Читать книгу: «Миражи и маски Паралеи»

Сумерки второй жизни Нэи

Откровения зануды-отца

Утреннюю радость совместного пробуждения сменила неотступная тревога. Она охватывала сразу же, как только Икринка полностью входила в обладание своим телом после ночного отрешения от него. Её наблюдал доктор Франк, спокойный, добрый, всегда свежий. От него словно бы веяло прохладным горным озером, чьё излучение он приносил на своей коже в медицинский отсек, так как по утрам он купался и делал это в любую погоду, исключая сезон дождей, когда всё раскисало. Когда бы она ни пришла, а приходила она относительно редко, очевидно немолодой доктор сиял юношеским оптимизмом и утренней бодростью. Её привозил сюда Антон на скоростной подземной дороге. Франк помещал её в прозрачную капсулу, и она спала, а он включал нужную программу исследования, после чего обсуждал полученные результаты с Антоном. Едва прозрачная крышка открывалась, она просыпалась, и это было всё. Иногда Франк показывал записи в голографическом масштабе, где она видела, как шевелится и живет внутри неё не рождённое дитя. Антон смеялся и говорил, что он чудесный, но она, видя головастого и полупрозрачного эмбриона, ничего не чувствовала, кроме нежелания его видеть и удручающей тоски.

Однажды Антон привёз её к вечеру. На сей раз Франк удивил Икринку своей не то печалью, не то усталостью, так не похож он был на утреннего бодрячка – старичка. Хотя и стариком он не казался, но так называли его все на базе, а был он крепок и гладок лицом, не считая густой седой шевелюры. Антон говорил ей, что он всех тут старше, и лет ему много, очень много, столько, сколько люди на Паралее не живут.

– Вас кто-то обидел? – спросила Икринка, наблюдая не типичное для него опущение уголков всегда улыбчивого и не старого, а сочного рта.

– Обидел? – переспросил он, – можно и так сказать. Судьба, наверное.

– А что она вам сделала?

– Да жизнь мою обрушила, всё, что её наполняло, в прах развеяла. И это не метафора, а буквально. Бывает, так накатит – плачу, когда никто не видит. Да ведь ничего не происходит просто так, и сам я несу вину за всё, за собственную неправедность.

– Неправедность? Это вы-то неправедны?

– Да зачем тебе и знать об этом, душа ты моя светлая. Только знай, что всё, что терпит человек, он заслужил, поскольку сам он творец своих несчастий, да не каждый хочет это признать.

Икринке стало его жалко. Она знала историю доктора от Антона.

– Разве мужчины плачут? – спросила она, – Стыдно.

– А я и не мужчина, я старик. А старику можно и поплакать. Как и женщине.

– Я никогда не плачу, – сказала она, – и не плакала даже в детстве. Только, когда мамы не стало. Но давно.

Доктор поставил перед ней блюдо с ягодами.

– Выращиваю специально для моих любимых девочек, в горах, – сказал он.

– Девочек? – переспросила она, – Где же тут девочки?

– Ты и Нэя.

– А, – презрительно бросила она и отодвинула ягоды. – Нэя, да. Когда бы я ни пришла к ней, она ест. Толстая стала. Она и вообще-то не была стройной, а теперь подурнела, – в словах Икринки была злость на Нэю, и доктор это уловил. Но ничего не сказал. Он отвлекся от неё, переключился на Антона, они принялись обсуждать мало ей понятную тему о развитии ребенка. И тогда она решила найти отца.

Она направилась в сторону его жилого отсека. Отсек этот находился рядом с совещательным холлом. Именно так его называли в подземном городе – «совещательный холл». Он имел впечатляющие размеры, там стоял аквамариновый стол – кристалл похожий на бассейн, в котором были спрятаны их хитрые компьютеры и прочая связь с внешним миром. Там и был их штаб. Последнее время Икринка часто приходила к отцу в штаб. Она любила там бывать. Забавляло совсем по-детски эхо, отражающееся от пустынных углов и полированных стен огромного помещения. Было здорово садиться в голубое и прозрачное кресло и глядеть в зеркальную синюю поверхность стола, похожего на подиум, а он у них назывался ЦБС – центральный блок связи, в процессе его удивительной работы. Следить за непрерывным мерцанием знаков, цифр, линий и объемных фигур непонятно чего, и даже удивительные картины возникали в многомерном экране. Это была очень удобная возможность отвлекаться от того, что говорил отец, сохраняя серьёзное и внимательное лицо. Он убеждал её заняться своим развитием, чему и способствует учёба, даже если кажется ненужной, она не дает мозгам спать, пребывать в дреме.

– Иначе, – говорил он, – ты будешь очень скоро не интересна Антону. Если бы ты попала на Землю, ты сразу обнаружила бы своё убожество в развитии по сравнению с девушками Земли, своими ровесницами. Ты редкая красавица, – признавал он. – Ты, как и мать, уникальное порождение этой планеты, мало изученной, но ты неизбежно будешь выглядеть недоразвитой, что естественно. Человек, отказываясь от непрерывного развития, обречён на обратный процесс вспять, на деградацию, потому что всё движется, хотя и в противоположных часто направлениях. А что ты? Ты тёмный дикарь. Твоя мать тоже не хотела ничего, кроме как извиваться своим, пусть и бесподобным, но присоединенным к голове без содержания, телом. В природной красоте не было ни капли её заслуги личной. Выставлялась перед озабоченным сексуально стадом холёных животных… – И он замолчал. Но вскоре продолжил через определённое усилие, – Кромешное падение такой уникальной женщины…

– В чем же и уникальность, если она была непроходимо глупа?

– Она не была глупа, но выглядела таковой, играя в игры дураков.

– А ты, – спросила Икринка не без издёвки над ним, – скучаешь по её красоте? У неё одна грудь чего стоила! Я же видела её изображение. Красивых лиц много, а вот фигурка у неё была – идеал ваш земной явно до него не дотягивает. Не нашёл ей замену?

Он долго молчал, понимая её желание поиздеваться, но, все же, сделал вид, что не въехал в её отношение к себе.

– Да, – ответил он серьезно и спокойно, – очень скучаю по ней. И знаю, что такой больше не встречу нигде и никогда. Не о груди я, конечно, а о маме твоей.

– Конечно, и я не о груди. Да к тому же Нэя такая… все пялятся. Тебе не стыдно иметь вместо утончённой мамы, которую ты назвал глупой, такую женщину, которая выставляет всем на показ свое молочное вымя?

– Это пошло! Не шути так. – Он не изменял своему спокойствию, – мы говорим о тебе. К красоте привыкаешь, а если перестаешь уважать ту, кому она принадлежит, то и красота уже ничто.

– Я понимаю. К красивой женщине у всех масса претензий. Хороша? О да. Но, видите ли, она хозяйка никакая, она любит смеяться по пустякам, она, ах ужас, легкомысленная особа! А девушке всего-то восемнадцать! Дедушка говорит, что они забыли те времена, когда люди устраивали яркие праздники, где славили весёлых и гармоничных Богов, которых любили и считали себе родными, ждали их, поскольку они обещали им будущую встречу. Люди наряжались, усыпали центральные площади цветами – единственная жертва, которую принимали их добрые Боги, цветы и любовь открытого сердца – любовь к окружающему миру и к другим людям. У каждой семьи была собственная небольшая цветочная плантация, и часть выращенных цветов необходимо было пожертвовать Богам. Паралея утопала в цветах, дома, парки, улицы. На таких многодневных праздниках люди искали себе пару и влюблялись, веселились и раскрепощались, устраивали совместные пиры. Дедушке удалось прочесть об этом в древних книгах, они где-то хранятся, но скрыты от большинства людей. Старые Боги отринуты, поскольку они были Богами справедливости, дружбы и добра. А какие праздники есть сейчас? Какая любовь и открытые сердца? Как красивая девушка, хуже её и нет. А вот если она никакая и в переносицу себе глядит, и говорит одно слово за целый день, то да! Все достоинства перечислят. И хозяйственна она и умна, лишнего слова, не подумав, не скажет, а глупость очевидную в простоту характера обернут. А красивой девушке и ум в вину поставят, гордячка, скажут, не по месту своему. Знаю я всё это. Только думаю, что если Надмирный Свет дал красоту кому внешнюю, то и душа у такого человека светлая. А тёмная душа лишит света любой лик.

– Напевы Хагора? – спросил он, – он хорошо напитал тебя своей мудростью. Только ум его – ум отвлечённый.

– Может, и отвлечённый. Только он меня воспитывал со своим отвлечённым умом, кормил, стирал, покупал одежду, в школу провожал, играл со мною. В то время как другие, во всем совершенные, были вроде и не при делах.

И все его речи были столь же безрадостны ей, но она упорно продолжала к нему ходить, чтобы всё выслушивать, не делая при этом ни малейшего порыва к великому преобразованию своей якобы тёмной души. Словно ей было важно напитаться отвращением к миру через нелюбимого зануду отца, потому что Антон препятствовал в том смысле, что через него она этот мир отринуть не могла. А напротив. Он не отпускал её, даже когда молчал. Антон и был центром мира, его смыслом. А отец был тем, что её выталкивало и подталкивало к Хагору. Хагор ждал её решения. Как только она всё решит, он вызовет Зелёный Луч.

К отцу нельзя было прийти без его вызова. Но у Икринки был универсальный код доступа во все помещения, который он ей дал. На подземной базе не все входы и двери запирались, но все знали, куда можно, а куда и когда нельзя входить. У них были очень сложные внутренние взаимоотношения, ей непонятные и малоинтересные. Внешне казалось, что всё просто, но очень сложно в действительности. Поэтому он и дал ей для удобства маленькую пластину, похожую на золотую, может, и золотую. Она и открывала ею входы на поверхности в сам «ЗОНТ» – «Зеркальный Лабиринт» и те дверные панели, которые были на верхних уровнях помещений «ЗОНТа», обычно закрытые, во избежание проникновений посторонних лиц. Но она никуда не лезла без необходимости, только к отцу. Когда он был у себя, то на его панели горел зелёный треугольник, и она входила. Он её кормил и нудно зудел в уши свои ненужные назидания и свою ей ненужную, чуждую философию жизни. Она ничуть его не уважала и не боялась, в отличие от его почтительных подчинённых.

Лучше бы она не приходила

И в этот вечер она пришла как обычно. Она увидела, что вход в его жилой отсек помечен синим значком, то есть там никого, а на панели в ЦБС светился тот самый зелёный треугольник. И там мог находиться только отец. Если шло совещание или их сбор, значок становился красным, и тогда она не входила, чтобы не мешать их скучным и непонятным совещаниям. Она неплохо изучила язык, на котором они говорили в подземных уровнях, но в своём совещательном холле они употребляли язык, насыщенный неизвестными понятиями и отличный от языка бытового общения. Они собирались все за этим огромным столом. Он сверкал и казался налитым водой, которая на самом деле являлась каменной. Нашпигованный хитроумными и невероятными особенностями, кристалл мог превращаться весь целиком в нужный им сектор планеты, любой ландшафт, обзор спутников Трола, и даже открывать космические бездны. Он имел сложное внутреннее пространство в несколько уровней, и в каждом что-то было. Но в спящем своём состоянии он напоминал некий подиум, подобный тому в «Мечте» у Нэи, где дефилировали её задаваки на тонких ногах и плоскогрудые. Впрочем, этот их недостаток с лихвой компенсировала грудастая хозяйка. О Нэе она думала с неприязнью. Её связь с отцом ни для кого не была уже тайной, а со стороны Нэи едва ли не демонстративной. Так происходило вовсе не потому, что она такой вот предосудительной связью гордилась перед местными, которых всё же сторонилась, а как бы считала себя избранницей высших существ и не брала в расчёт сплетни и осуждение окружающих. Но понятно, знала о наличии так называемых «высших существ» лишь Икринка, не считающая их таковыми. А прочие обитатели ЦЭССЭИ и знать не знали о пришельцах, скрытых в глубине планеты. На поверхности они от прочих людей ничем не отличались.

В жилом отсеке отца не имелось ничего интересного, кроме обширной постели с пушистым пледом, точно таким же как у них с Антоном, похожим на пушистое крыло гигантской птицы, – лёгкий и невесомый, но очень тёплый. Ещё на стенах висели забавные картинки, с одной стороны однообразные при первом взгляде на них, но на самом деле с разными изображениями всевозможных фантастически хорошеньких и пёстро одетых девушек. Всякая из них напоминала Нэю, и кто был художник, повёрнутый на её любовании, Икринка не знала. Не спрашивала даже, умышленно их игнорируя при отце. Но одна картина, та что украшала спальную комнату, вызывала даже не восхищение, а то, что повергало её в состояние отрешённости от реальности. Ради неё Икринка и ходила сюда. А так – хитроумная сантехника, массажный восстанавливающий душ, маленький домашний робот, и прочая скучная техническая дребедень.

Она села на постель и уловила запах своих духов, подаренных Нэей, но сама Икринка их давно забросила. Ничего не подумав даже на этот счёт, она уставилась на картину, полностью отвлекающей её от того, что было вокруг. Там была изображена мама. Но она никогда не видела её такой счастливой. Мама сидела в лодке, вокруг неуловимая по цвету речная вода, каковой она и бывает в действительности, нарисованная прозрачными мазками. Даже не верилось, что это краски, а не настоящая вода. От неё шла прохлада как от воды подлинной. И из этой прохладной и прозрачной глубины поднимались на поверхность, раздвигая водную упругую плоть, мерцающие белые бутоны, розовеющие там, где они были открыты. Платье мамы струилось как вода, а тело просвечивало, как и сама Икринка в том платье, которое приводило в трепет Антона, но сейчас заброшенное давно. С выпирающим животом выставляться? Невозможно. Грудь мамы, абсолютно нагая, бесстыдно сияла в глаза дочери, но с другой стороны, это ж была картина, а не живая мама. Поэтому она сосредотачивалась на мамином лице. Икринка не любила грудастых женщин и считала такой вот избыток женской природы отталкивающим. Свою же грудь она терпела просто потому, что такова была данность, страдая раньше, когда она начинала расти в подростковом уже возрасте. Но если Антону нравилось, пусть радуется. Лично она обошлась бы без неё, но природе не прикажешь, с ней не закапризничаешь как с дедушкой или бабушкой.

– Зачем это уродство вырастает у девушек? – спрашивала она у бабушки.

– Но ведь это красиво, – отвечала бабушка.

– Да ты шутишь! Это же насмешка твоей Матери Воды, про которую ты мне рассказывала, что она дала своим дочерям себе подобную плоть, полупрозрачную, чистую и способную утолять жажду. Я её раньше любила, а теперь, когда выросла, что она надо мною натворила? Стыдно с этим жить!

И старалась носить туники просторнее, чтобы не облегали в районе груди. И когда впервые увидела Нэю, выставляющую грудь через совсем прозрачные вставочки и кружевные сеточки и то, как ей подражали её девчонки, тоже выставляющие свои плоские груди с острыми сосками, Икринка была поражена стыдом за них, но им-то хоть бы что. Они будто и не замечали взглядов тех мужских особей, которые стремились к ним туда мысленно залезть целиком.

Она сказала себе, – Хм! – подражая отцу, и подумала, вот почему он не забывает о маме. Кто был творцом картины, она не знала и никогда не спрашивала у отца. Почему-то не хотелось и знать. Хотя разгадка лежала на поверхности, вернее, она была в самой маме, в её позе, в её счастье, которого она никогда не проявляла рядом с отцом.

База землян являлась скучнейшим местом в её глазах. Тут сновали одинаково одетые люди с неинтересной ей деятельностью, малопонятным языком, насыщенным техническими терминами, и глубокого смысла их языка ей совсем не хотелось постичь, как ни переживал по этому поводу папочка. Их премудрость вгоняла её в сон. Достаточно и тех слов, которыми она ловко управлялась в процессе общения с ними всеми. Любовные слова, выученные с Антоном, использовались только для домашнего пользования. Она с усмешкой вспоминала свои девические представления о том, насколько волшебным казался ей скрытый мир с прекрасными землянами и их тайнами. А сейчас они мало интересовали её, как и их тайны.

Лучшими из всех, кто и жили в подземном городе, были Антон и Артур. Ещё, пожалуй, Олег. Если бы не приступы его угрюмости. Но последнее время насупленное лицо и поведенческая отстранённость стала скорее его нормой, он даже Икринке перестал улыбаться. Сама же она всё чаще погружалась в безразличие ко всему, даже к Антону. Франк пичкал её какими-то шариками. Зачем? Она не слушала его объяснений. Надо ей и ребёнку. И всё. А все его лекции пропускала сквозь себя как сквозь пустоту.

– Всё не так, – думала она любимой присказкой дедушки, – всё не то, что я думала. – Живот приводил её в отчаяние. И всё чаще она отпихивала Антона почти с ненавистью. Он был во всём виноват, и эта любовь, – лучше бы её не было! Но он смиренно нёс крест своей любви к ней и никогда не обижал, периодически делая попытки любить и ласкать её, как и прежде. Иногда она позволяла, а иногда и нет, даже видя, что он страдает от невнимания. Нэя внушала ей, что она не имеет права лишать его любви даже сейчас, объясняя, что это нужно и ребёнку тоже. Он питается любовью родителей, уверяла её вечная дурочка. Но Икринке, поскольку её одолевали тягостные раздумья, нравилось, что и Антону тоже плохо.

– Я не хочу ребёнка, – капризничала она, чем приводила его в отчаяние. Даже её красота как бы размылась в ней.

– Это от того, – говорила Нэя, – что ты отдаёшь свою красоту ребёнку. А когда он родится, красота к тебе вернётся и лишь удвоится.

Икринке было удивительно, почему Антон не перестал любить её и желать. И опять Нэя – наставница говорила ей:

– Ты счастливая, и он любит тебя по-настоящему. А если бы любил для себя, то отношение было бы иным.

Несмотря на брюзжание отца, она чувствовала, что это продиктовано его тревогой за неё, что не было ей привычно. Ведь ей казалось, что он никогда не любил её. И она в первое время своей жизни здесь не встречала с его стороны ничего, кроме его вечной отстранённости и некой непонятной печали при взгляде на неё.

Войдя в холл, благодаря своему золотому коду доступа, она, пока дверь бесшумно не вошла в стену, первый миг не сразу поняла, что она увидела. На синей поверхности стола в синем платье сидела Нэя, и ноги её были открыты до самых бёдер. Платье было задрано, а папенька массировал её узкие ступни и смеялся столь непривычно для Икринки, как мальчик, радуясь своей дурочке, как никогда не радовался ей, своей дочери, или её матери, насколько она помнила. Хотя помнила она немногое, но абсолютно всё и в деталях. В смехе было нечто несообразное с ним и нелепое для неё, привычной к совсем другому его облику и поведению.

Нэя была похожа на фею, сидящую на поверхности воды, не могущую утонуть из-за своей лёгкости. Но Нэя-то лёгкой не была. Чего стоила её мясистая грудь, которую она вечно выпячивала и открывала своими декольте. И все туда старались заглянуть. Как неловко было Икринке стоять около Нэи, если рядом находился и Антон, когда Нэя их встречала в лесопарке и лезла общаться, бросалась к ним как к родным. Часто и таскалась за ними по дорожкам, не желая гулять одна. Она неумолчно болтала, смеялась и привлекала всегда внимание других своей пестротой, своим показным весельем, своими камнями, которые выставляла всем на глаза, чтобы все видели, кто она и какая она, нарядная, забалованная щедростью и любовью. Ей уступали дорогу, смотрели вслед, она разгоралась румянцем, возбуждалась нездоровым оживлением. В её браваде было что-то и наигранное, болезненное даже, но Икринка её нисколько не жалела. За что бы?

Первое время она не понимала, почему Нэя не прячет свою грудь, как делали женщины в их провинции, в складках туники, в излишнем объёме одеяния. Но здесь никто не носил туник, а одежда была облегающей у всех, здесь никто не страдал комплексами, даже толстухи или нескладные сами по себе женщины и девушки. Если земляне были безупречны все, своей физической выправкой и ростом, о местных такого сказать было нельзя. Но здешние люди не считали себя такими же, как те, кто жили в провинции, и даже не такими, кто жили в столице. Они вели себя уверенно, и на лицах их была будто печать избранности, что они причастны к миру совершенства. Так что Нэя на их фоне, действительно, имела все права выставляться. Настолько она была всех лучше. Если объективно. А у Икринки как раз и не было объективности отношения к бывшей подруге.

Когда река течёт вспять…

– Ты сидела у реки с книжкой на коленях. На тебе было алое платье. О ком ты мечтала? Ведь ты всегда была мечтательница. Не о том ли, у кого шрам на лице? Сознайся, что он был предметом твоих мечтаний?

Нэя удивлённо заглядывала ему в глаза, стараясь понять, шутит он или нет?

– У него не было шрама тогда. Его за красоту и взяли в театральную школу. Его любили многие девушки, а я была совсем глупой, маленькой, как ты и говорил. Я ничего ещё не понимала. Алое платье я сшила сама. Из дорогого маминого платья перешила. А все смеялись над моим платьем, говорили, зачем ты такое надела? Я сделала открытый вырез, – плечи, руки были видны. На рабочей окраине так никто не одевался. И ткань была воздушная, на чехле. Одна тётка мне кричала: «Мало бабка тебя бьёт! Привлечёшь к себе внимание кого не надо»! А я ей: «Бабушка никогда меня не бьёт»! Правда, бабушка таскала меня за волосы за проступки, и я обычно сильно визжала. Вот соседи и думали, что она меня бьёт.

– За волосы? – спросил он, – Добрый звездочёт Ласкира тебя обижала?

– Я не слушалась. Своевольничала.

Он погладил её по волосам, будто бы только что она терпела бабушкину взбучку. – Мне кажется, что ты была ангельским ребёнком. Как она могла?

– Когда мы резко обеднели, она стала нервной, но всегда жалела, плакала потом.

– А та, в кудряшках, что потом к тебе подсела, Эля? Я её помню ещё с тех времен, когда она воровала пирожные в ресторане, набивая ими сумочку. Я тогда подумал, ведь пирожные дешевле испорченной сумочки.

– Сумочку подарила ей Ифиса. Эля бедствовала, ей не хватало денег на изысканные сладости. Да и потом. У неё была несчастливая жизнь в дальнейшем. Представь, прежде чем она привыкла к тому мутанту, что пришлось ей перетерпеть! Она попала к Чапосу из рук какого-то сектанта. И за своё спасение, за последующее ласковое обращение она и полюбила Чапоса. Она никогда не рассказывает о своём прошлом. Слишком страшно, я думаю. Сейчас её все осуждают, но она добра и не глупа. Только плохо воспитана, конечно. Она пришла недавно вся заплаканная: «Нэя, я полюбила, но зря! Он сказал, что скоро покинет ЦЭССЭИ, но меня взять с собой не может. И если честно, не хочет. Я ему нужна только как болеутоляющее средство от прошлого, а там, на Родине, его вылечат от прошлого». Она спросила у него, где твоя Родина? И он указал на небо. Она восприняла это как глумление над собой. Но ведь он сказал ей правду. Ты тоже никогда не жалеешь меня. Иногда ложь – милость, а правда – жестокость.

– Я не мог забыть твои босые ножки, настолько красивые… Ты пребывала в той самой фазе, когда девочка-подросток вот-вот станет взрослой девушкой. Мне было очевидно, я увидел нереальное чудо. Ты думала, что тебя никто не видит, задирала подол и обмахивалась им от духоты. Я ждал, что будет, когда ты поднимешь платьице повыше? Думал, что там какие-нибудь кружева, но там… – и он задрал её синий подол, – Ты ведь не могла предположить, что кто-то видит тебя, а разрешающее усиление оптики такое, что я мог бы рассмотреть даже волоски на твоей коже. Увидев подобное девственное сияние, я даже забыл, где я и чем занят… Настолько боялся, что кто-то сумеет меня опередить, что сразу же отправился туда… – Рудольф прижался губами к её ступням. Нэя, смеясь, пыталась высвободить ногу. Ей стало неловко от его избыточной искренности. Отсутствие нижнего белья в те времена, на что и намекал Рудольф, и что его умиляло, было постыдно ей и теперь. Они экономили на всем, и бабушка уверяла её, что нечего носить белье в жару, его надо беречь для прохладных дней, она ещё маленькая, и никто не увидит, что под платьем нет ничего. Впоследствии она научилась шить себе всё, используя любой лоскуток.

