экономическими уступками и возмещением в виде других частей Африки. Кризис закончился договором от 4 ноября 1911 г., по которому Франция получила протекторат над Марокко и часть верхнего Камеруна, а Германия приобрела взамен кусок французского Конго и равные с Францией экономические права в Марокко. – Ред.

6.Сити – часть Лондона, в которой помещаются биржа и все крупнейшие банки и торговые предприятия Англии. Лондонский Сити являлся до войны центром мирового денежного рынка. – Ред.

7.С того времени, как была написана наша работа, английское министерство приняло ряд мер законодательного и банковски-финансового характера, обеспечивающих переход к золотой валюте. Мы имеем здесь как бы «крупную победу» английского капитализма. На самом деле, ни в чем упадок Англии не выражается ярче, как в этом финансовом достижении. Англия вынуждена была совершить эту дорогостоящую операцию под давлением полновесного американского доллара и финансовой политики своих собственных доминионов, которые все более ориентировались на доллар, поворачивая спину фунту стерлингов. Совершить последний скачок к золоту Англия не смогла без крупной финансовой «помощи» Соединенных Штатов. Но это значит, что судьба фунта стерлингов попадает в непосредственную зависимость от Нью-Йорка. Соединенные Штаты получают в свои руки могущественное орудие финансовой репрессии. За эту зависимость Англия вынуждена платить высоким процентом. Высокий процент ложится на хворающую и без того промышленность. Чтобы препятствовать экспорту своего золота, Англия вынуждена подсекать экспорт своих товаров. В то же время она не может отказаться от перехода к золотой валюте, не ускоряя своего упадка на мировом рынке капиталов. Это фатальное стечение обстоятельств вызывает чувство острого недомогания у правящих кругов Англии и порождает злое, но бессильное ворчание самой консервативной печати. «Дэйли Мэйль» пишет:
«…Принимая золотой базис, английское правительство дает возможность федеральным банкам (практически находящимся под влиянием правительства Соединенных Штатов) в любой момент инсценировать в Англии денежный кризис… Английское правительство подчиняет всю финансовую политику своей страны чужой нации… Британская империя отдается в заклад Соединенным Штатам». «Благодаря Черчиллю, – пишет консервативная газета, Дэйли Экспресс», – Англия подпадает под пяту американских банкиров». Еще решительнее выражается «Дэйли Кроникл»: «Англия фактически низводится на положение сорок девятого штата Америки».
Ярче и выразительнее сказать нельзя! На все эти резкие самообличения – без выводов и перспектив – министр финансов Черчилль отвечает в том смысле, что Англии ничего другого не остается, как привести свою финансовую систему в соответствие с действительностью (with reality). Слова Черчилля означают: мы стали неизмеримо беднее, Соединенные Штаты неизмеримо богаче; нам надо либо сражаться с Америкой, либо подчиняться ей; ставя судьбу фунта стерлингов в зависимость от американских банков, мы лишь переводим наш общий экономический упадок на язык валюты; нельзя прыгнуть выше собственной головы; надо быть «в согласии с действительностью». – Л.Т.

8.Чартизм – социально-политическое движение рабочего класса и Англии, имевшее непосредственными своими причинами промышленный кризис и сильную безработицу. В 1834 г. парламент, избранный на основе новой избирательной реформы, отменил старинный закон «времен Елизаветы» о призрении бедняков приходами и заменил его законом об устройстве рабочих домов. Это вызвало сильное недовольство в рабочих массах и привело к возникновению в 1836 г. общества рабочих, выработавшего программу (хартию, по-английски «чартер», откуда и самое название «чартизм»), которая легла в основу всего чартистского движения. Хартия состояла из следующих 6 пунктов: избирательное право для всех мужчин, тайное голосование, отмена имущественного ценза для депутатов, равные избирательные округа, вознаграждение депутатов и ежегодные выборы. Парламент отклонил требования чартистов; в ответ начались протесты, демонстрации и забастовки рабочих. Тем не менее парламент два раза (в 1842 и 1848 г.) отказался утвердить хартию. Вскоре среди чартистов обнаружилось два течения: правое крыло, возглавляемое лондонским рабочим Ловеттом, стояло за совместные выступления радикальной буржуазии, борющейся за свободную торговлю и отмену хлебных пошлин, с рабочим классом и возражало против насильственных методов борьбы за осуществление хартии; левое крыло, во главе с О‘Коннором, Стеффенсом и позже О‘Брайном, отстаивало необходимость революционных методов. По мере оживления революционного движения левое крыло стало усиливаться, и в дальнейшем чартизм, освободившись от влияния правых, решительно вступил на путь массовых стачек. В конце 1840 г. в Манчестере была образована национальная чартистская ассоциация, ставшая политической организацией английского рабочего класса. Ассоциация насчитывала в своих рядах 40.000 членов. Таким образом, чартизм, в первое время представлявший собою левое крыло радикальной буржуазной демократии, в своем дальнейшем развитии сложился в революционную форму чисто-классового пролетарского движения и стал исходным пунктом для будущих международных рабочих объединений – предшественников I Интернационала. Общий упадок чартизма начался в конце 40 г.г. в эпоху реакции, наступившей после поражения революции 1848 г. Об упадке чартизма Маркс говорит:
«Поражение рабочих классов на континенте Европы распространило свое заразительное действие по другую сторону Ла-Манша… Полное поражение их континентальных собратьев лишило мужества рабочие классы Англии и сломило их веру в собственное дело… Все усилия поддержать чартистское движение самым недвусмысленным образом терпели неудачу, печатные органы рабочих умирали одни за другими от безучастия масс, и фактически казалось, что английский рабочий класс никогда еще не был до такой степени доволен своим состоянием политического небытия». – Ред.

