Читать книгу: «Незнакомец в лифте»

Глава 1

Сегодня я решила сделать Антохе сюрприз — сразить его наповал. Свидание было назначено на семь в его дорогущих апартаментах в новой сверкающей высотке. И вот теперь я стояла перед зеркалом в сногсшибательном белье: чёрном кружевном бюстгальтере, соблазнительном поясе для чулок и трусиках, таких крошечных, что угадывались лишь полоски на бёдрах.

Пара месяцев пилатеса не прошли в пустую, в отражении я видела подтянутое тело. Лишнее на бёдрах никуда не делось, но стало округлым и упругим. В подростковом возрасте собственная фигура казалась мне атлетичной, но годы шли, и со временем стало ясно: моё телосложение называют «грушей». Узкие плечи, тонкие руки, скромная грудь, вполне изящная талия и широкие бёдра. Стоит съесть лишнего, и привет, джинсы опять узки.

Поправив рыжие локоны, я обвела губы ярко красной помадой, надела пальто прямо поверх белья и, прежде чем его запахнуть, бросила на себя последний придирчивый взгляд.

Ну, Антоха, держись.

Я с упоением представила, как вытянется его лицо, когда я распахну пальто в прихожей.

Надеюсь, после такого жаркий вечер обеспечен.

Я запахнула пальто, туго затянула пояс и вышла из квартиры, чувствуя, как прохладный воздух с лестничной клетки тут же скользнул под подол, коснувшись обнажённых бёдер. Сердце колотилось где-то у горла.

Такси уже ждало у подъезда — тёмный седан с кожаным салоном. Я скользнула на заднее сиденье, назвала адрес и откинулась на спинку, пока водитель, немолодой мужчина с усталыми глазами, даже не обернувшись, тронулся с места. За окном поплыли вечерние улицы, подсвеченные неоном витрин и жёлтыми всполохами фонарей.

Я то и дело одёргивала полы пальто, боясь случайно сверкнуть кружевом раньше времени. От одной мысли, что под тонкой тканью на мне практически ничего нет, по коже пробегали мурашки. Ноги в тонких чулках скользили одна о другую, и каждое движение отдавалось где-то внизу живота сладкой истомой. Водитель сделал музыку потише, и в тишине салона я слышала только собственное дыхание — чуть чаще обычного.

— Приехали, — бросил он, притормаживая.

Я подняла взгляд. Башня «Империал» взмывала в тёмное небо гигантской стелой из стекла и стали. Пятьдесят этажей надменной роскоши, у подножия которой я сейчас стояла, задрав голову. Фасад переливался тысячами огней, словно внутрь здания залили расплавленное серебро, и теперь оно сочилось наружу сквозь рёбра конструкции. Это был не просто дом — это был вертикальный город для избранных.

Холл встретил меня стерильной прохладой и запахом дорогой парфюмерии. Пол из полированного мрамора отражал свет гигантских люстр. Мои каблуки зацокали по камню гулко и торжественно, и я поймала себя на мысли, что невольно расправила плечи, копируя походку тех самых холёных женщин, что обычно живут в таких местах. Со стороны и не скажешь, что под пальто у меня — полная боевая готовность и ни грамма приличий.

Консьерж за стойкой приветливо кивнул, узнав номер апартаментов Антона. Я скользнула в лифт, шикарный, сверкающий металлом и зеркалами. Двери уже почти сомкнулись, но в последний миг в узкую щель скользнула мужская ладонь — и створки послушно разъехались обратно.

Я едва сдержала разочарованный вздох. Хотелось подняться наедине со своими мыслями, ещё раз прокрутить в голове сценарий соблазнения, но теперь в зеркальную кабину шагнул мужчина.

Высокий. Широкие плечи, обтянутые обтянутые тёмно-серым кашемировым пальто, резко очерченная челюсть и тёмные волосы. Он мельком скользнул по мне равнодушным взглядом, кивнул едва заметно и встал чуть поодаль, нажав кнопку сорокового этажа. В замкнутом пространстве тут же разлился его запах — что-то древесное, с горьковатой свежестью и едва уловимой нотой табака.

Я отвернулась к своему отражению, поправила локоны, украдкой проверила, не смазалась ли помада. Лифт плавно скользнул вверх. В зеркале я поймала его профиль. Идеальный нос, твёрдо сжатые губы, взгляд, устремлённый на светящиеся цифры этажей над дверью. Между лопаток пробежал странный холодок. Красивый. Опасный. Не Антоха.

На двадцатом этаже лифт дёрнулся. Я покачнулась на каблуках и инстинктивно выбросила руку, хватаясь за поручень. Мужчина даже не шелохнулся, лишь чуть сузил глаза.

— Что за... — начала было я, но договорить не успела.

Резкий толчок, свет погас, и лифт замер. Повисла абсолютная тишина. Затем аварийное освещение залило кабину мертвенно-бледным сиянием, превратив наши отражения в двух призраков.

— Нет. Только не это, — прошептала я, судорожно оглядывая глухие стены. Двадцать шестой этаж насмешливо горело на табло. Почти приехали. Почти...

Я рванулась к панели, нажала кнопку вызова. В динамике что-то зашипело, и механический голос равнодушно сообщил: «Техническая остановка. Сохраняйте спокойствие. Время прибытия специалиста — до сорока минут».

Сорок минут.

У меня пересохло во рту. Я медленно повернулась к своему невольному попутчику и впервые посмотрела на него прямо. Он стоял, прислонившись плечом к зеркальной стене, засунув руки в карманы, и рассматривал меня с абсолютно непроницаемым выражением лица. Только теперь в его взгляде появилось что-то новое — не равнодушие, а тягучее, оценивающее внимание.

— Похоже, ваше свидание откладывается, — произнёс он низким, бархатным голосом, и в тесном пространстве лифта этот звук пробрал до костей. — А вы явно торопились.

Глава 2

— С чего вы взяли, что у меня свидание?

Голос прозвучал резче, чем хотелось. Наверное, сказалась духота. Или двадцать шесть этажей пустоты под ногами и зеркальная коробка. Я всё ещё сжимала поручень, чувствуя, как бешено колотится сердце.

Незнакомец чуть склонил голову к плечу. В тусклом аварийном свете его глаза казались почти чёрными, но я успела заметить — они тёмно-карие, с тёплой, янтарной искоркой у зрачка.

— Красная помада, — произнёс он просто, и уголок его рта дрогнул в тени улыбки.

Я машинально коснулась губ кончиками пальцев, будто проверяя — не смазалась ли. Идиотский жест. Он его отследил. Медленно, неспешно, как хищник, которому некуда торопиться.

— Обычно с такой помадой не ездят в гости к маме, — добавил он. — И не возвращаются домой вечером.

— Вы слишком наблюдательны.

— Работа такая.

Он не уточнил какая, а я не стала спрашивать. Мы замолчали, тишина в лифте стала почти осязаемой — густой, как вата. Вентиляция где-то под потолком слабо гудела, но толку от неё было чуть. Воздух сгущался, нагревался.

Аварийное табло на панели всё так же равнодушно светилось цифрой «26». Двадцать шестой. Высоко. Очень высоко. И сорок минут в неподвижной коробке. У меня пересохло горло, я нервно сглотнула, чувствуя, как по позвоночнику скатывается капелька пота.

Незнакомец расстегнул верхнюю пуговицу своего пальто. Движение было экономным, точным — видно, что мужчина не привык суетиться. Под кашемиром мелькнул дорогой костюм, белая рубашка без галстука, верхняя пуговица которой тоже была расстёгнута. Он словно и не переживал вовсе.

А вот мне становилось всё хуже. Пальто, ещё недавно бывшее моим щитом, теперь превращалось в пыточный инструмент. Под плотной тканью тело предательски разогревалось. Я чувствовала, как кружево бюстгальтера намокает, как чулки начинают неприятно липнуть к бёдрам. Горячая волна поднималась от шеи к щекам. Я снова одёрнула пальто, поправила ворот, стараясь запахнуть его поплотнее, чтобы скрыть предательски мелькнувшее кружево. Но воздух стал совсем спёртым.

Зеркальные стены, ещё недавно бывшие просто декором, теперь превратились в изощрённую пытку. С какой стороны ни повернись — везде собственное отражение. Раскрасневшееся лицо, влажные пряди у висков, лихорадочный блеск в глазах. И он тоже отражался — во всех плоскостях. Четыре, восемь, шестнадцать мужчин, окруживших меня со всех сторон.

— Вам стоит снять пальто, — сказал он негромко, и его голос прозвучал где-то совсем рядом, хотя он не двинулся с места. — Здесь становится жарко.

Я мотнула головой — пожалуй, слишком поспешно.

— Нет. Я в порядке.

— Вы покраснели.

— Это от духоты.

Он не настаивал. Только смотрел. И взгляд этот был странным — не раздевающим в пошлом смысле, а скорее изучающим. Внимательным до мурашек. Так смотрят на картину в музее, пытаясь угадать, что скрывается за мазками краски.

Тишина затянулась. Потом он вдруг шагнул к панели и нажал кнопку вызова. Динамик разразился тем же равнодушным шипением и механическим обещанием ждать специалиста.

— Чёрт, — прошептала я и, забывшись, поднесла ладонь к груди, пытаясь хоть немного оттянуть душный воротник.

И замерла.

Пальто распахнулось чуть шире, чем я рассчитывала. В зеркальной стене напротив мелькнула тонкая полоска чёрного кружева — край бюстгальтера, всего на мгновение, но более чем достаточно.

Я дёрнулась, запахивая полы, но уже знала: он видел. По тому, как изменилось его дыхание — едва уловимая заминка, почти бесшумный выдох. По тому, как потемнели его глаза в отражении.

— Простите, — сказал он ровно, — я отвернусь.

И действительно отвернулся. Медленно, без лишних движений, встав лицом к зеркальной стене, спиной ко мне. Широкие плечи полностью перекрыли одну из отражающих поверхностей, но через зеркало напротив я всё равно видела его лицо. Он смотрел прямо перед собой, не пытаясь найти моё отражение. И это было почти... рыцарски.

Вот только в зеркале я видела не только его. Я видела себя — с пылающими щеками, с рыжими прядями, прилипшими к влажной шее, с дрожащими пальцами, судорожно сжимающими пояс пальто. И видела, как влажно блестят мои губы, обведённые алой помадой.

— Почему именно красная помада? — спросила я сипло, не зная, зачем тяну этот разговор. — Мало ли... Может, я просто люблю красный.

Он чуть повернул голову — не на меня, а к своему отражению.

— Вы её только что нанесли. Свежая. Идеальный контур, ни одного огреха. Так красятся не для себя.

Я промолчала.

— И духи, — добавил он тише. — Слишком откровенные для дружеского ужина.

— Вы и в парфюмерии разбираетесь?

— В людях.

Он снова замолчал. Потом, не поворачиваясь ко мне, медленно стянул с плеч пальто. Под ним оказался идеально сидящий костюм-тройка тёмно-серого цвета, жилет обтягивал торс, подчёркивая линию плеч и узкую талию. Он небрежно повесил пальто на согнутую руку, и в этом жесте было столько спокойной, уверенной силы, что у меня перехватило дыхание.

— Если не хотите снимать, хотя бы расстегните верхнюю пуговицу, — посоветовал он. — Обморок нам обоим ни к чему.

Я колебалась. Пальцы не слушались, а тело требовало глотка свежего воздуха. Наконец я решилась и расстегнула одну пуговицу у самого горла. Потом, помедлив, вторую. Третью. Стало чуть легче, но всё равно недостаточно.

Вентиляция окончательно сдалась. Воздух в кабине стал плотным, почти осязаемым, пропитанным смесью наших запахов. И что-то ещё витало в этой духоте. Что-то почти электрическое, как озон перед грозой.

— Саша, — выдохнула я вдруг, не узнав собственного голоса. — Меня зовут Саша.

Он снова посмотрел в зеркало — на этот раз поймав мой взгляд. И впервые за всё время улыбнулся по-настоящему. Улыбка у него оказалась неожиданной — тёплой, чуть асимметричной, с едва заметной ямочкой на правой щеке.

— Очень приятно, Саша. Я бы пожал вам руку, но, учитывая обстоятельства... — он кивнул в сторону табло с горящей цифрой «26», — пожалуй, останусь здесь.

— Вы тоже можете представиться. Чтобы мы не были совсем уж незнакомцами.

— Даниил, — коротко ответил он. — Можно просто Дан.