– Жара ужасная стояла… – сказала она в своё оправдание, что не было правдой. Бедность всегда пытались скрыть, зачастую безуспешно. Бедность никого не объединяла, за бедность презирали, её стыдились. И Нэя стыдилась бедности до сих пор, даже прошлой. Она знала, что Реги-Мон в те времена искал себе богатую невесту, и на намёки соседей на красоту Нэи он как-то и сказал одному приятелю: «С красотой спишь лишь одну, другую ночь, потом к ней быстро привыкаешь, а если голодный, то перестаёшь и замечать, а с деньгами живёшь всю жизнь тепло и удобно». И даже умный Нэиль не раз с презрением говорил о девушках бедных кварталов как о потрясающем убожестве, а что он имел в виду при этом, не пояснял. Она была убеждена, что за бедность человека презирают всегда.

– Я помню, как я смотрела на реку, в небо, и не могла отделаться от ощущения, что кто-то следит за мною. Но как такое могло быть? Я думала, что это издержки обучения актёрскому ремеслу, когда всюду воображаешь себя на сцене.

– Знаковый мост, – сказал он, – пункт наблюдения. Ты, наверное, удивишься, но на мосту, помимо меня, бывал и ещё один наблюдатель. Он и не таился, поскольку был уверен, что ты достанешься ему. Вот его наблюдение ты и чувствовала. А меня как же могла ты почувствовать, если я появился там несколько позднее?

– Чапос? Нет! Я не могла его чувствовать, я никогда не была настроена на его волну! Мне казалось, что тот взгляд был из моего будущего. Я ощущала восторг и предчувствие чего-то необыкновенного, что произойдёт в моей жизни. Да.

Именно в тот момент и открылась панель входа, и вошла Икринка. Поняв всё, она не ушла, а вызывающе осталась стоять, глядя на них.

Икринка не могла и представить, какие фантазии и причуды одолевают её совсем не юного отца. Он специально усадил Нэю на их суперкомпьютер, и она отразилась в его холодной и зеркальной поверхности, не ведая перед ним никакого стыда. Она могла стесняться прошлой бедности, доходящей до позорной экономии на всём, но за саму себя она не стыдилась никогда. Она считала себя совершенством, времена подростковой неуверенности остались в далёком прошлом, как и жалкая бедность, радующаяся любому лишнему лоскутку, сэкономленному на заказе щедрой клиентки.

Вот какой разговор предшествовал незваному вторжению рассерженной дочери.

– Разве тут не ваш священный Центр? – спросила Нэя.

– И что? Мы можем его осквернить? Чем? Да что может в чреве Трола быть священным? Один чудак Франк с его склонностью к аутизму мнит, что живёт в какой-то священной горе, а тут творилось такое… Люди, обуреваемые скукой, подземной тоской, отчаянием от удалённости, и никто не дает никаких гарантий возврата, способны на разное. Мы-то здесь понимаем друг друга, и поэтому все покрывают всех. Нам же надо выживать.

Он включил ночное небо, и пространство стола – экрана засветилось. Оно превратилось в зелёную реку, и эта миражная река текла, струилась вдоль берегов и игрушечных по своему масштабу строений на них. Она узнавала свои родные места детства и юности, мост… Нэя засмеялась, ей нравилась странная игра! Он стащил платье с её плеча, – Есть выражение, не войти в одну и ту же реку дважды. А я хочу туда войти. В тот самый день, когда ты была в реке…

– Сам же говорил, что тогда я была маленькой ещё. Или ты хочешь, чтобы я напомнила тебе Гелию с картины?

– Нет!

– Я лучше?

Он ей не ответил. Обидевшись его нежеланию отвечать, Нэя стала выдергивать ногу из его руки, но он не отпускал. На чёрном потолке сверкали россыпи голографических звёзд. Мираж неба отражался в миражной реке. Река струилась зеленоватым мерцанием, освещая синее платье Нэи, ставшее серебристым от странного освещения потолка. Смеющееся счастливое лицо тоже казалось миражом. Она видела своё отражение в его восхищённых глазах как в зеркале, и это отражение было прекрасным. Чтобы отомстить ему, она сделала попытку слезть с волшебной поверхности, но Рудольф не дал, останавливая её. Сидеть же было жёстко и холодно.

– Я не хочу тут. Пусти… – она продолжала его отпихивать, вызывая желание нужного ей накала, и сама увлекаясь необычностью предстоящей любви в огромном полутёмном холле, с эхом по далёким углам, на миражной поверхности реки. Она тянула время, думая впоследствии, что могла бы увидеть Икринка, если бы не это затягивание любовной игры? Подобное зрелище, ни для кого не предназначенное, кроме них двоих, – такое обнажение сокровенного было бы невозможно и пережить…

– Впервые я увидел тебя, сидящей на берегу, на брёвнах разобранного старого моста.

– Так ты стоял на большом мосту? Вначале я думала, что там стоит Чапос… ты случайно забрёл на нашу окраину?

– Нет. Я пришёл туда именно к тебе.

– Откуда же знал, что я там живу?

– Видишь эту реку? Это изображение в режиме реального времени. Это не запись, а то, что происходит там сейчас. Ты не поняла? У нас невероятные возможности наблюдать за любым уголком планеты. Везде.

– А где же были твои колоссальные возможности, когда ты не сумел найти меня? У Тон-Ата?

– Да я и не искал. Так, пошарил немного по округе, а потом и забыл о тебе.

– Врёшь! Искал. И не забыл.

– Та цветочная нирвана, к сожалению, нашему обзору недоступна.

– Зачем тебе теперь цветочные плантации?

– Надо. Архипелаг при тех наработках, какие у нас уже есть, скоро будет ликвидирован, не как страна, конечно, но как паутина Обаи.

– Я не видела там никакой паутины.

– Ты и сама в ней сидела. Ты была пленница своего старика. Но вот зачем ты ему была нужна? Даже Эля, которую ты жалеешь, счастливее тебя. В том смысле хотя бы, что у неё остались дети, был муж, и была любовь, пусть и временная. А что было у тебя? Кроме твоих цветных снов? В женской своей жизни ты ещё дитя, ты живёшь жизнью женщины всего два года. Тебе не горько за утраченную впустую юность?

Она поняла, что задела его больное место, вспомнив про цветочные плантации. И он отомстил, кольнув её сейчас. Она обиделась по-настоящему и решила слезть с возвышения, уйти из холла, не дав ему возможности экзотического плавания вместе по миражной реке. – Ты злой!

Рудольф схватил её за подол, потянул к себе, тонкая ткань натянулась.

– Не хочу любить такого злого! Ты постоянно портишь мне платья! Пусти!

Рудольф целовал её ноги, потом каждый палец в отдельности. Ласка была особенной, родной, – Давай представим, что ты согласилась отправиться со мною в тот день на далёкий пляж. Вечереет, а вода особенно тёплая и бархатная, ты это чуешь? Тебе приятно ощущать, как я прикасаюсь к тебе сквозь воду? Будто она тоже одушевлённая…

– Да… – шептала она, тая от ответной нежности.

– Мы с тобой вот тут… – и он перевёл обзор на Дальние Пески. Увеличил изображение. Нэя оказалась сидящей на песке, вокруг неё простиралось во все стороны изображение той местности. Подвижная река казалась по-настоящему глубокой, песок сыпучим и мягким. Но сидела она на плоской поверхности.

– Я научил тебя плавать. Мы устали и присели отдохнуть на песок, – он притянул её к себе. – Чтобы ты мне ответила, если бы я сказал тебе: можно я тебе поласкаю?

– Можно… – прошептала она, погружаясь в игру.

– Ну, нет. Ты бы так не ответила. Ты стала бы ломаться и сказала бы: пошёл прочь от меня!

– Разве бы я смогла?

– Но ведь ты именно так и сказала, когда я предложил поучить тебя плаванию.

– Потому что вокруг были люди. А тут мы одни…

– Хорошо. Можно я прикоснусь к твоей груди?

– Зачем?

– Чтобы слушать твоё сердце…

– Какое же у меня сердце?

– Славное и доброе у тебя сердце. Нежное и чувствительное…

– И ранимое тоже. Ты больше не будешь меня обижать?

Вместо ответа он приник к её груди, сползая губами ниже, – А войти в тебя мне позволительно?

– Прямо здесь?

– Да. Вокруг же никого…

– Ты забыл, что в то время я была нетронутой девушкой? Как же я могу тебе это позволить?

– Позволь лишь прикоснуться губами…

– Мне было бы очень стыдно так поступить…

– Перед кем стыдно?

– Вообще стыдно. А перед кем, не знаю. Тогда я бы точно не позволила тебе такого… А ты смог бы преодолеть мою стыдливость тем, что схватил бы меня в охапку и совершил то, к чему стремишься и теперь?

– В охапку? Через подавление, что ли? Да ты с ума сошла!

– Разве ты так не поступал?

– Да когда?

Она молчала, поняв, что поломала такую нежную и трогательную игру.

– В спальной комнате Гелии ты ведь усыпил меня…

– Чтобы ты не орала и не привлекла внимания того сборища, – ответил он и отодвинулся от неё, – ты же сама хотела, даже требовала близости, а я, понимая всю её несвоевременность, всего лишь пошёл тебе навстречу. И всё равно ты кричала, потому что тебе было больно, а препарат был очень слабой дозировки. Не мог же я полностью отключить тебя, чтобы любить куклу…

– Мог бы и не вспоминать такое… – она возбуждённо зашептала, пытаясь вернуть его в русло игры, из которой он пытался ускользнуть. – Ты был такой большой, и всё было настолько большим, что я боялась… я ведь не сразу смогла привыкнуть к тебе… а теперь всё в тебе кажется мне шедевральным, необыкновенно-восхитительным. Да так и есть… я обожаю тебя, всё в тебе… а его особенно… – в признание, вроде бы, и прозвучавшее с некоторой долей пошловатой непристойности, она вкладывала столько любви и личного творчества, не заморачиваясь поиском подходящих слов, что сама же и пьянела от них, – чтобы ты знал, я каждый раз умираю от блаженства, когда ощущаю его в себе, а оживаю после всего со слезами, что всё закончилось и на этот раз…

– Тут холодно, – сказал он вдруг. – Давай, я тебя провожу домой. Тебе необходим отдых, и ты уже несколько не такая, какой была несколько месяцев назад. Не стоит нам увлекаться прежними безумствами. Ты меня понимаешь? Иначе это может привести к нежелательным последствиям. Разве Франк не предупреждал тебя об этом?

– О чём? – она придвинулась к нему и слегка потёрлась головой о его шею.

– О соблюдении необходимого режима.

– Ты невозможно обидчивый. Помнишь, как в тот день, о котором ты же и напомнил, ты хотел накинуться на Нэиля? Мне стоило немалых усилий, чтобы успокоить его. Он был такой бешеный, когда его задевали… И зачем я сама о нём вспомнила? – Её губы задрожали. Он прижал её к себе, не желая ссориться из-за игры, вышедшей из-под контроля.

– Я закинул бы его на другой берег, на плот к тем тёткам! – и он засмеялся. – Твой брат даже не подозревал на кого хотел посягнуть!

Дела были уже давние, все раны зарубцевались, все глубинные и травмированные пласты закрылись с неизбежностью, и только песок пляжа перекатывался своими виртуальными песчинками под нею, а она не ощущала его движения и вещественности. На кого теперь обижаться? Если в той истории пострадавшими оказались все. В том числе и неверная Гелия, не умевшая выбрать того, кто был ей по-настоящему дорог, и отстранить другого, кого терзала своей же неспособностью такого выбора.

– Почему ты не захотел найти меня после того, как Нэиль тебя прогнал? Почему сразу же забыл обо мне? Ведь ты не узнал меня сразу, когда увидел пару сезонов спустя? Придумал, что я похорошела, и ты не узнал. Не узнал, потому что и в голове не держал. А я все эти тёплые сезоны приходила на тот пляж и ждала тебя… смотрела на мост. Но там стоял только Чапос, да и то иногда… Или ты любил тогда Гелию? Скажи хотя бы теперь, что я лучше, чем она. Всегда была лучше.

– Если бы я понимал это тогда, всё было бы по-другому. И у меня. И у тебя.

– Я лучше?

– Дай мне обещание, что прямо сейчас ты откроешь мне свою тайну. Хотя эта тайна скоро уже не поместится в твоих платьях… – он давал понять, что игра в прошлое завершена. Он очнулся и внезапно остыл, как бы устал, лучезарность глаз сменилась обыденным их выражением. Будто она зашла к нему не ко времени, а он всё ещё продолжает обдумывать то, что она и прервала своим непрошенным приходом. Иногда ведь бывало и такое, пока она не выучилась не соваться к нему тогда, когда он её не зовёт. Это же был совсем не тот Рудольф, который когда-то подходил к ней в этой самой реке, предлагая на свой странный манер искреннюю симпатию со скорейшей перспективой её преображения в любовь… Но та река давно сменила и обновила свои воды, как и песок полностью поменял расположение всех своих песчинок, а иные из них унесло ветром и водой неведомо куда. Так и лесистые заросли по берегам неисчислимое количество раз отцветали и роняли свои соцветия заодно и с листьями. Всё и давно уже было иное. Она положила руки ему на плечи, хотя ясно видела, что сегодня продолжения любви уже не будет. Она и не собиралась настаивать. Когда успокоится, сам позовёт. Не исключено, что так произойдёт уже завтра к ночи. Для изучения его особенностей времени у неё было достаточно. Только и она согласится не сразу. Чтобы у него тоже возникло раскаяние за свою капризную непредсказуемость. Даже если бы он и хотел, он не смог бы, просмотрев всю планету этим своим волшебным подземным оком, на котором она восседала голыми ягодицами, найти ей замену. Она единственная такая, одна на целую планету…

Смеясь, скрывая поднявшуюся из тех самых растревоженных пластов горечь, она ничего так и не сказала ему. Зачем ему её признание в том, что в ней живёт, пусть и не дышит ещё сам по себе, их общий сын? Если и так всё очевидно, а скоро станет очевидно и всем окружающим. Франк сказал ей, что будет мальчик. Рудольф не сможет теперь отказать ей и пойдёт в Храм Надмирного Света. Он же любит, он же не отдаст её на бесчестье…

И вот тогда-то и вошла Икринка. Она не увидела ничего, кроме их дурачества и распахнутого платья, когда Нэе пришлось сползти с возвышения кристалла. Рудольф выключил изображение реки. Поверхность стала ярко-синей, как и платье Нэи.

Стоя за закрытой уже панелью входа, Нэя ощутила запоздалый стыд и смятение, будто её уличили в низком постыдном деянии, которому нет прощения. Стены были звуконепроницаемы. Было тихо, но Нэя ясно понимала, что там за закрытой стеной бушует гроза. Никогда она не видела столько ненависти в глазах своей тихой и задумчивой подруги, хотя и отдалившейся от неё, но остающейся ей дорогой и близкой. И кому предназначена была ненависть? Одному Рудольфу или ей тоже?

Если ненависть сильнее жалости – приходит беда

Икринка видела только спину Нэи, закрытую платьем, но не надо было быть провидцем, чтобы понять, чем она была развернута к папеньке, каким своим оголённым непотребством. И этот полуседой дядя нахально и любовно сиял глазами и сжимал её узкую ступню, чуть ли не целуя. Нэя хохотала как умалишенная, отражаясь в зеркальной поверхности супер -делового совещательного рабочего стола, в котором и были запрятаны их чудо – техно – совершенства, мозг их подземелья. А она сидела голой задницей на драгоценной начинке управляющего центра подземного города! Даже Икринка не могла себе представить, что её учительница хороших манер на такое способна. Они могли бы их с Антоном многому научить, этот солидный дядя со своей голозадой и отнюдь не юной тётей. А ведь она и учила: «Позволяй любимому всё»…

Вот она тут и позволяла сама. Икринку словно толкнуло в грудь как тогда в детстве, столь чудовищной показалась ей эта сцена, хотя до эпизода из детства она и не дотягивала.

Он весь в её глазах был пропитан каким-то непотребством, и ненависть к нему, избыточная неизбывная окутала заодно и некогда любимую Нэю, которой она поверяла столько интимных тайн. Которая учила её своей диковинной науке жизни, но прощать ей её личного счастья Икринка не могла. И дело было не в Нэе, а в суровом и всеобщем тут отце, отнявшем счастье у того же Олега, но всё позволяющим себе. И дедушка рассказывал ей, как он карал её мать именно за якобы свойственную ей и врождённую порочность, за то, что она своим прекрасным существом вызывала у него, и не только у него, страсть вечно неутолимую. Но вот же позволяет он Нэе, пёстрой как птица джунглей, любое непотребство, ни в чём её не виня, а осыпая дарами и добротой, нежностью, которую и не думает ни от кого скрывать. Почему же с матерью её было не так? И она задыхалась от желания расколоть этот кристалл, осквернённый их играми, отражающий Нэю. Будто разбив отражение, она смогла бы уничтожить его, отца. Навсегда. Как звездолёт, в котором прилетел Антон, обещанный ей матерью, убил мать, ничего не испытавшую в своей короткой жизни, кроме игр в счастье в своём театре и гнёта небожителя.

Но искусственный чудо – интеллект нельзя было разбить ничем, его невозможно было так просто уничтожить, как легко это было совершить с человеческой жизнью.

Ещё недавно она спрашивала у него, – Почему ты не захотел, чтобы в детстве я жила тут?

– Где? На военной базе? Мама же не хотела жить здесь. Ей было скучно под землёй и в горах.

– Но сразу после её смерти?

– Но как бы ты тут жила? Здесь одни роботы и солдаты. Это же казарма, производство, лаборатории, но не дом для маленькой девочки. Ты должна была воспитываться среди людей на поверхности. Потом твои дедушка, бабушка, они образованные люди, много всего знают, а тут кто? Одни молодые штрафники и редкие исследователи, занятые только своим профессиональным делом. Чему бы они тебя научили?

– Объяснить можно всё. Сначала не было желания видеть меня рядом. Потом, да, я уже не хотела сама.

– Неправда. Я всегда хотел, чтобы ты была рядом.

– Не хотел. Дедушка прочитал в вашей книге, (Франк ему давал такую пластиночку, там можно было найти любую земную книгу), что желание это тысяча способов, а отсутствие желания – тысяча препятствий. Вот Артур, он немного и старше меня, а как управляет вашими тут штуковинами. Я бы тоже умела.

– Он жил и воспитывался в земном социуме. Здесь он только проходит службу. Здесь Армия, хотя и Космическая. Здесь нельзя было жить ребёнку без женщины.

– Почему ты не женился во второй раз?

– Да на ком тут?

– А Нэя? Почему не мог найти её раньше?

Он отводил от неё глаза, прятал их.

– Стыдишься, что с нею?

– Нет.

– Бабушка говорит, если бы у вас тут были женщины, у вас был бы рай. Были бы дети, цветы и радость. Как на поверхности.

– Нам нельзя. Тут не рай, а служба.

– А когда у Нэи будет ребёнок? Ты тоже выкинешь её в какую-нибудь провинциальную глушь?

– Не будет у неё никаких детей. И закончим это обсуждение.

– Да ты слепой что ли? Все замечают, кроме тебя! Она же растолстела вся. Поверхностный птичник кудахчет об этом давно уже.

– Я не собираюсь ни с кем обсуждать свою личную жизнь!

– Потому что тебе стыдно?

– Нет. Но я не так воспитан.

– Зато другие делают это за тебя. Обсуждают и тебя и Нэю. И нас с Антоном. Расскажи, как вы жили с мамой? Почему так плохо?

– Тебе же дед всё рассказал.

– Но это однобоко. Его пристрастный взгляд не может быть правдой. Всей правдой. Ты расскажи.

– Она разлюбила меня. А я не сумел её отпустить. И она возненавидела меня. Издевалась надо мною. Оскорбляла при младших коллегах – моих солдатах, прочих посторонних людях и даже дралась. Я очень долго терпел её выходки. А потом распустил руки и уже не мог воздействовать иначе. Она не слушалась. А жить ей одной было уже опасно, она катилась в пропасть. Я вытаскивал её из притонов, в которые она повадилась бродить. Конечно, она боялась себе многое позволить, но порок притягивал её даже просто зрительно. Стала пить наркотическое пойло, так называемую «Мать Воду», спускала на неё все средства, которые я был в состоянии ей давать, а я, ты знаешь, мало соответствую уровню их социальных паразитов с их неограниченным богатством. Так она стала шантажировать меня, что найдёт такого дядю, готового поделиться своими благами с нею. Она настолько стремительно деградировала, практически перестала нормально есть, уже отодвинула куда подальше свою профессиональную деятельность – свой театр. Болталась по злачным местам в стремлении окончательного саморазрушения. Только камни и платья по-прежнему были дороги ей. Вокруг неё завился хоровод проституток и ворья, они тащили у неё всё, она сама валялась в отключенном состоянии от «Матери Воды». Хороша мать! А в её доме устраивали оргии. Её не трогали лишь потому, что боялись меня, а так? Где бы ты в таких-то условиях нашла себе место для жизни, как ты меня упрекала? Конечно, она не всегда была такой. Только в последний уже год перед гибелью, перед тем трагическим падением «Финиста». Как-то я приехал к ней, а она совершенно голая валялась в гостевой комнате, погружённая в наркотические видения… Она страдала нарциссизмом, считала, что всем за счастье увидеть её телесное совершенство. Это единственное, что грело её ледяное сердце. Восторг скотов…

В процессе рассказа он забыл о юной и чистой дочери. Глаза упёрлись в образы, ожившие в нём, налились бешенством. Гримаса отвращения подняла верхнюю губу, обнажив зубы. Он замер не от того, что споткнулся о непотребную прошлую панораму – картину, а от ожившего, взметнувшегося из глубинных недр протуберанца гнева на погибшую и не прощённую жену – её мать. И это столько лет спустя! Он сжал руку в кулак и елозил им по отражающей и блестящей поверхности суперкомпьютера, еле сдерживая в себе желание, ударить по нему. И тут её опять охватила та самая странная способность входа в тайное информационное пространство чужой души без всякой зримой и открытой двери. Она и слухом, и зрением воспринимала, хотя и несколько смутное завихрение образов его прошлого. Он молчал, а при этом он как бы и говорил ей о том, о чём не сказал бы никогда и никому даже под пытками.

– Дверь в жильё вообще настежь, а в столовой комнате какая-то рыжая как пламя девка в прозрачном шарфике на бёдрах, но с голыми и надутыми как две полусферы грудями, крутится как смерч на столе среди посуды и объедков перед пьяной ордой. А орда эта – твоей матери творческие в кавычках коллеги. И те, разумеется, кто на них налипали гроздьями. У меня была одна женщина на оплате, как бы домработница Гелии, но мелкая чиновница из Департамента охраны столичного порядка. Она следила, чтобы мать не обворовывали, не покалечили при случае. Так ведь и она имела свои дни отдыха. Вот Гелия и пользовалась редким случаем, притаскивала весь ночной клуб непотребным гудящим роем к себе на продолжение пиршества. Когда я вошёл, они все разбежались по её излишним комнатам, как тараканы по щелям. А рыжая дикая метла, перебирая своими ножками, спрыгнула со стола, подошла ко мне и прижалась. Соблазняла своим выменем, тёрлась о мою одежду и облизывала свои красные губы. Но меня она при этом не видела! Таращилась как сквозь стекло стеклянными же глазищами! «Я твоя рыбка. Я задыхаюсь без глубокой и чистой воды нашей любви. Возьми меня назад в свой круглый и прекрасный павильон»! Не знаю, отчего она застряла в моей памяти. Наверное, от того, что тогда была моя предпоследняя встреча с Гелией. Последняя же встреча… Да ладно! Поэтому весь кошмар того вечера остался во мне в мельчайших и терзающих меня до сего дня подробностях. Все они там были под наркотическим воздействием – в измерениях ужасающего инфернального бреда! Кто-то мяукал, кто-то где-то визгливо рыдал в отдалении в бестолковых и пустых комнатах её ненужно – огромной квартиры. Я притащил плед из спальни и завернул одурманенную девку, совсем ещё юную, завязал в узел как кошку. После чего пихнул в соседнюю комнату к остальной затаившейся сволоте. Связался с Чапосом и потребовал, чтобы он забирал в свой продажный притон бесхозный товар, который тут пляшет по грязным мискам в надежде найти себе покупателя. Да тут одна нищета, и в прямом, и в фигуральном смысле, маскирующаяся под «праздник жизни». Я сделал Гелии необходимую отрезвляющую инъекцию, настолько я уже привык к подобным представлениям. Что я мог ещё сделать в такой ситуации? Я уже давно не прикасался к ней и пальцем. Прибыл Чапос со своей страшной стаей квадратно-челюстных соратников, чтобы выбросить из жилища всех. Гости Гелии, кто не успел умчаться сразу, заверещали и заметались по углам, удирая полуодетыми и с прискоком от страха. Бандитский мир Паралеи – это ужас, и они знали, что им никто не поможет, если что. Гелия пришла в себя и встала на защиту рыжей проститутки. Раскрыла свои лилейные ручки, загородила её от тех, кто, достанься она им, растерзали бы её в своем уголовном притоне в клочья. Бандиты сочли, что танцорка им награда за наведение порядка. Вот с таким отребьем мне и приходилось иметь там дело. Но у меня не было, и не могло быть, на поверхности частной военизированной охраны, как у холёных властителей Паралеи. А защищать Гелию мне было необходимо. Она же никогда этого не понимала, она жила на какой-то собственной Паралее, не имеющей с настоящей ничего общего. Я её спасательный круг, благодаря которому она и держалась на поверхности того чавкающего болота, был в её представлении худшим из врагов. Гелия стала меня уверять, что тут был необходимый бедной талантливой девушке творческий просмотр для зачисления в театральную школу. Что у грудастой скромницы нет денег на обучение, а она чиста как родник, доверчива, заблудилась в столичных дебрях, её уже подло используют, могут погубить окончательно. Вот и здесь кто-то из присутствующих подло подпоил её, а она, по сути, ещё ничего не понимает в окружающей жизни, и точно такой же была она сама некогда, но ей посчастливилось сразу найти прекрасных и возвышенных душой людей. Я тогда же и дал деньги, Гелия заверила, что внесёт оплату, и девушка будет учиться, а не танцевать по столам. Я до сих пор испытываю непонятное чувство вины не только перед твоей матерью, но и перед той, которую я завязал в плед на два узла, чтобы не брыкалась, хотя ей-то я что сделал? Какой урон причинил? Но это же мир лицедейства!