9.Манчестерская школа – политико-экономическая школа английской либеральной буржуазии, возникшая в конце 30-х г.г. XIX в. в центре английской хлопчато-бумажной промышленности в Манчестере. Текстильные фабриканты Манчестера нуждались для получения больших прибылей в повсеместной свободе торговли и невмешательстве государства в дела промышленности, прежде всего в отношения между предпринимателями и рабочими. Поэтому они выступали с либеральными требованиями о свободе торговли, отмене пошлин и т. п. мерах. Идеологи промышленной буржуазии провозгласили эти требования необходимым условием для нормального развитиях всей капиталистической системы вообще. – Ред.

10.Избирательная реформа 1832 г. и отмена хлебных пошлин в 1846 г. – были вызваны главным образом сильным ростом торгово-промышленной буржуазии и непрерывным развитием её политической активности. Выдвинутая на сцену промышленной революцией XVIII в., английская буржуазия начинает вести систематическую борьбу с ленд-лордами (ториями) за свое полное политическое и экономическое господство. Результатом этой борьбы и явились избирательная реформа 1832 г. и отмена хлебных пошлин в 1846 г. Большое влияние на принятие избирательной реформы оказала французская революция 1830 г. Реформа 1832 г., после долгой борьбы принятая наконец палатой лордов, состояла из трех главных мероприятий: 1) перераспределения депутатских мест в пользу городов, 2) уравнения в избирательных правах городов с графствами, 3) увеличения общего количества депутатских мест. Эта реформа ввела в число избирателей мелкую буржуазию, арендаторов и фермеров. Она особенно усилила представительство промышленных округов. В отношении рабочего представительства никаких существенных перемен реформа не ввела; рабочие оставались по-прежнему лишенными избирательных прав. Борьба за отмену хлебных пошлин, нужных земельной аристократии для поднятия цен на хлеб, была начата промышленной буржуазией еще в конце 30-х гг. XIX в. Эта борьба велась путем постоянной, систематической агитации среди торговцев, ремесленников, средней и мелкой буржуазии и рабочих за отмену таможенных пошлин на ввозимый из-за границы хлеб. Стоявшее в то время у власти консервативное министерство упорно сопротивлялось либералам, настаивавшим на отмене хлебных пошлин. Только голод 1845 г. и широкое общественное движение под лозунгом отмены хлебных пошлин заставили, наконец, английское правительство в 1846 г. отменить хлебные пошлины. Реформа 1832 г. и отмена хлебных пошлин явились в свое время крупными победами английской промышленной буржуазии на её пути к полному политическому и экономическому господству. – Ред.

11.Протекционистское движение. Протекционизмом называется система покровительственных пошлин, ограждающая промышленность данной страны от конкуренции более дешевых заграничных товаров. При этой системе иногда совершенно запрещается ввоз определенных товаров. В Англии, первой из всех европейских стран вступившей на путь промышленного развития, движение либеральной буржуазии в пользу свободной торговли и отмены покровительственных пошлин окончательно победило в 40-х гг. Но со второй половины 70-х годов, когда начала быстро развиваться промышленность Германии и Америки, в Англии начинается широкое движение среди крупной буржуазии в пользу протекционизма. Главной руководительницей этой борьбы была консервативная партия. – Ред.