И снова тишина. Но теперь она была иной — более интимной.

Я переступила с ноги на ногу, чувствуя, как влажные чулки скользят по коже. Зеркала по-прежнему демонстрировали меня со всех ракурсов, и я поймала себя на том, что бессознательно поправляю волосы. Дан по-прежнему стоял лицом к стене, но я знала: он тоже всё видит.

— А всё-таки, — он нарушил тишину первым, — он счастливчик. Ваш...

— Антоха, — вырвалось у меня, и я тут же мысленно обругала себя за это панибратское «Антоха» в разговоре с таким мужчиной.

— Антон, — поправилась я, — его зовут Антон.

— Антон, — повторил Дан задумчиво, словно пробуя имя на вкус, и по его губам снова скользнула та самая асимметричная улыбка. — Он, наверное, очень удивится, что вы задерживаетесь.

«Если бы ты только знал, насколько», — подумала я, скосив глаза на своё отражение. Сейчас, в приглушённом аварийном свете, я напоминала сама себе героиню старого чёрно-белого фильма. Только фильм этот был явно не для широкого проката.

Словно в ответ на мои мысли, свет моргнул. Я инстинктивно дёрнулась и, потеряв равновесие на каблуках, качнулась вперёд. Дан повернулся мгновенно — и его ладонь перехватила мой локоть.

Горячая. Твёрдая. Абсолютно уверенная.

— Осторожнее, Саша, — произнёс он, и его голос прозвучал совсем близко. Слишком близко. Я ощутила его дыхание на своей щеке — и запах его парфюма ударил в голову сильнее любого алкоголя.

Он не убрал руку. Задержал на моём локте на секунду дольше необходимого. И в зеркале напротив я увидела эту сцену целиком — он, возвышающийся надо мной, я, с запрокинутой головой и приоткрытыми алыми губами. И его пальцы, всё ещё сжимающие мой локоть. Словно он имел на это право.

Свет снова мигнул, возвращая нас в реальность. Дан мягко разжал пальцы и отступил на шаг. Но в зеркалах всё ещё стояло эхо этого прикосновения, и я знала — он тоже его чувствовал. Знала по тому, как сжались его челюсти, как дрогнул кадык над воротом белой рубашки.

Где-то наверху, на сорок девятом этаже, меня ждал Антоха. Ничего не подозревающий, наверняка уже открывший бутылку вина. А здесь, в душной зеркальной коробке между двадцать шестым и сорок девятым, время остановилось вместе с лифтом, и совершенно посторонний мужчина смотрел на меня так, словно знал обо мне что-то такое, чего я сама о себе ещё не понимала.

— Сколько там осталось? — спросила я хрипло, имея в виду время до прибытия ремонтников.

Дан бросил взгляд на панель.

— Двадцать восемь минут.

Двадцать восемь минут. Целая вечность в замкнутом пространстве. Я облизнула пересохшие губы и встретила его взгляд в зеркале.

— Тогда, может быть, расскажете, кем вы работаете? Раз уж мы застряли здесь надолго...

Глава 3. Дан

Я заметил её ещё до того, как двери лифта сомкнулись за моей спиной. Вернее, не её саму, а волосы. Медные, тяжёлые локоны, рассыпанные по тёмной ткани пальто. В приглушённом свете кабины они горели, как тлеющие угли, и мой взгляд зацепился за них намертво.

Рыжие. Всегда рыжие. Старая болячка, от которой я, казалось бы, излечился годами дисциплины, дала о себе знать мгновенно — глухим, давно забытым толчком где-то под рёбрами. Я заставил себя отвести взгляд, нажал сороковой этаж и встал чуть поодаль. В конце концов, я взрослый человек, а не озабоченный юнец.

Девушка нервничала. Это было заметно по тому, как она то и дело поправляла ворот, как одёргивала пояс, как покусывала нижнюю губу — ту самую, обведённую свежей алой помадой. Свидание. Сомнений не было. Такая помада, такие духи — тяжёлая тубероза с мускусом, слишком откровенные для дружеского ужина, — и это застывшее в каждой черте предвкушение. Она ехала к кому-то, и этот кто-то явно не был её мамой.

Мне не было до этого дела. Честно. Я прислонился плечом к зеркальной стене и приготовился к короткому путешествию на сороковой. Обычный вечер. Обычный лифт. Обычная незнакомка, которая через минуту выйдет на своём этаже и исчезнет навсегда.

Лифт дёрнулся на двадцатом. Я машинально отметил этаж и характер толчка — скорее всего, гидравлика или предохранительный контур, ничего критичного. Свет погас на секунду, девушка вскрикнула, хватаясь за поручень, а я даже не шелохнулся. Привычка. Когда-то меня учили, что паника убивает быстрее пули, и этот урок въелся намертво.

Кабина замерла. Двадцать шестой. Аварийный свет залил нас бледным, мертвенным сиянием, и в зеркалах отразились двое — я, абсолютно спокойный, и она, с расширенными зрачками, дышащая часто и поверхностно.

— Похоже, ваше свидание откладывается, — сказал я, просто чтобы заполнить тишину. — А вы явно торопились.

Она резко повернулась ко мне, и я впервые увидел её лицо полностью. Не просто рыжие волосы, а весь комплект: светлые глаза — не то серые, не то зелёные, в этом освещении не разобрать, — острые скулы, россыпь бледных веснушек на переносице, которые не смог скрыть даже тональный крем. И эти губы. Ярко-алые, влажные, чуть приоткрытые. У моего подсознания был свой, совершенно неприличный список предпочтений, и эта женщина методично ставила галочку за галочкой.

— С чего вы взяли, что у меня свидание? — выпалила она с вызовом, но в голосе дрогнула паническая нотка.

— Красная помада, — ответил я просто.

Она прижала пальцы к губам, проверяя, и этот невинный жест отозвался во мне абсолютно не невинным импульсом. Я подавил его. Легко. Пока легко.

А потом она поправила ворот.

Движение было нервным, дёрганым, и плотная ткань пальто предательски разошлась на груди, буквально на секунду, на дюйм. Но мне хватило. Чёрное кружево. Тонкая полоска бюстгальтера — я разглядел даже сложный узор на грани просвечивающей кожи. И понял сразу, мгновенно, с той самой профессиональной способностью складывать пазл из разрозненных фактов: под пальто на ней ничего нет. Вернее, есть. Кружево, шёлк, пояс для чулок — моё воображение дорисовало остальное быстрее, чем я успел себя остановить.

Вот тогда-то внутри меня и проснулся зверь.

Я называю его про себя именно так — Зверь. Без романтики, без эвфемизмов. Часть меня, которую я много лет назад научился запирать на замок и выпускать только в строго отведённых обстоятельствах: по договорённости, с правильными партнёршами, в полной безопасности. Зверь не был насильником — он был доминантом. Ему нравилось подчинять. Нравилось видеть, как расширяются зрачки от страха пополам с возбуждением, как сбивается дыхание, как женщина отдаёт контроль — добровольно, осознанно, с полным доверием. Это была игра, и в обычной жизни я никогда не путал её с реальностью.

Но сейчас Зверь вскинул голову без приглашения.

Девушка в лифте, запахнувшись, уже поправляла пальто с поспешностью, которая говорила: она поняла, что я заметил. Щёки заполыхали румянцем, рыжие локоны прилипли к влажной шее. И Зверь внутри меня выдохнул: «Она дрожит. Ей страшно. И она стоит передо мной в одном белье под этим пальто, словно подарок, завёрнутый в кашемир. Только руку протяни».

Я одёрнул себя. Мысленно. Жёстко, как рядового на плацу. Нет. Она не давала повода. Она едет к своему, вероятно, парню, она не просила, чтобы какой-то незнакомец пялился на неё с мыслями, от которых у любой нормальной женщины волосы бы встали дыбом. Я не чудовище. Я тот, кто контролирует чудовище внутри.

— Простите, — сказал я и отвернулся. — Я отвернусь.

Это был правильный ход. Единственно возможный. Я уставился в зеркальную стену перед собой, рассматривая собственное отражение. Собран, спокоен, лицо ничего не выражает. Хорошо. Но периферическое зрение всё равно ловило её движения. И зеркала — будь они прокляты — показывали её со всех сторон.

Она спросила про помаду. Зачем-то. И я ответил — про контур, про то, что так не красятся для себя. Говорить было легко. Гораздо сложнее было не вдыхать её запах — пот, смешанный с туберозой, лёгкий, терпкий аромат разгорячённого женского тела. У меня пересохло во рту.

— Вы и в парфюмерии разбираетесь? — спросила она.

— В людях, — ответил я. И это было правдой. В людях я разбирался отлично. В конкретно этой женщине — лучше, чем хотелось бы. Она была не из тех, кто привык подчиняться. Слишком дерзкая, слишком самостоятельная. Такие не ломаются — они отдаются. Добровольно. И это делало ситуацию ещё хуже. Зверь предпочитал именно таких.

Я стянул пальто. Медленно, давая себе время восстановить контроль. Под пальто у меня был костюм, и я мысленно поблагодарил портного за то, что брюки сидят достаточно свободно, чтобы скрыть очевидное. Пальто я перекинул через согнутую руку, заодно создав хоть какую-то преграду.

— Если не хотите снимать, хотя бы расстегните верхнюю пуговицу, — предложил я, и голос прозвучал ровно. Почти. — Обморок нам обоим ни к чему.

Она расстегнула. Одну, вторую, третью. И я снова увидел кружево — на этот раз дольше, и уже не случайно. Духота действительно становилась невыносимой. Зверь подался вперёд, натягивая поводок. Я сжал челюсти.

А потом она представилась. Саша. Просто Саша. И улыбнулась — нервно, искренне, с той самой трогательной незащищённостью, которая пробивает любую броню. Я назвал своё имя.

Потом был Антоха. Она выпалила это имя, и я услышал в её голосе то, чего она сама, возможно, не замечала. Привычку. Нежность пополам с панибратством. Антоха — это не мужчина, о котором мечтают. Это удобный, тёплый, свой в доску парень. Интересно, знает ли он, какой бриллиант ему достался?

— Он, наверное, очень удивится, что вы задерживаетесь, — заметил я, и в моём голосе, кажется, проскользнуло больше яда, чем следовало.

Свет моргнул. Она пошатнулась — и я поймал её за локоть. Это был рефлекс, быстрее мысли. Моя ладонь сомкнулась на тёплой, влажной коже — она всё-таки сдвинула рукав пальто, и теперь я касался её. Чувствовал пульс. Чувствовал, как её тело на мгновение замерло, не отшатнувшись, а наоборот — подавшись навстречу.

— Осторожнее, Саша, — выдохнул я.

В зеркале напротив я увидел нас обоих. Её — с запрокинутым ко мне лицом, с приоткрытыми алыми губами, с этим рыжим ореолом волос, в который мне хотелось запустить пальцы. И себя — нависающего над ней, с потемневшими глазами, с рукой на её локте. Зверь смотрел из зеркала моими собственными глазами, и на одну бесконечную секунду мне показалось, что он сейчас возьмёт верх.

Я разжал пальцы и отступил. Медленно. Как отступают от дикого зверя, которого не хотят спугнуть. Или от женщины, которую не хотят напугать. В моём случае — и то и другое.

— Сколько там осталось? — спросила она хрипло.

— Двадцать восемь минут.

Двадцать восемь минут. Я мог бы продержаться двадцать восемь минут. Раньше я держался часами в условиях, которые и врагу не пожелаешь. Но тогда речь шла о выживании, а сейчас — о женщине, которая стояла передо мной в одном белье, пахла туберозой и смотрела мне в глаза с любопытством пополам с чем-то, что я слишком хорошо умел распознавать.

С интересом.

— Тогда, может быть, расскажете, кем вы работаете? — спросила она. — Раз уж мы застряли здесь надолго.

Я усмехнулся про себя. Что ж, честный ответ хотя бы отвлечёт нас обоих.

— Консультант по безопасности, — сказал я. — Раньше работал на государство, теперь — частная практика. Ничего интересного, Саша. Просто обеспечиваю людям спокойный сон.

Она склонила голову к плечу, и в этом движении было что-то до невозможности очаровательное. Рыжие локоны скользнули по плечам, и я проследил за ними взглядом.

— И что же вы консультируете? — не унималась она.

— Разное, — ответил я. — Кому-то нужна защита от физических угроз. Кому-то — от корпоративных. Я оцениваю риски и предлагаю решения. Проще говоря, я тот, кого нанимают, когда всё идёт не по плану.