– Ты думаешь, я был настолько туп, чтобы всему верить? Но делал вид, что верю. Поддерживал её игру в жалкое меценатство. Я страшно жалел Гелию, понимая её обреченность, – сказал он вслух. – Падение «Финиста» только приблизило неизбежное…

– Я верю тебе и знаю, что тебе низко лгать. Кто написал ту картину, что у тебя в отсеке? – В такую минуту, когда отверзлись подвалы его души, когда он был болезненно и нервически всклокочен, можно было многое узнать о прошлом мамы. Но к нему, очевидно страдающему, не было сострадания всё равно.

– Человек, который полюбил её. Но он погиб. И это стало нашей совместной трагедией. Тебе Нэя ничего не рассказывала?

– А что может знать Нэя?

– Да так, – он внезапно замолчал.

– Нэя лучше, чем была мама?

– Нет. Она просто другая. Ты же любишь Нэю. Разве нет?

– Я считаю, что она тебе не подходит. Она смешная.

– Чем?

– Не знаю. Эта её манера говорить, ломаться, одеваться, и её грудь, которую она не прячет. Не вымя, конечно, как у той, о которой ты вспомнил, но всё же…

Он усмехнулся, – Куда она её спрячет? Если это часть её самой? Ты-то свою грудь не прячешь.

– У меня же нормальная грудь. А у неё заметная слишком.

– Умная девушка, но говоришь чепуху. Она не только красива, изысканна, но и добра, она не похожа ни на кого.

– А я?

– И ты.

И ей нечего было на это сказать. Она, Икринка, была неповторима, так считал и Антон. И Нэя была неповторима. Это была та правда, которая была правдой в отношении любого живущего на свете человека.

Последнее время Нэя шила ей искусные платья, скрывающие её живот. Она слонялась по парку и уже не ездила с Антоном в столицу, отец не разрешал. Её преследовала бывшая лаборантка Антона Иви. Она говорила ей гадости в лицо, поражая Икринку своей злобой и ограниченностью.

– Ты животное, – говорила ей Икринка. «Животное» часто бродило по лесопарку в стае себе подобных. И тогда оскорбления становились их развлечением. Они изощрялись друг перед другом. Говорили ей о том изысканном удовольствии, которое доставляет им её безвременно почившая мать, – фильмы с её участием учат их любви. Возможно, говорили они ей, ты и не дочь своего отца. Но это не беда! Тогда твой отец кто-нибудь из богатейших людей Паралеи. Выбирай любого, и каждый подтвердит своё отцовство. Аристократы никогда не отказываются от своих детей.

– Придурки! – не выдержала Икринка. – Существует генетическая экспертиза, – но они не понимали, о чём она. Она же, поняв, с какими невеждами вступила в контакт, замолкала.

– Не давай им обратной связи! – учила её Нэя, и в этом «учительница» была права. Икринка разворачивалась и уходила. Всё было ей здесь противно, и давно. Чему она могла тут радоваться? Замкнутый скучный мир, надоевший лесопарк, все их цветники и оранжереи. За пределами стен – грязная вонючая столица, вечно грохочущая, чадящая, а дальше убогая нежить провинции.

Но никто, казалось ей, не видит её состояния, кроме отца. Но и он, весьма своеобразно поддерживал её, всячески подчеркивая её безнадежное убогое состояние и личностную недоразвитость…

И вот он, смеясь как мальчик, как Антон, от своего счастья, чуть ли не целуя ноги этой уродке, дарил ей неведомую никому и, казалось, даже несуществующую в нём, но ослепительно играющую сейчас грань своей души.

Увидев Икринку, Нэя тряхнула своими крашеными лохмами, в которых запутались заколки, так похожие на мамины. Спрыгнула со стола – кристалла, сотрясая свою открытую грудь. На ходу она быстро спрятала её в платье, ничуть не застыдившись Икринки. Да она и вообще-то не ведала стыда ни в чём. Да и знала ли она, что такое интимный стыд? У неё, похоже, и не было такого понятия. Она стала искать свои туфли, влезла в них и подошла к Икринке. Обняла её и полезла со своими поцелуями.

– Лоролея, – сказала она, хотя никогда не называла её так. Но сделала это в угоду отцу, зная, как он презирает имя данное Хагором. – Почему ты давно не приходишь? Я шью для твоего маленького костюмчики, ты увидишь. Приходите с Антоном. – Губы Нэи пахли отцом. Икринка почуяла этот запах и поняла, чем они тут занимались недавно в его жилом отсеке, возле изображения её матери, где бесстыжая наложница оставила запах своих развратных духов. Она молчала. Нэя же, ещё раз одёрнув своё платье, опять подошла к отцу и, сияя своими распутными, а такими вроде и невинными глазищами с загнутыми и накрашенными ресницами, поцеловала его в седую макушку. Хотя он уже не замечал Нэю, предчувствуя скандальную развязку.

Джин прошлого, выскочивший из закупоренной бутыли

Поймав его на очень личном и сокровенном, Икринка понимала, что совершила какую-то невольную подлость, не уйдя сразу, но злоба к нему и к Нэе была больше этого осознания.

– Чем вы тут занимались? – спросила она с вызовом, едва Нэя скрылась за закрывшейся панелью. – Какие вселенские задачи решали при помощи этого суперкомпьютера? Ты занимался её образованием? Ты взял её в число своих сотрудников? Чтобы она шила им костюмы? А то у твоих ребят очень уж унылая экипировка. Она уж точно обучит их местному шику!

Он смотрел исподлобья, и ему было стыдно перед нею, что она была в состоянии понять. Но её охватил неудержимый гнев и напрочь спалил самоконтроль.

– Какую же вселенскую тайну она тебе тут открывала в вашем совещательном центре? Эта модельерша, тряпичная колдунья?

– А ты, – спросил он грубо, – не те же самые тайны открываешь своему красавчику Антуану?

– Я-то да! Я молодая, и он тоже. Нам можно и нужно. А вот вам-то с вашей сединой и ей с её тупой башкой, этой Сю-сю с её бюстом, который и не запрячешь, как ни старайся. Да она и не старается. Всем его показывает. Похоже, в нём и живет её большая душа…

– Замолчи! – сказал он сдавленно и с еле сдерживаемым бешенством, но это лишь подхлестнуло её.

– Конечно! Где уж и было тебе наиграться, ведь мама, замученная тобою, погибла так рано. Вроде и случайно, но только думаю, она давно хотела умереть. Дедушка говорил, она понимала, что её вызвали на смерть, она была наделена предвидением, но она не хотела больше тут оставаться. Я помню, как были вы страстны, что даже в машине на глазах у ребёнка не умели себя сдержать. Что же и сейчас при твоём столь раннем вдовстве? Кто же тебя и осудит? И ей ведь охота! Сколько тут ходила и выставлялась. И в кристалле своём, говорят местные свидетели, был у неё открыт для любителей ночной приём. Только если днём она устраивала показы одежды, то ночью напротив показы без оной…

– Пошлячка! – он встал. Губы его вздрагивали от гнева, от обиды и от незнания, как себя вести. – Это не предназначалось для твоих глаз. Ты же сама женщина. Любишь. И если бы я подсмотрел твои игры и высмеял, что почувствовала бы ты?

– Да разве в этом дело? Оно же совсем в другом. Оно в неизбывной моей ненависти к тебе и в неисцелимой моей жалости к маме.

– Твоя мама была настолько добра и деликатна, у тебя нет и сотой доли её великодушия и такта.

– Ну да. Не за это ли вы и потчевали её изысканными ласками, что она днями лежала потом в восстановительной капсуле у Франка. Так миловали её райские перышки, что выдирали их с кровью? А косточки все пересчитали?

– Такого никогда не было! – он побагровел и задохнулся. – Как ты можешь такое нести? Неужели, гнусный Хагор мог заливать тебе в душу такую кипящую заразу! Лишь один раз я принёс её без сознания к Франку, найдя её избитой на улице Паралеи. Я клянусь тебе, что так и было! Её стали преследовать, а она не желала покидать пределов столицы. Её избили в отместку за то, что она нагрубила одному непростому типу… Так что я вынужден был заняться теми подонками и уничтожить их настолько показательно, что тот, кто и наказывал её таким способом, от страха наделал в штаны… – он вскочил и заметался по огромному холлу, будто искал выхода отсюда наружу. – Короче, та мразота был из Коллегии Управителей. За отказ его обслужить он и придумал ей такое вот мщение. Они не стремились убить её, но били профессионально, достаточно для женщины, чтобы она сломалась и навсегда утратила здоровье. Он не хотел её убивать, он хотел своего зверского торжества над нею. А мне она ничего не говорила, ничего! Пока я сам вынужден был войти в связь с уголовным миром Паралеи, чтобы вычислить всех, кто её избивали. Они оказались вовсе не уголовниками, а людьми из одного секретного Департамента. Зато уголовник так и остался у меня осведомителем, за что Франк, ни черта не понимая! также клеймил меня. И лишь после гибели своих наймитов та властная тварь понял, с кем он столкнулся и оставил её в покое. Я же их буквально сжёг для назидания тому верховному вожаку. Ему я не мог сразу же отомстить, не имея к нему доступа. Но я всё равно его наказал, только позже. С какой же тварью пришлось мне породниться! Имею в виду Хагора. Ведь не щадит никого. Факты-то изложил верно, а вот их интерпретация – чудовищная ложь! Вот так и живу, что называется, вымазанный сажей и вываленный в перьях перед всеми! И верят! Конечно, кто я как не злодей, поработивший красавицу – ангела! Поскольку я действительно иногда и шлёпал её слегка за скандалы и хулиганские выходки. Я не мог её выбросить на окончательную свалку из-за тебя! Если бы не я, её растерзали бы и растащили по клочку на сувениры! – Немного успокоившись, он сел на место, выпрямился как каменный истукан и положил перед собою свои ручищи, сжав их в кулаки, что было у него признаком крайнего напряжение, готового вот-вот взорвать его изнутри. Но всё же он успел растратить часть энергии своего безумного гнева на хаотические передвижения по огромному холлу, поэтому сидел уже неподвижно. Для него было очевидным потрясением, что безумный Хагор посмел залить в девочку – дочь столько чудовищной информации о её же матери, столько лжи о нём самом – об отце. Тая столько неприглядных тайн о жизни Гелии, к которым был причастен самым прямым образом, он и понятия не имел, что кто-то обрядит его самого в одеяния гнусного садиста и таковым представит для всякого. Но если на мнение всякого было наплевать, – для всякого безупречным никто и не бывает, то для своих детей кому ж хочется выглядеть извергом, особенно если вся та прошлая жизнь была неизмеримо сложнее, страшнее, запутаннее, и всё равно не такая. Он расслабил руки, заметно ссутулился, опустил глаза в поверхность стола-кристалла и включил чисто автоматическим движением какую-то программу. По колоссальному дисплею забегали непонятные разноцветные пиксели, слагая столь же бессмысленные для глаз Икринки формы и графики. Зазвучала странная, очень тихая приятная, убаюкивающая музыка. Может, он и хотел как-то воздействовать через её слух на её же взбаламученное состояние, поскольку на пару минут она действительно стала погружаться в полусонное состояние, но тут нечаянно наступила на заколку своей матери, упавшую на пол. Подлая соблазнительница её отца посмела присвоить себе вещи её матери! Она с силой наступила на заколку, даже через подошву туфельки почуяв укол, – драгоценность хрустнула.

– Ты даже представления не имеешь, что за мир там, за стенами. Ты и в провинции жила в укрытии и полной защищённости, благодаря нам, землянам. А то, что однажды сломал ей руку, так случайно вышло! Она сильно меня пихнула, я её отпустил, а она и свалилась, не удержав равновесия, на свою же руку. Я честен перед тобой, и ты знаешь, как мерзка мне ложь. Твой дедушка ещё подлее, чем я думал о нём. Так нагадить в душе ребёнка! Что за нечисть! А доктор Франк не знал подлинной правды. Он домыслил её, будучи ко мне пристрастен. Он ревновал как юноша. Он любил Гелию…

Икринка оборвала его спутанное оправдание, веря ему и не желая прощать, – Этой-то, я вижу, пальчики на ногах целуешь, – процедила она, – а маме руку сломал за нрав её ангельский, не иначе. За красоту? Которой тебе и вовек не увидеть, потому что нет её больше тут, нет, и не будет! А эта Сю-сю? Она вполне в вашем вкусе извращенца! – и даже крича ему в лицо мерзости, Икринка видела и страдала физически от того, как беспомощны были его, всегда такие самоуверенные и гордые глаза.

– Пусть ты сказал правду. Пусть. Всё равно ты виноват! Ты! – дрожа губами, продолжила она. – Ты можешь любить это убожество после мамы? Все смеются над тобой, над ней! А ты целуешь её мизерные пальчики? И вся она мизерная, пустая и распутная дрянь! Только и может, что изобретать свои разноцветные платьица, от которых все и тают. Потому ты и трепещешь от её всего такого неправильного тела, что ты тоже распутный! И ты был им всегда! Ты даришь ей красивые камни, но никогда не дарил их мне. Она ходит тут вся гордая, зацелованная тобою, а меня ты никогда не целовал, а маму бил, а вовсе не «шлёпал слегка». Может, всего лишь гладил, а она от твоих ласк лечилась у Франка?

– Не мог Франк ничего подобного тебе говорить! В противном случае я живу в каком-то зазеркалье, где каждый всё видит наизнанку и лжёт, как дышит!

– Так он и не говорил. Как он и мог, такой благородный человек! Почему ты и лез к нему со своими подлыми тайнами, знал, что он будет молчать. К другим врачам ни разу и не сунулся. Боялся утратить фальшивую витрину деятеля – праведника Земли. Но я всё знаю. Ты ведь думаешь, что никто и ничего тут не понимает. Не помнит, как ты вёл себя тут раньше. А у мамы всегда, как я её помню, плакали глаза, но слёз не было, ты их выпил! И дедушка рассказывал, какая она была добрая, лечила птиц и кормила зверей в горах. Её любили все, она была всех прекраснее в этой вселенской дыре! Но где была твоя любовь? Ты разве целовал её пальчики? Ты её «слегка шлёпал» и оберегал, да вот не уберёг! Я ненавижу тебя! И всех тут! Ты тут блаженствуешь, а где она? Её нет, и не будет! Из-за тебя, из-за Антона и вашего «Финиста», которого никто сюда не звал! – И она, рыдая вслух, убежала из его холла.

Вся в слезах она блуждала по подземным лабиринтам и уровням, пока её через час не нашёл в грузовом отсеке среди роботов посланный на её поиски Артур. Он повёл её к Франку, она шла, загребая ногами, и он взял её на руки и понёс. Франк, едва она очутилась в его медотсеке, прижал к её плечу прохладную пластину, и Икринка, прижавшись к груди Антона, отключилась, провалившись в пустоту, мягкую и нежную как его руки.

Встреча с призраком подземелий

Нэя продолжала топтаться у холла совещаний. Через некоторое время Икринка выскочила оттуда и, пихнув Нэю в сторону, помчалась вглубь лабиринтов. Её лицо было искажено плачем. Со страхом, не понимая, что же произошло, Нэя вошла в холл. Неужели, Рудольф обидел её? Рудольф сидел как каменный. Но увидев её, он скривил губы и сказал тихо, но вполне свирепо, – Ты-то что тут торчишь? Пошла вон отсюда!

Нэя продолжала стоять, не веря ему.

– Иди же, куропатка безмозглая! Я сказал, прочь!

– Кто? Я – прочь? Я не понимаю…

– И не надо. Уходи, и всё.

Обиженная и оглушённая, она побрела прочь, как он и велел. Лохматая, в наполовину расстёгнутом платье, она нащупала свою сумочку, болтающуюся на поясе. Пояс она успела надеть поверх платья, а вот духи и универсальный ключ от всех дверей в подземном городе, как и в наземном «Зеркальном Лабиринте», остались валяться на полу в Центральном Блоке, когда содержимое сумочки-кармана было вытряхнуто им во время их возни.

Он не вернул её и не позвал. В чём она была виновата? Он же сам затеял игру, вспомнив её у реки в далёком дне её юности. Нэя не знала, как ей выбираться отсюда без Рудольфа. Она не умела пользоваться скоростными машинами. Она бесцельно слонялась по лабиринтам в надежде, что кто-то поедет на скоростной машине, чтобы подняться затем на поверхность.

Она нервически и бессмысленно ощупывала пустую сумочку. И вдруг обнаружила, нечто твёрдое таилось на самом её дне. Пальцы прикоснулись к шершавой поверхности. Флакончик Ласкиры! Оказывается, Рудольф положил опустевший флакончик обратно в её сумочку, именно эту самую, серебристо-голубую, решив, что драгоценная безделушка дорога ей. Вытянув его, она отвинтила пробочку и обнаружила, что на самом донышке что-то и осталось. На глоток или чуть меньше. И, пожалуй, этого хватит для того, чтобы обезболить свои стонущие нервы и погрузить себя в полное безразличие к происходящему. Она поднесла флакончик ко рту, опрокинула его, но лишь две ничтожные капли смочили кончик её языка.

«Что же ты творишь со мною?» – спросила она вслух, обращаясь в глубину пустынных, сразу ставших недобрыми, протяженных тоннелей, из которых напирал на неё непонятный стылый страх без внятного образа, обещающий нечто плохое. Вся её наличная интуиция, усиленная всей её прошлой жизнью, шептала о том, что попадание сюда есть знак. Каким образом она сумела так далеко от условного центра подземного города и так глубоко вниз забрести? Она сделала какую-то петлю в пространстве подземелий и оказалась там, где и был тот тайный отсек, словно время сделало петлю и выпихнуло её в эту самую скорбную нулевую точку отсчёта.

На самом деле чисто случайно она вошла в точно также случайно открытый кем-то самый прямой и короткий тоннель, ведущий в нижний уровень. Сюда не было доступа прежде, поскольку не все системы переходов были ей открыты. Поняв, что заблудилась, а тут и за целый день может не быть ни единого человека из целого подземного города, она панически заметалась. И уже окончательно утратила ориентацию в окружающем пространстве и в пространстве собственной души. Спасительного и ожидаемого безразличия к происходящему она так и не ощутила. Видимо, слишком мал был этот последний глоток.

Весь колоссальный массив верхних уровней фантастического города, каменных залегающих поверху него пластов и остальной земли, вдруг стал ощутимо давящим, ужасным в своей несоразмерности с нею, с крошечной мечущейся одухотворённой пылинкой, погребенной без шанса спастись, вынырнуть наружу, к свету и освобождению. Как слепец она брела вдоль гладких стен, иногда касаясь их руками, и было ощущение, что до неё тут нет никому ни малейшего дела, что её забудут тут навсегда, не найдут. Паническая атака внезапно уступила место полному безразличию. Выходит, даже остатки эликсира Матери Воды оказали, пусть и с опозданием, своё воздействие. Нэя сразу остыла, и ей в её легчайшем платьице стало холодно.

Вздрогнув, она услышала, что кто-то шаркает из глубины тоннелей ей навстречу, и она почему-то отчётливо поняла, что он вовсе не один из пришельцев, живущих тут. Возникшее существо обладало весьма высоким ростом, в тёмной одежде и с лицом, взглянув на которое она едва не потеряла сознание.

– Ты… – пролепетала она.

– Я! – глухим полушёпотом прошелестел он и тут же просиял льдистыми глазами. Было ли это от радости или что-то иное, она не поняла. Лицо, словно бы выточенное из бледно-зеленоватого камня выглядело неподвижным и жутким, но ослепляло своим совершенством. Белые прожилки как капилляры отчётливо мерцали на идеально выточенных скулах. Алые накладки сложились в улыбку, а тёмные линии на лбу, напоминающие трещинки в структуре камня, едва замечались, будто морщины разгладились.

– Как ты сюда попал? – спросила она без особого удивления, поскольку происходящее тянуло на бред больше, чем на явь. Но так было и в тот раз…

– Да кто мне запретит сюда приходить? Уж коли я знаю тут все входы и выходы, все их тайны и устроение умышленно созданных петлей.

– Зачем тебе…

– Я прихожу сюда за образами прежних лет, если ты в состоянии это понять. Она тут ярче и ощутимее для моих чувств.

– И как же тебя не обнаружила охранная система слежения?

– Для этой их системы меня всё равно, что и нет. А вот тебе я открылся, чтобы поддержать тебя в минуту отчаяния. Вдруг ты до того испугаешься, что опять ребёночка скинешь? – Он протянул ей руку, – Пойдём со мною.

– Зачем? – испугалась Нэя, не понимая его совершенно.

– Я покажу тебе свои владения.

– К чему мне они?

– Да просто из любопытства. Любопытство у женщин это всё равно как плодоножка у цветка, на котором и держатся все их лепестки. Ты мой надводный цветок, живое украшение моей коллекции, какой была и Ласкира…

– Ты тоскуешь о ней?

– И о ней тоже.

И она послушно пошла, поскольку идти-то хоть куда надо. Ей уже не было страшно одной в глубине планеты, но было холодно и странно. А Чёрный Владыка тянул её куда-то всё дальше и дальше. Время вдруг отключилось полностью. То ли шла она, то ли он нёс её, словно бы летел, что было поразительно при его неощутимости. Но и чувства отключились, кроме зрения и осязания. Вокруг было сумрачно и уже не так, как в самом подземном городе, где всюду, едва входил человек, автоматически включалось мягкое освещение.

Свечение раннего вечера, оставшееся после лучезарного дня, охватило её внезапно, едва они вышли в месте, которого никогда не видела Нэя, как и данного выхода наружу не знала прежде. Он не был похож на выход, технически обустроенный и созданный землянами, а являлся скорее природным. Откуда он взялся?

Через усилие она опять взглянула в его лицо. Но вместо Чёрного Владыки рядом стоял… Хагор! Они стояли с Хагором на вершине горы. Площадка под ногами была ровной как пол, едва ни зеркально отполированный. Вокруг расстилалась необозримая для глаз планета. Всё пространство, что охватывал взгляд, полностью состояло из горных гряд, упирающихся в самый горизонт. Из туманных провалов иногда высовывались вершины таких же бескрайних лесов. Мир настолько чужеродный и неизвестный, абсолютно безлюдный, отчего красота его не столько поражала, сколько ужасала.

– Т-ты был в м-маске Чёрного В-владыки? – заикаясь, еле выговорила она.

– Твой Чёрный Владыка не пришёл к тебе на помощь, когда ты блуждала в тоннелях. Выходит, твой возлюбленный прав, говоря, что он миф коллективного сознания?