12.Гладстон (1809–1898) – видный политический деятель Англии второй половины XIX века. Вождь либералов. В молодости был торием и протекционистом, но потом начал «леветь» и уже в 1847 г. сделался умеренным торием, примыкая к так называемым «пилитам» (сторонникам левого тория Роберта Пиля). В 1852 г. Гладстон участвует в коалиционном министерстве лорда Абердина из вигов и пилитов, в качестве министра финансов. С 1859 г. – министр финансов в либеральном министерстве Пальмерстона. С этих пор он окончательно становится либералом, участвуя во всех последующих либеральных кабинетах вплоть до 1893 г. Старым принципам английского либерализма Гладстон остался верен и тогда, когда от последнего в 80-х гг. откололись империалистические элементы. Его «мирная» политика по отношению к Ирландии, политика уступок и подачек, ставила себе целью подчинить её английскому капиталу демократическими средствами. Либерализм и пацифизм Гладстона не помешал ему захватить Египет. С именем Гладстона связано значительное расширение избирательного права и борьба за самоуправление (гомруль) Ирландии. Законопроект о гомруле, внесенный Гладстоном в бытность его председателем совета министров в 1866 г., был отвергнут палатой общин. В 1893 г. Гладстону удалось, наконец, настоять на принятии законопроекта нижней палатой, но в палате пэров законопроект провалился. На почве этого конфликта и ввиду все уменьшающегося влияния либералов старого толка Гладстон вскоре ушел в отставку. – Ред.

13.Чемберлен, Джозеф (1836–1914) – один из виднейших деятелей английского империализма. Член радикальной партии и один из её руководителей вплоть до 1885 г. С 1880 по 1885 г. – министр торговли в либеральном министерстве Гладстона. При расколе либералов на сторонников империалистической политики и протекционизма и на сторонников свободы торговли, Чемберлен переходит на сторону первых. В 1885 г., вследствие разногласий с Гладстоном по вопросу о «гомруле», т.е. о предоставлении Ирландии собственного парламента и широкого местного самоуправления, выходит из министерства и из радикальной партии. Вскоре после этого он становится одним из вождей либеральной унионистской партии (националистической партии крупного капитала), являющейся выразительницей политики английского империализма. К концу 90-х гг. Чемберлен назначается министром колоний и остается им до 1905 г. Это назначение знаменовало собою вступление Англии на путь активного империализма. Ярый сторонник империалистического расширения и первый колониальный министр Англии после её окончательного вступления на путь империалистической политики, Чемберлен получил заслуженное прозвище отца английского империализма. – Ред.

14.Роберт Оуэн (1771–1858) – известный английский социалист-утопист. Родился в семье шорника. В детстве служил приказчиком в Лондоне и других городах. 20-ти лет получил место директора текстильной фабрики в Манчестере. Вскоре Оуэн приобрел в Нью-Ланарке (Шотландия) фабрику, в которой стал практически проводить свои социально-реформаторские взгляды. Он значительно сократил рабочий день, увеличил заработную плату, построил гигиенические помещения и т. д. Эти меры сильно подняли производительность труда рабочих. Успех Оуэна заставил его повести агитацию среди промышленников за издание фабричного законодательства в духе его реформ. Не ограничиваясь агитацией среди английской буржуазии, Роберт Оуэн совершает поездку во Францию, в Германию и другие страны и ведет переговоры с руководящими государственными людьми о своем плане разрешения рабочего вопроса. Не добившись в этом направлении никаких результатов, Оуэн уезжает в Америку, где создает так-называемые «коммуны органических интересов», продолжая проводить в них свои опыты, не увенчавшиеся, однако, сколько-нибудь значительным успехом. К чартизму Оуэен относился отрицательно. Он считал неправильной идею классовой борьбы пролетариата и верил в возможность мирного сотрудничества рабочего класса и буржуазии. – Ред.

15.Подчинение Южной Африки. Еще в 1806–14 гг. Англия завоевала некоторые голландские колонии в Южной Африке. С этих пор её господство в этой области расширяется все больше. Провоцируя отдельные негритянские племена на борьбу друг с другом, действуя мечом и подкупом, Англия постепенно захватила почти все территории, лежащие вокруг бурских республик (буры – потомки, главным образом, голландских колонистов), стараясь отрезать их от моря, что ей в конце концов и удалось. Когда в 1872 г. в бурской республике Трансваале были открыты золотые россыпи, Англия потребовала от неё полного подчинения английскому контролю. Буры отказались и, все более притесняемые англичанами, в 1880 г. объявили Англии войну, в которой одержали ряд довольно значительных успехов. Сменивший консерватора Биконсфильда на посту премьера Англии либерал Гладстон в том же году предложил бурам мир на условиях подчинения южно-африканских республик контролю Англии и уплаты ими военных издержек, но с сохранением самостоятельности во внутреннем управлении. Окончательный договор был заключен через некоторое время на несколько менее тяжких для буров условиях; однако, вся иностранная политика Трансвааля попала в полную зависимость от Англии. В 1894 г., в связи с открытием в Трансваале новых золотых россыпей, борьба между коренным земледельческим населением и английскими пришельцами обострилась еще больше, потому что буры не желали отдать эксплуатацию богатой страны полностью в руки англичан. Этот период совпал с началом расцвета английского империализма, и борьба между завоевателями и двумя бурскими республиками (Трансваалем и Оранжевой) приняла еще более резкие формы. Бурские республики образовали оборонительный союз против обнаглевших англичан. В 1895 г. администратор Родезии (область в Южной Африке), Джемсон, при тайной поддержке английского правительства, организовал вооруженное нападение на буров. Нападение, получившее название «набега Джемсона», окончилось неудачей. Между тем в обеих республиках борьба продолжалась. Английские владельцы рудников в Трансваале и Оранжевой, желая развязать себе руки для беспрепятственной эксплуатации страны, добивались полного захвата политической власти. В 1899 г. Англия объявила бурам войну. В 1900 г. был завоеван Трансвааль, а в 1902 г. Оранжевая республика. В результате войны на рудниках стал применяться дешевый труд китайцев и негров, заработок белых рабочих соответственно сократился и эксплуатация страны англичанами пошла полным ходом. Беззастенчивый захват Южной Африки вызвал естественный взрыв возмущения среди рабочих масс Европы, но даже и правительства капиталистических государств, испуганные ростом могущества Англии, запротестовали против насилия над «несчастными» бурами. – Ред.