Она кивнула, переваривая. Я видел, как в её голове крутятся новые вопросы, но она сдерживается. Пытается соблюдать дистанцию. Правильно. Пусть соблюдает. Это поможет нам обоим продержаться оставшиеся минуты.

Вентиляция всё ещё едва работала. Воздух стал густым, насыщенным нашими запахами. Зеркала запотели по краям. И в каждом отражении я видел одно и то же: мужчину, который изо всех сил сдерживает себя, и женщину, которая даже не подозревает, насколько она сейчас близка к опасности.

Зверь внутри меня ждал. Ждал, когда я дам слабину. И я знал: если лифт не починят в ближайшее время, сдерживать его станет почти невозможно.

Глава 4. Дан

Я достал телефон. Экран засветился — и тут же выдал пустую строку сети. Без единой палки. Я сунул мобильник обратно в карман. Вслух ничего не сказал — Саша и без того дышала часто, как загнанный зверёк.

А про себя уже складывал картину.

«Империал» — не тот дом, где лифты встают просто так. Я живу здесь достаточно долго, чтобы знать: любую поломку чинят мгновенно. Здесь обитают люди, которые не привыкли ждать, и техническая служба не рискует их нервировать. Если бы встала только наша кабина — ремонтники уже были бы здесь. Но нам пообещали сорок минут. Не живой диспетчер — бездушная запись. Значит, проблема не в лифте. Проблема — снаружи.

Скорее всего, накрылось электричество. Резервный генератор «Империала» запустился, но выдал только аварийный минимум. Связи с диспетчерской нет. И вышки сотовой связи, видимо, легли.

Я бросил короткий взгляд на Сашу. Она стояла, вжавшись спиной в поручень, и даже не тянулась к телефону — то ли не взяла, то ли понимала бессмысленность попытки. Её рыжие волосы влажно блестели в аварийном свете, а на виске, прямо над бледной россыпью веснушек, билась тонкая голубая жилка. Пальто она так и не сняла, только расстегнула верхние пуговицы, и край чёрного кружева снова дразнил меня из-под ткани.

Зверь внутри довольно переступил с лапы на лапу. «Она заперта. Без связи. Одна. И под этим пальто — бельё. А ты стоишь и делаешь вид, что тебе неинтересно», — прошелестело в голове с почти ласковой издёвкой.

Я сжал челюсти. Нет. Я не мальчик. Я держу себя в руках. Просто надо говорить. Задать вопрос. Любой. Лишь бы отвлечь мозг от картинки, где я зарываюсь лицом в эти медные пряди.

— Саша, — вышло хрипло. Я прокашлялся. — Чем вы занимаетесь? Ну, когда не застреваете в лифтах и не опаздываете на свидание.

Она повернула голову, и её светлые глаза встретились с моими в зеркале.

Глава 5

Я перевела дыхание и заставила себя посмотреть ему в глаза. Вернее, в их отражение — он по-прежнему стоял вполоборота, и наши взгляды пересекались в зеркальной стене напротив.

— Я графический дизайнер, — сказала я. Голос прозвучал на удивление ровно, и это придало мне уверенности. — Рисую всякое. Логотипы, айдентику, иногда иллюстрации для журналов. Сейчас вот проект для одного ресторана заканчиваю — меню, вывески, весь визуал.

— Интересно, — отозвался он, и мне показалось, что это не просто вежливое слово. Он действительно слушал.

— Да ничего особенного, — я повела плечом и тут же пожалела: пальто снова поползло, и пришлось судорожно поправлять ворот. — Работа как работа. Зато удалённо, из дома. Не надо в офис таскаться.

Дан кивнул. В аварийном свете его лицо казалось вырезанным из тёмного дерева — резкие тени под скулами, твёрдая линия челюсти, глубокая складка у рта. Я вдруг подумала: интересно, улыбается ли он когда-нибудь по-настоящему? Или только вот так — уголком губ, сдержанно, словно боится выдать что-то лишнее?

— А вы? — спросила я, скорее чтобы заполнить тишину. — Консультант по безопасности — это что-то вроде телохранителя?

— Скорее вроде аналитика, — ответил он. — Я оцениваю риски. Иногда — людей.

— И что, прямо видите человека насквозь?

— Некоторых.

Его взгляд на мгновение задержался на мне, и я почувствовала, как щёки снова заливает румянцем. В духоте это ощущалось почти как ожог.

Дышать становилось всё тяжелее. Вентиляция под потолком издала жалобный хрип, словно соглашаясь с тем, что не справляется. Я чувствовала, как по спине между лопатками скатывается капля пота, как пальто прилипает к плечам, словно вторая кожа, от которой невозможно избавиться.

О господи, как же жарко.

Я стянула бы его в ту же секунду, если бы не одно «но». Вернее, не одно, а целый комплект. Бюстгальтер, пояс для чулок, трусики-невидимки. Всё это сейчас было моим проклятием. В зеркалах я видела себя со всех сторон — раскрасневшуюся, с влажными прядями, прилипшими к вискам, с блестящей от испарины грудью, которая вздымалась слишком часто. Дан мог видеть то же самое. И он видел. Я знала это по тому, как он вдруг отвёл глаза и уставился в стену перед собой.

— Здесь становится невыносимо, — пробормотала я, скорее себе, чем ему.

— Вентиляция почти не работает.

Он бросил взгляд на часы — дорогие, массивные, на тёмном кожаном ремешке.

— Сколько?

— Минут двадцать. Может, чуть меньше.

Я прикрыла глаза. Двадцать минут. Можно вытерпеть. Можно. Я пережила и не такое — дедлайны, горящие проекты, токсичных заказчиков. Переживу и это. Просто надо отвлечься. Не думать о том, как кружево впивается во влажную кожу. Не думать о том, что я стою в одном белье напротив незнакомого мужчины, который, кажется, видит меня насквозь.

— Саша, — раздался его голос.

Я разлепила ресницы. Он смотрел на меня — теперь прямо, не в зеркало. И в его тёмных глазах мелькнуло что-то странное. Сосредоточенность. Такая, какая бывает у врача перед тем, как сообщить диагноз.

— Снимете пальто. Обморок нам ни к чему, — сказал он медленно.

— Я в порядке. Я просто... — начала я и замолчала. А что тут скажешь? «Я просто не могу раздеться, потому что под пальто на мне кружевной разврат, и вы решите, что я ненормальная»?

— Просто что? — переспросил Дан.

— Просто не хочу, — отрезала я, и это прозвучало слишком резко. — Давайте лучше ещё о чём-нибудь поговорим.

Он чуть склонил голову к плечу, и в этом движении снова мелькнуло что-то хищное. Но голос остался ровным:

— О чём?

— Всё равно. О погоде. О футболе. О том, почему вы живёте в этом доме.

Он усмехнулся — на этот раз почти по-настоящему.

— Не всю жизнь же жить в казарме, — сказал он кратко.

— Вы были военным?

— Был.

— А теперь консультируете?

— Именно.

— И как, — я сглотнула, чувствуя, что горло совсем пересохло, — часто приходится оценивать людей в лифтах?

— Впервые, — признался он. — Обычно это происходит в переговорных.

В его голосе скользнула тень улыбки. Я поймала себя на том, что тоже улыбаюсь — нервно, кривовато, но всё же. Говорить помогало. Пока мы разговаривали, я меньше думала о духоте. О том, что пальто можно выжимать. О том, что мои соски под кружевом затвердели и стали предательски заметны даже сквозь ткань.

О том, что Дан мне нравился.

Возможно, дело было в его голосе — низком, обволакивающем, который странным образом одновременно успокаивал и будоражил. Или в том, как он стоял — спокойно, надёжно, будто за его спиной можно было укрыться от всего мира. Или в том, что он до сих пор не сделал ни одной пошлой шутки, хотя ситуация располагала.

Вентиляция снова заскрежетала и затихла. Дышать стало совсем нечем. Я провела языком по пересохшим губам и вдруг поймала на себе его взгляд — быстрый, острый, брошенный исподлобья. Всего на секунду. Но этого хватило, чтобы по позвоночнику пробежала дрожь.

— Саша, — произнёс он, и голос его прозвучал глуше обычного. — Вы сказали «Антоха».

— Антон, — поправила я. — Просто я его так называю.

— Давно вы вместе?

Я задумалась.

— Год. Или полтора.

Дан ничего не сказал. Только кивнул. Но я заметила, как дрогнул мускул на его челюсти, и почему-то это показалось мне важным. Почему он спросил? Просто поддерживает разговор? Или...

Я оборвала мысль на полпути. Нет. Не надо. Он просто незнакомец в лифте. Я просто девушка, которая едет к своему парню. Всё. Точка.

Но когда я встретила его взгляд в зеркале — долгий, изучающий, почти осязаемый, — точка вдруг превратилась в запятую. И мне отчаянно захотелось узнать, что будет после неё.

Глава 6. Дан

Я заметил, как поплыл её взгляд. Зрачки расширились, потеряли фокус, и она начала заваливаться вперёд.

Я поймал её в падении. Одна рука легла под лопатки, вторая — на талию, и сквозь ткань пальто я почувствовал, как часто и слабо бьётся её сердце. Осторожно опустил её на пол кабины, придерживая затылок, чтобы не ударилась о зеркальную стену. Рыжие пряди разметались по моему предплечью — влажные, потемневшие у корней от духоты. Пальто на ней явно было слишком тёплым, не по сезону. Хотя учитывая, что под ним, выбор оправдан.

— Саша. Эй.

Молчит. Лицо бледное, но на скулах — два лихорадочных пятна, ярких, как мазки акварели. А пальто на ней можно выжимать. Она в нём спеклась.

Я выругался сквозь зубы. Потом взялся за пояс.

Пальцы развязали узел — резко, без колебаний. Полы разошлись, и в аварийном свете мелькнуло то, что она так отчаянно прятала. Чёрное кружево. Под пальто на ней был полный боевой комплект — бюстгальтер, пояс для чулок и крошечная полоска между бёдер, которая не оставляла простора для воображения. Мокрая от пота ткань облепила тело так плотно, что я разглядел каждую деталь, каждый изгиб, каждый оттенок кожи под ажурной сеткой.

У меня перехватило дыхание. И дело было не в самом зрелище — в конце концов, я видел женщин и в более откровенных нарядах. Дело было в контексте. В том, что она лежала без сознания, распластанная у моих ног, и её тело — это самое тело, которое она везла своему Антохе как подарок, — было полностью в моей власти.

Внутри что-то сместилось. Тяжело, жарко, как тектоническая плита, съехавшая на несколько градусов. Это не было ни нежностью, ни жалостью. Это было узнавание. Так бывший алкоголик узнаёт запах виски в чужом бокале — мгновенно, нутром, всем своим существом.

Я отвёл взгляд ровно на секунду. Один вдох. Выдох. Взял себя в руки.

Потом приподнял её за плечи и стянул пальто. Один рукав — она не сопротивлялась, тело было податливым, как у спящего ребёнка. Второй рукав. Теперь она лежала передо мной в одном белье, с запрокинутой головой, с безвольно раскинутыми руками, с влажным шёлком кружева на бёдрах.

— Саша. — Я легонько хлопнул её по щеке. — Очнитесь.

Веки дрогнули.

Я хлопнул ещё раз, чуть сильнее. Щека под ладонью была мягкой и горячей, и мои пальцы сами собой задержались на ней дольше, чем требовалось. Скользнули к виску, отводя прилипшую прядь. Она задышала чаще — ещё не придя в сознание, но уже реагируя телом на моё прикосновение. Грудь под чёрным кружевом вздымалась, и я заметил, как под тонкой тканью проступили соски — твёрдые, отчётливые.

От очередного хлопка она открыла глаза.

В первую секунду в них плескался чистый ужас — тот самый, животный, когда мозг ещё не успел сложить пазл, но уже знает, что что-то не так. Она увидела меня, склонившегося над ней, и дёрнулась.

— Тише, — сказал я, не убирая ладони с её плеча. — Вы потеряли сознание. Всё хорошо.

Она опустила взгляд на своё тело — и замерла. Я видел, как расширились её зрачки, как дрогнули губы, как краска прилила к щекам, мгновенно смыв недавнюю бледность. Она поняла. Поняла, что лежит передо мной практически обнажённая, в одном кружевном белье, которое теперь ничего не скрывало.