– Я блуждала? К-когда…

– Как же иначе ты оказалась здесь? – спросил Хагор с нескрываемым любопытством. – Твоё счастье, что я оказался в своей пещере и мой Кристалл-наблюдатель показал тебя. А то ты так и осталась бы тут. Пока не замёрзла. У этих тоннелей есть коварное свойство, они открываются сами по себе, и так же внезапно закрываются.

– Я… не входила ни в какие тоннели. Меня приволок сюда…

Казалось, что это вовсе не та горная страна, где она уже привыкла гулять с Рудольфом, иногда позволяя себе и вылазки к озеру в одиночестве. Не её родная Паралея, а неведомая планета, населённая какими-то неведомыми ледяными и космическими духами, чьи незримые крылья свистят на уровне её лица и колюче царапают кожу. Волосы внезапно оледенели и будто издавали звон, хотя звенело в ушах. Ветер обдувал её с неимоверной яростью, грозя снести куда-то вниз. Никогда ещё не было ей так холодно! Она пискнула от ужаса, от непонимания того, что происходит. Сверху возник угрожающий гул одновременный с зелёным отсветом, в разы более насыщенным, чем само небо.

– Кто же сопроводил тебя сюда?

– П-привидение, сам же сказал.

– Кто бы ни приволок, но всё произошло как и задумано. Вовремя. Не страшись. Тебе не будет больно. Зато совсем скоро ты окажешься в мире, о чудесной красоте которого не представляет никто из здесь живущих…

– Где? Ты же обещал мне, что я вместе с ним попаду на его Землю? – Нэя в ужасе пятилась от Хагора, трясясь всем телом. Площадка была весьма обширной. Она озиралась в надежде найти тот самый выход, откуда он её и вытянул сюда.

– Чего тебе делать на точно такой же примитивной, как и твоя Паралея, Земле? Разве тебе не хочется заглянуть за границы неведомого? Сейчас прибудет посланец оттуда. Он всего лишь посмотрит на тебя. Если ты окажешься годной для того, чтобы ему взять тебя с собою, тогда я подготовлю тебя для уже окончательной отправки туда…

– Нет! – заметалась Нэя, – Нет! Какой посланец? Ты безумец! – Она увидела вдруг, как невероятно заискрились глаза старца, опаляя её нешуточным уже ужасом. Ещё минута, и она точно бы грохнулась оземь.

– Не страшись. Через насилие тебя никто отсюда не уволочёт, – Хагор издал скрипучий или гневный смешок. – Тут такое дело, моя фея-бабочка… Нужно твоё безусловное согласие на данный великий акт соединения с великим содружеством великого созвездия… В бессмертие никого не могут втащить силком. – Он поднял руку вверх и огромный сияющий кристалл на его пальце засиял как сама Ихэ-Ола, так что Нэя зажмурилась, едва не ослепнув. Гул исчез вместе с сиянием. – Не готова ты, – сказал он тихо. – Я подумал, что ты поняла, что он вытолкал тебя прочь навсегда, а потому и не хочешь уже жить здесь.

– Ты хотел меня убить? Принести в жертву своему непонятному божеству, воспользовавшись моим смятением? – Нэя уже начинала хоть что-то соображать.

– Какую жертву и какому божеству? – спросил он угрюмо, – кого ты уподобляешь своим тёмным идолам? Я хотел тебе ослепительного счастья. Только и всего. Конечно, ты несравнима с моей Гелией, однако же, я полюбил тебя. По-другому, но полюбил. Хотел, чтобы ты вошла в Зелёный Луч…

– Какой ещё луч?

– Мне по любому не избежать расправы со стороны твоего Защитника Тон-Ата, так что я и хотел отнять у него и тебя.

– Ты бредишь!

– Конечно, он узнает, что я отдам тебя с твоим будущим чадом Зелёному Лучу, это ничего уже не прибавит к ужасу той расправы, что он мне уготовил. Ты разве не знаешь, что он сам нуждается в твоём будущем чаде куда как сильнее, чем твой Венд и даже ты сама? Он уже спроектировал будущее Паралеи на будущем существовании твоего сына как на новом фундаменте, поскольку старый совсем искрошился и никуда не годен.

– Отпусти меня назад! – закричала она, и ледяной ветер влетел в её горло, казалось, забив его колкими микроскопическими кристалликами льда, лишив её самой возможности сделать вдох. Последнее, что она ощутила перед падением в бездонное безмолвие, как её колени коснулись гладкой поверхности площадки, обжигающей тем же холодом, после чего она уже не могла дышать…

В какую-то долю секунды она увидела, как рядом с Хагором возникла высокая чёрная тень и столкнула его в провал. Кто это был? Призрак мифа, якобы созданного коллективным сознанием жителей континента? Их древней верой, уже угасшей, а отринутый дух всё ещё продолжает существовать и даже обладает, пусть и остаточной, а всё ещё колоссальной мощью? Коли уж по сей день обретает своих поклонников, открывая им тайны Мироздания, о которых не рассказывает разрешённая наука? Она сумела как-то выскользнуть из его призрачных объятий? А умчавшись от него, очутилась на идеально гладкой вершине горы, будто срезанной чудовищным лезвием? Или же она брела в миражах, опять упившись эликсиром Ласкиры? Проникла в эти самые тоннели, внезапно открывшиеся перед ней, и попала в эту ловушку? Все эти вопрошающие мысли с невероятной скоростью пронеслись в её уже тающем, как льдинка, сознании. Ответа она не услышала. Да и от кого бы?

Чёрный Владыка ушёл, забыв свою тень

Внезапно она очнулась в том же самом отнюдь не холодном и не мрачном тоннеле. Никаких громоздящихся и бескрайних гор вокруг не было, как не было и ровной площадки на вершине одной из них. Мягко-розоватое освещение вернуло ей и дыхание, и сознание, и все чувства. Осталась лишь прослойка заледенелого воздуха между тканью её платья и её кожей. Дрожа от не окончательно исчезнувшего холода и от не рассосавшегося ужаса, она попыталась встать на ноги, но не сразу получилось. Заболела поясница с оттяжкой в низ живота. Как будто спрятанный в ней эмбрион почувствовал её одиночество и свою обречённость, так и остаться им без отца и защитника. Она так и осталась сидеть на полу и не понимала того, сколько она просидела и сколько проспала, накрытая кошмарным сном. Долго или совсем ничего? Неужели, думала она, таким вот образом ей продолжает мстить «Мать Вода», где-то оставившая частичку своего яда в затаённых порах её организма? И доктор так и не сумел очистить её кровь полностью? Мозг поражён и продолжает плести галлюцинации? И как всё отразится на ребёнке? И в то же время она знала, что тот загул в «Ночной Лиане» не имеет ни малейшего отношения к произошедшему только что явлению Хагора и последующему путешествию на стылую и ужасающую вершину горы. Загадочный напиток никогда не оказывает повреждающего воздействия ни на сам мозг, ни на плод, если, разумеется, не пить его бочками и каждодневно. Но так и обычной водой можно упиться до смерти. Прижавшись к серебристой стене, она ждала безо всяких мыслей, слабо надеясь, что сейчас придёт Рудольф и всё объяснит, своё очередное затмение души. Одновременно же она почуяла, что явленный бред устами Хагора сказал правду, Рудольф отбросил её бесповоротно. И причина была не в ней, а в чём? Только в прошлом.

К ней подошёл Олег незаметно для неё. Помог подняться, ничего не говоря, повёл её к скоростной машине.

– Пожалуйста, отведи меня по малой нужде, сам знаешь куда, – обратилась она к нему без всякого стыда, не имея уже сил терпеть. Олег без всякого ответного чувства задержал шаги, вернулся с нею к той самой панели и открыл её. Нэя оказалась в таком знакомом отсеке, ставшем для неё одним из тех ужасов, что предпочтительно забыть навсегда. Но ничего ужасного там не было. Обычный отсек, похожий на множество ему подобных в подземном городе. Наоборот, он сказочно преобразился, поскольку был украшен чудесной голографией инопланетного леса. Уж точно не Рудольф его украсил. К тому же там не оказалось никакой постели, а стоял обыденный светлый диван у стены. В остальном пустота и тишина. Когда она вернулась к Олегу, он дал ей выпить вкусного сока и накрыл плечи своей курточкой, заметив, что ей отчего-то холодно, хотя температурный режим вокруг был в идеальной норме.

Нэя безвольно брела за Олегом, повиснув на его руке. Олег молчал и не смотрел на неё. Лицо его, развернутое к ней в профиль, было тоже каменное, бесчувственное, как и у Рудольфа в холле. Он даже в лифте не смотрел на Нэю, смотрел выше её головы, и казалось, что он тут один. Она спохватилась и пригладила волосы рукой, подумав о том, что забыла посмотреть на себя в зеркало и, возможно, разлохмачена. Но Олег и тогда не смотрел на неё. Проводив её до двери на выход, он, глядя в сторону, сказал бесстрастно, – Доброй ночи. – Словно рядом с Нэей кто-то стоял, к кому он и обратился. Потом развернулся и ушёл. Она вышла. Стояла ночь, и никто не мог увидеть её. Она побрела по дорожке в свой кристалл. Прошлое накрыло её как глухим одеялом.

Послав Артура, которому больше всех тут доверял, на поиски дочери, попросив заодно, чтобы Артур попутно поручил кому-нибудь проводить наверх Нэю, Рудольф так и остался сидеть на месте, даже не делая попытки встать. Ему казалось, что он попал под камнепад в горах. И все её слова как камни били в цель, и то место, куда они падали, страшно болело.

Но что он мог исправить теперь? Он смотрел расширенными глазами в пустоту и понимал, что она хотела, чтобы он всегда жил в этой пустоте. Чтобы пустота была его наказанием за мать, за неё, за всех, кого она даже и не знала. И он принимал её правоту, ибо сам знал больше, чем знала она. И то, чего она не знала, было страшнее того, в чём она его обвиняла.

Но он не знал, как всё исправить. Он не умел управлять временем, он не умел воскрешать убитых людей, не умел исцелить душу Гелии, которой уже не было, и не умел этого сделать и для дочери, которая была.

Он не мог также попросить прощения у тех, кто неизвестно где и был, да и был ли вообще в живых сейчас. Он вообразил себе, что Нэя – искусница как бы реинкарнация Гелии, и всё можно отмолить и исправить? Вернуть себе утраченную целостность человека, пришедшего со звёзд? И кого он тут обманывал? Себя, Нэю с её прекрасной, но наивной душой, всем желающей незаслуженного ими добра?

Дочь отвергала с отвращением и ненавистью незаслуженное в её мнении счастье недостойного отца, не хотела допускать и самой возможности, что он хоть как-то причастен к простым человеческим приятностям, доступным для каждого. Дочь была его родным и самым больным местом в мире Паралеи. Улететь на Землю – не было и вопросов. Было уже давно можно. Но как её тут покинуть? Ей-то путь на Землю был закрыт. Из ГРОЗ пришёл окончательный ответ: эти существа – по форме люди, опасны в виду их принципиальной непознаваемости, невозможности их объяснения. Кто они? Какова их цель? А на Земле была лишь старая мать. Ушедшая как в небытие в свои старинные коллекции и миражи истории, и никогда его не любившая, даже в детстве. Земная жена Лора, – её нет в живых. Артур есть, он здесь, но он его не принимает, холодно мерцает глазами матери, хотя у той в глазах всегда были лишь любовь и покорность. Девушка – маска, но она не казалась даже реальностью, став ещё одним миражом с утраченным отчего-то лицом. Вначале он стирал её из себя, потому что она несла в себе обвинение ему, тоску, но потом она стёрлась и в самом деле, своими деталями, своей терзающей его неповторимой красотой, оставив после себя переливчатый лоскут платья и странную венецианскую маску, карнавальную, старую и с повреждённым красочным слоем на ней. Где она была сейчас и с кем? Ведь и воспоминания о ней могли быть ложными, всего лишь инопланетной прошивкой, наваждением, насланным немилостью оскорблённой местной богини, которую местные развратники заточили в синюю бутыль с отравой для души. И он вдруг отчётливо вспомнил зловещее пророчество друга-недруга Воронова о том, как на неведомой планете он будет схлещиваться хвостом с таким же хвостатым монстром в звериной битве, намекая на негодную составляющую, недостойную человека, в самом Рудольфе. Как он тогда взвился, едва не швырнул шефу в лицо чашку с его мерзостным кофе. Лишь чудом удержался, не желая подтверждать мнение о себе как о том, кто не контролирует низшие импульсы.

Кто ещё есть? Нэя. Но Икринка требует её отторжения, как незаслуженной ему награды за всё то, что он тут натворил. А сама эта ангельская девочка, что есть в её душе, кроме заброшенного детства, бедности провинции с вечно пьяным дедом, у которого имелись свои зловещие маски, да не одна! И с полупомешанной бабкой –знахаркой, живущей в своих цветочно-растительных мирах. И единственное её, дочери, наполнение – это любовь, яркая и обречённая быть короткой, с пришельцем со звёзд, погубившим её мать, хотя и невольно. Поскольку пришелец – возлюбленный очнется от её чар, как и он в своё время от чар её матери, и что будет с нею? И это здесь на Троле? Где люди быстро стареют, рано умирают, и часто от неизлечимых болезней.

Было тошно даже от осадка любви с Нэей, от всё ещё остающихся тут духов. Икринка бросила в него сумочку Нэи, перед тем как убежать, оттуда выскользнули две пластинки, одна код от панелей входа и выхода «ЗОНТа», другая непонятная, для записи чего-то, где она её и взяла? Высыпалось кружевное бельё, которое она впихнула в сумочку, и духи – синий флакончик в форме бутона цветка. Вызолоченная пробка открылась, и весь холл наполнился одуряющим ароматом тех цветов, что стояли в клинике Тон-Ата. Рудольф включил вентиляцию помещения, чувствуя, как по мере ослабления запаха становится, вроде, и легче. Он пихнул ногой в одном носке, – ботинки валялись рядом, – флакончик подальше от себя, и он с нежным звоном куда-то отлетел в обширное пространство холла. Но её было жалко, и впрямь смешную модельершу, столько натерпевшуюся уже от него, да и от своей прошлой жизни тоже. Она ведь не была ни в чём виновата. Дочь требовала её отринуть. Но будет ли ей самой от того легче? А Нэя? Её уже не выбросишь отсюда, как было возможно два года назад.

Антон. Он уже не только во сне, но и наяву грезил о Земле, он лгал, уверяя всех, что останется. Он не хотел оставаться. Он осунулся и утратил большую часть своего искрящегося оптимизма, чем пленял всех совсем недавно. Но ещё хуже было Лоре – Икринке. Она-то всё понимала, она билась о стенки своей ловушки, не зная кого просить о помощи…

Где, когда произошло замыкание в этой странной цепи событий, сверхъестественных, но простых, если по внешней своей выраженности? Кто виновник? Падший старый ангел и пьяница? Он, безумный любовник Гелии и такой же безумный её мучитель? Убитый незаконнорожденным сыном-зверем Ал-Физ, в своё время и ставший той жуткой аномалией, что привела его, пришельца, в притоны Паралеи? Где и был найден Чапос как возможное орудие возмездия за Гелию, всколыхнувшую по несчастью смрадную трясину души Ал-Физа? Возмездие так и пришлось вершить самому, как проделал в своё время Олег, а вот говорящее «орудие» Чапос, прикинувшееся на тот момент тупым и не годным для расправы с властным аристократом, стало ещё одной аномалией в его жизни. Антон, свалившийся сюда на несчастном, и отнюдь не подлежащем восстанию из пепла «Финисте»? Из которого он и Олег вышли из адского пламени живыми и целыми? Кто из них виноват? Или все, или никто, а некто, начертавший им всем свой запутанный и тёмный чертеж событий.

Вошёл Олег и заявил, что тотальный контроль слежения за всеми уровнями подземного города нигде не выявил присутствия Нэи. Рудольф не поверил ему, посчитав, что Олег окончательно помутился рассудком, к чему был всё ближе и ближе с каждым очередным днём. Он включил свой центральный блок и убедился, что Олег говорит правду. Ничего не понимая, он готов был ринуться на поиски Нэи, не веря уже и машинному интеллекту. Но тут Олег задержал его за руку и указал на внезапно возникшую мерцающую точку в одном из глубинных уровней, указывающую, что носитель сигнального браслета пребывает там. Рудольф потрясённо смотрел на Олега, настолько всё происходящее было невозможной нелепостью, абсурдом, и не двигался с места.

– Мне привести её сюда? – спросил Олег.

– Нет. Сопроводи наверх. Я занят. Мне необходимо проверить систему ввиду возникшего сбоя. Пришли сюда экстренную команду программистов.

– Может, она выходила в горы самовольно? Спросите хотя бы, как она попала в закрытый уровень города…

– Вот ты и спроси, а потом мне доложишь.

Олег пожал плечами и хмыкнул, что само по себе было уже нарушением его поведения перед ГОРом в подобной экстренной ситуации. – Впрочем, она уже имела опыт путешествий по тому закрытому сектору…

– Чего хмыкаешь, как разболтанный свинтус? Ты ещё хрюкни! Выполняй, что велено!

Олег развернулся и ушёл. Через непродолжительное время он связался с ним по связи. Сообщил, что Нэя доставлена им к выходу из «ЗОНТа». С нею всё нормально, не считая того, что она сильно где-то замёрзла. Где? Если наверху почти жарко, а в подземном городе температура всегда в норме? Но Олег не спросил ввиду её подавленного настроения и очевидного нежелания входить в общение с кем-то. Так что, не мешало бы шефу проверить состояние женщины самому. Может, напрасно он, Олег, не повел её в медицинский отсек к доктору Франку, поскольку тот ей привычен и наблюдает её с самого начала? Если что…

– Заткнись уже! – заорал он ему в ответ, – Советник по личным вопросам нашёлся!

Недобрый привет от Тон-Ата.

Рудольф так и не пожелал выяснить, что за ситуация возникла тогда с Нэей, наделавшая столько переполоху. Не хотелось ему, да и знал он наперёд, что ни о чём она ему не расскажет. Даже если и возникло там с нею нечто непонятное, к чему она всегда была склонна в силу странностей устроения её собственной души, что могло это изменить? Что могло сдвинуть с места внезапную остановку его собственной души, всего лишь недавно летящую с нею вместе в совместное будущее, да низвергнулась с грохотом, с позором туда, откуда мнила себя навеки улетевшей. Что касается Нэи, думал он, то её невесомой крылатой душе бабочки убиться насмерть не грозило именно в силу лёгкости. Пока он не желал с нею никакого совместного будущего. Тут не шла речь о его жестокости, он всего лишь хотел прийти в себя, а для этого было необходимо время.

Он перестал приходить ночевать в свою хрустальную пирамиду, а в свой жилой отсек в подземном городе уже не приглашал. Произошёл какой-то странный разлад, и у неё пропало то особое состояние, когда она ощущала его в любой точке пространства, где бы он ни находился, знала, когда придёт и в какое время. А тут… она приходила в его жильё в «Зеркальном Лабиринте», но ночевала там одна. Он не входил, как было прежде, не произносил тех смешных фраз; «Кто вошёл ко мне без спроса? Кто сидел на моём стуле и сдвинул его с места? Кто пил из моей чашки? А кто лёг в мою постель и помял её»? Последняя фраза произносилась уже тогда, когда он хватал её и делал вид, что хочет загрызть. Она истошно визжала и брыкалась, захлёбываясь от смеха, пока в результате нешуточной борьбы не одолевала «медведя» и тот оказывался поверженным на спину. Только тогда урчащий зверь понарошку и превращался в ласкового возлюбленного. Так происходило, когда он приходил поздно ночью, и она уже или спала, или засыпала. Ночёвки там в одиночестве перестали иметь смысл, хотя курьер привозил из столицы, как и прежде, те вкусности, какие она любила. Она обнаруживала их у дверей в квартиру, аккуратно упакованными в особый контейнер. То есть Рудольф не забывал о её пропитании, как будто она и без него не смогла бы приобрести себе то, в чём и нуждалась. Такая забота ничуть не трогала, а ужасно злила. Она не прикасалась к его «дарам», оставляя их у входа нераспечатанными, как мусор какой. Ровной башенкой они продолжали там стоять и накапливаться, пока она перестала бывать в этом недавно общем «гнезде счастья», которое он ей, вроде как, подарил в полное владение. Но без него это была никчемность, пустое пространство без смысла и образа. Хрустальная смотровая площадка, с которой она любовалась видом окружающего города и леса, также перестала привлекать. Всё обесцветилось и утратило вкус.

Как-то она попросила Антона проводить её в подземный город, но пробродив там, по огромным залам, коридорам, проплутав по нескольким уровням, не нашла его, а когда решилась и спросила у кого-то, где он? Ей сказали, что он где-то в горах, на отдалённом объекте. И не покидало странное ощущение, что и обитатели подземного города стали ей чужими, не обращая на неё внимания, не предлагая свою помощь, просто не замечали, как ту, кто примелькалась, но кто им не нужна абсолютно. Или же так и прежде было, просто ей дела до них не было, так же, как и им до её прогулок. Зачем тут ходит, что ищет, – знали же, что она жена их ГОРа. Обратится – помогут, спросит – ответят, а так чего лезть? Повторной попытки туда проникнуть она уже не предпринимала. А взять и остаться на ночь в его жилом отсеке в самом подземном городе, чтобы дождаться уже там и всё выяснить, не захотела, чувствуя, что это будет выглядеть какой-то униженной мольбой. Но мольбой чего? Что именно она должна вымаливать?

Однажды она гуляла по тропинке, параллельной Главному Шоссе, и он проезжал мимо в сторону столицу. Она увидела, как он поднял руку, приветствуя из открытого окна своей машины. И тогда неведомая сила, будто бы и не исходящая из неё самой, толкнула её в спину, и она помчалась прочь от него в глубину леса.

– Нэя! – закричал он вслед, и она услышала, как резко затормозила машина, – Подожди же!

Но в этом «подожди же»! не было ничего, что давало бы надежду на перелом этой чудовищной ситуации неопределённости. Она это остро и безошибочно почувствовала! Ничего уже не произойдёт, кроме пустых фраз и усиления дальнейшего и непостижимого разлада. Точно также, как было когда-то во времена её убегания от него в первые дни жизни здесь, а бесконечные разговоры у стены не приводили ни к чему, кроме бесплодных и мучительных сотрясений. Всё вернулось в исходное состояние. И она стала жить в инерционном режиме работы, сна, отдыха, прогулок без цели и разговоров со своими служащими в режиме автоматизмов, скорее. Чуткая Эля умело не затрагивала границы, очерченной хозяйкой своеобразной капсулы, в которую та себя замуровала, и как обычно сглаживала все конфликты внутри «Мечты», чтобы те не затрагивали главную «мечтательницу». Чисто внешне никаких изменений в ней не произошло, и с чего бы? Беременность нисколько не деформировала пока что её облик. Но сияние стало покидать её.

В закрытом мирке «Лучшего города континента» злорадно перешёптывались, переглядывались, наблюдали с уже откровенным любопытством за развитием сюжета из жизни хозяйки «Мечты». Арендодатель из «Зеркального Лабиринта» попользовал эту дурочку и бросил. Забыл, как и не было. А она-то уж и воображала о себе, уж и порхала в своих птичьих пёстрых нарядах. Его можно понять. Одинокая и доступная, бывшая актриса или кто она там была? Но кому из них была она доступна? А говорить гадости было приятно, и топтать её чистое имя в грязи тоже. Решила стать тут первой дамой? Ну не смешно ли? И даже её девчонки, кого она подобрала в нищих столичных кварталах, втайне потешались над ней. Она же страдала настолько, что в короткое время сошла с лица и впала в заметную апатию. Ждать? Чего? Его объяснений? Но их не будет. Привыкнув к мужской ласке, без которой прожила столько лет прежде, внезапно утратив её, она даже об этом не сожалела. Её накрыла какая-то тупая невосприимчивость ко всему. Она перестала даже различать цвета и узоры тканей, не могла отличить сшитое платье от ещё не готового. Путала заказы, имена заказчиц, словно то, что питало её, вдруг отключилось, сделав её полуживой и ни на что не способной. И тогда у неё замерцал браслет связи с ним. Тот самый, сокровенный с именем «Нэя» вместо узора, который он подарил ей в первую ночь их примирения в лесу. Артур нашёл его на берегу озера, когда она его оставила после купания, убежав поспешно от Хагора, и вернул ей.

– Да, – бесцветным голосом произнесла она, не ожидая уже ничего и от этого зова.

– Приходи, – произнёс он столь же безлично, как отдавал привычную команду кому-то из своих ребят. – Прямо сейчас. Я жду.