16.Виги и тори – старейшие политические партии Англии. Родоначальниками этих партий являются партии круглоголовых и кавалеров, возникшие еще в эпоху Долгого парламента. Круглоголовые, представители мелкой торговой буржуазии, были главной силой революционного парламента. Эта партия и является родоначальницей вигов. Партия кавалеров, стоявшая за упрочение королевской власти, развилась впоследствии в партию ториев. Свое название виги и тори получили в 1679 году, когда после смерти Карла II в парламенте возник вопрос о переходе престола к Иакову II, ревностному католику и реакционеру. Партия, бывшая против Иакова II, получила название вигов, а его сторонники стали называться ториями. Впоследствии партии вигов и ториев выкристаллизовались: первая – в классовую организацию торговой и промышленной буржуазии, вторая – в классовую организацию крупно-земельной аристократии. В дальнейшей истории Англии виги проявили себя сторонниками расширения прав парламента и ограничения королевской власти; наоборот, тории стояли за менее ограниченную королевскую власть. Вся история Англии XVIII и первой половины XIX в. является историей непрерывной борьбы вигов и ториев за обладание властью, что не мешало им в нужную минуту объединяться для совместной борьбы с рабочим движением. В то же время, однако, виги в своей борьбе против ториев в значительной степени опирались на рабочий класс, не имевший в то время самостоятельной партии Переходы вигов к ториям, и наоборот, наблюдались чрезвычайно часто: левые тории, в целях проведения тех или других реформ, объединялись с вигами, занимая правое крыло этой партии; в свою очередь правые виги нередко становились левыми ториями. После крупной победы вигов – избирательной реформы 1832 г. – виги и тории теряют, вместе со своими названиями, свою первоначальную физиономию; виги, постепенно сливаясь с радикалами и левыми ториями, превращаются в либеральную партию; тории образуют основное ядро консервативной партии. Партия вигов, бывшая вначале классовой организацией всей торговой и промышленной буржуазии, после своего перерождения в либеральную партию становится выразительницей интересов преимущественно средней и мелкой торгово-промышленной буржуазии. Тории из партии земельной аристократии превращаются в консервативную, основное ядро которой составляют землевладельческая аристократия и крупная городская промышленная и финансовая буржуазия. – Ред.

17.Круглоголовые и кавалеры и их роль в гражданской войне XVII столетия. – Родоначальники «вигов» и «тори», партии круглоголовых и кавалеров возникли в Англии в эпоху «Долгого» парламента (созван в 1640 г.). Партия кавалеров была сторонницей королевской власти и опиралась на королевскую гвардию; основное её ядро составляли дворяне-землевладельцы. В области религиозной она стремилась укрепить старую епископальную англиканскую церковь. Противники кавалеров, круглоголовые, стояли за упрочение конституционной парламентской системы и за обновление церкви в пуританском духе; главную силу этой партии составляли мелкие буржуа, ремесленники, торговцы, йомены (свободные мелкие землевладельцы) и т. п. Гражданская война бросила кавалеров в ряды королевской армии, против которой круглоголовые организовали революционную армию парламента. Победителями из этой войны вышли круглоголовые, к которым примкнули индепенденты. В дальнейшем часть круглоголовых вместе с индепендентами повела борьбу против умеренной части Долгого парламента, стоявшей за ограниченную монархию. – Ред.

18.Индепенденты (по английски – независимые) – противники королевского абсолютизма и англиканской церкви. Выдвинулись в Англии еще задолго до революции XVII в. Систематические гонения, которым подвергались индепенденты, заставили их массами эмигрировать в Америку и Голландию. Когда началась революция в Англии, индепенденты объединились с революционной армией парламента и под руководством Кромвеля вышли победителями из гражданской войны. Индепенденты почти сплошь вербовались из городской и сельской мелкой буржуазии. Среди них были сторонники как республики, так и ограниченной королевской власти. Реставрация монархии вызвала новый взрыв гонений на индепендентов и вторичное массовое их переселение в Америку. Там индепенденты постепенно утрачивают свой революционный характер и превращаются в одну из многочисленных религиозных сект. – Ред.