Саша не закричала. Не отшатнулась. Просто лежала и смотрела на меня — снизу вверх, с расширенными глазами, с приоткрытым ртом, в котором дрожало неровное дыхание.

В висках застучало. Ладонь всё ещё лежала на её плече, и я чувствовал, как под моими пальцами бьётся её пульс — часто, сбивчиво, почти в унисон моему.

Она не закричала «отпустите», «отвернитесь» или «какого чёрта?»

Я посмотрел на неё — на разметавшиеся рыжие волосы, на тонкую полоску кружева, впившуюся в бедро, на каплю пота, скатившуюся от ключицы в ложбинку груди. И почувствовал, как внутри разжимается туго свёрнутая пружина — то, что я годами учился сдерживать, контролировать, запирать на замок и открывать только по обоюдному согласию. Оно распрямлялось сейчас — медленно, неумолимо, заполняя меня изнутри знакомой горячей тьмой.

Я наклонился ближе. Так близко, что почувствовал её дыхание на своих губах.

Глава 7

Дан склонился надо мной, глаза его потемнели, пальцы сжимали моё запястье почти непристойно. Я — на полу зеркальной кабины, в одном белье.

Я лежала и смотрела на него, часто дыша. В висках стучало. Где-то на периферии сознания билась мысль об Антоне — маленькая, сжавшаяся, почти беззвучная. Она пыталась докричаться до меня, напомнить, зачем я вообще села в этот лифт. Но её заглушало другое — шум крови в ушах, гулкое эхо собственного пульса и запах ветивера, смешанный с табаком и мужским теплом.

И тут до меня дошло.

Дошло по-настоящему. Не просто картинка в зеркалах, не абстрактная мысль «я в белье», а холодящее, обжигающее осознание: я лежу перед незнакомым мужчиной в самом развратном комплекте из всех, что когда-либо покупала. В том самом, который три дня назад мерила перед зеркалом в спальне, хихикая и представляя лицо Антохи. Тончайшее кружево, пояс с подвязками, трусики-невидимки — я ведь даже для себя никогда такого не выбирала. Это был прыжок в пропасть, рассчитанный на одного конкретного зрителя. А теперь передо мной стоял совершенно другой мужчина, и он видел всё. Каждую деталь. Каждую ниточку, впившуюся во влажную кожу.

Пути назад не было.

Я почувствовала, как к щекам приливает кровь — густая, горячая волна стыда. Жгучего, почти невыносимого. Он прокатился от груди к лицу и запульсировал где-то в висках. Я едва не зажмурилась, едва не скинула руку Дана, едва не приказала ему отвернуться — сейчас же, немедленно. Но вместе со стыдом пришло и нечто другое. То, от чего пересыхало во рту и сладко ныло внизу живота. Запретное. Тёмное. Будоражащее воображение так, как ничто прежде.

Словно я оказалась в самом непристойном фильме для взрослых, и это была не я. Не я, Саша, графический дизайнер с удалёнкой и планами на вечер с Антохой. А какая-то другая женщина — смелая, дерзкая, распластанная на зеркальном полу перед хищным незнакомцем. И этой женщине отчаянно хотелось узнать, что будет дальше. Как далеко можно зайти. На что способно моё скрытое «я», если отпустить контроль.

Всё происходило будто не со мной. И одновременно — со мной настоящей. Той, которую я никогда не показывала. Той, что пряталась под офисными рубашками, под домашними футболками, под этим самым пальто. И сейчас она вырвалась наружу, и я не могла — не хотела — загонять её обратно.

Медленно — очень медленно, словно во сне, где каждое движение требует невероятных усилий, — я подняла руку. Кончиками пальцев коснулась его щеки. Кожа была тёплой, чуть шершавой, и под подушечками я ощутила, как дёрнулся мускул.

Дан замер.

Его глаза потемнели ещё сильнее — если такое вообще было возможно. Зрачок почти полностью поглотил радужку, оставив лишь тонкий янтарный ободок. Он смотрел на меня сверху вниз, и в этом взгляде читалось что-то, от чего по позвоночнику пробежала дрожь. Не страх. Предвкушение.

Он всё ещё держал моё запястье. И теперь я почувствовала, как его большой палец медленно, едва ощутимо гладит тонкую кожу над веной — туда-сюда, словно успокаивая, словно спрашивая разрешения.

Я не убрала руку. Не сказала «нет». Не сказала «остановитесь».

Глава 8

Пальцы Дана сместились с моего запястья, медленно поползли по руке, обвели ключицу, остановились у края кружева. Я рвано выдохнула, гладя в его потемневшие глаза, поднялась. Дан тоже. Он надвинулся на меня, навис мускулистым торсом, словно мгновением раньше вовсе не он вёл себя как джентльмен. Теперь в глазах этого мужчины плескалось нечто звериное, тёмное, меняющее его лицо, пугающее и будоражащее. Он был опасен.

Пальто так и осталось лежать на полу. Я вцепились в поручни, вжалась спиной в зеркальную поверхность. Прохладное стекло коснулось обнажённой спины. В одну секунду всё изменилось. Дан оттянул кружевной бюстгальтер. Лямка упала, розовый сосок вырвался наружу. Он припал к нему губами, втянул почти до боли. Его огромные ручища обхватили меня: одна легла на талию, вторая на затылок. Пальцы запутались в моих волосах, потянули, грубо, требовательно. По телу прокатилась острая горячая волна. Я вскрикнула, но тут же Дан накрыл мои губы своими. Поцелуй был не из тех, к каким я привыкла. Он брал. Жёстко, властно.

Его язык протолкнулся мне в рот глубоко, требовательно, и я застонала — прямо в этот поцелуй, не в силах сдержаться. Пальцы на моём затылке сжались крепче, наматывая пряди так, как было удобно ему. Я не могла пошевелиться. Не могла отстраниться. И — боже — не хотела.

— Дан... — выдохнула я, когда он на мгновение оторвался от моих губ, и собственный голос показался мне незнакомым: хриплый, срывающийся, жалкий и умоляющий одновременно.

— Тш-ш, — выдохнул он мне в губы, и в этом коротком звуке было больше приказа, чем в ином крике.

Его ладонь с талии скользнула ниже — на бедро, туда, где кружевной пояс впивался в кожу. Пальцы подцепили резинку, оттянули и отпустили с тихим щелчком. Я вздрогнула. Он усмехнулся — одними губами, не разжимая челюстей, и от этой усмешки по позвоночнику пронеслась молния.

Дан снова наклонился к груди. На этот раз — ко второй чашечке. Кружево съехало в сторону, и его горячий рот накрыл сосок. Я вцепилась в поручни так, что побелели костяшки. Он втягивал его — сильно, на грани боли, и тут же обводил языком, смягчая. Контраст сводил с ума. Ноги подкашивались, но он держал — одна его рука мёртво фиксировала моё бедро, вторая по-прежнему хозяйничала в волосах.

Где-то на задворках сознания билась последняя разумная мысль: «Нужно закричать, пребывать, чтобы остановился!»

Но эта мысль была крошечной, затихающей, как радиоволна, уходящая в пустоту. Её заглушал шум крови, и гулкие, влажные звуки его губ, тяжёлое дыхание.

В зеркальной стене напротив отражались двое. Мужчина в дорогом костюме, огромный, хищный, полностью одетый, держащий в руках полуобнажённую женщину. И эта женщина — с задранным бюстгальтером, с алыми, искусанными губами, с волосами, в которых запутались его пальцы, — смотрела на себя и не узнавала.

Он рывком развернул меня к себе спиной, я упиралась ладонями в зеркало, а он навис сзади. Его отражение смотрело на меня поверх плеча — в этих тёмных глазах плескалось что-то такое, от чего колени подогнулись.

Я наконец-то закричала, но он зажал мне рот рукой, потом ладонь скользнула ниже к горлу, чуть сжалась. Дан прошептал утробно, прямо в ухо, почти рыча:

— Не двигайся. Понятно?

Глава 8.2

Такая перемена очень напугала. Этот голос... Совсем не тот, что был когда мы говорили пару минут назад. Казалось, будто незнакомца подменили или в него вселился бес. Мне стало страшно, а от его прикосновений больно. Пальцы впивались в кожу властно, подчиняли волю. Всё внутри сжалось, я не могла пошевелиться, не могла издать ни звука, только дышала словно загнанный зверёк.

Одна его рука легла мне на живот, притягивая ближе. Сквозь ткань брюк я почувствовала, насколько он возбуждён, и это ощущение выбило из лёгких остатки воздуха.

Его пальцы скользнули по животу ниже, подцепили край трусиков, отодвинул в сторону. Когда он коснулся меня там — влажной, горячей, пульсирующей, — я вскрикнула, вцепилась в зеркальную гладь, не в силах отвести взгляд от того, что он делал со мной.

Дан ухмыльнулся — криво, хищно, — и вдавил пальцы глубже.

— Умница, — выдохнул он мне в затылок. — А теперь...

Он не договорил. Вместо слов я услышала звук расстёгиваемой молнии — резкий, металлический, прокатившийся в тишине кабины как выстрел. Мои пальцы вжались в холодное зеркало. Я видела его отражение: он не сводил с меня глаз, тёмных, почти чёрных в аварийном свете, и в них читалось нечто такое, от чего мои внутренности сжались в тугой, сладкий узел.

Его ладонь легла мне на поясницу, надавила, вынуждая прогнуться сильнее. Другой рукой он направил себя — и я почувствовала его. Горячего, твёрдого, упирающегося в меня там, где всё уже пульсировало. Он не стал ждать или спрашивать, просто толкнулся внутрь — одним долгим, властным движением.

Я вскрикнула. Громко.

— Вот так, — прошептал он сдавленно, и голос его дрогнул впервые за всё время.

Его пальцы сильнее вжались в моё бедро, оставляя синяки, о которых я буду думать завтра. Он начал двигаться — медленно, глубоко, каждым толчком выбивая из лёгких остатки воздуха.

Дан наклонился ниже. Его губы коснулись моего уха, прикусили мочку. Я застонала, не узнавая себя.

Я не могла отвести взгляд. Зеркала показывали нас со всех сторон: его — одетого, в расстёгнутой рубашке, с перекошенным от напряжения лицом, — и меня, обнажённую, раскрытую, насаженную на его член в этой немыслимой, животной позе. Но это было самое эротичное, что я видела в жизни. Лямки бюстгальтера упали с плеч, грудь была обнажена, соски — тёмно-розовые, затвердевшие, — смотрели прямо в отражение. Кружево пояса впилось в талию, чулки натянулись на бёдрах, трусики — та самая крошечная полоска — безнадёжно сбились в сторону. А между бёдер, там, где всё пульсировало и горело, я видела его пальцы — широкие, загорелые, резко контрастирующие с моей бледной кожей. Они раздвигали меня, круговыми движениями обводили клитор.

Его движения ускорялись, становились жёстче, глубже, и с каждым толчком внутри меня закручивалась тугая, горячая спираль.

Ужаснее всего было то, что я не сопротивлялась, совсем, мне будто нравилось то, что он делает со мной. Незнакомец. Мужчина, которого я вижу впервые. Но властные руки лишали воли, тяжёлое дыхание щекотало шею, а внизу всё горело, сжималось в невыносимом спазме.

Дан намотал мои волосы на кулак, заставил склониться ниже. Его рука исчезла с моей промежности, но после серии отчаянных толчков вернулась, пальцы надавили на клитор, дразня, заставляя выгнуть спину. Несколько быстрых, точных круговых движений, и меня накрыло ослепляющей волной. Мышцы болезненно сжались, из горла вырвался стон. Я больше не контролировала себя. Совсем. А он, словно фокусник, продолжал неумолимые движения пальцами.

Вдруг лифт дёрнулся и поехал вверх. Я вздрогнула от неожиданности, мы оба замерли. На табло над дверью этажи сменялись один за другим.

В этой короткой паузе, в тишине, нарушаемой только гулом тросов, что-то изменилось. Я почувствовала, как его пальцы, всё ещё сжимавшие моё бедро, дрогнули — а потом медленно, почти нерешительно разжались. Дан вышел из меня. Осторожно, словно только сейчас осознав, что натворил. Моё тело отозвалось на эту внезапную пустоту острой, саднящей нотой — как струна, которую отпустили раньше времени.

Я не обернулась. Не могла. Просто стояла, упираясь ладонями в запотевшее зеркало, и смотрела на своё отражение — раскрасневшееся, с обнажённой грудью, со сбившимся кружевом, с дрожащими бёдрами. За моей спиной Дан застегнул. Я услышала его тяжёлое, неровное дыхание. Казалось, он пытался восстановить контроль — над собой, над ситуацией, над тем зверем, которого только что выпустил на волю.