– Не хочу, – ответила она. – У меня работы много. Да и лень мне тащиться. Я не хожу теперь пешком так далеко.

– И зря, – отозвался он, – прогулки тебе необходимы.

– Без тебя решу, что именно мне необходимо, а без чего я обойдусь.

Какое-то время он помолчал, но потом сказал, – Артур приедет за тобой на машине. Жди.

Он ждал её в «Зеркальном Лабиринте», в том самом холле, похожем на пещеру волшебника. Сам замысел оформить холл под пещеру был задуман Рудольфом после того, как он изучил одну из пещер Хагора, найденную в горах, и которую он потом взорвал из-за боязни, что она достанется шпионам Паука. В затейливо устроенных нишах мерцали диковинные кристаллы и минералы, каменные срезы казались причудливыми картинами с глубинным замыслом неизвестного художника. Нэя заворожённо бродила среди их многоцветности и трогала, поражаясь игре и причудам мирозданья, словно видела их впервые.

Он наблюдал за нею, но делал вид своей занятости, давая ей понять, что у него слишком мало времени для неё. Она же тянула время из упрямства, продолжая бродить среди ниш-витрин, делала вид своей заинтересованности камнями, а вовсе не им. Она вошла довольно скромно одетая, наряжаться ей давно уже не хотелось, осунувшаяся, вялая. Сияние желанной женщины, действительно, покинуло её. Вот будто её взяли и выключили, как праздничную гирлянду, оставив какую-то невнятную вещичку на месте былых манящих и переливающихся чудес. Что наводило его на парадоксальные мысли о том, что та недобрая штучка Лата-Хонг не так уж и далека была от правды, когда уверяла его в колдовском обольщении со стороны Нэи, происходящей из клана колдунов Паралеи. И он тут же отталкивал и сами дурацкие мысли, и саму тролиху Лату. С Нэей необходимо было объясниться, но он не знал слов, способных объяснить то, что с ним происходило на данный момент. Было лишь понимание, что надо переждать как скверную погоду и дать ей понимание этого. Он внезапно вернулся в прежнее равнодушное состояние своего забытого вдовства, что и накрыло после гибели Гелии. Или же он туда свалился, низвергнулся? Да какая разница! Он жаждал только уединения. Благо, что заданный алгоритм работы целого подземного города не требовал его особого участия, а уж вверху и тем более он никому не был подотчётен. И пришёл он в свой холл-пещеру вовсе не работать, а уединиться от всех, кто и жил внизу.

Помня его прежние особенности, Нэя боялась подойти запросто, видя его хмурое лицо. Он мог и отпихнуть, грубо осадить её порыв. Понимая утрату своей желанности, но не понимая причину, она слонялась так, словно она тут в присутствии постороннего человека, которому не знала, что сказать и как объяснить свой приход.

Не произнеся ни слова, он сам сделал ей знак, чтобы она подошла. А когда она подошла, притянул её и посадил к себе на колени. Губы её вздрагивали от желания пожаловаться Рудольфу на Рудольфа же. Сейчас, когда она ощутила его родное прикосновение, она могла бы и спросить, почему всё закончилось без объяснения причин? Что она сделала не так? Нэя же молчала.

– Почему ты перестала забирать еду? – спросил он. – Тебе необходимо сбалансированное питание.

– Я не больная и нечего мне «балансировать». Всё и так в норме.

– Ты меня искала? А я, видишь, буквально утонул в последние дни в потоке внезапных проблем. Там, в горах, такое у нас началось…

– Какое совпадение! – произнесла она, – что именно в это время я тоже погрузилась в неотложную работу. Столько заказов, не до тебя мне стало. Так что там у тебя происходит?

– Не стоит тебя этим и грузить. Только скажи мне, зачем ты выходила в тот день в горы?

– В какой же именно день?

– В тот самый. Не притворяйся, что не понимаешь. Как сумела попасть в секретный закрытый уровень, где… В общем, знаешь, куда…

– Когда же было?

– Когда Олег вывел тебя оттуда! Когда твои волосы покрылись инеем! Не придуривайся, Нэя!

– А что же ты сразу о том не спросил?

– Не спросил, потому что у нас в горах тогда же начались боевые действия с диверсантами Паука!

– Не свирепей. Я расскажу, да ты не поверишь. Чёрный Владыка доставил меня на вершину невероятной горы с будто бы срезанной и отполированной вершиной. Даже ты никогда не показывал мне ту гору. А уже там и возник Хагор…

– Кто? Хагор? Так ты встретила в горах его? И чего же он хотел от тебя?

– В горах я встречала его намного раньше того дня, а во второй раз он вышел ко мне из скалы. Не поняла я, как вышло, но Чёрный Владыка привёл меня туда. Он возник в подземном городе, и когда шёл, свет не включался почему-то. Датчики на него не среагировали. И тогда он пригласил меня туда, где Хагор и предложил путешествие в своё созвездие…

– Нэя, чего ты меня разыгрываешь? У меня ничуть не игривое настроение.

– И у меня его нет. Мне печально. Только я говорю правду. Хагор хотел познакомить меня с каким-то посланцем, а я до того испугалась, что упала без чувств. Очнулась же возле того отсека. Знаешь, возле какого…

– Забавный ты фантаст, Нэя. У тебя несомненные задатки к творчеству не только в смысле изготовления тряпочек, но и к сочинительству. Я уверен, что ты будешь писательницей в будущем. Когда станешь более умудрённой и разлюбишь мужчин с их невыносимой вредностью.

– Как Ифиса? Она тоже пишет детские сказки. Но я не сказала бы, что она разлюбила мужчин.

– Ифиса пишет сказки? Надо же.

– Так ты мне не веришь? Отчего же? Если я в твоём мнении никогда не видела Хагора, к чему бы мне о нём и толковать?

– Как же не видела? Ты же знала его в дни твоей дружбы с Гелией. Вот он тебя и впечатлил когда-то. Он может. Хотя и в отрицательном смысле.

– Не видела я его никогда до той самой встречи в горах! Хотя, нет… видела пару раз, но мельком. Он всегда убегал от меня. Только не буду я тебе ни о чём уже рассказывать. Ты же не ребёнок, чтобы слушать мои сказки. – Она попыталась потереться о его губы. Он не ответил ей, хотя она и уловила в его глазах всплеск жалости. Но и всё. Она обняла его, став неловкой и прежней девушкой с бедной окраины, как-то разом утратив свой дар волшебной обольстительницы.

– Хотел сказать, я возвращаюсь на Землю.

– Ради этого и позвал? Чтобы окончательно уже отвязаться…

– Вот готовлю все дела к сдаче. Возможно, я отбуду и раньше, чем планировалось. Пока не решил окончательно. Нет никого, к сожалению, кого можно оставить до времени прибытия новой команды. Так что… У нас в городе не всё гладко, тоже разлаженность какая-то. Устал я смертельно, а кого оставить, ума не приложу. Не придурка Арсения же, в самом деле…

– Тебе не жалко меня?

– Жалко. Но я по любому тут не останусь. Я не могу. Понимаешь? Утром встал, мне не хватает воздуха, не хватает буквально, физически. Я стал стареть, я устал безмерно от чужой планеты. Даже дочь меня уже не держит. Зачем я ей?

– А мне? А я как же буду?

– Как жила, так и живи. Перед тем, как я отсюда свалю, дам тебе всё. В смысле материального ресурса для выживания здесь. Дом я тебе уже давно купил, и намного лучше он, чем ты в состоянии себе и представить. Денег тебе отвалю столько, что будешь жить, как и живут аристократки.

– Я уже жила, как живут аристократки. У Тон-Ата. И повторять такой вот опыт, ничуть не стремлюсь. Я не сумею жить без творчества, без общения, без работы.

– Так займёшься тем, к чему душа и лежит. Будешь учить, как мечтала, девочек своему искусству рукоделия. Сможешь создать свою уже школу. Я уже обратился к Инару Цульфу – твоему верному помощнику, и он обещал помочь в устройстве маленькой школы в близкой провинции. Он человек слова, ты же знаешь, хотя он нисколько мне несимпатичен. Я оказал ему бесценную услугу, за которую он так со мной и не расплатился. А он всегда платит за услуги. Аристократы умеют качественно формировать своих приближённых слуг, создавая из них безупречных работников, где бы они потом ни служили. Во всяком случае, Цульф именно такой. Обязательный и надёжный. В отношении к порученным делам, что огромная редкость среди троллей.

– Когда же он был моим помощником? Только Эля с ним и общается, да и то лишь потому, что обязана так делать по своей должности моей помощницы. Какую услугу ты оказал такому неприятному типу?

– Я его защитил от Ал-Физа, укрыв за стенами ЦЭССЭИ. Тот поставил на беднягу метку изгоя, чтобы он сдох, а нигде не нашёл работы. Разве что мусорщиком. А он человек образованный и не глупый.

Забыв на время о себе, Нэя заинтересовалась историей Инара Цульфа, – Где же ты с ним столкнулся?

– Правильнее, где он со мною столкнулся. Он был мне представлен самой Гелией, а та всегда входила в положение изгоев. Или кто-то попросил её войти в положение того, кто страдал от преследований самого скверного типа Паралеи, от Ал-Физа. А у меня с тем свои давние счёты имелись. Я побеседовал с Цульфом, и он показался мне чересчур развитым для того, чтобы быть мусорщиком. На наше счастье, в Паралее существует несколько противоборствующих властных кланов, и Ал-Физ сюда и носа сунуть не смел, как бы ему того ни хотелось. Инар Цульф и проявил себя потом ценным трудягой. А нам был нужен свой человек в Администрации ЦЭССЭИ.

– Любопытно, – сказала она. – Как же он вошёл в доверие к Тон-Ату?

– А он входил в доверие к Тон-Ату?

– Теперь-то зачем о том знать, раз уж Тон-Ата, как и нашего с тобой прошлого, не существует. Для тебя.

– Обещаю всегда хранить память о тебе.

– Как о мёртвой говоришь…

– Я просто честен с тобою. Ведь ты и сама понимаешь, что рано или поздно мы расстанемся. Ты привыкнешь без меня, – и он аккуратно попытался стряхнуть её со своих коленей. – Мне надо работать. А ты, если хочешь, можешь разогнать всех из своего театра мод и просто жить там. Потом мы с тобой всё решим. Не надо тебе пока меня дёргать. Живи как раньше. Но раньше ты была обязана работать на местное павлинье семейство, а сейчас ты вольна делать всё.

– А что «всё»? Спать целыми днями и есть? Бродить по опостылевшему лесопарку? И смотреть на то, как ты игнорируешь меня, а все вокруг смеются? Потом родится ребёнок, которого отберёт Департамент нравственности.

– Почему отберёт, если ты была замужем? – удивился он.

– Я не проходила с Тон-Атом никакого обряда. И в списках у жрецов нет моего имени. И жетона законной дочери Надмирного Света у меня нет. Так что я буду падшей.

– Никто и пальцем тебя не тронет! Не держи ничего в голове. У тебя будет всё. Ребёнка заберу я. Я дождусь его рождения.

– Заберёшь? А я его тебе отдам? Или уж я и не человек? А вещь, способная к репродукции и не более того?

– У тебя разве есть выбор? Или тебе лучше, что твоего ребёнка заберёт ваш департамент безнравственности? А я заберу его с собой и воспитаю из него земного человека.

– Моего? – повторила Нэя, – и нисколько не твоего? Не нашего? В таком случае я найду выход и без тебя!

Его лицо, только что мерцающее лаской и жалостью к ней, стало подобно ночному светилу, которое закрыла непроницаемая облачность. И он пихнул её повторно, не сильно, но настойчиво как окончательно ненужную. И она пошла прочь, уже не делая попытки что-то исправить.

– Тебе всё ясно? – спросил он её в спину, – не приходи больше. Сам приду, когда сочту нужным.

Нэя обернулась. Поскольку краски на ресницах не было, прозрачные слезы не были заметны на расстоянии, да он уже и не смотрел на неё.

– А я тебя и на порог не пущу! – закричала она и закашлялась от неспособности чрезмерно повышать голос. – Столкну с террасы! Придёт он, когда сочтёт нужным! А я сочту твой приход нужным? – она подняла руки и напряжённо согнула пальцы, будто стремилась яростной кошкой броситься ему в лицо. – Правильно говорила Гелия, ты… ты! Всегда был таким! Ты никогда не любил меня! Ты не способен на глубокие чувства! Ты никогда не был способен оценить такую женщину как я! Ты только заполнял мною свою личную пустоту! Но ты поймёшь, что утратил, когда я уйду отсюда, а ты опять скатишься до своих прежних низкосортных увлечений!

Рудольф опешил, никогда не видя её в таком гневе. – Ты ещё пошипи тут, храбрый лягушонок! Охренели тут все, пользуясь моим великодушием. А ну как лапки отдавлю, чтобы не забывалась? Тебе надо было проявлять свои боевые качества там, где и требовалось когда-то, – невесело засмеялся он. – Может, это и поспособствовало бы моему просветлению тогда, расцарапай ты мне физиономию!

– Ты не отпускал Гелию, а она не любила тебя, не желала ничуть. А ты продолжал её, как ты любишь это похабное словечко, трахать её. А я так люблю тебя, умираю без тебя… Но ты гонишь меня, толкаешь в спину. Ты очень плохой! Ты отнял у меня всё! Мою внутреннюю тишину, мою душу. Ты оборотень, и Надмирный Свет накажет тебя за мою растоптанную любовь!

– Уходи! – сказал он, скривив губы, – Прежде ты всё же имела тонкую настройку на меня и всегда понимала, когда можно лезть, а когда лучше отойти в сторону. До времени!

– До какого времени? Я лезла к тебе? Я не твоя наложница, необходимая тебе лишь время от времени! А если я сама впоследствии не захочу твоего драгоценного, как ты мнишь, приближение ко мне? Если ты и сам мне надоел, и я изучила тебя уже всего вдоль и поперек, чтобы ожидать от тебя волшебной отрады, награды за мою любовь, которой ты не достоин! Ты очень плохой! Ты смертельно мне надоел! Отныне знать тебя не желаю!

– Да иди, куда тебя и влечёт. Когда родишь, можешь заняться своим искусством, у вас спрос на это не иссякает никогда.

– Ты оборотень, упавший со своих звёзд! Ты давно стал слугой подземного духа! Надмирный Отец уже никогда не пустит тебя в свои небесные селения, когда ты умрёшь!

– Никакого вашего духа у нас в подземном городе нет. А если и был, мы его оттуда вышибли. Да и в ваши Надмирные селения я не собираюсь в ближайшее время, – ответил он, усмехаясь над её беспомощной бранью, не способной его задеть. И она пошла, но вернулась, утратив свою кротость. Подошла к тем нишам, что были открыты, и стала швырять камни, срезы и друзы кристаллов на пол холла с умышленной силой, чтобы вызвать грохот посильнее и причинить ему урон, сломать их по возможности. Некоторые оказались вовсе и не камнями, а какими-то непонятными техническими штуковинами. Но среди грохота она услышала его смех. Обернувшись, Нэя увидела, как искренне он веселится, глядя на устроенный погром.

– Удивительно, – сказал он, – как же всё повторяется! А убить меня ты не хочешь? А то давай. Однажды на Земле добрая девочка решила убить меня вполне себе увесистой сферой из маминой сокровищницы. Но не смогла, – только разметала всю коллекцию как смерч, после чего плакала от жалости ко мне. Вернувшаяся мама тоже рыдала навзрыд, хотя урон-то был самый минимальный. Бесчувственные камни моя мама любила больше живых людей и, возможно, больше, чем меня.

Нэя с каким-то булыжником, в глубине которого что-то искрилось и переливалось от падающего на него сверху света, подошла ближе к Рудольфу. Он напрягся, ожидая самого непредсказуемого поступка от той, кого, казалось, знал лучше, чем себя. А всё же Нэя успела заметить смятение в его глазах, он ожидал удара! Как заслуженного себе удара. Но даже не пошевелился. Конечно, никогда бы она не смогла никого ударить, уж тем более его. Она швырнула минерал на кристаллический стол, за которым он сидел, и камень подпрыгнул, от него брызгами разлетелись в стороны осколки, очень мелкие. Сам камень не утратил своей основной массы.

– Твоё счастье, что ты брюхатая, – выдавил он из себя. – А то бы я тебя выпроводил отсюда так, чтобы ты пролетела к самому выходу и забыла о существовании «Лабиринта».

– Почему ты такой?! – закричала Нэя, – почему ты такой ненормальный?! Почему я люблю тебя?! За что? За что?! – и она пошла к выходу, причитая на ходу, – Ай – ай! – только очень горестно.

Её было мучительно жалко. И слова её, и бунт с нелепым бесполезным броском камня не задели его так, как она себе воображала. И свою грубость он сыграл, чтобы только она ушла. Дала ему время прийти в себя. Но даже и сейчас он мог догнать её, прижать, и её всепрощающая душа его опять бы приняла. Но Рудольф не встал и не догнал.

«За что я столько её терзал и продолжаю это делать? Лучшую женщину планеты, подаренную незаслуженно их Надмирным Светом? За что? Хотел бы я и сам знать ответ на твой вопрос, моя болотная нимфея. Я сам же вытащил тебя из твоего болота, и вот ты вянешь на глазах… – так бы он спросил себя, если бы мысль оформилась словесно. Но это была лишь редукция слов – полу мысль, полу чувство. В голове было гулко и пусто, как и в холле. Пыль, поднятая тем камнепадом, вызванным дочерью, не улеглась, тяжелый минерал, грохнувшийся о поверхность стола, был его эхом.

Он смотрел на разгром ниш – витрин, не воспринимая сияния и радостной игры своих кристаллов, оставшихся там, где ниши были закрыты от чужих рук. Таких было большинство. Нэя даже не поняла того, что в момент своего гнева она вызвала в нём сильное желание, привычная реакция на неё, возникшая после стольких дней разлуки. Если бы она подошла со своим булыжником совсем близко, а он ждал, он схватил бы её за руку и притянул к себе. Ведь он же понимал, что она не ударит. Но сам он не встал и не подумал даже. И внезапное желание к ней не было способно изменить в данный момент его сдвига, пихнуть в привычную колею, из которой его вдруг вышибло. Мысленно он продолжал ощупывать те бившие его камни-обвинения дочери, признавая их правоту и ноя от ушибов. От прихода Нэи лучше не стало. Лучше бы она не приходила.

Он взглянул на разбитый огромный минерал на столе и поразился до того, что даже привстал, не веря явившему себя зрелищу, забыв и о дочери, и о Нэе. Из отполированного бока диковинного булыжника смотрело лицо Тон- Ата. Лицо было искажено злобой, какую люди определяют, как сатанинскую. Он, не мигая, таращил жёлтые глазищи и безмолвно разевал рот в неслышных проклятиях, не иначе. Рудольф не мог ни узнать его. Те же белейшие волосы, отброшенные львиной гривой от его лба, тот же скульптурно-совершенный нос с большими ноздрями. И презрительная гримаса, искривившая тонкие растянутые губы, открывшая его мощные и отнюдь не старческие клыки. Он был подобен вспышке, которая ударила Рудольфа в лоб, от чего он покачнулся и еле сохранил равновесие. После этого камень погас и стал чернеть на глазах, делаясь из светло-оранжевого сначала коричневым, а затем и рассыпался непонятной трухой, похожей на торф.

– Это что? – спросил Рудольф у трухи, лежащей на его кристаллическом служебном столе. – Что это было?!

Нэя разбила хрупкий минерал, один из тех, что он притащил из пещеры, найденной в горах? Нет. Он не помнил того, что находил нечто подобное. И почему он не замечал его прежде? Он затерялся в калейдоскопе себе подобных, и кто подложил его, уже не узнаешь. Гелия, конечно. Это и было око Паука в их Центре, а Тон-Ат был агентом Паука в Паралее. Но… Он же погиб вместе с Гелией в эпицентре взрыва, в столичной Телебашне, где старый шарлатан и колдун вёл какую-то псевдонаучную передачу – галиматью для скучающих богатеньких и мало образованных домохозяек Паралеи, а также для доверчивых любознательных подростков. Или он и не погиб, как и уверял его Хагор. Не лгала пьяная Лата Хонг, откровенничающая о своем прелюбодеянии со старым мужем Нэи где-то в фешенебельной вонючей каморке «Ночной Лианы». И замаскированное в его холле око Паука – его наблюдающее устройство продолжало отслеживать все деяния землян на поверхности, благо, что только на поверхности, ЦЭССЭИ. А при обнаружении включилась программа самоуничтожения.

Зачем загадочный внедренец – шпион бросил свою внучатую падчерицу одну? И зачем столько лет держал её в цветочной тюрьме? Прикасаться к шипящей бурой фантасмагории, реально себя явившей, но не имеющей никакого объяснения, было и страшно, и противно одновременно. Изучение же вряд ли что даст. Это как с кристаллом Хагора. Он не поддавался никакому исследованию. Булыжник и булыжник. Что с него и спросишь. Мерзкое крошево, словно подтверждая его мысли, чадя запахом горелого торфа, стало исчезать на глазах, пока он, кашляя от удушающего чада, оторопело взирал на стол. После окончательного исчезновения камня на сияющей поверхности осталась чёрная впадина, как будто нечто расплавило структуру стола. Рудольф плюнул в это место, что было глупое мальчишество от беспомощности. Только Хагор мог бы открыть тайну устройства камня – наблюдателя, но чёртов пьяница никогда не сделает этого. Никогда.

И тут он услышал даже не шёпот, не шелест, а шипение. Из него даже можно было вычленить отдельные и вполне понятные фразы. Звук исходил конкретно от того самого оплавленного места на столе. Рудольф дунул на чадящие крошки, оставшиеся от камня, и они едким прахом взвились вверх, зловонные как самый настоящий тлеющий торф. И он отгоняющим жестом растёр их по собственному носу, испачкав его самой настоящей сажей!

– Оно ещё накроет тебя, запоздалое раскаяние…

Ненастный день

Заспанная и бледноватая, Ифиса всё ещё не казалась той, кто стоит в преддверии заката своего непобедимого очарования. Её характерное свечение можно было сопоставить с таким насыщенным зноем днём, что не остынет и ночью. Пасмурные облака заслоняли сияние Ифисы лишь на время. Нэя всегда помнила её примерно такой же, что наводило временами на странные мысли о том, не хранит ли Ифиса у себя некий тайный эликсир вечной молодости? Что давало ей силы для того, чтобы хранить себя блистательной и бодрой при столь затратной жизни? При вечных неустройствах и хроническом невезении в чисто-женском смысле? Всегда одна, всегда скользит от одной временной связи к другой, хотя имеет в себе стремление к постоянству и поиску глубоких чувств. Или же она, такая вот, всего лишь редчайший биологический шедевр, любимое и ласкаемое дитя неласковой в целом природы.

– Ты точно помнишь, что у тебя в сумочке были деньги? – Ифиса спросонья таращила глаза, казавшиеся беспомощными и почему-то детскими. И Нэя впервые вдруг подумала о том, как возможно, что эту женщину посмели когда-то столь жестоко обидеть, лишить всего; детей, счастья, да и самой Судьбы. Только и спасло её отменное физическое здоровье, да врождённое добросердечие, которого не смогли изглодать впоследствии никакие напасти.

– Может, ты их все и потратила вчера, как заказывала пиршество для бездельников из Творческого Центра? А ведь я говорила тебе, для чего и для кого ты тут тратишься!

Нэя растерянно шарила в собственной сумочке. Денег не было. Хорошо ещё, что пропуск в ЦЭССЭИ остался на месте. Вот и понадобилась бабушкина хитрость, – небольшая часть денег, припрятанная на всякий случай в нижнем тончайшем и кружевном корсете. Ифисе Нэя ничего о том не сказала. И как раз перед их встречей свою старую, еле двигающуюся машину Ифиса оставила у мастера по ремонту машин. Иначе она отвезла бы Нэю до самой стены «Лучшего города континента».

– И что теперь? – спросила Ифиса. – Как же ты собираешься добираться домой? У меня на данный момент нет ничего. Вчера последние деньги оставила мастеру для ремонта моей развалюшки, да ещё должна осталась. Бывает же такое невезение! Впрочем, для меня это давно привычное течение будней. В отличие от тебя – любимицы Судьбы. Только и есть у меня, что запасы продовольствия, а там уж как-нибудь, как всегда.

