Цитаты из книги «Знаки внимания (сборник)», страница 3
А еще мне вспоминается такая словесная игра времен моего детства. Берется какое-нибудь слово, и от него отсекается первая буква. Получается другое слово, которое тоже что-нибудь значит. От него тоже отсекается первая буква. Опять получается слово. И так далее. Следующий этап игры заключался в том, чтобы сочинить небольшой рассказ с использованием этих постепенно укорачивающихся слов.
Помню, что очень подходящим для этого дела оказалось слово "победа". И рассказ получался примерно такой: "Нами была одержана победа. Но мы остались без обеда. С нами приключилась беда. У нас пропала еда. Ты ее украл?" - "Да!".
В детстве я радостно осознавал лишь чисто формальное изящество этой, так сказать, новеллы. Ее глубинный экзистенциальный драматизм дошел до моего понимания лишь спустя многие годы.
Сидит, значит, барабанщик у себя дома в окружении разных ударных инструментов и репетирует. Репетирует азартно и вдохновенно. Вдруг в комнату входит его малолетний сынишка. "Чего тебе, сынок?" - недовольно спрашивает папаша. - Ты разве не видишь, что папа занимается?" - "Пап, я хочу спросить одну вещь". - "Ну давай, только по-быстрому!" - "Пап, ты, когда вырастешь, кем хочешь стать?"
Вот скажи-ка, читатель, скажи честно, какие слова ты произнесешь ясно, отчетливо и страстно, если прямо перед твоим носом шмякнется сосулька размером с твой рост? неужели ты скажешь: "Да, друзья, еще есть слабые места в развитии отечественных нанотехнологий"? Что-то не верится мне в это, если честно
В искусстве необычайно важна и насущна уместность высказывания, точечное попадание в конкретный контекст. Предельная уместность, актуальность и точность художественного жеста, безотказно сработавшие однажды, обретают непостижимую способность срабатывать и в других культурно-исторических контекстах. Поэтому мы будем снова и снова перечитывать "Онегина", "Капитанскую дочку", "Анну Каренину", "Трех сестер". Поэтому мы всегда будем петь песни военных лет, каким бы конъюнктурным натискам ни подвергались вновь и вновь война и победа.
Я думаю, что годы войны были самыми несоветскими годами за всю советскую историю. Это был единственный эпизод, когда практически совпали по большинству пунктов интересы государства и общества, государства и отдельных людей. Все было предельно понятно и ясно: на нас напали, нас хотят уничтожить, мы должны сражаться, чтобы спасти и защитить наши дома и наших родных. Хотя объективно получалось так, что спасали заодно и политбюро, и товарища Сталина, и НКВД, и колхозы, и ГУЛАГ.
Пожарный насос позапрошлого века, выставленный в музее, - это объект ностальгического любования. Тот же насос, используемый при тушении пожара, - рухлядь, причем небезопасная.
Различные культурные конвенции наиболее наглядно различимы по тому, кто какими кодами паролями обменивается. Такими паролями чаще всего служат цитаты. По тому, кто что цитирует и кто на какие цитаты (или квазицитаты) откликается, можно судить о многом. Одни цитируют рекламные телеролики, другие - Пушкина и Гоголя. Одни - реплики персонажей из популярных мультиков, другие - Хармса и Мандельштама.
... нынешняя власть слабо реагирует на слова ... Она как бы терпима к словам и текстам вовсе не потому, что она такая добрая и толерантная, а потому что слова для нее ничего не значат. Ну «жулики и воры». И что? А ничего.
И это принципиально новая ситуация для страны, устойчивой традицией которой во все времена было именно самое неравнодушное отношение к слову.
Пробегая глазами интернетовские перебранки, я сделал вот какое наблюдение. Когда человек пишет нечто эмоционально нейтральное, он может себе позволить говорить от первого лица единственного числа. Когда же страсти накаляются и оппоненты плавно приступают к ритуальным взаимным поруганиям и не менее ритуальным туманным или явным угрозам, они незаметно переходят на «мы». «Ждите, мы придем». «Мы не намерены терпеть». «Нечего нас учить». «Вы еще увидите наши танки на ваших улицах». И то правда — не «мои» же танки, в конце-то концов. Но главное тут не в отдельно взятых «наших танках». Главное — то, что человек подсознательно избегает персональной ответственности за абсолютно безответственный базар. Одно дело «я вам устрою», другое — «мы вам устроим». А я что? А я ничего. Это все «мы».
Так или иначе, но во всех этих высокодуховных реакциях на чужое несчастье властно звучит тема Божьей кары, наказания за грехи. Ну что ж, в контексте религиозного сознания действительно невзгоды принято рассматривать в категориях греха и искупления. И верующий человек действительно склонен рассматривать любую беду как наказание за грехи или испытание. Но только по-настоящему верующий так относится именно к СВОИМ несчастьям, а не к чужим. А такие, как эти, если что-то, не дай бог, случится с ними, первым делом закричат: «А меня-то за что?!» А вот если у соседа загорится сарай, они назидательно скажут: «Бог наказал. Не хрена было своих кур на мой огород пущать».