Он поднял с пола пальто, накинул мне на плечи — мягко, почти бережно, — и от этого контраста с тем, что было минуту назад, у меня перехватило горло.

Я не пошевелилась. Даже не обернулась. Просто стояла, чувствуя, как тяжёлая ткань ложится на голые плечи, как влажное кружево липнет к коже. В голове был вакуум. Ни мыслей, ни слов, ни попыток объяснить себе произошедшее. Только гулкое эхо его движений внутри меня и дрожь в коленях, которая никак не проходила.

Лифт замедлился. Мелодичный сигнал возвестил о прибытии на сорок девятый этаж.

Двери разъехались.

Я рванулась наружу, как будто за мной гнались. Выскочила в коридор, на ходу запахивая пальто, затягивая пояс так туго, что заболели рёбра. Ткань стала моей бронёй. Единственной преградой между мной и тем, что только что случилось.

Я отошла на несколько шагов от лифта и остановилась, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Перед глазами всё ещё стояло собственное отражение в зеркале — чужое, развратное, пугающе свободное. Я прижала ладонь к губам, пытаясь отдышаться, но воздух застревал в лёгких.

Двери лифта закрылись за моей спиной. Я слышала, как механизм мягко щёлкнул, отсекая кабину от коридора. А потом наступила тишина.

Дан не вышел. Табло над дверью показывало, что лифт поехал выше — на пятидесятый, потом на пятьдесят первый. Он не пошёл за мной. Просто исчез.

Глава 9

Я стояла в коридоре сорок девятого этажа и смотрела на дверь.

Дверь как дверь. Дорогая, обитая тёмным деревом, с блестящей золотистой ручкой и номером, выгравированным на латунной табличке. За ней — Антон. Наверняка поглядывает на часы и думает, почему я опаздываю.

Я не могла заставить себя подойти.

Ноги будто приросли к мраморному полу. В голове гудело, тело помнило прикосновения Дана, а перед глазами, стоило моргнуть, вставала одна и та же картинка: я, упирающаяся ладонями в зеркало, и он — сзади, во мне, с пальцами на клиторе, с этим властным, утробным голосом, от которого подкашивались колени.

«Умница. Вот так...»

Я зажмурилась, пытаясь прогнать видение, но оно впечаталось в сознание намертво. Чёрное кружево, съехавшее набок. Его огромная ладонь на моём бедре. Пальцы — широкие, загорелые — на белоснежной коже промежности. И голос. Этот голос, который не просил, а приказывал. И моё тело, которое слушалось его, а не меня.

Щёки залило жаром. Стыд и ужас смешались в тугой ком, подкативший к горлу. Что я наделала? Что он со мной сделал? И главное — почему я не остановила его? Почему не закричала, не вцепилась в лицо, не ударила коленом между ног? Ведь я могла. Могла закричать в ту секунду, когда он зажал мне рот. Могла отбиваться, когда он разворачивал меня спиной. Могла впиться ногтями в его руку, пока он держал моё бедро. Но я не сделала ничего.

Ничего.

Я просто позволила ему. И не просто позволила — я отвечала. Я выгибала спину навстречу его толчкам. Я стонала. Я смотрела в зеркало и не могла оторваться. Я кончила — господи, я кончила с ним, с чужим мужчиной, которого видела первый раз в жизни, пока мой парень ждал за этой самой дверью.

Нужно заявить в полицию. Эта мысль мелькнула остро, как лезвие. Заявить. Прямо сейчас. Спуститься вниз и набрать номер.

И что я скажу?

«Я ехала к парню в одном белье под пальто. Лифт застрял. Незнакомец...»

Что? Что он мне сделал? Изнасиловал? Но на мне нет синяков. Кроме тех, что на бёдрах, — но это не похоже на следы борьбы. Меня резонно спросят, почему я не кричала. Почему не сопротивлялась. Почему не попыталась нажать тревожную кнопку, когда он только начал ко мне прикасаться. И что я отвечу? Что его голос лишил меня воли? Что мне было страшно — и одновременно...

Безумие.

Это какое-то безумие.

Я прижала ладони к щекам, пытаясь остудить их. В висках стучало. Нужно уходить. Нужно убраться отсюда, пока Антон не выглянул в коридор, пока швейцар внизу не заподозрил неладное, пока я ещё могу двигаться.

Я резко развернулась к лифту и замерла, потому что услышала его: тихий, едва уловимый шелест тросов. Лифт снова двигался. И в ту же секунду меня накрыло дикой, иррациональной паникой. Это он. Он вернулся. Передумал. Сейчас двери разъедутся, он выйдет и снова окажется рядом — высокий, опасный, с этим своим тёмным взглядом, — и я не знаю, что случится на этот раз.

Я рванулась прочь, бросилась к лестнице, толкнула тяжёлую дверь и выскочила на холодную бетонную площадку. Дверь захлопнулась за моей спиной с глухим, металлическим стуком. Я прижалась к стене, тяжело дыша, прислушалась. Тишина. Никто не шёл следом.

Лестница была пуста.

Я дала себе минуту. Просто стояла, привалившись спиной к холодной стене, и пыталась восстановить дыхание. Сердце колотилось где-то в горле, колени дрожали, но постепенно паника отступала, оставляя после себя только усталость. Глубокую, выматывающую, как после долгого бега.

Нужно привести себя в порядок. Хотя бы попытаться.

Я кое-как одёрнула пальто, поправила пояс, пригладила волосы. Пальцы всё ещё дрожали. Белья под пальто почти не чувствовалось — кружево сбилось и промокло насквозь, пояс перекосился. Но снаружи я выглядела хотя бы отдалённо прилично. Женщина в пальто, которая вышла на лестницу подышать воздухом.

Главное — уйти. Выбраться отсюда, сесть в такси и уехать как можно дальше.

Я спустилась на пару этажей, ступенька за ступенькой. Вокруг была тишина, нарушаемая только моим собственным дыханием. Наконец я смогла думать чуть яснее. Нет, в полицию я не пойду. Не сейчас. Может быть, никогда. Я не смогу объяснить, что случилось.

Господи, я сама дала ему разрешение.

От этой мысли меня замутило.

Я вернулась к лифтам, нажала кнопку. Первый этаж. Толкнула дверь и вышла в холл. Тот самый, по которому всего час назад шла, цокая каблуками, чувствуя себя соблазнительницей, предвкушая жаркое свидание. Теперь я кралась вдоль стены, как побитая кошка, и мечтала только об одном: чтобы никто меня не заметил.

Швейцара, к счастью, не было на месте. Я проскользнула к выходу, толкнула стеклянную дверь и вышла на улицу.

Ночной воздух ударил в лицо. Прохлада мгновенно забралась под пальто, обхватила голые плечи, лизнула шею. Я поёжилась, но не остановилась. На ходу достала телефон из внутреннего кармана — тот самый, что бесполезно пролежал там всё это время, — и вызвала такси.

На экране светились пропущенные от Антона. Я смахнула их, не было сил ни думать, ни говорить.

Машина приехала через четыре минуты. Я села на заднее сиденье, назвала адрес и откинулась на спинку. Таксист — молодой парень — мельком взглянул на меня в зеркало заднего вида, но ничего не сказал. Может, принял за подвыпившую тусовщицу.

Машина тронулась. Я прижалась виском к холодному стеклу и закрыла глаза. Перед внутренним взором снова встала картинка: зеркало, моё отражение, его пальцы на моём клиторе, чёрное кружево, съехавшее набок, и голос, который шепчет: «Умница. Вот так...»

Щёки залило краской. Я стиснула зубы и приказала себе не думать. Не сейчас.

Глава 10. Дан

Двери лифта закрылись.

Я остался один в зеркальной коробке, пропахшей сексом и её духами. Табло над дверью мигнуло, сменяя цифры: пятьдесят, пятьдесят первый. Я не нажимал кнопку. Кабина шла выше по инерции, по какому-то прежнему вызову, который уже не имел значения.

Я прислонился лбом к зеркальной стене. Стекло было прохладным, почти ледяным по контрасту с разгорячённой кожей. Дыхание вырывалось рваными, неровными толчками, затуманивая отражение. Я закрыл глаза — и тут же увидел её. Сашу. Рыжие волосы, припухшие алые губы, чёрное кружево, съехавшее набок.

Перед внутренним взором она стояла, упираясь ладонями в зеркало, прогнув спину, и я видел её всю. Лямки бюстгальтера упали с плеч, грудь была обнажена, и соски — тёмно-розовые, затвердевшие — смотрели прямо в отражение. Влажное кружево пояса впилось в талию, чулки натянулись на разведённых бёдрах. А там, между бёдер, — белоснежная кожа промежности, резко контрастирующая с моими пальцами, хозяйничающими в ней.

Я помнил каждую деталь. Как раздвигал её. Какой она была горячей и мокрой. Как её мышцы сжимались вокруг моих пальцев, а потом — вокруг члена. Как она стонала — низко, гортанно, не сдерживаясь. Как выгибала спину навстречу моим толчкам, насаживаясь глубже, хотя минуту назад боялась.

Из зеркала на меня смотрел мужчина с перекошенным лицом, с потемневшими, безумными глазами, с расстёгнутой рубашкой и всё ещё спущенными брюками. Зверь. Тот, кого я держал в клетке годами, вырвался без спроса и взял то, что хотел.

Никогда. Никогда прежде я не терял контроль так безоговорочно. Всегда — всегда, чёрт возьми, — были правила. Были границы. Было предварительное согласие с женщинами, которые знали, на что идут, и сами просили меня об этом. Это ведь не игра, не сессия, это реальная женщина в реальном долбанном лифте.

А я...

Я приказал ей не двигаться, зажал рот, сдавил горло — не сильно, но достаточно, чтобы она замерла. Я развернул её спиной и взял. Жёстко. Глубоко. Без спросу.

И она не остановила меня.

Почему? Почему, чёрт возьми, она не остановила меня?! Она должна была.

Тормоза отказали окончательно. Всё заволокло багровым. Я перестал быть собой. Переключатель, который годами работал безотказно, сломался. Или просто исчез. Я стал зверем в реальной жизни. В лифте. С женщиной, которую видел впервые.

И самое страшное — она кончила. Боже, она кончила. Так быстро. Так откровенно. Я почувствовал, как её тело сжалось вокруг меня в спазме, услышал этот стон — низкий, животный.

Это было... невероятно. И это было чудовищно.

Я оторвал лоб от зеркала, выпрямился, застегнул брюки. Пальцы слушались плохо — всё ещё дрожали. Я чувствовал себя так, будто только что разбил дорогую вазу. Нет — будто взял кувалду и разнёс целый музей.

Она выскочила из лифта, как из горящего здания. Даже не обернулась. Просто рванулась прочь, и я не посмел её преследовать.

Потому что в тот момент, когда двери закрылись за её спиной, я наконец осознал: я поступил как мерзавец. Как самое настоящее чудовище.

Я — мудак. Конченый мудак. И никакие слова этого не оправдывают.

В висках стучало, перед глазами всё ещё плавали багровые круги. Нужно вернуться. Нужно найти её. Спуститься на сорок девятый этаж, где она вышла, и убедиться, что с ней всё в порядке. Может быть, она ещё там. Может быть, стоит перед дверью своего Антона и не решается войти. Может быть, ей нужна помощь.

Я резко вдавил кнопку сорок девятого этажа. Лифт послушно поехал вниз. Секунды тянулись бесконечно. Я стоял, глядя на сменяющиеся цифры, и пытался собрать себя по кускам. Что я скажу ей? «Прости»? Этого мало. «Я не хотел»? Ложь. Я хотел — именно этого, именно так, именно сейчас. Просто я не должен был.

Двери разъехались на сорок девятом. Коридор был пуст.

Тишина. Мягкий свет дорогих бра на стенах. И ни души. Она уже ушла. Может быть, вошла в квартиру. Может быть, сбежала вниз. В любом случае — её здесь нет. И я не имею права её искать. Не имею права вламываться в чужую жизнь снова, после того что уже натворил.

Я стоял, держа палец на кнопке открытых дверей, и смотрел в пустой коридор. Потом медленно убрал руку. Двери закрылись. Лифт поехал на пятьдесят первый, теперь уже по-настоящему — ко мне домой.