– Разве я хоть что у тебя попросила? – ответила ей Нэя. За окном на травах и вершинах деревьев таяли остатки обильного ночного града, и это после удушающего знойного дня! – Что происходит с погодой? – спросила Нэя, вовсе не ожидая услышать разъяснения тайны климатического безумства от Ифисы. – Не помню даже, чтобы такое происходило в последние годы. Только в детстве так было после того, как пропала моя мама. Она ушла, когда было жарко, а на другой же день пришло лютое похолодание. Даже фрукты недозрелыми падали с деревьев.

– За нашу всеобщую неправедность нам и посылается кара небес, – ответила Ифиса. – Счастье ещё, что кара не огненная. Холод-то уж как-то перетерпим пару дней. – Она долго вздыхала, долго возилась в своих бездонных шкафах, пока не вытащила оттуда немыслимую пелерину – ветошь незнамо какого времени. Оставила видимо для подаяния нищенке, случись той попасться Ифисе на пути. Ифиса очень дорожила своими нарядами, не расставаясь с ними долго, и отдавала их бедствующим подругам, скрепя сердцем даже тогда, когда не носила их в силу изношенности. – Доедешь как-нибудь, – и добавила воодушевлённо, – Эта тёплая и пушистая вещица у меня чудом и завалялась! А точнее, она всегда мне нравилась, поэтому я не хотела никому её отдавать. Тебе как раз впору будет. Только потом верни. Тебе без надобности, так иной бедняжке за счастье будет. Не пойти ли нам вместе к Реги-Мону в Творческий Центр? У него как раз деньги появились. Он же заказ получил на оформление одного непростого заведения после своей выставки. Да и я потребую у него оплату долга, пока он их не размотал.

Нэя растерянно теребила щедро поданную дрянь из старого короба для утиля. – Предлагаешь мне явиться туда в подобной роскоши? Да кто я буду после этого!

– Ты гордячка! Да кто ж не знает там о твоих возможностях. В помещении же снимешь пелерину с себя. А взяв деньги у Реги, мы сразу пойдём в ближайшую недорогую лавчонку, где и купим тебе самую простую вещичку для утепления. Хотя я не стала бы тратиться на то, что по любому будет выброшено. Я честно тебе говорю, Нэя, ничего у меня нет. – Ифиса предусмотрительно открепила от воротничка какую-то пустяковину, служившую некогда украшательством, – поникший шёлковый цветок с обтрёпанными лепестками. – Вот он где! – вскричала она радостно, как будто нашла утраченную ценность. – А я-то всё думала, куда я дела такую замечательную брошь?

– А я-то всё думала, для чего ты хранишь в своих шкафах не только старые вещи, но и старое постельное белье, истончившееся от бесконечных стирок, а оказывается, оно у тебя гостевое, – сказала Нэя, озирая с нескрываемым осуждением едва ли ни дырявую ветошь, чем Ифиса застелила её постель для ночлега.

– Да, – ответила гостеприимная подруга. – У меня вечно кто-то толчётся, как и у Гелии, ты же помнишь? Правда, у меня нет не только прекрасных щедрых покровителей, но некрасивых и скупых тоже, – Ифиса вздохнула с показной горестью. На самом деле она была в сносном настроении.

– Не та ли это пелерина, в которой и пришла к тебе Ноли-Глэв после своих печальных приключений? Вон и подкладка распорота…

– Не помню я никакую Ноли или ещё какую Долю-недолю. Всех помнить, это ж какой объём головы надо иметь? Сделал доброе дело и забыл. Кому надо, Свыше то есть, всё помнят. Как и злодеяний никому не простят, – она помолчала, раздумывая, стоит ли развить затронутую тему.

– Эта вещичка приносит удачу. Вот Ноли… прибрела как последняя нищенка ко мне, после своей авантюрной попытки устроиться среди богатых. Я одна её и поддержала, а все прочие отвернулись. А ведь мы с нею не были друзьями. Главное, не дать человеку совсем пропасть, когда он на краю бездны стоит, и бездна эта ручищи тянет, чтобы его в себя опрокинуть и сожрать. Тут любая сострадательная и ко времени помощь важна. А там уж как-нибудь, как сумеет. Мыкалась – тыкалась она во всевозможные углы и тупики житейские, сводничала, а ты возьми, да и устрой её в свою блистательную «Мечту»! Потом ты её выгнала, а она, – только представь себе, – не могла нарадоваться, что ты так поступила! Ведь бывший её из бывшего времени злостный дружок, всё-таки, нашёл её! Он не один сезон сидел в подземных рудниках за какое-то серьёзное преступление, а там чудом преобразился, став умным и жалостливым. Жена его и дети, как и водится, его ограбили, но не в чистую. Ибо дураком он не был никогда, и много что заныкал на худые времена. Его спихнули с его социальной высоты, а укромные норы, полные сокровищ, такие персоны всегда себе заранее выкапывают. Так что семье-то по большому счёту достались лишь долги за загубленное предприятие и прочая тягота, связанная с бременем крупной собственности, а ему полная свобода после временной неволи и обеспеченная вовремя дальнейшая жизнь без всяких хлопот. Ноли его простила, и они зажили себе, ведь выбора ни у неё, облинявшей и не молодой, ни у него, поломанного подневольным и непривычным трудом, и нет. Ноли так и говорит: «Всё у нас есть, а при нашем рачительном хозяйствовании и детям нашим останется». Ведь она и понесла от него!

– Рада за Ноли. Не любила я её, а жалела, как о ней вспоминала.

– Не жалей ты никого! Не трать душевные силы, они тебе и самой пригодятся. Поверь, тебя никто жалеть не будет, коснись тебя тёмная рука недоли. Разве что я.

– Сама же твердишь о милосердии к людям.

– Жалость должна быть деятельной, а не пустым размышлением о тех, кто за хрустальным окном твоего дворца в грязи и холоде ползает. Вот я позаимствовала в своё время у Гелии такую практику, как сохранность старого белья для бесконечных скитальцев, былых друзей. А уж их вечно наносит к моему порогу в силу моей доброты, как листьев в ветреную погоду. Ты, разумеется, подруга давняя, Судьбой обласканная, но своим принципам я не изменяю. Главное, чтобы приём был радушным, еда сытной, постель чистой.

– Еда была целиком куплена мною, – вяло ответила Нэя.

– Ну и спасибо. Было изумительно вкусно. Не купила бы, и обошлась бы. Запасов провизии у меня всегда хватает. Я после некогда пережитого и давнего ужаса никогда уже не позволю себе голодать! Да чего ты брюзжишь? И погода тебе не та, и постель не та. Не ходи тогда по гостям!

– А я тебя ни в чём и не виню. Спасибо за гостеприимство. Как оказалось, одна ты мне близкий человек. Не у Реги же было оставаться ночевать?

– Да ладно, не дуйся ты! Ты же не нищая бродяжка. У тебя полный дворец добра и роскошь немереная. Так что на будущее прошу, всё, что для тебя там лишнее, привози мне. У меня полно не только друзей, но и разных подкидышей судьбы. Всем надо помогать, не ожидая благодарности. Да и на что мне чья-то благодарность? А у Реги правильно не осталась. Точно приставать бы начал. Да и где у него лишняя постель? И к Мире правильно не поехала. Может, бельишко и богатое постелила бы тебе, а уж точно потом счёт предъявила бы. Кругом одна корысть, Нэюшка, одна чёрствость и равнодушие к бедам не то, что дальнего, а и ближнего. Стылые души, вот природу и выстудили всю. Скоро совсем остынет и накроет нас мертвящим ледовым панцирем, как горные хребты. А было такое, было в давности времён.

– Ты-то откуда знаешь? – без всякого интереса отозвалась Нэя.

– Знаю. Мне Ал-Физ о том рассказывал. Как когда-то рухнули с чёрного неба целые горы льда и накрыли поля и воды… Все погибли.

– Если погибли, кто и рассказал?

– Так кое-кто где-то успел спрятаться. Раз люди остались на разводку, значит, не все и погибли.

– Ал-Физ рассказывал тебе сказки на ночь?

– А твой муж тебе не рассказывает сказок на ночь? – живо спросила Ифиса.

– Разве он мой муж? – пасмурно ответила Нэя.

– А кто же? – так же живо спросила Ифиса.

– Он всего лишь временный пользователь такой вот слабовольной особы, какова я и есть, – так же пасмурно ответила Нэя.

– Откровенно! – восхитилась Ифиса. – Так чего же ты не тащишь его в Храм Надмирного Света?

– Для нас с тобою Храм Надмирного Света, а для него дом, набитый предрассудками, – уже совсем мрачно ответила Нэя. – Чего он там забыл? Он и без указки Надмирного Света давно догадался, как получить желаемую девушку в свою собственность.

– Он-то да. А ты что же так оплошала? Кажется, урождённая аристократка, могла бы и воздействовать на тончайшие структуры души и тела, если мужчина в твоей власти.

– Не был он никогда ни в чьей власти!

– Рассказывай! А Гелия? Она же его полосовала на атласные ленты и любые узоры из него вила. При том, что была весьма прохладна к любовным утехам в принципе. А ты, такая чувственная ароматная и чарующая, не смогла? Да быть такого не может!

– Отстань! – и Нэя, закутавшись в «щедрый дар» старой подруги – старую пелерину, ржавую от времени и такую ужасную, словно она была создана из пожухлых листьев, сброшенных деревом, покинула её дом.

– Как же ты без денег? – вскричала Ифиса ей вслед. Только тревога её не была искренней. Она была рада, что Нэя ушла.

Короткое путешествие в прошлое, когда настоящее не радует

Сидя на влажной скамейке ближайшего парка, расположенного у берега реки, Нэя мрачно размышляла о собственном мрачном будущем. Пелерина Ноли, тем не менее, хорошо согревала. Прочная и плотная, она и была создана для подобной неласковой погоды. Скорее всего, она и не старая, только цвет немного подкачал. Ифиса славилась своей благотворительностью, чем пользовались все, в том числе её многочисленные подруги. Тут уж отнюдь не безупречная Ифиса заслуживала только уважения за свою не поддельную душевность и отзывчивость к чужим бедам. Вот и самой Нэе пришлось попользоваться при случае…

Она с удивлением озиралась вокруг, не понимая, отчего местность столь знакома? Разве она тут была когда? Была! В тот самый первый год их изгнания из цветочных плантаций, когда бабушка, бодрая и деятельная, поехала вместе с нею в столицу. Нэя сама упросила её отправиться им на народные гуляния. Бабушка на удивление легко согласилась. Они навестили одну старую знакомую бабушки, а потом Нэя решила отправиться в гущу народного шального водоворота одна. За нею увязался сын бабушкиной подружки, уверяя её, что нельзя столь красивой женщине одной шнырять в опьяневшей и не в меру возбуждённой толпе. Бабушка одобрила его решение, сказав, что ни за что не отпустила бы Нэю одну, хотела сама прогуляться, но чует, что слаба стала для подобных прогулок. Молодой мужчина оказался на редкость деликатен и молчалив. Он всю дорогу сопровождал её как личный телохранитель, поведав лишь о том, что благодаря Ласкире и жив по сию пору. Имел ли он в виду некую болезнь или другое какое несчастье, от чего избавила его бабушка, всегда обладавшая кучей прежних влиятельных связей, он не рассказал, а Нэя не расспрашивала. Действительно, даже несмотря на сопровождение, к ней то и дело приставали и хватали её за руки без всяких церемоний особо разгулявшиеся, да и просто разнузданные мужчины. Добровольный и весьма здоровый по виду охранник шугал всех. Желающих с ним вступить в борьбу не нашлось. И когда Нэя утомилась от гула и толкотни, она затащила его в какой-то малолюдный Сад свиданий, поскольку тут же поблизости оказался уединённый и тихий дом яств, где они славно поужинали, а после и забрели именно в эту аллею, слабо освещённую отдалёнными фонарями. Где и столкнулись с группой гуляющих.

Двое мужчин и одна девушка. Словно горячая волна подкатила ей под ноги и лишила равновесия. Вместо того, чтобы опереться на плечо сопровождающего, она качнулась к тому, кого узнала и в темноте. Встреча не могла быть случайностью, если с точки зрения предначертаний Судьбы, хотя именно что случайной она и была, если воспринимать жизнь как причинно-следственное течение событий, порой с их нагромождением и путаницей, непредвиденным обрывом в событийной цепи. Или же планомерное и обдуманное следование к неким целям, осуществление неких замыслов, когда удачное, а когда и нет.

Нэя взмокла, как происходит от столкновения с мистическим и внезапным ужасом. Но у возникшего перед нею «ужаса» был облик, никогда не забываемого, острого счастья. Тогда она не сумела в полумраке рассмотреть лица девушки. А потом решила, что девушка принадлежала Чапосу, с кем она и стояла рядом, а Рудольф лишь от обиды разыграл весь тот фарс, что он не один. Но он был один. Глубоко и тотально одинокий после утраты Гелии. Как и Нэя после утраты его самого. Она не нуждалась в его словах, чтобы понять его внезапно, сразу и с налёта, чего бы он там ни плёл, ни паясничал. Он стоял потрясённый и взбудораженный, как и она. Он хватал её руками, как слепец, даже не соображая, что оглаживает её на виду у посторонних, что его глаза ненормально мерцают во тьме, как у того самого ненормального акробата, возникшего когда-то в её юности… Он как был, так и остался её избранником, посланцем Судьбы…

– Увидишься совсем скоро, – утешала потом бабушка, – Таких совпадений не бывает. А то, что не осталась сразу с ним рядом, правильно поступила. Дала ему время на раздумья…

– Да о каких раздумьях речь! – кричала Нэя, – Итак уж прошли годы. Он и думать обо мне забыл! Он с юной девушкой обнимался! Хорошо, что в темноте он не увидел ничего…

Именно страх быть безжалостно уценённой, едва он сумел бы разглядеть её более тщательно, стыд за собственный изменившийся вид и повергли её в смятение, заставили убежать, хотя и сердце, и ноги не желали её слушаться. Она зажала лицо в ладонях, впервые не поверив ни бабушке, ни шёпоту Судьбы.

– Да ты взгляни вокруг, – оптимистично смеялась над её страхами бабушка, – Кругом все крашеные, перекрашенные. Кому и дело, каков у тебя природный цвет волос? Лицо-то с фигурой у тебя как у матери были, неподражаемые. Лучше, чем прежде, ты! Как выйдешь из своего заточения окончательно, как прихорошишься, так и поймёшь мою правоту.

Бабушка ссылалась на мнение сына подружки – добровольного охранника на народном гулянии. Тот долго не мог отойти от своей зачарованности Нэей, невзирая на раннюю седину в её волосах. Какое-то время он бродил к ним в старый дом Тон-Ата под разными хозяйственными или надуманными предлогами. То провизию тащил со столичных рынков, то что-то чинил в усадьбе, то землю вскапывал для посадки овощей и цветов. Нэя даже не помнила его лица, настолько он был ей безразличен. Всего лишь бесплатный помощник бабушки и её вечный должник за какие-то невероятно значимые услуги. Кажется, бабушка спасла его от заточения в подземные рудники. Прежние кастовые связи и родственные узы Роэлов вовсе не оборвались с момента гибели последнего сына Ниадора Роэла, и то, что Нэя, как и её чрезвычайно самолюбивая мать до неё, ими не пользовались ни разу, не говорило об их отсутствии. Наконец бабушка цыкнула на прибившегося помощника столь нешуточно, что он исчез и уже не вернулся. По счастью он имел жену и детей. А то точно не отвязался бы. Цветники же и огород после смерти бабушки оказались в заброшенности…

Тайна сокровищ Ифисы

Со стороны холодно-кипящей реки задувал ветер – пришелец издалека, намекая путешественнице, что вовсе не намерен так быстро ретироваться за столичные пределы и уступать место тёплому изнеженному ветерку вчерашнего дня. Идти никуда не хотелось, как и думать. Она глядела на небо, – испытанный приём, чтобы избавиться от навязчиво-кусающих неприятных мыслей, круживших роем и сбивающих друг друга. Небо растворяло в себе всё, вплоть до самой души.

Поскольку легли с Ифисой поздно после того, как покинули весёлую компанию в Творческом Центре, то и проспали долго. Как вчерашний день, так и сегодняшний пропадал впустую, если не считать того, что Ифиса своё обещание сдержала, хотя и показалось оно вначале несбыточным. Обещания-то могут быть щедры, да их реализация часто скупа, если и вообще происходит. Однако, отличный дом для будущего укрытия куплен и стремительно оформлен как собственность Нэи при содействии той же оптимистично-активной Ифисы. Подобное быстродействие казалось непрактичной швее-художнице волшебством, так что, если бы не резкий сдвиг погоды и некрасивая, не по росту большая пелерина на её плечах, Нэя бы и порадовалась. Для неё, изысканной, избалованной текстильными красотами, привередливой эстетки сидеть в таком убожестве не казалось и возможным, так что даже холодная погода не примиряла с тем, во что она завернулась, всё равно как нежный искристый цветок в большой пожухлый лист. Нэя нешуточно страдала, а сил на то, чтобы в таком виде войти в пределы «Лучшего города континента» не находилось.

Именно такой смешной коллизией и занялись её мысли! Вот она идёт по уличным аллеям ЦЭССЭИ, а встречные поражённо шарахаются, это кто ж сюда со свалки неудачников забрёл? Или, – она вдруг сталкивается с Латой, а та, разинув рот, не верит своим глазам: «Госпожа Нэя? Что с вами? Вы заболели»? А если пижон и сноб Рэд, тайный, хотя и уязвлённый обожатель, считающий её нереальным эталоном женского изящества? Вот это будет потеха! Он даже чуточку лишиться равновесия, решив, что обознался, перепутал её со случайной работницей, похожей лишь внешне. Игра природы, бывает же! И пройдёт мимо, задрав подбородок, а потом будет озираться вслед…

Да уж! Удружила подружка, долго рылась, выбирая, что похуже, пострашнее. И точно ли эта ветошь осталась после Ноли? Может, со времён нищенства самой Ифисы она и сохранилась? Когда Ифиса приходила обедать в служебное помещение Храма Надмирного Света, где кормили бродяг. А оставила себе как артефакт, напоминание о невозможном, но случившемся когда-то. О том ужасе провала в беду… В те кошмарные дни Ифисе удавалось прятать под этой дрянью свои роскошные одеяния, украшенные порой драгоценными камушками, – ведь других, бедных, у неё после жизни с Ал-Физом и не могло быть. А саму «дрянь», хотя и тёплую, прочную, дала ей та самая Финэля со своего плеча, чтобы Ифисушка – «деточка» не озябла, не остыла вдруг… Вот Ифиса и сохранила как дар доброй феи, волшебным образом вытащившей её оттуда, где фатально пропадают все из тех, кто туда и угодил, – с той самой свалки неудачников.

Ифиса, убрав пелерину, даже стирала её иногда, хранила, как оберег от возможной и повторно-страшной беды. Вон как просила, верни! Обязательно! От сердца отрываю… То, что можно было бы счесть и за издевательство, таковым уж точно не являлось, с характером Ифисы не увязывалось. Ифиса могла быть какой угодно иногда, но родной всегда, даже при скверном расположении духа. Она точно хотела, чтобы излучение доброй волшебницы Финэли, кем и считала Ифиса бывшую няньку своих детей, каким-то образом уберегло и Нэю от провала в большую беду…

Эля же, встретив Ноли в столице после возвращения той из богатых чертогов дурня – «металлурга», увидела её как раз в пелерине Ифисы. И те камушки, что и обнаружила потом за подкладкой Ифиса, вовсе не принадлежали Ноли. Их зашила туда Финэля, поскольку они были даром Ал-Физа Ифисе в дни их любви. Ифиса, уйдя из имения отца своих детей, не знала, что это навсегда. Вот няня Финэля и вернула, шепнула на ушко о том Ифисе. Но Ифиса о том забыла, пребывая в тумане до момента её исцеления Тон-Атом. Лишь чудом пелерина не затерялась.

И вот как-то Ифиса, занявшись порванной подкладкой, и обнаружила матерчатый мешочек, пришитый к внутреннему шву. Вначале она искренне рассказала о своей находке верному другу Инару, решая, стоит ли отдавать Ноли? Инар, разглядев камни, сразу понял, чьи они и откуда. Он же сам и приобретал их для Ал-Физа в своё время! Каждую слезу осматривал, проверял, нет ли сколов, затаённых трещин. И ни один камень не повторял другой по своему цветовому оттенку, – реальная небесная радуга сияла на его рабочем столе. И управляющий имениями Ал-Физа, кем и был тогда Инар Цульф, долго раскладывал из них фантастические узоры, уносясь в какие-то неведомые миры, чьи миражи мерещились ему в глубинах кристаллической решётки. Ах! Как хотелось бы ему родиться и жить в каком-то другом, ясном и прекрасно устроенном мире без того убожества и перекосов его родного и, похоже, единственного мира в этой Вселенной?

Каждая каменная слеза легла в свою бархатную ячейку в изысканную коробочку, и каждая в очередную ночь извлекалась хозяином Ал-Физом для прелестной юницы – танцовщицы, одариваемой за послушание. Ведь в первое время Ифиса с неохотой шла в его руки, с трудом привыкая к жизни в неволе, какой бы роскошной та ни была. А потом Ифиса забросила эти дары-игрушки, сгрудив их в одну из многочисленных шкатулок, да и забыв о них. Все драгоценности мира не стоили и одной ночи с её драгоценным возлюбленным, кем и стал для неё Ал-Физ. Да и игрушки у неё появились уже живые, – их с Ал-Физом детишки. А Финэля хранила имущество наложницы, обожаемой своим хозяином, следила, зная о нешуточной стоимости слёз Богини. Финэля привязалась к Ифисе как к дочери за её ласковое отношение, доброту, открытость души. За это и не простила Финэлю законная жена Ал-Физа, Айра, требуя открыть, где изгнанная распутница хранила драгоценности?

– Так с собой всё и утащила, – ответила Финэля. Но слуги дома донесли Айре, – Ифиса ушла, в чём и была, едва ли не за шкирку выброшенная хозяином прямо из постели. Она даже не сумела собрать самого маленького баула, как Ал-Физ затолкал её в машину своего личного водителя, потребовав у того доставить её в столицу без возврата. Никто ничего не понимал, в том числе и сама бывшая и столь долго не сменяемая услада.

– Для слёз Матери Воды не нужны баулы, – кротко уверяла Финэля, – В поясную сумочку положила быстренько, дел-то! Не успел чихнуть, да нос утереть хозяин, как она шустро всё и схватила! Вам ли не знать, госпожа Айра, как ловки и корыстны особые девы?

Айра хотела изгнать Финэлю, не только свидетельницу весьма длительной былой любви Ал-Физа и Ифисы, но и потому, что Финэля любила захватчицу супружеской спальни Айры, где самой Айре так и не довелось познать счастье любовной близости с избранным когда-то Ал-Физом. При том, что и он искренне был влюблён в точёную и утончённую аристократку Айру. Но возникла ссора, которую усугубили до настоящего разрыва двух влюблённых душ сами же влюблённые гордецы, не уступающие один другому.

Ал-Физ запретил Айре трогать Финэлю – любимую нянюшку детей. И Финэля осталась. Она долго искала Ифису в бескрайних, казалось, столичных пространствах, среди многочисленных улиц и переулков, в запутанных лабиринтах, в затхлых тупичках. И нашла! Вернула сокровища в полной уверенности, что теперь у «деточки» всё наладится. И у «деточки», действительно, всё наладилось настолько невероятным образом, что если б кто и узнал, откуда удалось выбраться блистательной Ифисе-Лан, был бы потрясён. И заговорённые слёзы Матери Воды тому ничуть не посодействовали! Возможно, сам заговор волшебницы Финэли был куда как более действенным.

Обладая уникальной памятью, Инар Цульф запомнил эти камни, уже зная их природную неповторимость в отличие от искусных подделок нечестных ювелиров. Ифиса расщедрилась, на радостях поделилась найденными «слезами Мать Воды» с Инаром. Ноли, понятно, о том не сказали. Хитруша Эля о том прознала. По своей привычке влезать в самые узкие щели, подслушала, и «слёзы Матери Воды» украла у Инара. За что и угодила в дом неволи, под расследование. В жилище её матери во время обыска нашли и часть сокровищ мужа Чапоса. Инар, вернув своё, отказался от своих претензий к Эле. Элю освободили. Правда, все камни он вернул Ифисе, решив, что раз такое случилось, ему не стоит ими владеть. Это был знак Свыше, что не твоё, – не тронь!