19.Борьба Долгого парламента с самовластием Карла I. Долгий парламент, созванный Карлом I в 1640 г., после 11-летнего перерыва парламентской деятельности, сразу же занял резко оппозиционную линию по отношению к королю. Парламент отдал приказ об аресте и казни министра Стаффорда, главного руководителя реакции, потребовал немедленного освобождения всех арестованных за политические преступления и за отказ от внесения налогов и принял постановление о незаконности каких бы то ни было налогов и поборов, не утвержденных парламентом. Король был лишен права распускать и созывать парламент. Долгий парламент обратился к королю с так называемой «великой Ремонстрацией», т.е. письменным актом, в котором были изложены основные принципы английской конституции. Король отказался утвердить этот акт и распорядился об аресте 5-ти главных руководителей парламентской оппозиции. После отказа парламента выдать популярных вождей, обе стороны начали спешно готовиться к гражданской войне. – Ред.

20.Мистрис Сноуден – видная деятельница фабианского движения, супруга Филиппа Сноудена, одного из вождей английской независимой рабочей партии. Посетила вместе с английской рабочей делегацией в 1920 г. Советскую Россию и описала свои впечатления в книге «По большевистской России». – Ред.

21.Питт, Вилльям (младший) (1759–1806) – английский политический деятель. Защищая и примиряя интересы крупных помещиков и промышленной буржуазии, Питт продержался в сформированном им в 1783 г. кабинете вплоть до 1801 г. Во внутренней и внешней политике умеренный фритредер (сторонник свободной торговли). По отношению к колониям Питт вел политику их полного закабаления и беззастенчивой эксплуатации. Великая французская революция, давшая толчок революционному движению Англии и угрожавшая её могуществу на континенте, сделала Питта яростным противником революционной Франции. Питт становится организатором и вдохновителем всех контр-революционных коалиций против якобинской Франции, делавшей в то время не только политические, но и военные успехи. Занятие Францией Бельгии послужило поводом к тому, что Питт в 1793 г. объявил Франции войну. Вспыхнувшее под влиянием французской революции восстание в Ирландии (1798 г.), Питт подавил с невероятной жестокостью и еще более усилил репрессии в самой Англии. Травля революционеров, финансирование контр-революционных армий, подкуп прессы, организация клеветы, натравливание соседей на революционную Францию, – таковы приемы, характеризующие этот период контр-революционной деятельности Питта. Недаром его имя во Франции служило олицетворением мировой реакции, и все враги якобинцев считались агентами Питта. Потерявши окончательно всякую популярность вследствие военных неудач, кабинет Питта пал в 1801 г. В 1804 г., когда блестящие победы Наполеона стали решительно угрожать мировому положению Англии, Питт был снова призван английской буржуазией для борьбы с Наполеоном. Вскоре вслед затем он умер. – Ред.

22.Гражданская война в Америке между Севером и Югом и избирательная реформа 1867 г. в Англии. – Гражданская война в Америке, длившаяся в продолжение четырех лет (1861–1865), была следствием роста противоречий между промышленными северными штатами и южными – земледельческими, ведшими плантационное хлопковое хозяйство и в полной мере сохранившими у себя невольничество. Поводом к войне послужило избрание в ноябре 1860 г. президента Линкольна, члена республиканской партии, боровшейся за отмену рабовладельчества. Южные штаты, видя в избрании Линкольна непосредственную угрозу своей хозяйственной системе, немедленно приступили к военным действиям. Долгое время шансы на победу с той и с другой стороны были одинаковы, но в конце концов Север одержал решительную победу. Результатом гражданской войны явилась полная отмена рабовладельчества в южных штатах (1865 г.), вступивших отныне на путь свободного капиталистического развития, В гражданской войне между Севером и Югом крупная буржуазия Англии целиком поддерживала южные штаты, служившие ей колонией для сбыта товаров и главным источником дешевой добычи хлопка. Симпатии рабочих масс Англии были целиком на стороне северных штатов. Поддержка, оказанная южным штатам английским правительством, вызвала организованный протест со стороны рабочих. Победа северных штатов, скомпрометировавшая политику правительства, явилась в Англии толчком для проведения новой избирательной реформы. Последняя ввела в число избирателей всех жителей графств, платящих не менее 12 фунтов стерлингов за арендуемые помещения, и всех горожан, платящих за квартиру не меньше 10 фунтов (100 рублей) в год. Кроме этих изменений в имущественном цензе, новый избирательный закон увеличил также общее количество депутатов. Он лишил права выборов некоторые малонаселенные местечки и передал их голоса более плотно населенным городам. Возрастной ценз избирателей определялся в 21 год. Число избирателей было увеличено на одну треть в сельских местностях и вдвое в городах. В общем итоге количество избирателей увеличилось на один миллион. Эта избирательная реформа, хотя и не уравнила избирателей в правах и в полной мере сохраняла имущественный ценз, тем не менее была для своего времени крупной победой английских рабочих. – Ред.