Я вошёл в квартиру, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. В темноте прихожей пахло кожей и деревом — мой запах. Но к нему примешивался другой — едва уловимый, уже исчезающий. Тубероза. Её духи остались на моей рубашке. На воротнике. На манжетах, которые касались её запястий.

Я не стал снимать рубашку. Просто стоял и дышал этим запахом, чувствуя, как внутри закипает ненависть к самому себе. Холодная, отрезвляющая.

Сколько лет я строил из себя цивилизованного человека. Сколько лет тренировал контроль, дисциплину, выдержку. Я думал, что приручил зверя. Что научился выпускать его только тогда, когда это безопасно и уместно. А сегодня хватило одного взгляда на кружево, одного прикосновения её пальцев к моей щеке — и всё, что я строил годами, рухнуло.

Глава 11. Дан

Я плохо спал. В итоге сел в гостиной, не включая свет, и прокручивал в голове одно и то же: её лицо, её голос, её дрожащие пальцы на моей щеке. А потом — её спина, выгнутая под моими ладонями, и этот звук, с которым она кончила. Звук, который теперь впечатался в память, как пуля в бронежилет. Не убил, но оставил отметину.

К утру я понял две вещи. Первая: я должен извиниться. Вторая: я хочу увидеть её снова. Не ради извинений. Просто хочу, мне это необходимо.

Преследователь и насильник — отличное комбо. Именно так она меня и воспримет, если узнает, что я её ищу. И будет права. Абсолютно права. Но я всё равно открыл ноутбук и начал поиск.

Антоха — так она назвала своего парня. Я набрал номер консьержа:

— Доброе утро, это Даниил Аркадьевич, пятьдесят первый этаж. Будьте добры, напомните фамилию жильца из сорок девятой квартиры? Столкнулись в лифте, хотел уточнить по поводу парковки.

Консьерж, молодой парень по имени Стас, не заподозрил ничего. Через минуту у меня было имя: Антон Воронцов. И всё, что к нему прилагалось. Сын владельца сети автосалонов. Двадцать пять лет. Заселился полгода назад, аренда оформлена на отца. Жалоб от соседей не поступало, разве что пару раз шумел по ночам. На мой вопрос, чем занимается, Стас чуть замялся, но потом ответил уклончиво: «Творческая натура, кажется. Свободный график». На языке нормальных людей это означало «бездельник». Слюнтяй и раздолбай, которому папа купил квартиру в элитной высотке, чтобы сынок не мешался под ногами.

И с этим человеком она встречалась год или полтора. Что она в нём нашла? Неужели ей хватало этого — уютного, безопасного Антохи, который наверняка носит ей кофе в постель и не говорит ни слова поперёк? Я скрипнул зубами и полез дальше.

Социальные сети — великое подспорье для тех, кто хочет узнать о человеке всё. Антон Воронцов вёл страницу открыто, видимо, не привык прятаться. Среди его подписок я быстро нашёл её. Саша. Александра. Фамилия — Миронова. Несколько совместных снимков с Антохой: она в ресторане, она на пляже, она в обнимку с ним на фоне новогодней ёлки. На всех — одна и та же тёплая, чуть ироничная улыбка, которая совсем не вязалась с тем, что я видел в лифте.

Профиль Саши был открыт. Не полностью — кое-что она выкладывала только для друзей, — но фотографии и посты за несколько месяцев просматривались свободно. Этого хватило, чтобы погрузиться в её жизнь с головой.

Сначала — домашние фото. Уютные, без фильтров, без показной роскоши. Вот она сидит на диване, поджав под себя ноги, в растянутой футболке и с дурацкой дулькой из рыжих волос на макушке. Эта дулька была настолько нелепой и очаровательной, что я залип на снимок на несколько минут. В руках у неё — здоровенный чёрный кот с белой грудкой, похожей на галстук-бабочку. Кот смотрел в камеру с выражением вселенского превосходства. Подпись гласила: «Приютила Черныша. Теперь я как Сабрина — маленькая ведьма. Только метлы нет, а кот есть».

Я усмехнулся. Она была смешной. Искренней. Настоящей.

Дальше — фотографии из путешествий. Не пафосные отели, а уютные европейские улочки, выставки, музеи. Саша, судя по всему, действительно работала графическим дизайнером — она упоминала это в лифте, — и некоторые снимки были связаны с её проектами. Она выкладывала фрагменты работ: логотипы, афиши, меню для ресторанов. На одном из коллажей мелькнуло название студии. Я вбил его в поиск — и через минуту уже знал, где она работает. Небольшая дизайн-студия в центре, пятнадцать минут от моего офиса.

Дальше было совсем просто. Имея имя, фамилию, место работы и доступ к базам, которые полагались мне по роду деятельности, я нашёл её домашний адрес за десять минут. Хрущёвка на окраине. Она жила одна — ни соседей по квартире, ни родственников. Только чёрный кот с белым галстуком, которого она называла Чернышом.

Я закрыл ноутбук и потёр глаза. Всё, что я сделал за последние полчаса, было неправильным. Грязным. Я стал тем, кого всегда презирал — человеком, который использует свои навыки, чтобы вторгаться в чужую жизнь. Но я не мог остановиться.

Через час я снова открыл её профиль. Теперь я листал медленно, без цели, просто рассматривая её лицо. Вот она смеётся, запрокинув голову. Вот корчит рожицу в зеркало. Вот сидит за рабочим столом, окружённая эскизами, и в глазах — усталость, но какая-то светлая, удовлетворённая.

А потом я наткнулся на серию фотографий, от которых пальцы замерли над тачпадом.

Холст. Масло. Крупный план — на весь экран. На картине было нечто тёмное, глубокое — особый сюжет. Абстрактные мазки в определённых местах сменялись невероятной детализацией. В центре картины обнажённая девушка, хотя о наготе можно было лишь догадываться, все стратегически важные места скрывали цветы. Нежные лепестки были повсюду, словно нагая незнакомка раскинулась в райском саду. Ноги её были бесстыдно разведены. Она полусидела, облокотившись спиной на мужской торс с волчьей головой. Казалось, словно демон обнимает её. Нет, не демон — зверь. Полуволк, получеловек. Одна рука его лежала на талии под грудью, а вторая Вторая тянулась к сокровенному местечку. Картина была написана так, что экспрессия и сексуальность скрывалась за нежностью цветов и лепестков. Будто грёза, словно ускользающий образ из сна. Я не мог отвести взгляд. Сюжет был слишком личным. От изображения веяло такой силой, такой затаённой страстью, что у меня перехватило дыхание.

Следующий снимок: она стоит рядом с холстом, улыбается — но не той домашней, уютной улыбкой, что на фото с котом. Эта улыбка была другой. Гордой. Счастливой. И чуть-чуть печальной. Будто она вложила в эту картину что-то глубоко личное, что-то, о чём никогда не расскажет словами.

Подпись была короткой: «Наконец-то закончила. Моя лучшая работа».

Так Это уже интересно. Очень. Понимает ли она сама, что таится в ней?

Для меня образ был однозначным посылом, визуализацией того, что сидело у меня внутри. Странно. Раньше я не думал, что искусство может вызвать столь яркий эмоциональный отклик. Надо же, она пишет маслом, да ещё вот так Так, что пружина у меня внутри меня сжалась до предела и замерла в опасной тишине.

Зверь с волчьей головой и мужским торсом. Её покорность ему, замаскированная под нежностью цветов. Это буквально то, что случилось в лифте. То, что я сделал с ней. И то, что она, сама того не зная, нарисовала задолго до нашей встречи.

Я смотрел на экран и не мог отдышаться. В ней скрывалось нечто, спало. Просто она ещё не осознала этого. А может, осознала — и испугалась, запрятала в цветы и лепестки, чтобы не смотреть правде в глаза.

Я сохранил фотографию картины в отдельную папку. Потом закрыл ноутбук и долго сидел в темноте гостиной, глядя в потолок.

Тубероза на воротнике почти выветрилась. Но образ с холста — полуволк, получеловек, обнимающий её обнажённое тело, — впечатался в сознание намертво. Я понял, что уже не смогу просто извиниться и исчезнуть.

Мне нужно было понять, кто она на самом деле. Или кем может стать со мной.

Завтра. Завтра я придумаю, как с ней встретиться. И как извиниться так, чтобы она не вызвала полицию при первом же взгляде на меня.

Глава 12. Дан

Суббота. Я чувствовал себя идиотом, стоял в цветочной лавке, а думал лишь о том, как глупо будет явиться с букетом. Я бы на месте Саши засунул этот веник мне в зад.

Я ощущал себя мальчишкой перед свиданием, это было странно, нетипично. В конце концов цветы я всё-таки купил — огромную охапку алых роз, того же цвета, что были её губы в лифте.

Продавщица, молодая девушка с проколотым носом, улыбнулась, перевязывая букет лентой:

— Девушке повезло. Такие розы — это серьёзное заявление.

Я ничего не ответил. Если бы она знала, кому и зачем я везу эти розы, и какие мысли крутятся в моей больной голове, какие образы того, что я хочу сделать с Сашей, — улыбка сползла бы с её лица быстрее, чем лента с букета.

Хрущёвка на окраине. Старый двор, покосившиеся лавки, детская площадка с облезшей краской. Я припарковался у подъезда и долго сидел, глядя на окна. Третий этаж. Занавески — не то сиреневые, не то выцветшие. За ними — она.

Я заглушил мотор, вышел. Сердце колотилось где-то у горла — и это было смешно. Я бывал в перестрелках, сидел в засадах сутками. Но сейчас, стоя у подъезда с букетом роз, я нервничал так, будто мне снова восемнадцать и я иду на первое свидание.

Только это было не свидание. Это было покаяние. Или безумие. Или и то, и другое разом.

Глава 13

Звонок раздался в субботу, около полудня.

Я сидела на диване, поджав под себя ноги, в старой растянутой футболке, и тупо смотрела в стену. Черныш устроился у меня на коленях, мурлыкая как трактор. За окном моросил дождь — серый, унылый, под стать настроению. Я не спала нормально с того самого вечера. Каждый раз, закрывая глаза, я видела зеркала. Его глаза. Его пальцы на моём клиторе. И этот голос, от которого подкашивались колени.

Телефон молчал. Антон звонил раз двадцать, потом, видимо, обиделся. Я не отвечала. Не могла. После того, что случилось в лифте, я не могла даже думать о нём, не то что смотреть в глаза. Мне нужно было время. Время, чтобы понять, как жить дальше.

Звонок в дверь прозвучал неожиданно.

Я вздрогнула. Черныш недовольно спрыгнул с колен и скрылся под диваном. Я на цыпочках подошла к двери, прильнула к глазку.

Розы.

Огромная охапка алых роз. И больше не видно ничего.

— Антоха, — выдохнула я пополам с разочарованием.

На него это похоже, он любит рисоваться, любит красивые жесты, часто не думая о том, нужны ли они.

Хотя странно. С чего розы? Я ведь прокатила его со свиданием. Не отвечаю на звонки. Игнорю сообщения. Логичнее было бы приехать без цветов и устроить скандал. Но Антон такой.

Что ж. Рано или поздно этот разговор должен состояться. Не могу же я прятаться вечно? Глубоко вздохнув, я открыла дверь.

И замерла.

Потому что букет опустился. И за розами оказался не Антон.

Это был он.

Дан.

Тот, чей образ лишил меня сна. Тот, кто бесстыдно овладел моим телом, а потом и мыслями. Тот, кого я надеялась никогда больше не увидеть. Он стоял на пороге моей квартиры — в дорогом костюме, с гигантской охапкой роз в руках, и смотрел на меня своими тёмными, почти чёрными глазами.

Время остановилось.

В голове вспыхнуло и погасло всё разом. Лифт. Зеркала. Его пальцы на моём горле. Его член внутри меня. И этот голос: «Умница. Вот так...»

— Нет, — прошептала я и попыталась захлопнуть дверь.

Но он не позволил. Его ладонь врезалась в дверное полотно, блокируя. Я надавила сильнее, упираясь пятками в пол. Бесполезно.

— Саша, подождите, — произнёс он. Голос был низким и напряжённым, совсем не таким, как в лифте. Без властности. Без приказа. Почти просящий.

Но я уже не слышала. Паника накрыла меня с головой — липкая, удушливая, как тогда, в духоте кабины. Он нашёл меня. Он знает, где я живу. Зачем? Зачем он здесь? Чтобы закончить начатое? Чтобы снова...