Откуда эти сведения пришли к Нэе, она, занятая подобной мыслительной белибердой, не понимала. Она схватилась за них, намеренно отпихивая от себя осмысление всей жуткой ситуации с Рудольфом. Наверное, так проявил себя особый дар Тон-Ата, когда она воочию начинала видеть детали чужих судеб или мысли окружающих.

Встреча у остывшей реки

Отстегнув сумочку от пояса платья, она пыталась найти внутри неё то, что там отсутствовало – украденные кем-то деньги. Вчера в мастерскую Реги-Мона напихалось столько народа, что украсть мог кто угодно. Она же доверчиво положила сумочку на одну из полок в той же мастерской, уверенная, что никто ничего не тронет. Несмотря на обильное вчерашнее застолье, Нэя почти ничего там не ела, а днём Ифиса также ничего ей не предложила на дорожку. Возможно, кислое расположение духа Нэи и стало причиной того, что Ифиса оказалась столь же ответно не расположена к душевному отношению, – даже обиженной она выглядела. Старалась, усердствовала, бегала, а на тебе! Ни слова благодарности, ни ответного подарка, ни малейшего выражения радости. Потому и не угостила после сна даже чашкой горячего напитка, потому и пелерину дала никудышнюю, годную лишь на то, чтобы постелить её у порога для вытирания ног.

– И на кого я похожа? – спросила она вслух и получила вдруг ответ, пришедший извне. Оказалось, рядом кто-то сел на ту же скамью, что не сразу заметила Нэя, утонувшая в невесёлых раздумьях.

– Не сразу тебя и узнал, – сказал тот, кто и присел рядом. – Вернее, не ожидал тут встретить. – Чапос смотрел на противоположный, едва застроенный берег реки, вдаль, так что Нэя видела его в профиль. Удивительно, но в профиль он смотрелся и неплохо. Даже нечто величественное было в очертании его крупного носа, в задранном подбородке, в линии мощного лба. Если же смотреть на него в фас, то лицо казалось слишком широким, грубым. Он во второй раз поразил её заметно побледневшим похудевшим лицом, так что носогубные складки казались резкими, а глаза ещё больше запавшими, будто был он на грани выявления некоего недуга, пока задавленного мощной физикой тела, но тлеющего где-то в глубине.

Нэя, чисто рефлекторно и по привычке всегда быть на высоте безупречности внешнего облика, сбросила со своих плеч уродливую, хотя и тёплую пелерину. – Холодно, – для чего-то пояснила она, – Вот подруга и дала мне свою вещь, чтобы я не простыла. Вчера же было жарко. Никто не предполагал такой перемены… – она вдруг разозлилась на себя за то, что пытается оправдываться перед человеком, не просто посторонним, а невыносимым. Чапос взглянул с непониманием, поскольку даже не заметил, в чём она, собственно, одета. Его нисколько не смутил её наряд. Он впитывал в себя только её лицо.

– Подруга? Эля? Ты навещала тот старый дом?

– Почему Эля? – ответила Нэя. – Эля осталась в ЦЭССЭИ. А я навещала своих друзей. В Творческом Центре у Реги-Мона была персональная выставка, после и отметили его успех…

– Что? – Чапос облизнул пересохшие губы. – Реги-Мон твой друг? Когда же им стал?

Он расстегнул ворот плотной шерстяной кофты. По ржавому своему цвету, как ни смешно, та была похожей на пожертвованную Ифисой пелерину. Или Нэя чего-то не понимала в мужской моде, или же Чапос пребывал в состоянии полного пренебрежения к внешнему виду, – Мазила бессмысленный, утративший всякую адекватность. Ведь почти уродом стал, а всё мнит себя красочным шедевром…

Нэя с удивлением слушала его злую речь в адрес Реги-Мона. – Ты ему завидуешь, что ли? Не пойму только, чему? – спросила она.

– Никому я не завидую! – оборвал он, после чего нагнулся к ней совсем близко, защекотал её ухо горячим шёпотом. Её обдала волна дорогого мужского парфюма, мало совместимого с убогой кофтой, словно бы одолженной у нищего. – А только чую я, что стоишь ты у края некоего обрыва, куда я не дам тебе упасть. Так и знай. Я всегда рядом. Так и знай. Всегда буду твоей опорой. Крепкой опорой, в надёжности которой ты не усомнишься ни разу, не пожалеешь ни разу. Так и знай…

Зашумел ветер, сверху посыпались листья и мелкий сор. Река напоминала полужидкий остывающий металл с переливами красного поверху, – из-за хмурых облаков изливался устало красноватый свет Ихэ-Олы. Чапос вытянул из недр своей обширной кофты небольшую красивую фляжку, украшенную камушками. Внутри стекла на золотой пластине просматривался чеканный женский профиль. Драгоценные кристаллы слагали из себя ожерелье и серьги, украшающие даму на изображении. Блеснул и вензель, но разобрать из каких букв он состоит, не получилось. Чапос отвинтил пробку, и сразу запахло чем-то пряным, вкусным. Протянул ей, – Пей! Согреешься. Сразу настроение улучшится.

Нэя отвернулась, а он стал пить. Пока он пил, она сильно захотела также отведать напитка. Ведь Ифиса не угостила её ничем. Когда он повторно протянул ей фляжку, она с жадностью присосалась к ней, чувствуя, что и вкус, и запах напитка отчего-то странно знакомые, но в то же время она никогда такого не пробовала.

– Учуяла, каков запах? – спросил Чапос.

– Вкус будто знакомый, – ответила Нэя, ощущая каким благодатным и сладким теплом напиток вливается в её стылое нутро. Чапос закивал, – Из фруктов, что растут в вашем аристократическом имении. Я беру фрукты в давно заброшенном саду и готовлю напиток. Секрет мой. А эту штучку не признаёшь? – он поднёс к её глазам фляжку. Нэя пялилась на изображение девичьего профиля, ничего не понимая. – Нет, – ответила она. – Никогда не видела. За напиток спасибо. Очень вкусно и отлично согревает к тому же.

– Посмотри внимательно, – не отставал он. – Разве она не похожа на тебя? Это же твоё, можно сказать, подобие. Фляжку эту Ласкира подарила когда-то матери Эли. За какую-то пустяковую помощь по дому. А я утащил её себе. К чему тупорылым мелким торгашам такие филигранные вещички? Хочешь, тебе верну?

Нэя отвернулась от него, – Зачем мне? Я ворованные вещи в подарок не принимаю. Если уж бабушка отдала, то и пусть. У нас такого барахла столько было, что мы его не ценили никогда. Да и продавать было бессмысленно. Скупщики за всё мизерные деньги давали, хотя любому, кто в том доме на окраине жил, такие вещички доступны не были.

Чапос сидел, опустив голову, слушал и баюкал фляжку в своих ладонях. Затем он покачал головой, допил весь напиток до самого дна, а фляжку спрятал под кофту. – Я не собирался тебе ничего дарить. Я всего лишь хотел отдать тебе вашу фамильную вещичку. Не надо, значит, подарю кому другой, не такой щепетильной. Я до жути жадный, а вот с женщинами, кого я выбираю, всегда расточителен.

– Рада за них, – ответила Нэя и хмыкнула, ощущая в себе согревающий прилив непонятного лёгкого удовольствия. Даже без пелерины на плечах не ощущалось холода. Чапос придвинулся поближе и уже не казался опасным, как совсем недавно. Нечто вроде благодарности к нему за такое вот отношение и предложенный напиток охватило её. Погружаться в чьё-то близкое тепло и силу, не несущую никакой угрозы, было приятно…

Нахлынувший ужас, пришедший из прошлого

– А всё же без подарка я тебя не отпущу, – Чапос вынул откуда-то из-под дрянной своей кофты браслет! Тот самый, что подарил Рудольф, а она считала потерянным его тогда же в «Ночной Лиане». Как она сожалела, обнаружив пропажу, не сказав о том Рудольфу, чтобы его не расстраивать, а вот оказывается, кто его нашёл! Чапос. Она невольно протянула руку к дорогой пропаже, и Чапос сам сделал попытку застегнуть браслет. Замок не поддавался ему. Он не понимал принципа его устройства, пыхтел и раздражался, так что Нэя, боясь, что он сломает хрупкую драгоценность, сама легко застегнула его на своём запястье. Она упивалась игрой камней на свету, забыв на долгие мгновенья о Чапосе. Она вдруг ощутила себя прежней девочкой, которой «акробат» протягивал похожий браслет… Уж теперь-то она его не потеряет!

– Угодил? – Чапос прикоснулся губами к её ушку, скользнул по шее и присосался к ней. Только страх, что он отнимет то, что отдал, заставил её покориться его ласке. Войдя в заметное возбуждение, он стал прижимать её к себе, – Знал, что тебя встречу, потому и пришёл сюда, подчиняясь наитию. А так-то сроду я тут не гулял. Чего мне тут в простонародном Саду Свиданий делать! Я свою юность в других местах отгулял. В шахтах я горбился всю свою юность, деньги зарабатывал своим сёстрам на их короба невест, а сам в отрепьях ходил, вроде этого, – Чапос оттянул рукав своей кофты, указывая на тот образчик, что и был на нём. Тут же он пояснил, – У работяги одолжил, как сюда шёл. Внезапно похолодало, как ты и говоришь. Вышел из одного весёлого заведения, что такое? Лютый холод, а мне недосуг застудиться. Смотрю, стоит какой-то громила вроде меня по комплекции. Дай, говорю, согреться требуется. Он и дал. Понял, что дёшево ещё отделался. А я и натянул его дрянную вещь на себя. Тепло и ладно. Как и тебе дали такую же дранину, чтобы ты не застудилась. И на том спасибо. Щедрость качество богов, оно людишкам не свойственно, если не брать в расчёт такое исключение как ты, да я, да ещё, может, пара штук на всю Паралею. Сама о том знаешь. Зато как мы с тобой тут смотримся! Как две редкие птицы, укрывшиеся от холода в грязном ворохе палой листвы! – и он засмеялся с натугой. Даже посинел лицом. После чего нагнулся и, собрав руками охапку, сброшенных деревьями листьев и мусора, швырнул их в сторону гуляющей парочки, как раз и проходившей мимо. Те испуганно шарахнулись от странной весьма пары, может, и подвыпившей, кем они сочли Нэю с Чапосом.

– Я не грязная! – с вернувшимся отвращением к Чапосу процедила Нэя, отстраняясь от него как можно дальше.

– Насчёт себя такого не скажу с определённостью, – ответил он, – поскольку не знаю, как давно та рабочая скотина, что и одолжил мне свою кофту, её стирал. Или не стирал никогда, и в ней вполне могут обитать какие-нибудь блохи. – Тут он почесал у себя за шиворотом, – Я ж говорю, скотина она такая. Хорошая, душевная, да грязная порой бывает. Ну, от укуса одной-другой блохи не умрёшь, а от простуды вполне возможно.

– Зачем ты говоришь мне гадости! Зачем ты ко мне пристаёшь! – закричала она, сидя как приклеенная рядом с ним. Вставать не хотелось. Она опять натянула пелерину на свои плечи. Скамья казалась настолько отрадно тёплой, будто её прогрели горючими брикетами. Слегка туманящая голову, приятно расслабляющая рефлекторная мышечная релаксация погружала Нэю в полусон. Видимо, подействовало не только коварное зелье Чапоса, но напомнила о себе и затяжная вечеринка в Творческом Центре, что было ей непривычно. Вчера неестественно весело, сегодня закономерно плохо. А всё же, пригревшись на скамье в старой, но очень тёплой и пушистой накидке, она ощущала спокойствие и внутреннюю какую-то тишину, смирение, покорность тому, что и надвигалось. А что надвигалось? Что-то новое, другое, неизвестное. Чапос по любому не мог быть вхож в эту неизвестность. Ни со своими гипотетическими блохами, ни со своим реальным неправедным богатством. По-видимому, он так не считал, поскольку пододвинулся совсем близко. Мягко, вкрадчиво обнял её за талию. – Эля моя как поживает? – спросил он, маскируясь под старого друга, не более.

– Когда она и была твоя? Вспомнил!

– Подобрали, значит, куколку мою? Отчистили, приодели, в новых – старых играх задействовали. А ничего себе и смотрится, я бы, пожалуй, согласился её принять, да вот незадача. Усадьбы у меня прежней уж нет, а Эля, как и всякая дорогая кукла – украшательство не для лачуг. Знаешь, с кем она там? Шепни на ушко. Я давно уж её не ревную. Так спрашиваю. Из низкого любопытства. Я же низкий в твоём мнении, значит, всякая моя эмоция низкого свойства.

– Я за другими никогда не слежу. У меня времени нет. Я работаю много.

– Работаешь? Это плохо. Такая женщина не должна работать как какая-то простолюдинка или тягловая скотина. Выбери меня, а уж я освобожу тебя от любой работы. Оставлю для тебя только вкушение удовольствий… – Нэя пыталась освободиться из его объятий. Впервые в жизни она почувствовала это чудовище настолько близко от себя. Огромный, горячий, душистый, поскольку не жалел для себя самых дорогих ароматов, он нависал над нею, и спасения в таком диком месте от него могло и не быть. За всё время всего лишь одна случайная парочка и прошла мимо, да и та быстро убежала, испугавшись агрессивного жеста Чапоса, выглядевшего тем, кем он, собственно, и был. Бандитом.

– Эля не для лачуги, а уж я так и быть сгожусь, – она толкала его от себя.

– Простодушная ты чудачка, хотя и аристократка. Да я для тебя любой дворец куплю. Дом твоего отца выкуплю вместе с парком. Только согласись принять мою любовь к себе… – Он нагло и плотоядно совал свой горящий взгляд туда, где под прозрачным шарфиком дышала её грудь, сдавленная страхом. Ведь она сама же наполовину скинула пелерину со своих плеч, открыв красивое платье. Пытаясь вновь натянуть подарок Ифисы на себя, она поневоле прижималась к Чапосу плотнее.

И напрасно она так расслабилась. Он тотчас же сжал её настолько свирепо-сильным объятием, что почудился хруст собственных рёбер. Ей реально стало нечем дышать, а всё же она учуяла, что уже лежит вдоль скамьи, а он нависает над ней точно так же, как в том жутком видении в «Ночной Лиане». Только искажённое бурое лицо не было иллюзией, насланной коварной «Мать Водой».

– Забылась ты несколько, обитая за недоступными стенами. Ишь, какая грудь-то у тебя прекрасная… – и он впился своими ощутимо горячими губами в самую ложбинку между полушариями грудей, жадно, но и бережно охватывая их снизу и не делая попытки залезть глубже. Тем самым очерчивая границы и давая понять, что это лишь ласка, не ведущая ни к чему опасному, – Не стоит порождать соблазн там, где тебя могут неправильно понять. Ты хоть и возвышенная особа, а красота твоя может привлечь отнюдь не тех, кто тебе ровня.

Нэя и не ощущала страха, а вот отвращение, и не к Чапосу, а к себе самой вдруг возникло. И настолько острое… как после насилия Чёрного Владыки или кого? в подземном отсеке… Только она отлично знала, что Чапос насилия не совершит, как бы он ни напирал на неё массивной тушей. Во-первых, день, во-вторых, тут редко, но шастали люди, а в-третьих, не того Чапос хотел. Он никогда не страдал обездоленностью в смысле женских ласк. Он, ценитель изысканных утех, придавал большое значение комфорту самой обстановки. Он всего лишь играл, наслаждался своей силой и властью над всякой, кто и попадала в его тиски. А он отчего-то пребывал в уверенности, что Нэя в его власти.

– Ишь, замаскировалась лишь поверху, а под дрянной пелериной-то какую роскошь на себя навертела. И к кому же ты тут приходила собою покрасоваться? Или присматриваешься к кому-то? Учти, узнаю кто это, не жить ему, если посмеет к тебе прикоснуться.

– У меня есть избранник, с которым я уже давно вместе, – сдавленно пробормотала Нэя, высвобождаясь из-под его гнёта. Он не препятствовал, разжав свои руки, после чего поднял её с поверхности скамьи с лёгкостью, как тряпичную куклу, поражая силой, устроил в прежней позе и сел рядом. Она с трудом приходила в себя, передёргивая плечами и пытаясь снова закутаться в «щедрый дар» Ифисы.

– Избранник? Неужели в Храм Надмирного Света с ним ходила? Вот уж не верю! Не пойдёт он туда! Его в пределах Храма магический огонь опалит, как чужака и кощунника. Нельзя было тебе входить в близкие отношения с тем, у кого кровь другая! Накажет тебя за это «Мать Вода» будущими несчастьями. Но если я войду с тобой под сияющую кровлю Храма, то тем самым ты очистишься под излучениями зелёного огня от тех воздействий, коим и подвергалась, будучи в обладании подземного оборотня. Надмирный Отец великодушен. Он тебя простит. И я тебя прощу. Я великодушный тоже. Спроси у Эли, она знает, насколько я был добр к ней, пока она сама не стала мне перечить.

– Дурак! – Нэя не слушала его болтовню, расправляя платье, скомканное ручищами Чапоса. – Напускал мне своих слюней за пазуху, будто никогда женщин не имел. Казалось бы, должен давно всякий вкус утратить к подобным юношеским безумствам… Хватать белым днём… чужую жену к тому же…

– Чья ты жена? Ты пока что ничья.

– Я не свободна, и тебе это отлично известно. Также тебе известно, чем может для тебя закончиться твоя выходка, расскажи я о ней тому, кого ты продолжаешь считать в своём недоумии равным себе по силе, – но тут у Нэи не было никакой уверенности, что у неё действительно есть такой защитник. Вот недавно был, а теперь? – Ты лучше к Эле вернись, раз уж один. Она точно тебя не забыла.

Обветшавшие силки Чапоса, но не утратившие своей липкости

– Ну что же, – раздумчиво протянул Чапос. – Даю тебе время поломаться, как оно тебе и положено в силу происхождения. А пока будешь раздумывать над моим предложением, то Эле передай, чтобы приходила ко мне в любую томную ночку. Она знает, где меня искать. Так и скажи, тоскует душа Чапоса по старым подругам. Претит мне глупая молодь, а чужие старухи мне на что? Только те, кого я любил, для меня вечные красотки. А уж я на подарки буду щедр.

Он щерился в попытке улыбнуться, но и это его не красило, не делало добрячком. Он выглядел весьма зловеще, так что казалось, в любую секунду может сдавить, бросить на плечо и утащить, куда угодно. Нэя, пока елозила, пододвинулась к самому краю скамьи, лишь бы от него подальше. Внезапно в процессе своего мнимо-добродушного балагурства он замолчал и будто забыл и о сути разговора, и о самой Нэе. Опустил голову, как будто сильно устал, или настолько хочет спать, что вот-вот и отключится. Обрадовавшись, Нэя хотела убежать от него, но он ловко схватил её за подол и притянул к себе. Так что ей пришлось снова сесть рядом. Тут бы и попросить его отвезти её до ЦЭССЭИ, ведь точно его машина где-нибудь торчит поблизости, но садиться в его машину добровольно? Без всякой уверенности, что он отвезёт, куда и требуется, а не туда, откуда дороги назад уже не найдёшь…

– Если начистоту, то таких как Эля у меня столько было, что я их и в лицо-то не помню, – продолжил он. – Просто этой мелкой блохе удалось присосаться к тому самому источнику на моём теле, который у меня никогда не иссякал, а потому мне и не было жалко. Одной блохой больше, одной меньше, – надоело, так и стряхнул всех разом. Мне настоящая возлюбленная – прекрасная женщина и умный друг нужна. А блоха, даже крылатая, ею быть не может.

– И Уничка была блохой? – спросила Нэя.

– Нет.

– Ну, так и найди её, коли уж тебя так потянуло возродить в себе молодость чувств. Да и Анит молодая совсем…

Что-то сдвинулось в Чапосе, чугунное лицо заметно смягчилось, крупные губы расползлись не в ухмылке, а в настоящей улыбке, – Она не Эля. Она не простит. И тогда её не купишь. Да и где я её найду? Умчалась как ветер, не догонишь.

– Не можешь ты быть ничьим возлюбленным, – сказала Нэя, приказав себе не бояться его.

– Слышал я, что Эля моя давно уж ублажает Инара Цульфа. Так что после такого прелого мешка как он, я к ней, пожалуй, побрезгую и прикоснуться.

– Заладил «моя»! Давно она не твоя!

– Моя. Только я её вышвырнул и позволил ей быть как бы ничейной. А захотел бы, вырвал бы у любого, после чего оторвал бы ей одну руку и одну ногу, оставив из щедрости одну ногу, чтобы ей прыгать, а руку, чтобы можно было костыль держать. Но пусть не переживает, – месть ничтожной блохе для меня унизительна.

– За что ж ты так о ней?! – изумилась его злобности Нэя, хотя и изумляться уже устала.

– За то, что она знает и сама. Она обворовала меня очень крупно, как ни одна мразь никогда не смела! Она чужих детей из себя выдавила, едва не подохнув, – а по мне лучше бы и подохла! – и мне подсунула как моих собственных. И только когда они подросли, я понял, – не мои дети!

– Чьи же? – опять изумилась Нэя.

– Она знает, с кем на окраине страны у самых диких джунглей, а позже в одной милой усадебке устроила себе развлечение, как сбежала вместе с одним отцом приличного семейства. А чтобы не прослыть падшей, придумала для простака Чапоса историю о похищении невинной девушки страшными сектантами. Целый год там жила, то ли наркоманкой стала, то ли где-то головой ударилась, отшибли ли ей память умышленно, только она бред от яви уже не отличала. Точно умерла бы совсем скоро, что называется, не приходя в сознание. Привёз её в столицу незнамо кто, да и кинул в гущу толпы. Она и прибрела, используя остатки прежней памяти, к школе Искусств. Стоит она возле «Дома лакомок», пирожное уплетает, которое выклянчила у какой-то сердобольной посетительницы. И удивительное же совпадение, но увидели её там Гелия с Ифисой. Полакомиться зашли в любимое всеми местечко. И определили её из жалости к одному психиатру на излечение. А тот лишь бы кому не помогал. Элей же заинтересовался, поскольку он любитель разгадывать всякие психологические головоломки. А в её голове на тот момент что-то не то бултыхалось, как выяснилось. И он за несколько дней или около того голову её от лишних примесей очистил! Она как новенькая стала. Встретил целитель меня и говорит: «Возьми себе жену для своей новой усадьбы, коли уж с Нэей у тебя не задалось. Надеюсь, моей вины в том не видишь»? А его просьбы от приказов ничем не отличались. Надо тебе сказать, был я в большом долгу перед ним. Он, можно сказать, сохранил мне жизнь, хотя и мог душу из меня вышибить. А вот не захотел. Пришлось мне Элю себе взять, раз уж целителю захотелось пристроить спасённую животинку в хорошие руки. Добрый он оказался.

Нэя слушала его с любопытством, но несколько отстранённо, словно бы он рассказывал историю не Эли, а чужой женщины. – Лучше бы он позволил Эле самой выбирать свой дальнейший путь. Разве Эля стала счастливой?

– Чтобы она, родив, стала падшей? Он же знал о том, что её чрево понесло от незнамо кого. Это я ничего не знал. А вот расскажу я тебе ещё одну, но уже мистическую историю. Пару дней назад было. Иду я, а навстречу мне призрак твоего первого мужа Тон-Ата. Да такой весь ладный, да отъевшийся, что я его не сразу и признал. Видать, в Надмирных Селениях неплохо и кормят божественными пирожками. Он мне и говорит: «Чапос, мой старый друг, хотя ты и не старый, и друг ты только своему богатству, я готов тебе сообщить приятную новость. Сейчас таков расклад событий, что Нэя может быть твоей, как я и обещал тебе когда-то. А уж всё прочее в твоей власти и твоём умении расположить её к себе. Поскольку ситуация у неё не самая благоприятная. Она к кому хочешь прижмётся, чтобы найти защиту от одиночества. Иначе же любой обидит, коли она падшая. У меня же условия будут следующие. Живи с нею, люби, только чтобы рядом со мною. Будем с тобою вместе лелеять её. А там она может тебе детишек родить, коли охота у вас взаимная будет». Поскольку же его просьбы-советы только кажутся ненавязчивыми, на самом деле они неотменяемые приказы для вечного должника…

– Каким же образом ты стал чьим-то должником? – Нэя опять ощутила опасную близость чужого горячего туловища рядом с собою. В лицо она старалась не смотреть, но его дыхание окутывало её плотным и, казалось, вязким облаком, отчего её собственное дыхание становилось затруднительным.

– Тут такое дело. Преступен я.

– Нашёл чем удивить! Кому и неизвестно о том?