23.Пальмерстон, Генри Джон Темпль (1784–1865) – крупный английский политик. Начал свою карьеру в роли члена торийской партии; работал в военном министерстве. Позднее Пальмерстон переходит в партию вигов и в 1830 г. становится министром иностранных дел. Будучи в области внутренней политики сторонником некоторых либеральных реформ, Пальмерстон в своей внешней политике оставался отъявленным империалистом, систематически завоевывая для Англии новые колонии на востоке. Пальмерстон явился одним из вдохновителей войны западных держав с Россией (крымская война 1853–56 г.). Пальмерстон несколько раз должен был выходить в отставку, но каждый раз снова возвращался к власти. В партии вигов он все время стоял на крайнем правом фланге. К концу жизни стал министром внутренних дел и провел целый ряд реакционных мероприятий. Роль Пальмерстона в иностранной политике Англии чрезвычайно велика. Оценку этой роли Маркс дал еще в 1853 г.:
«Генри Джон Темпль, виконт Пальмерстон, ведущий свой род от английских пэров, был в 1807 г. назначен лордом адмиралтейства при образовании министерства герцога Портландского. В 1809 г. он стал военным министром и оставался на этом посту до мая 1828 г. В 1830 г. он в чрезвычайно искусной форме перешел к вигам, при которых оставался постоянным министром иностранных дел. Исключая промежутки, когда у власти были тории, то-есть время с ноября 1834 до апреля 1835 г. и от 1841 до 1846 г., он несет ответственность за всю внешнюю политику Англии со времени революции 1830 г. до декабря 1851 г.» (Маркс, Сочинения, т. 10, стр. 250). – Ред.

24.Мы не хотим быть нескромными и потому не спрашиваем, в какой мере, например, фальшивые документы, приписываемые иностранному государству и используемые в избирательных целях, могут почитаться орудием «постепенности» в развитии так называемой христианской морали цивилизованного общества? Но и не ставя этого щекотливого вопроса, не можем все-таки отказаться от напоминания, что, еще по утверждению Наполеона, нигде фальсификация дипломатических документов не применяется так широко, как у английской дипломатии. А ведь с того времени техника сильно шагнула вперед. – Л.Т.

25.Черчилль, Уинстон, лорд – один из самых ярких представителей английской империалистической буржуазии. Вождь правых либералов. Принимал участие, в рядах английских войск, в кровавых индийских и египетских походах и в англо-бурской войне. До 1906 г. был консерватором. Перед мировой войной сначала министр торговли и внутренних дел, а затем, с 1911 по 1915 г., морской министр. Во время войны – министр снабжения, а с 1918 по 1921 г. – военный министр. В коалиционном министерстве Ллойд-Джорджа один из самых ярых вдохновителей интервенции в России. В 1919 г. проектировал ликвидацию Советской Республики путем одновременного нападения 14 государств. В 1921 г. Черчилль на посту министра колоний проводил обычную для Англии политику провокации и захватов. На выборах 1924 г. Черчилль выступил против собственной либеральной партии в целях создания новой «независимой национальной конституционной партии» из правых либералов и левых консерваторов. В ноябре 1924 г. вошел в качестве министра финансов в кабинет Болдуина. – Ред.

26.Акт безопасности 1707 г. и положение шотландской церкви. – До 1707 г. шотландская церковь находилась в полной зависимости от господствующей англиканской церкви. В руках последней скопились большие богатства в виде земельных угодий, монастырских имуществ и т. д. Государственная власть предоставляла ей всевозможные льготы, субсидии и преимущества. Шотландское духовенство долгое время упорно стремилось к получению равных прав с англиканской церковью при назначениях на епископские места. Наконец, в 1707 г., в числе других актов, изданных при объединении Англии с Шотландией, был издан также акт о шотландской церкви, предоставлявший ей полную самостоятельность и независимость. Однако, формальная независимость отнюдь еще не означала передачи ей земельного имущества и права на замещение высших церковных должностей, и фактически шотландская церковь по-прежнему оставалась в зависимом положении от сильного и богатого англиканского духовенства. Шотландское духовенство черпало свои доходы не из государственных и церковных средств, как англиканское, а жило на счет угнетаемого крестьянского и городского населения, с которым было поэтому тесно связано. Это послужило причиной того, что социальная и национальная борьба против Англии издавна принимала в Шотландии форму религиозного отпора. – Ред.