— Уходите! — выкрикнула я, всё ещё пытаясь закрыть дверь. — Уходите, или я вызову полицию!

— Выслушайте меня. Пять минут. Умоляю.

Умоляю. Это слово из его уст прозвучало так неестественно, так дико, что я на секунду замешкалась. Этого хватило. Он шагнул вперёд и оказался в прихожей. Дверь за его спиной захлопнулась сама — мягко, почти деликатно.

Я попятилась, упёрлась спиной в стену. Сердце колотилось как бешеное. Он стоял в метре от меня — огромный, неприлично красивый в своём костюме, с этой чудовищной охапкой роз, которая сейчас выглядела как злая насмешка. В моей тесной прихожей, с моими старыми обоями и лампочкой без плафона, он казался пришельцем. Сюрреалистичным. Нереальным.

— Что вам нужно? — выдохнула я. Голос дрожал. — Как вы меня нашли?

Он медленно, очень медленно опустил розы, положил их на тумбу у двери. Словно хотел показать: я безоружен.

— Я должен извиниться, — сказал он глухо. — За всё, что случилось.

Я смотрела на него и не верила своим ушам. Он стоял в моей прихожей — тот самый мужчина, который взял меня силой, — и говорил об извинениях. С розами. Как на свидании.

— Вы сумасшедший? — прошептала я.

— Понимаю. — Он поднял на меня глаза, и я увидела в них что-то, чего не ожидала. Не похоть. Не угрозу. Боль. — Я всё понимаю. Я потерял контроль. Это не оправдание, просто...

— Что просто? — Я нервно рассмеялась.

Дан опустил голову. Потом медленно, без резких движений, прислонился спиной к двери, словно ноги его не держали. Я увидела, как побелели костяшки его пальцев, сжатых в кулаки.

— Я знаю, — повторил он. — Я мудак. И я не жду прощения. Просто Давайте поговорим. Пожалуйста.

Он замолчал, и тишина в прихожей стала почти осязаемой. Я стояла, вжавшись в стену, и чувствовала, как паника понемногу отступает, оставляя место чему-то другому. Усталости. Опустошению. И — стыдно признаться — странному, извращённому интересу.

Он пришёл извиниться. Он нашёл меня. Он выглядит так, будто сам не спал. Зачем? Зачем ему это? Зачем ему я?

— Зачем вы на самом деле пришли? — спросила я тихо.

Он поднял глаза. И в них снова мелькнуло что-то тёмное, что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Потому что я не могу перестать думать о тебе, — произнёс он.

Глава 14. Дан

Она открыла дверь.

Я стоял, выставив перед собой букет, как идиотский щит, и ждал. Сначала в дверном проёме мелькнул свет — тёплый, ламповый, уютный. Потом я увидел её лицо. И на этом лице, стоило розам опуститься, пронеслась целая гамма эмоций: непонимание, узнавание, ужас.

Её глаза расширились, рот приоткрылся. Она застыла на мгновение, и я успел подумать: «Сейчас закричит. И будет права».

Но она не закричала. Только попятилась — на шаг, не больше, — и тут же рванулась вперёд, пытаясь захлопнуть дверь перед моим носом. Рефлекторно. Как захлопывают окно перед влетевшей в дом летучей мышью. Я выставил ладонь, блокируя створку, и переступил порог.

— Саша, подождите.

Теперь она пятилась, пока не упёрлась спиной в стену коридора. А я наконец увидел её — не в зеркалах, не в аварийном свете, не на экране ноутбука. Живую. Домашнюю. Настоящую.

На ней были короткие шорты — старые, выцветшие, с ниткой, торчащей из шва, — и свободная растянутая футболка, которая явно повидала не одну стирку. Рыжие локоны, влажные после душа, рассыпались по плечам в полном беспорядке. Ни следа той роковой красотки, которая стояла перед зеркалом в чёрном кружевном белье.

Но чёрт возьми. Именно эта Саша — взлохмаченная, в нелепой домашней одежде — была ещё опаснее. Потому что под этой дурацкой футболкой угадывались те самые формы, которые я уже видел обнажёнными. Потому что короткие шорты открывали стройные ноги. Потому что на её ступнях красовались пёстрые вязаные носки — один в сине-зелёную полоску, другой в жёлто-красную клетку, — нелепые, смешные и до ужаса уютные.

И я, как последний извращенец, не смог удержаться. Сознание — помимо воли, помимо раскаяния, помимо всего — подкинуло образ: она лежит передо мной, раскрытая до неприличия, ноги разведены и обвивают меня, одна ступня в этом самом полосатом носке упирается мне в грудь, почти возле лица. Пятка скользит по моей ключице. Её бёдра разведены до предела, и я вижу всё. Всё, что она прячет сейчас под этими шортами.

В брюках стало тесно. Мгновенно, болезненно, невыносимо. Я мысленно проклял себя и пожалел, что уже опустил букет. Розы — идиотские, нелепые розы — хотя бы прикрывали пояс.

К счастью, длилось это наваждение недолго. Саша смотрела на меня расширенными от ужаса глазами, и я заставил себя вернуться в реальность. В её прихожую. В ситуацию, где я — насильник, а она — жертва, и мне нужно молить о прощении, а не фантазировать о том, как она выглядит раздетой.

Я заговорил. Объяснил, зачем пришёл. Сказал что я мудак — это было искренне. Мы стояли в тесной прихожей, и воздух между нами дрожал, как натянутая струна.

Она молчала долго. Потом заговорила — и её голос уже не был паническим. Саша спросила, зачем я на самом деле пришёл. Я ответил правду — ту, которую сам боялся произнести вслух:

— Потому что я не могу перестать думать о тебе.

Она смотрела на меня, а я пытался считать её эмоции по выражению лица. Потом Саша выпрямилась и тихо, но твёрдо произнесла:

— Я не стану говорить с вами наедине.

Это был не вопрос. Утверждение. И она имела на него полное право. Я кивнул, стараясь не делать резких движений.

— Понимаю. — Я облизнул пересохшие губы. — Здесь неподалёку есть кофейня. Я видел, когда подъезжал. Люди, камеры, открытое пространство. Это безопасно. Если захочешь, просто уйдёшь.

— Вы знаете, где я живу, — резонно заметила она.

Что-то изменилось в её лице. Любопытство? Или то самое «нечто», что она прятала в цветы и лепестки на холсте?

— Верно. Но клянусь, я здесь не появлюсь, если не захочешь.

— Я не хочу, — поспешно ответила она, нервным жестом поправляя шорты.

Ну да. Враньё.

— Называй меня на ты. Пожалуйста. Я буду ждать в кофейне. Только разговор и всё.

— Хорошо, — произнесла она наконец.

— Договорились.

Я медленно развернулся, вышел, аккуратно прикрыл за собой дверь, прислонился спиной к стене подъезда. В брюках всё ещё было тесно. А в голове крутился один и тот же образ: рыжие локоны, стройные ноги и пёстрый носок на моей груди.

Господи, что эта женщина делает со мной?

Я отлепился от стены и пошёл к лестнице. Кофейня. Нужно придумать, что я скажу ей, когда она сядет напротив. Потому что цветы, извинения и «я мудак» — так себе начало.

Глава 15. Саша

Дверь захлопнулась. Я стояла, привалившись к стене, и слушала, как стихают его шаги на лестнице. В висках стучало, перед глазами всё ещё стояло его лицо — тёмные глаза, жёсткая линия челюсти, и эта дурацкая охапка роз, которую он положил у двери, как жертвоприношение.

Он нашёл меня. Он знает, где я живу. Он стоял в моей прихожей и смотрел на меня так, будто имел на это право. А я согласилась пойти с ним в кофейню.

Я сползла по стене на корточки и уткнулась лбом в колени. Черныш высунулся из-под дивана, оценил обстановку и снова спрятался. Умный кот. Я бы тоже спряталась, если бы могла.

«Не ходи. Это безумие. Он преследователь. Он опасен», — твердил внутренний голос.

«Но он пришёл извиниться. И выглядел таким... разбитым. В кофейне камеры и люди. Хуже не будет», — отвечал другой.

Я заставила себя подняться. В голове был полный хаос, но где-то на самом дне подсознания уже зрело решение. Я должна пойти. Не ради него — ради себя. Чтобы понять, что это было. Чтобы посмотреть ему в глаза и, возможно, наконец перестать видеть его во снах. Или наоборот — убедиться, что он чудовище, и тогда с чистой совестью вызвать полицию.

Я не дала себе времени передумать. Стянула шорты и футболку, схватила с вешалки первые попавшиеся джинсы — узкие, тёмно-синие. Сверху надела тонкий кашемировый свитер — мягкий, серый, с высоким горлом. Я хотела выглядеть... нормально. Обычно. Так, будто этот разговор ничего для меня не значит.

Влажные волосы собрала в пучок. Обула кроссовки. Глянула в зеркало в прихожей — обычная девушка, которая идёт в субботу за кофе.

Для роз пришлось набрать воду в ванну. Такой большой вазы просто не нашлось. Жаль, если завянут.

Кофейня была рядом — пять минут пешком. Я сотню раз проходила мимо, а теперь стояла у стеклянной двери и видела его через окно.

Дан сидел за угловым столиком, спиной к стене. Даже в расслабленной позе он выглядел так, будто командовал всем вокруг. Широкие плечи, тёмный костюм, безупречная осанка. Ни грамма суетливости. Ни одного лишнего движения. Он не вертел в руках телефон, не оглядывался по сторонам. Просто ждал. Как хищник, уверенный, что добыча придёт сама.

И добыча пришла.

За соседним столиком две девушки — студентки, судя по ноутбукам и тетрадям, — переглядывались и едва заметно улыбались, косясь в его сторону. Одна из них поправила волосы, вторая одёрнула блузку. Бесполезно. Он не смотрел на них. Он смотрел на меня.

Я толкнула дверь, колокольчик над входом звякнул. Запахло кофе и свежей выпечкой. Внутри было тепло и уютно: кирпичная стена, лампочки Эдисона в матовых плафонах, стойка с десертами под стеклом. Несколько столиков заняты — парочка у окна, мужчина и те самые студентки. Обычная субботняя кофейня.

И он — посреди всего этого уюта, как волк, случайно забредший в овечий загон.

Я подошла к столику, села напротив. Спина прямая, подбородок вздёрнут. Пусть видит, что я не боюсь. Или хотя бы умею притворяться.

Он чуть склонил голову к плечу, и в этом движении мелькнуло что-то знакомое — то самое хищное, от чего в лифте у меня подкосились колени. Но теперь я была готова. Кажется.

— Ты пришла, — произнёс он и его губы дрогнули в тени улыбки. — Это больше, чем я заслуживаю.

Я сжала ладони под столом, чтобы он не видел, как дрожат пальцы. Студентки за соседним столиком снова покосились в его сторону. Я их понимала: такой мужчина выделяется из толпы.

Глава 16. Саша

Он смотрел на меня. Не сверху вниз, как в лифте, не с угрозой, а иначе — внимательно, изучающе, будто пытался прочесть что-то на моём лице. Его ладони лежали на столе — большие, загорелые, с длинными пальцами, которые я слишком хорошо помнила. На запястье поблёскивал массивный хронометр. Никаких обручальных колец, никаких лишних украшений. Только часы и безупречный костюм.

— Ты пришла, — повторил он, и в его голосе я услышала не триумф, а удивление. Настоящее, почти детское. — Это больше, чем я заслуживаю. — Дан помолчал, потом добавил: — Я бы на твоём месте не пришёл.

Я пожала плечами, стараясь выглядеть невозмутимой.

— Может, я просто хотела убедиться, что вы... что ты не маньяк.

— И как?

— Пока не знаю.

Он кивнул, принимая ответ. Подошла официантка — молодая девушка с бейджиком «Лена». Она улыбнулась Дану чуть шире, чем следовало, и я поймала себя на том, что это меня раздражает.

— Что будете заказывать?

— Американо, чёрный, — сказала я.

— Двойной эспрессо, — добавил он. — И чизкейк для девушки. Два чизкейка.

— Я не просила чизкейк.

— Ты нервничаешь. Тебе нужен сахар.

Официантка ушла, а я осталась сидеть, переваривая его тон. Он не приказывал — нет. Но в его словах сквозила уверенность человека, который привык принимать решения. И это одновременно бесило и... будоражило.

Пауза затянулась. Тогда я произнесла:

— Ты сказал, что должен извиниться. Я слушаю.

