Цитаты из книги «Ремесло», страница 2

«Один мой знакомый главред неофициально делил своих репортеров на «звонилок», «писалок» и «землероек». В идеале ему удавалось засадить за работу над одним большим текстом журналистов всех трех типов — и текст получался выдающийся.»

Вот последняя строчка "Великого Гэтсби", признанная лучшей на все времена британской газетой The Observer: "Так мы и бьемся, словно лодки против течения, бесконечно относимые в прошлое". Эта элегическая, поэтичная строчка - последние звуки голоса рассказчика, с которым жаль расставаться.

Или, скажем, метафора, которой Гоголь закончил первый том "Мертвых душ":

"Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земле, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства".

Целое стихотворение в прозе про тройку, которая везет жулика Чичикова, - это и красиво, и патриотично, и ядовито, и, в общем, так богато, что всякий, кому удастся еще один такой кикер, - скорее всего, новый Гоголь.

Не каждому, в общем, дано так заканчивать текст. Наверняка это понимал и Довлатов, завершая "Зону" словами "Вы дочитываете последнюю страницу, я раскрываю новую тетрадь…" Что это, если не стандартный устремленный в будущее кикер? Все же наше ремесло не так-то просто из себя вытравить, даже оставив его ради большой литературы.

В прошлом году газета The Guardian выбрала десять лучших первых строк в мировой художественной литературе. № 1 - из "Улисса": "Сановитый, жирный Бык Маллиган возник из лестничного проема, неся в руках чашку с пеной, на которой накрест лежали зеркальце и бритва" (пер.: С. Хоружий, В. Хинкис).

Возможно, Джойс и литературоведов из британской ежедневки, и меня задавил своим многотонным авторитетом, но мне тоже кажется, что это блестящая фраза. Типологически это, видимо, описательный лид: Маллиган не главный герой, а его бритвенные принадлежности хоть и играют некую роль в дальнейшем рассказе, но не ключевую. Какая, впрочем, разница, как классифицировать это предложение, если оно настолько идеально начинает дублинскую одиссею, что многие помнят его наизусть? Правильный лид - это всегда немного озарение, на ожидание которого имеет смысл потратить полчаса даже в условиях самого жесткого цейтнота.

"Зовите меня Измаил" - это первое предложение "Моби Дика" не зря входит в сотню лучших романных завязок всех времен по версии American Book Review. Тут вообще всего три слова - но они мгновенно устанавливают личный контакт между персонажем и читателем.

Журналистский текст, конечно, так не начнешь. Купив (или скачав) книгу, читатель планирует так или иначе в нее погрузиться. Герман Мелвилл просто сразу протягивает ему руку, проявляет необязательное дружелюбие, чем сразу к себе располагает. Отношения читателя со статьей иные: даже если его взгляд упал на некий текст, это вовсе не значит, что он захочет в него вникнуть. Может быть, пролистает, просмотрит бегло, а может, и вовсе пополнит статистику "bounce", сразу перейдя на другой сайт. В похожей логике действовали великие создатели приключенческого жанра, умевшие захватить внимание аудитории сразу и не отпускать до конца.

"Сквайр Трелони, доктор Ливси и другие джентльмены попросили меня написать все, что я знаю об Острове Сокровищ. Им хочется, чтобы я рассказал всю историю, с самого начала до конца, не скрывая никаких подробностей, кроме координат острова - и то лишь потому что и теперь там хранятся невывезенные сокровища. И вот в нынешнем, 17… году я берусь за перо и мысленно возвращаюсь к тому времени, когда у моего отца был трактир "Адмирал Бенбоу", и в этом трактире поселился старый загорелый моряк с сабельным шрамом на щеке".

Роберт Льюис Стивенсон написал длинноватый, но все равно великолепный, эффективный лид. Тут и тема сразу обозначена, и интрига - сокровища еще на острове! - и время и место действия, и интересный персонаж - моряк со шрамом. Да и голос рассказчика сразу звучит так внятно и убедительно, что кажется, будто знаешь его с первых слов: этот скромняга не сам решил взяться за перо, а лишь по просьбе товарищей по удивительным приключениям.

Между журналистикой и литературой на самом деле не так много общего. Главное различие, конечно, в том, что писатель если и ограничен в сроках, то лишь по собственной инициативе. Над журналистом всегда висит топор дедлайна. За недолгое отпущенное ему время ремесленник должен собрать как можно больше полезного материала. На сочинение текста часы, а то и минуты отпускаются по остаточному принципу. Поэтому многие журналисты, зная, что не умеют красиво писать, занятие свое не бросают - зато они умеют рыть, вызванивать, доставать, бежать, тащить. Писатели, которым надо бы бросить это дело, - те просто не понимают, что у них плохо получается.

И все-таки есть в работе репортера два совершенно литературных момента: это сочинение лида (первого абзаца) и кикера (последнего абзаца). То, что между, - это, как мне объяснил один из мастеров, учивших меня ремеслу, просто кирпичная кладка. Красота репортерского текста, хоть новостного, хоть журнального - в простых, чеканных формулировках. Даже репортаж, цель которого - создать у читателя эффект присутствия, почти никогда не выигрывает от попыток написать "литературно".