27.Кальвинизм – учение религиозного реформатора XVI в. Жана Кальвина (1509–1564). Основу учения Кальвина составляет вера в предопределение, согласно которой Бог раз навсегда предопределил одних к праведности и вечному блаженству, а других – большинство людей – к вечным мучениям в аду. Кальвин учил, что всякий верующий должен в своей земной жизни вести себя так, чтобы быть достойным вечного блаженства, к которому он, быть может, предопределен. Поэтому кальвинизм обращал особенное внимание на строгость нравственных правил, проповедуя суровый образ жизни, строжайшую бережливость, отказ от всяких развлечений и т. д. Эти требования, которые Кальвин мотивировал религиозными соображениями, соответствовали интересам мелкой, преимущественно торговой буржуазии, которая, закладывая в то время основы своего благосостояния, нуждалась в строгой экономии сил и средств. Церковь, по взглядам кальвинистов, должна быть отделена от государства, и церковные обряды должны совершаться согласно единственному источнику христианской мудрости – священному писанию. Кальвинизм, как и все другие реформаторские движения XVI в., энергично боролся против католической церкви. Под маской религиозных форм, эта борьба являлась по существу классовой борьбой торговой буржуазии с феодализмом, тормозившим её развитие. Роль кальвинизма Энгельс характеризует следующими словами:
«Его (Кальвина) догма отвечала потребностям наиболее отважной части тогдашней буржуазии. Его учение о предопределении было религиозным выражением того факта, что в торговом мире, в мире конкуренции, успех или банкротство зависят не от деятельности и ловкости отдельной личности, а от обстоятельств, вне её лежащих. «Определяет не воля отдельного человека и не его деяния, а милость могучих, но неизвестных экономических сил. И это было безусловно верно в эпоху экономического переворота, когда все прежние торговые пути и центры были вытеснены новыми, когда были открыты Америка и Индия, когда даже ценность золота и серебра, этих издавна почитаемых экономических святынь, стала колебаться и стремительно падать. При этом церковный строй Кальвина был всецело демократическим и республиканским; но там, где царство божие стало республиканским, могли ли земные царства остаться верноподданными своих королей, епископов и феодалов? Если лютеранство дало удобное орудие в руки мелких немецких князей, то кальвинизм основал республику в Голландии и сильные республиканские партии в Англии и особенно в Шотландии». (Энгельс «Об историческом материализме», сборн. «Исторический материализм», Гиз 1924, стр. 125). – Ред.

28.Общество фабианцев – возникло в январе 1884 г. в Лондоне. Назвавшись по имени известного римского полководца Фабия Кунктатора (Медлителя), общество тем самым охарактеризовало себя, как сторонника постепенной, выжидательной, медлительной политики и отказа от всяких решительных действий. Главнейшими руководителями фабианцев с первого дня их существования были Сидней Вебб и писатель Бернард Шоу. Немедленно после своей организации общество фабианцев занялось пропагандой социализма и изучением сочинений Карла Маркса, Лассаля, Прудона, Рикардо, Милля и др. Фабианцы решительно отрицали теорию пролетарской классовой борьбы. Программа фабианцев сводится к признанию необходимости передачи всех земель и предприятий в руки всего общества, с упразднением частной собственности. Для достижения этой цели фабианцы считают вполне достаточным вести пропаганду социалистических идей «во всех слоях населения». Социалистическая программа, по мысли фабианцев, может быть осуществлена путем постепенного, медленного, мирного строительства и соглашения труда с капиталом. Особой партийной организации фабианцы не имели, часть из них входила в рабочую партию, другая – в либеральную. В 1906 г. среди фабианцев произошел раскол. Часть членов общества высказалась за превращение всего фабианского общества в составную органическую часть рабочей партии; она же требовала исключения либералов из фабианского общества. Этой группой руководили писатель Уэльс, адвокат Шлессер Аллен, Герберт и др. Старую фабианскую тактику отстаивали Вебб, Шоу и Энзор. Споры по этому поводу длились в продолжение многих лет. Только в июле 1912 г. Веббу удалось провести резолюцию, которая признает за каждым членом фабианского общества право состоять в какой угодно партии. Общество фабианцев не придавало большого значения вопросу о числе своих членов. В 1911–12 г.г. их было 2 с лишним тысячи, в настоящее время фабианское общество насчитывает уже только 1.782 члена. Большинство из них составляли писатели, адвокаты, ученые и т. д. Никакой практической, реальной работы фабианское общество не вело, предоставляя своим членам практически участвовать в работах либеральной и рабочей партий. Особенное внимание фабианское общество уделяло и уделяет распространению и изданию социалистических брошюр, статей, листовок и т. д. За 1908 г. таких брошюр и листовок было выпущено около 250 тысяч. Идеология фабианства – вера в постепенность, в мирное сотрудничество буржуазии и пролетариата, отказ от революционной борьбы и революционного насилия – чрезвычайно сильно распространена среди верхов английской рабочей партии. – Ред.