Дан опустил взгляд на свои руки. Потом перевёл его на меня — прямо, без увёрток.

— Думаю, мне стоит говорить откровенно. Всё как есть. Раз уж ты не заявила в полицию

— Может заявила, — с вызовом перебила я.

— Правда?

— Нет, — после паузы выдохнула я.

— Почему? – спросил он.

— Не знаю

Дан хмыкнул:

— Получается, я могу доверить тебе свой секрет?

Я нахмурилась, не вполне понимая, к чему он. Это тактика такая? Зубы заговорить. А потом?

— То, что случилось в лифте, — начал он, не дожидаясь моего ответа, — это было непростительно. Я потерял контроль. Мне очень стыдно. Правда. — Он замолчал, сжал челюсти, и я увидела, как побелели костяшки его пальцев. — Я не жду прощения, Саша, просто хочу, чтобы ты знала: я не такой. То есть... — он осёкся, подбирая слова, — я не должен был быть таким.

— Не должен быть таким? — переспросила я. — Что это вообще значит?

Он посмотрел мне в глаза, и я впервые увидела в них не тьму, а растерянность. Словно он стоял на краю чего-то, о чём не привык говорить вслух.

— То, что случилось в лифте, обычно происходит по-другому. С теми, кто этого хочет и знает, на что соглашается. А ты...

— Я ехала к парню, — закончила я за него.

— Да. — Он кивнул. — Ты ехала к парню.

Подошла официантка, расставила чашки и тарелки. Я машинально отломила кусочек чизкейка и сунула в рот, не чувствуя вкуса. Он был прав — сахар был нужен.

— Значит, ты так развлекаешься? — сказала я, прожевав.

— Называй как хочешь.

— И много у тебя таких... добровольных?

Он помолчал. Потом ответил:

— Это не то, о чём я хочу говорить сейчас.

— А о чём ты хочешь говорить?

— О тебе. — Он подался вперёд, и я инстинктивно отодвинулась. Заметив это, он тут же откинулся на спинку стула, возвращая дистанцию. — Почему ты меня не остановила?

Вопрос ударил под дых. Я ожидала чего угодно — оправданий, просьб о прощении, может, даже угроз. Но не этого. Не вопроса, который я сама задавала себе каждую ночь.

— Что? — переспросила я, просто чтобы потянуть время.

— Ты слышала. — Его голос стал тише, но жёстче. — Ты могла закричать. Могла ударить. Могла нажать тревожную кнопку. Но ты не сделала ничего. Почему?

Я молчала. В горле пересохло, и я схватилась за чашку с кофе, чтобы занять руки. Он ждал. Его глаза — тёмные, цепкие — сканировали моё лицо, считывали каждую микроэмоцию. Я чувствовала себя препарированной лягушкой на лабораторном столе.

— Не знаю. Я была в шоке. Было душно. Я почти теряла сознание.

— Это не ответ.

— Другого у меня нет.

— Врёшь.

Я резко подняла голову. Он произнёс это без злости, без обвинения — просто констатировал факт. Как человек, который привык различать правду и ложь с первого слова.

— Ты не имеешь права, — начала я, но он перебил:

— Имею. Потому что это касается меня напрямую. Не могу понять, что произошло. Я перебрал в голове каждую секунду того, что случилось в лифте, и я знаю: ты могла остановить меня. Но не остановила. Почему?

Я сжала чашку так, что побелели костяшки — совсем как у него минуту назад.

— А ты как думаешь? — спросила я, и голос предательски дрогнул. — Ты же у нас специалист по людям. Видишь всех насквозь. Вот и скажи, почему.

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом. Между бровями залегла складка.

— Потому что тебе понравилось, — сказал он наконец.

Это был не вопрос. Утверждение.

К щекам прилила кровь — густая, горячая волна стыда. Я открыла рот, чтобы возразить, но он не дал мне сказать ни слова.

— Нет, подожди. — Он подался вперёд. — Я не говорю, что это оправдывает меня. Я говорю о другом

— Хватит! Я ухожу!

Крыть было нечем. Он был прав — чудовищно, невыносимо прав.

Я вскочила, но Дан ловко удержал моё запястье.

— Знаешь. — Его голос стал мягче, но не потерял напора. — Я видел твою картину, Саша. Девушка и волк.

Я замерла. Картина. Он видел мою картину. Он нашёл мой профиль, он листал мои посты, он рассматривал холст, на который я выплеснула всё, в чём боялась признаться себе.

— Ты рылся в моих соцсетях? Это вообще законно?

На нас начинали коситься.

— Присядь. Прошу, — прошептал он, отпустив запястье.

Я, как зачарованная, села.

— Дай мне шанс.

— Шанс на что?

Он провёл ладонью по лицу, и этот жест был таким усталым, таким человеческим, что у меня на секунду сжалось сердце.

— Знаю, это звучит безумно после того, что было. Но я должен попытаться. Давай начнём сначала. Можно пригласить тебя куда-нибудь?

Я молчала. За окном пошёл дождь. Капли стекали по стеклу, искажая улицу. В кофейне становилось тихо — парочка у окна ушла, студентки с ноутбуками тоже собрались. Мы остались почти одни.

— На свидание что ли? — удивлённо переспросила я.

— Да.

— Ты манипулятор, — сказала я наконец. — Ты знаешь, что сказать, умеешь давить на нужные точки. Ты, наверное, и сейчас всё просчитал.

— Просчитал, — признал он спокойно. — Но это не значит, что я неискренен.

— Очень удобно.

— Нет. Просто честно.

Я посмотрела на него. Он сидел напротив — огромный, брутальный — и говорил так, будто это было самое обычное приглашение.

— А если я скажу «нет» — ты исчезнешь?

Он кивнул. Но я почему-то не поверила.

Я молчала, глядя на него, и пытаясь понять, что, чёрт возьми, происходит. Минуту назад он давил на меня так, что хотелось бежать. А теперь сидел напротив — расслабленный, почти мягкий — и ждал ответа на своё дурацкое приглашение. Как будто мы и правда могли начать сначала. Как будто между нами не было лифта.

И самое отвратительное — я колебалась.

Не потому, что он был убедителен. Не потому, что извинился. А потому, что он сидел передо мной — большой, опасный, с этим своим гипнотическим взглядом и руками, которые я помнила слишком хорошо, — и смотрел на меня так, будто я была единственной женщиной в мире. И от этого взгляда внутри разливалось тепло. Глупое, неуместное, предательское тепло.

Он манипулятор. Опытный, расчётливый. Я видела это как на ладони: жёсткий контроль в разговоре — и тут же обаяние, когда нужно сгладить острый угол. Кнут и пряник. Давление и мягкость. Он играл на мне, как на рояле, и у него отлично получалось.

Но, чёрт побери, какой же он привлекательный.

— Ты сейчас просчитываешь, как я отреагирую, да? — спросила я, не сводя с него глаз.

— Да, — ответил он без тени смущения. — Профессиональная деформация.

— И что ты насчитал?

— Что ты скажешь «нет». Но не потому, что хочешь отказаться, а потому, что считаешь это правильным.

Я усмехнулась. Он действительно видел меня насквозь. И это бесило. И одновременно — льстило. Никто никогда не смотрел на меня так. Ни Антоха, ни парни до него. Никто не пытался понять, что у меня внутри. А этот — пытался. И у него получалось.

В кофейне было тепло, пахло корицей и кофе. Дождь за окном усилился, барабанил по стеклу, отсекая нас от внешнего мира. Людей почти не осталось — только пожилой мужчина с газетой в дальнем углу. Я чувствовала себя в безопасности. И это было странно, учитывая, кто сидел напротив.

— Почему ты согласилась прийти? — спросил он вдруг. — Настоящая причина, не та, что ты придумала для себя.

Я задумалась. Можно было соврать, но после всего, что он уже знал, это было бессмысленно.

— Любопытство, — сказала я честно. — Ты пугаешь меня, но мне интересно...

Я замолчала, не закончив фразу.

— Что? — мягко подтолкнул он.

Я пожала плечами.

Его глаза потемнели. На мгновение — всего на одно мгновение — в них снова мелькнуло то самое, звериное. Но он быстро взял себя в руки, и лицо снова стало спокойным.

— Это опасное любопытство, Саша.

— Почему? — спросила я, а внутри всё сладко сжалось помимо моей воли.

— Есть нечто, что я подавляю в обычной жизни — тёмная сторона, «тема». — Он помолчал, потом наклонился чуть ближе и сказал тише: — Ты знаешь что это?

У меня перехватило дыхание. Я медленно помотала головой.

Дан откинулся на спинку стула и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом. Я видела, как он решает, сколько можно мне рассказать.

— Это доминирование, — начал он.

— Как в лифте? — перебила я.

Он поморщился.

— Нет. Там я сорвался. Это другое. В лифте не было твоего согласия — настоящего, осознанного, поэтому это было непростительно. И я не доминировал — я только начал

Я медленно сглотнула, переваривая.

Вся эта ситуация была одним большим красным флагом. Я понимала это головой. Но тело помнило его прикосновения, а любопытство — то самое, которое сгубило кошку, — уже тянуло меня на край пропасти.

— Одна встреча, — сказала я. — Публичное место. Днём.

— Договорились.

Его пальцы незаметно подобрались к моей руке, шершавые подушечки коснулись запястья лёгкими круговыми движениями. Я вздрогнула, по телу прокатилась волна мурашек. Дан гипнотизировал взглядом, подчинял.

— Как насчёт завтра? Кино, а после ресторан.

Я потеряла способность мыслить. Его ладонь скользнула выше, к локтю, отодвигая мягкий кашемир. Простое касание, но сколько непристойного подтекста. Возможно, это только чудилось, так действовал он на меня.

Глава 17. Саша

В тот же вечер я бросила Антона.

Нельзя же обманывать его. Да и себя.

Я позвонила ему — трусливо, без видео, — и сказала, что нам нужно расстаться. Антон не кричал, не спорил. Только замолчал на том конце провода, а потом тихо спросил: «Это из-за того вечера? Ты не пришла, и я понял, что что-то случилось». Я не ответила. Потому что правду он бы не выдержал, а врать дальше не было сил. Мы попрощались. Он сказал что-то про «может, ещё передумаешь». Я не передумаю. Уже тогда, стоя в душе после разговора в кофейне, я знала: назад дороги нет. Не потому что появился Дан. А потому что та Саша, которая ехала к Антохе в кружевном белье и красной помаде, осталась в лифте. А из лифта вышла другая.

На следующий день я собиралась в кино.

Стояла перед распахнутым шкафом, закусив губу, и перебирала вешалки. Что надеть на встречу с мужчиной, который видел меня голой, брал силой, а теперь приглашает на свидание как ни в чём не бывало? Дурацкий вопрос. Дурацкая ситуация. Но я всё равно крутилась перед зеркалом, прикладывая к себе то одно, то другое.

Выбрала платье. Тёмно-синее, чуть ниже колена, с длинным рукавом и вырезом лодочкой, открывавшим ключицы. Никакого вызывающего декольте, никаких намёков — строго, элегантно, с достоинством. Но ткань была мягкой, струящейся и облегала фигуру ровно настолько, чтобы он заметил. Я хотела, чтобы он заметил. И ненавидела себя за это.

Под платье надела бельё. Не то, развратное, — его я закинула на дальнюю полку и, может быть, никогда больше не достану. Другое. Белое, хлопковое, с кружевом по краю — невинное, почти девичье. Как броня. Как напоминание себе, что сегодня я не та женщина, которую можно просто взять.

Волосы оставила распущенными. Рыжие локоны легли на плечи мягкими волнами. Подкрасила ресницы, тронула губы бальзамом — никакой красной помады. Сегодня никакой красной помады. Я собиралась так, будто шла на обычное свидание, и от этого было особенно странно. Потому что ничего обычного в этом мужчине не было.

Надела туфли — те самые, в которых ехала к Антону. Обувая их сейчас, я словно замыкала круг.

Последний взгляд в зеркало. Женщина, которая смотрела на меня оттуда, была красивой. Собранной. Спокойной. Почти.

— Ну что, Саша, — прошептала я своему отражению. — Ты точно хочешь туда идти?

Отражение не ответило. Но я уже знала: пойду. Потому что любопытство победило. Потому что он ждал. Потому что я хотела увидеть его снова — и это было самое пугающее из всего, что случилось за последнюю неделю.

Я накинула лёгкое пальто, взяла клатч и вышла за дверь.