Пожалуй, эталонный репортаж написал в журнале "Русский Newsweek", в номере за 19–25 июля 2004 года, Александр Гордеев. Речь в нем идет об убийстве первого главного редактора русского Forbes Павла Хлебникова. Вот первые четыре абзаца этого текста:

"Павел часто засиживался на работе допоздна. Вечером 9 июля примерно в половине десятого он написал письмо одному из авторов, взял рюкзак, попрощался с ночным дежурным Геннадием Ковалевым, сидевшим у входа, и ушел. Минут через 10 Геннадий зашел в наш кабинет - мой и моих заместителей: "Саш, какой-то человек звонит, говорит, что Павлу Хлебникову выстрелили в живот". Мы с моим заместителем Дмитрием Кузнецом, обозревателем Михаилом Фишманом и Геннадием немедленно отправились на улицу. "Говорит, что вроде из "духовушки", - вспомнил Геннадий по дороге. Охранник в вестибюле ничего не знал, на стоянке у входа - пусто. Повернули за угол, по направлению к метро, и увидели метрах в ста от здания, на другой стороне улицы, группу людей. Это была милиция. Напротив стояла "скорая". Мы подошли. Павел лежал на спине, рюкзак так и остался на плечах. Рядом небольшое пятно крови, сантиметров пятнадцать, в нем лежала пуля. Было видно, что он ранен в живот, рубашка там промокла. Небольшое пятнышко крови около правого виска, почти на брови, похожее на ссадину, без отверстия. Из уха шла кровь.

Метрах в тридцати в сторону метро было большое пятно крови, вокруг которого потом собрали гильзы. Там в Павла стреляли. Он смог еще немного пройти назад, в сторону редакции.

Коренастый фельдшер попытался перебинтовать Павла чуть ниже грудной клетки, попросил помочь. Кузнец приподнял Павла, но тут фельдшер просто положил бинт сверху и отошел в сторону. Рубашка на Павле была расстегнута до середины, ниже бинта лежала какая-то картонка, кажется, оторванная от пачки сигарет.

Павел выглядел так, как будто очень устал. Но взгляд был ясный, даже спокойный. Ты знаешь, что произошло?" - я спросил его по-английски, думал, ему сейчас легче говорить на родном языке. Но он быстро ответил по-русски: "Нет, не знаю. Кто-то стрелял". - Ты не знаешь кто?" - "Нет".

Этот неторопливый, вроде бы безэмоциональный текст я не могу забыть уже девять лет. В нем нет ни одного не то что лишнего, но даже длинного слова, ничего искусственного. Но атмосфера передана этими скупыми средствами так, что читатель, перенесясь на место преступления, так и стоит, открыв рот, и смотрит глазами Гордеева на умирающего в луже крови Хлебникова.

В этом тексте есть, помимо прочих достоинств, отличный лид:

"Павел часто засиживался на работе допоздна".

Вы скажете, этот лид не отвечает ни на какие важные вопросы. Больше того, он вообще не о том, что случилось 9 июля 2004 года: он о привычках убитого редактора. Я мог бы возразить, что это журнальный текст, тут никаких ответов и не надо - тем более что это не единственный материал об убийстве Хлебникова в номере. Но это возражение было бы не по делу: открываться предложением, с которого начал Гордеев, вполне мог бы и новостной текст. Пришлось бы только добавить в него фамилию и должность Павла. И тогда предложение отвечало бы на вопросы "Кто?" и "Что случилось?" (прошедшее время было бы неуместным, будь Хлебников жив), а также задавало бы место действия. Но эти несколько слов делают больше: каким-то не вполне понятным образом они передают горечь утраты. А еще сообщают читателю, что убитый главред был вовсе не свадебный генерал, и намекают, что работа сыграла роль в его смерти.

рающегося сдать текст, сочинил лауреат Пулитцеровской премии Дональд Меррей, колумнист The Boston Globe. Последняя колонка 82-летнего журналиста и преподавателя словесности вышла за пять дней до его смерти в 2006 году. Вот вопросы Меррея в вольном переводе. Вообще-то он их придумал, чтобы помочь репортерам писать хорошие первые абзацы, но, на мой взгляд, они полезнее, чтобы понять, есть ли у вас текст вообще.

Если главный редактор не в состоянии улучшить тексты своих журналистов, непонятно, почему в названии должности присутствует слово “редактор”. Улучшение должно быть очевидно автору

1. Что самое главное должен читатель узнать из вашего текста? 2. Что в вашем тексте заставит читателя прочесть приятелю отрывок вслух? 3. Что вас удивило, когда вы собирали материал? 4. Есть ли в тексте короткая история, отражающая суть текста? 5. Есть ли у меня образ, раскрывающий суть текста? 6. В чем конфликт? 7. Как повлияет то, о чем я пишу, на моих читателей? (Ответ на вопрос «Ну и что?».) 8. Что, собственно, произошло? 9. Зачем кому-либо читать этот текст? (Еще один ответ на вопрос «Ну и что?».)

Что же касается управления, на мой взгляд, мотивированные люди в нем не нуждаются, а если предприятие набирает в сотрудники хомячков, в 18:00 с топотом проносящихся по лестнице вниз, никакой менеджмент его не спасет.