29.Гайндман (1842–1922) – английский политический деятель. Один из основателей с.д. федерации (в 1881 г.) и британской социалистической партии (в 1911 г.) Гайндман был лично знаком с Марксом, оказавшим на него большое влияние. Изучая Маркса и распространяя его учение, Гайндман не уяснил себе, однако, до конца точку зрения марксизма на вопросы рабочего движения, на значение трэд-юнионизма, роль реформистских партий и т. д., вследствие чего не мог практически связать деятельность с.д. федерации с рабочим движением Англии. Этому же способствовало исключительное положение Англии на мировом рынке, приведшее к образованию аристократии рабочего класса, что крайне затрудняло проникновение революционных идей в среду пролетариата. В конце 1884 г. в с.д. федерации произошел раскол. Из неё выделилась часть анархически настроенных лиц, основавших под руководством Морриса, Шея, Крена и др. недолго просуществовавшую «социалистическую лигу», которая отрицала парламентские методы борьбы и путь постепенных социальных реформ. Эта попытка образовать конкурирующую с Гайндманом организацию не дала положительных результатов. Гайндман остался верен старой тактике с.д. федерации, опиравшейся на идею широкого использования парламента. В ноябре 1885 г. на выборах в парламент с.д. федерация на денежные средства консерваторов выставляет несколько кандидатур своих членов. Получение денег на предвыборную кампанию от консерваторов, желавших выборами с.д. кандидатур сломить либералов, вызвало взрыв негодования среди рабочих масс Англии. Когда в 80-х и 90-х г.г. быстро начало развиваться новое трэд-юнионистское (профессиональное) рабочее движение, которое в противоположность старому трэд-юнионизму не ограничивалось чисто экономической борьбой, но ставило себе и политические цели, Гайндман отнесся к нему недоверчиво. Он не счел нужным использовать эту новую форму рабочего движения, находя, что борьба за мелкие частичные улучшения, ведущаяся трэд-юнионами, несовместима с борьбой за конечные цели социализма и поэтому должна быть отвергнута. На 14 конференции с.д. федерации он заявил о необходимости отмежевания последней от деятельности трэд-юнионов, если они не признают немедленно социал-демократическую программу. Той же самой позиции Гайндман придерживался и на последующих конференциях с.д. федерации. Гайндман оставался во главе британской социалистической партии, никогда впрочем, не имевшей значительного влияния на рабочее движение, вплоть до войны 1914 года. В начале войны он вместе со своей партией занял антимилитаристическую позицию, но вскоре изменил её в сторону открытого социал-патриотизма, тем самым поставив себя вне рядов партии, которая осталась верна принципам интернационализма и позднее своим левым крылом вошла в Коминтерн. Гайндман умер в 1922 году. – Ред.

30.Годвин, Вильям (1756–1836) – английский публицист, романист и историк. Ему принадлежит одна из первых систем мирного анархического коммунизма. Взгляды Годвина, сложившиеся под непосредственным впечатлением французской революции, оказали большое влияние на молодежь Англии первой трети XIX столетия. Всякая политическая и хозяйственная организация является, по его мнению, злом. Монархическому и аристократическому государству – орудию угнетения в руках имущих классов – Годвин противополагает идеал полного упразднения всякой принудительной власти. Индивидуум имеет право на безусловную свободу, а потому никто и ничто не должны его принуждать к чему бы то ни было, – даже к равномерному распределению собственности. В будущем обществе должны быть сохранены индивидуальные хозяйства и право собственности на продукты своего труда. Единственным законодателем в этом обществе должен быть «разум». Все надежды на уничтожение противоречий между бедностью и богатством Вильям Годвин возлагал на умственное просветление людей, ибо буржуазная «собственность находится в полном противоречии с человеческой природой и с началом справедливости», в конечном торжестве которой Годвин был глубоко уверен. – Ред.

31.Уэльс, Герберт – известный английский писатель, автор многочисленных фантастических и утопических романов и рассказов. Пацифист и фабианец. Сторонник эволюционного коллективизма, под которым, по словам Л. Д. Троцкого (см. книгу «О Ленине», стр. 137), «надо понимать фабианское варево из либерализма, филантропии, экономного социального законодательства и воскресных размышлений о лучшем будущем. Сам Уэльс существо своего эволюционного коллективизма формулирует так: «Я верю в то, что путем планомерной системы воспитания общества существующий империалистический строй может цивилизоваться и превратиться в коллективистический». В 1920 г. Уэльс посетил Советскую Россию и написал книжку «Россия во мгле». – Ред.

Бесплатный фрагмент закончился.