– Да вот тебе ничего и неизвестно. Речь о таком преступлении, которое совершил я против самого мага и целителя. Правда, кому-то он целитель, а кому-то и палач. Но не по принуждению того, кто обладает неодолимой силой, а по устремлению сердца готов я жизнь за тебя отдать. Так и знай! – Чапос навалился на неё всей своей массой, задышал шумно, в намерении повторно впиться раскалёнными губами в открытый вырез платья, – О-о! – простонал он, – Я бы согласился умереть после вкушения дара любви от такой богини… Какая роскошная грудь… Иди ко мне! А я буду беречь тебя, всё отдам тебе. Ради того, чтобы получить прощение от твоего отца и мученика Виснэя в Надмирных селениях, я полюбил бы тебя и стал твоим рабом даже в том случае, если бы ты уродилась некрасивой. Но ты оказалась богиней, к моему несчастью… Не отвергай меня хотя бы теперь, когда твоя юность безвозвратно ушла. Пусть твоя первая сладкая спелость отдана другому, зато твоя зрелая опытность будет, наконец, моей отрадой. Не дай мне окончательно скатиться во тьму…

– Пусти… – пролепетала она немеющими губами, ощущая всю его неодолимую массу, как и собственное бессилие.

– Чего трепещешь? Внешность моя не нравится тебе? А знаешь ли ты, что Создатель наш, когда семена будущего в нас вбрасывает, как в сырую пашню, на внешность-то не взирает? Он бросает редкие драгоценные зёрна в основную и несчитанную массу прочих семян, не разбирая, кому оно и достанется. Драгоценных зёрен мало, так что кому одно, кому горсточка, а кому ничего не достанется. Потому и бывает у восхваляемых красавцев убогая мелочь в их потомстве, а от неликвида-то порой шедевры рождаются такие, что все дивятся. Может мешочек-то мой семенной и паршив, как и сам я для тебя, да кто ж знает, какое там дивное по своему потенциалу семя может таиться? Вдруг тебе и достанется оно по любви моей негаснущей и несминаемой самим временем?

Он оглаживал её с таким остервенением, суя горячие руки под одежду и обжигая, что она закричала, – Уйди, сумасшедший! Псих!

Он встал, держа её с такой лёгкостью, будто она была мешком с травой, поднял и прижал к себе, – Не трепещи. Не тут же я тебя и присвою. Не рудокоп я давно, не бродяга косорылый, к комфорту привычен, и есть у меня пока что чистейшая постель с пушистой и невесомой подстилкой для твоего нежного тела, с шёлковым бельём для укрытия в чудесных сновидениях, накрывающих после сладости соития… Есть и лакомства изобильные в тепле богатых стен. Я ж невероятно богат, дурочка ты легковесная…

Вся ситуация напомнила тот самый день, когда она трепетала перед ним в юности, в том парке на их окраине, заходясь таким же предсмертным ужасом, теряя голос, – Спасите…

– Да кто спасёт и от чего или кого надо спасаться? – спросил он спокойно и насмешливо, бережно опуская её на стылую скамью, не пытаясь удерживать. Разжав клещи своих объятий, он сразу же будто смотал горячий силовой кокон, охватывающий её. Нэю пробил ледяной озноб.

– Почуяла, какой надёжной защитой и укрытием я могу быть для тебя? Не торопись скоропалительно бежать от того, кто всё ещё согласен стать твоим настоящим избранником, в отличие от оборотня, заброшенного сюда немилостью неведомых владык…

Дом яств «Нелюдим»

– Дрожишь? А вроде как, и потеплело, – произнёс Чапос и вновь охватил её, вновь укутал согревающей волной, исходящей от него, и она уже не противилась его захвату. Он поднял её и понёс. Пришлось его даже обнять, чтобы не свалиться ему под ноги. В ответ он сжал ещё крепче, зашагал ещё бодрее. Куда?

«Запихнёт в машину», – подумалось обречённо, но в тональность изначально незадавшемуся дню. – «Если уж умирать теперь не страшно, то будь, что будет», – так решила,

Совсем скоро тропинка вывела к приземистому длинному дому, окружённому затейливыми цветниками. Второй его уровень являл собой резную высокую башню под затейливой крышей – куполом. Выстроенная из светлого и покрытого лаком дерева, башня не сочеталась ни по размеру, ни по стилю с тяжёлым, серокаменным, нижним этажом, напоминая ажурную легковесную шляпку, надетую на суровую даму. Сразу же вспомнилась Лата в шляпке, украшенной подобием живых ягод и тончайших листьев с мерцающими на свету прожилками – всего лишь узором в стекле.

Без всяких эмоций также вспомнилось, что тут она и ужинала с добровольным данником бабушки. Только тогда наверху была открытая веранда, а теперь на этом месте, как на мощном постаменте, возвышалась трёхэтажная башня, испещрённая многочисленными окнами. И сад вокруг здания посадили. Заметно потеплевший ветерок, оглаживая лепестки цветов за решёткой-ограждением, выводил их из утреннего полуобморочного состояния, придавая им прежний фасонистый вид. Попалась на глаза ещё одна странность, – бабочки. Еле-еле шевеля крылышками, среди листвы и колючих стеблей декоративных зарослей таились те самые чёрно-фиолетовые «посланницы Чёрного владыки», как их называли, поглядывая ложными золотыми глазками – узорочьем на крыльях, недобро и настороженно. Кто и зачем их развёл в таком-то количестве? Они считались большой редкостью, никем не любимые, и прилетали обычно из мест неведомых. Чапос пыхтел, а не отпускал, как чуял, что добыча может ускользнуть. Всё же до силы Рудольфа он не дотягивал.

– Кто дрянь эту тут развёл? – спросила она, злорадствуя тому, что ему тяжело держать её на руках столько времени, всё-таки не ребёнок она. И ждала, что отпустит сам. Но он не отпускал.

– Кого развёл? – пророкотал он над самым ухом ласкающим тембром, давая понять, как мила ему ноша.

– Вестниц Чёрного владыки. Цветы из джунглей и ядовитые ягоды с колючками кто сюда затащил? А если кто по дури отведает?

– Тот, кто их развёл, свою награду от Чёрного владыки, похоже, уже и получил, – ответил он непонятно. – А за дураками следить, кому ж и надобно? Ты же такие ягоды есть точно не будешь, и я тоже. И все нормальные люди в чужие сады не лезут без спроса.

Ступени из мозаичного камня вели к резной двери. Её с поспешностью отворил перед ними молодой охранник, поприветствовав Чапоса, что несколько озадачило. Уже в помещении Чапос поставил её на ноги. Они очутилась внутри длинного коридора с такими же мозаичными полами, вдоль которого тянулись двери, – за ними слышался мерный гул голосов. Запах дразнящей еды вошёл в ноздри, и Нэя поняла, что тут, как и прежде, дом яств, но уже не простонародный, а разбогатевший и выбившийся в число таких, где принимали не всех. Странная геометрия помещения вызвала недоумение, но тепло и вкусные запахи окончательно вытеснили страх. Где люди, там опасаться нечего. В подтверждение этому по коридору пробежала девушка, диковинно обряженная, ловко и профессионально держа на вытянутых руках круглый поднос с едой. Она на ходу сделала лёгкий и почтительный полупоклон вновь пришедшим, затормозив свой бег.

– Хозяину всё лучшее! – приказал ей Чапос, входя в роль осанистого повелителя. – Вели быстро и пусть не медлят!

Девушка благоговейно присела ещё ниже, так что Нэя невольно обеспокоилась тем, что поднос с едой выскользнет из рук.

Мелькнула жалостливая мысль. Такие хорошенькие девушки, нещадно попираемые и используемые хозяевами жизни, вынужденные таскать тяжёлые подносы, да ещё кланяться и улыбаться при этом. Девушка скрылась в одной из дверей, а Чапос повёл Нэю к самой дальней двери, расположенной у лестницы, ведущей наверх. Они оказались в узкой комнате с просторным, но единственным столом и роскошными диванами с выгнутыми спинками, стоящими с двух сторон вдоль стен. Из арочного окна открывался вид на город. Через тающую сумрачную облачность проглядывала запоздалая приветливость светила. Дом яств стоял на холме. Сам холм примыкал к обширному разросшемуся парку. Фасад здания смотрел на маленькую и невзрачную улочку.

Вскоре бесшумно вошли уже две девушки с двумя подносами. Они обе были обряжены совершенно одинаково, – в красных корсетах поверх светлых зеленоватых платьев и в красных туфельках. Волосы украшали алые цветы с зелёными листьями. Не поднимая глаз на хозяина и его гостью, они быстро расставили яства и ушли.

– Зачем они так обряжены? – изумилась Нэя, – как жрицы Матери Воды… это ж кощунство…

– Хозяйка такую вот блажь учудила, а теперь уж все клиенты привыкли, – ответил Чапос, блаженно втягивая аромат еды.

– Хозяйка? Не иначе чокнутая эта хозяйка. Мать Вода такого глумления над собой не простит. Чтят её или нет, она всемогущая по-прежнему.

– Чего же глумление? – улыбнулся Чапос, усаживаясь напротив Нэи по ту сторону стола. Нэя уже успела усесться на один из диванов. Так вышло совсем внезапно, просто ей хотелось быть подальше от Чапоса. А что будет дальше, о том она не думала.

– Они и есть жрицы подачи не одной лишь еды, а и желанного гостям блаженства, – пояснил он уже без улыбки, гипнотизируя взглядом затаившегося до времени хищника.

– Хозяйка сумасшедшая? – опять спросила Нэя, с усилием отрывая от него взгляд и принуждая себя встряхнуться.

– Этот дом яств называется «Нелюдим». Сюда заходят те, кто не любят вкушать на виду у прочих. Те, кто ценят уединение. А девочки… уж как кому. Кто захочет, тому им отказать невозможно, а кто не нуждается, так и услуга дополнительная никому не навязывается. Хозяйка же пропала и, видимо, вряд ли уж появится. Плохое что-то с ней приключилось, а может, реализовалась худшая из всех предоставленных Судьбой возможностей, если уж сами мы мним себя властелинами над собственной жизнью. Раз за такое-то время длительное не объявилась, в хорошее не верится. Я владею теперь её хозяйством вдобавок к своему грузу дел и прочей тяжкой суеты.

– Почему же ты? Наследников разве нет?

– Я в своё время вложился ровно наполовину в этот домик утех, а уговор был, кто первым на поля погребений уберётся, свою долю напарнику оставляет.

Произнесено всё было бесстрастно, без горечи, но и без всякой радости. Он ждал, когда гостья приступит к еде и очевидно изнывал от желания приступить к пиршеству. Нэя медлила, оглядывая изысканные яства, поданные небольшими порциями и в тонкой посуде нежно-салатного цвета из сплава, напоминающего тот самый драгоценный камень, из которого изготавливали сосуды в Храме Надмирного Света. И стены в комнате были зеленоватыми, и скатерть изумрудной, как и окно отливало той же нежной прозеленью. От этого лицо Чапоса казалось почти благородно-бледным, а заметная худоба ему удивительно не вредила, а даже напротив.

– Ты, наверное, рад, – сказала она не без ехидства. – А если хозяйка объявится?

– Я буду только рад, – ответил он, изобразив скорбь и поджав крупные нашлёпки губ.

– Ну да. Так я тебе и поверила, – пробормотала она. И поскольку голод дал о себе знать, то придвинула к себе одну из благоухающих тарелок. Не стесняясь Чапоса, да просто не обращая на него уже внимания, она перед тем, как приняться за горячее блюдо тушёной рыбы в сладкой заливке, схватила оранжевый маринованный плод и надкусила его тонкую кожицу. Брызнул сок, – на скатерть, на ладошки Нэи, – и она засмеялась, даже не подумав смущаться перед тем, кто в её глазах мало отличался от дивана, на котором важно восседал. Чапос вздохнул и скинул свою страшную кофту. Нэя обомлела.

Серебряный скорпион блеснул на его чёрной облегающей рубашке, – той самой, которой здесь не могло быть ни у кого. Могучая грудь Чапоса была примерно того же объёма, что и у недавнего хозяина вещи. Его мускулистые руки, покрытые рыжей шерстью, показались ей, как и сам он вдруг, каким-то наваждением…

– Откуда… – еле прошептала она.

– Чего? – не расслышал Чапос.

– Рубашка откуда у тебя?

– Выпросил у твоего оборотня за одну услугу. Уж больно приглянулась. Он и стащил с себя, не заморачиваясь. Как он там поживает? Хорошо ли тебя любит? Дарит ли тебе то наслаждение, главнее которого для вас, женщин, и нет ничего? Не надоел он тебе? Или ты ему не прискучила ли?

– Он не сообщал, – ответила она сквозь зубы, вытаскивая изо рта шкурку от маринада, вытирая ладони о край скатерти. Она нарочно хотела казаться невоспитанной и даже неряхой, чтобы отвратить, задумай он что-то непотребное, да и салфеток не имелось, – девушка-обслуга забыла о них.

Маленькая Ненара и её милосердный господин

Чапос позвонил в позолоченный колокольчик, стоящий среди посуды, и звук оказался неожиданно громким. Тотчас же вбежала одна из девушек, неся в руках поднос, уставленный графинчиками и зелёными бокалами.

– Я пить с тобой как со своим другом не собираюсь, – произнесла Нэя высокомерно, отворачиваясь к окну и гордо расправляя плечи, ничуть не питая благодарности к тому, кто её столь щедро угощал. Так ведь она и не просила, он притащил её сюда едва ли не насильно.

– Тварь нерасторопная! – обратился Чапос к девушке в алом корсете и вышиб из её рук поднос.

«Невротический перенос ярости на более беззащитное и зависимое существо», – констатировала Нэя. Всё опрокинулось и задребезжало, закупоренные графины и бокалы покатились под стол, но, кажется, ничего не разбилось и не вылилось.

– Салфетки столовые где?! И чего сразу-то напитки усладительные не принесла? Подбирай, дура затраханная! – Показалось, что сейчас сверху обрушится потолок, настолько мощно рокотал его голос.

Нэя закрыла уши руками, ожидая чего-то страшного. Она даже почувствовала, как зашевелились волосы на её голове, будто их щекочет электрическое поле, возникшее от той молнии, что словно бы вырвалась изо рта Чапоса и угодила в бедную подавальщицу снеди, поскольку бедняжка реально затряслась и раскрыла рот в немых мольбах. Он встал, нагнул девушку за шею и пихнул под стол, чтобы она собрала то, что он и вышиб из её рук. Девушка, обладающая очень милым личиком, из корсета которой просматривалась маленькая, но очень аккуратная и красивая грудь, упала на колени, но вместо того, чтобы подобрать то, что и закатилось под стол, обхватила его за ноги.

– Я отработаю свою оплошность, хозяин! Милосердный, не выгоняйте меня!

– Ладно, – смягчаясь, он взял обслугу за волосы и притянул к себе, вглядываясь в её лицо взглядом всё ещё разъярённого зверя, – Новенькая? Я же видел тебя прежде, но ты куда-то вдруг пропала…

– Я не пропала. Лирэна перевела меня в дневную смену после того случая…

– Какого случая? – спросил он машинально, вовсе не ожидая её разъяснений. Без таких-сяких случаев в этом «Нелюдиме» редкая пиршественная ночь завершалась.

– Вы не помните? Когда я… помешала её отдыху с вами и рассказала вам про того скандалиста…

– Какого скандалиста? – опять машинально спросил Чапос, вряд ли желая подробных пояснений. Но девушка вдруг затараторила столь быстро и поспешно, что он вынужден был её выслушать. Да и Нэя проявила заметное любопытство к девушке.

– Как же! Тот самый, который мало того, что разгромил всю посуду, так ещё и диван дорогой испортил безнадёжно… А Лирэна ещё хотела меня же оштрафовать, что я недоглядела. Так ведь тот гость ещё и управляющему умудрился нос разбить, когда его попытались вытащить наружу. А Лирэна-то хотела, чтобы я одна его вытащила оттуда, да ещё номер после него убрала, тогда как два охранника, да ещё управляющий в придачу, еле сумели его выволочь. Да так и положили спать в садовый павильончик до утра. Утром его и увёз прибывший слуга. Или кто он был, неизвестно. А уж уборщики всю ночь полы драили и потом весь день номер проветривали. Диван пришлось отдать на перетяжку. Такой ущерб! И если б не ваше вмешательство и милосердное отношение ко всем, то Лирэна на меня одну хотела всё и свалить. Уборку, диван, посуду побитую, да чтоб я ту корягу бесчувственную, да обгадившуюся, на себе до машины доволокла. И чтобы я же нашего штатного водителя заставила до дома этого гостя довезти. А ведь водитель низовой обслуге не подчиняется. Мыслимо ли такое издевательство терпеть? Я вот и не сдержалась, пришла к вам тогда, хотя мне девочки говорили; «Не суйся в комнату Лирэны! Она ж тебя изобьёт за то, что ты не дашь ей вволю потрахаться с хозяином! И выгонит всё равно с вычетом всего ущерба при этом…

– Да прекрати ты свою затяжную повесть! – перебил Чапос без заметного раздражения, но несколько смущённо покрякивая. А Нэя была рада, что девушка ослабила слишком уж напряжённое его внимание на гостье, которую он втащил сюда едва ли не силком. Всякий посторонний и вмешавшийся в их уединение был благом на данный момент. Эту девушку послали сюда сами Высшие Силы, так подумала Нэя, взирая на разговорчивую и очаровательно-миниатюрную, а в то же время крепко-сбитую, служительницу почти с любовью. Чапос тоже внимательно рассматривал девушку и, чувствовалось, она его занимает. Ведь Нэя как была, так и оставалась для него в недосягаемости, а служительница в маскараде жрицы Матери Воды в доступе, лишь руку протяни, – Как твоё имя?

– Ненара.

– Почему ж так долго тебя не видел? Думал, ты ушла отсюда…

– Лирэна же перевела на работу в дневные часы. А ведь в дневные часы платят вполовину меньше. Так ведь ещё угрожает мне изгнанием отсюда, хозяин! А я так стараюсь, так стараюсь! Подносы таскаю тяжелее, чем все прочие. И ни одному гостю не нагрубила ни разу…– затараторила она.

Чапос пронзал её своими гипнотическими глазищами, – а по-другому он и не смотрел ни на кого, – расширяя ноздри крупного носа, будто норовил вобрать в себя запах девушки, – Почему же Лирэна тут распоряжается, а я даже не знаю о том?

– Она ж ваша любимица…

– С чего взяла?

– Но ведь… она имеет доступ к вам, когда и захочет…

– Она всего лишь самая тут старшая, опытная, была нанята прежней хозяйкой. Давно уж тут, а не уходит, поскольку не благословил её мужа Надмирный Отец, а Мать Вода саму Лирэну, ведь детей у них нет. От того она и злая такая.

– Я ничего не знаю. Я недавно здесь работаю. Наш управляющий, когда меня сюда взял, просил слушаться Лирэну как свою хозяйку. Управляющий же и сам Лирэну слушается, а она хочет выгнать меня отсюда. Говорит, недовольны мною клиенты, что я… лицом своим не владею, и отвращение скрыть не умею, если мне кто не нравится. Не так! А у меня семья бедная, короб невесты самой приходится собирать… платят всюду мало. Кому жаловаться? К вам же как подступишься? Лирэна же говорит, никогда бы прежняя хозяйка, госпожа Ароф, такую замухрышку, как я, сюда не взяла бы. А она вот пожалела меня, раз уж я замуж стремлюсь, а нищая, поскольку с родителями мне не повезло. Но я родителей своих чту… – она осеклась, заметив, как странно и ярко сверкнули глаза того, кто и был тут полновластным хозяином. Он призывал её к молчанию в присутствии столь изысканной гостьи. Но у Ненары язычок развязался, поскольку случай столкнул её с самим хозяином, и хозяин на её девическое разумение оказался не таким уж и недоступным для жалоб. Она же увидела, как разомлел Чапос, глядя на неё. И в ответ взирала на него, как на восходящее светило, когда глаза ещё не слепит, а священный восторг в душе разгорается.

– Госпожа Ароф? – поразилась Нэя. – Азира – Ароф? – каким-то чудом она вдруг вспомнила приставку к имени той, о которой помнить не желала. – Лирэна считает тебя некрасивой? Завидует она тебе! Потому что ты всех тут красивей.

Девушка благодарно просияла Нэе в ответ. А Нэя всего лишь испытала к ней жалость, к пригожей и простодушной, и хотелось дать ей совет убираться отсюда побыстрее.

– Не так, добрая моя госпожа. Лирэна красавица, вам под стать. А уж умная! Только презирает всех…

– Кто умная? – перебил её Чапос. – Будь она умной, давно бы уж вылезла отсюда туда, где и пристало ей быть с её-то самомнением, а то сидит, как злющий ящер на болотной кочке, и своим шипастым нравом всех отпугивает.

– Она иногда и хорошей бывает, – решила защитить добрая Ненара ту, на кого сама же и жаловалась. – Управляющий ругается, если кто из девушек десерт нетронутый домой забирает, а Лирэна сама отдаёт, если что и остаётся… – она никак не могла привести свои же высказывания в соответствие с действительностью. Но то, что некая Лирэна сильно её обижала, было правдой.

– Злая и колючая она, не тебе её оправдывать! – сказал Чапос с довольной ухмылкой. – Будь не так, с такими-то внешними данными, да с характером ангельским, имейся он у неё, давно бы уж аристократкой жила на каком-нибудь островке блаженства. Я оценил твой добрый нрав, Ненара. Ты не стремишься навести поклёп на других напрасно. Уж кому как не мне знать эту любимицу бывшей хозяйки. Командовать военным Департаментом легче, чем этими цветочками, – обратился он к Нэе. Нэя молчала.

Чапос вновь устремил свой прищуренный взор на Ненару. А та, как и все женщины, обладала интуицией и чётко оценила, что слабенький её, но цепкий и тайный усик сумел ухватиться за это мощное бревно, нащупав в нём тот самый сучок, за который оно и удобно.

– Я лишь по загруженности своей тебя и не замечал. Я и ночую-то тут не всегда…

– Я всегда знала, что вы лучший из мужчин, – пролепетала она. – Я как увидела вас, так и решилась тут остаться. Согласилась на все условия работы, лишь бы вас хоть иногда видеть… – присутствие посторонней гостьи Ненару уже не останавливало. Она решила не упускать представившуюся возможность с такой прытью и бесстрашием, – или теперь или никогда! – что, похоже, оторопел даже Чапос. Тут сошлись воедино два сильных чувства, – страх перед некой Лирэной, грозящей выставить её отсюда и… что-то такое, чего Нэя не могла принять, даже наблюдая очевидное.

– Вечером зайдёшь ко мне сюда же, – закурлыкал Чапос Ненаре. – Я тут буду… у меня встреча одна намечена здесь. А там видно будет… – он ласково провёл лапищей по подбородку девушки, – Иди уж, нерасторопная. Скажи Лирэне, к ночи пусть уходит домой. Я велел. Ты останешься.

Ненара вспыхнула, нагнула стройную шею, сжала руки ладонями вместе. Поднос так и остался валяться на полу. – Лирэна меня выгонит! Она считает себя главной над всеми. А управляющий ни разу ни за кого не заступился. Я боюсь её! Она больно дерётся… вот… – она протянула руку своему господину «милосердному», показывая на багровый синяк возле локтя её округло-нежной, но заметно не слабой руки, коли уж носила она такие нагруженные подносы. Здесь, по-видимому, хрупкие создания не приживались.

– Так схватила вчера, так крутанула! Чуть руку мне не сломала… да ещё в грудь пихнула! А я всего лишь ей сказала, что не могу я бегать с такой скоростью с тяжёлыми подносами, чтобы сразу три номера обслужить без задержки. Уж коли кто пришёл сюда отдыхать, может и подождать чуть… Большинство девочек вечером и ночью работают, а днём мало обслуги, вот она и гоняет…

– Что-о? – протянул он с усмешкой. – Кто ещё смеет распускать тут руки? Кто назначил её тут хозяйкой? Почему в ответ не саданула подносом ей по башке?

– Так она бы драку устроила, побила бы чего-нибудь. И на меня бы всё свалила. Так уж было, Лукса ей перечила, а Лирэна взяла, да и грохнула дорогой сервиз, а всё на Луксу свалила. Луксу выгнали, штраф огромный принудили выплатить. Всё, что Лукса скопила, пришлось ей вернуть, так и работы лишилась. А Лирэна всем приказала подтвердить, что Лукса косорукая и всегда всё валится у неё из рук. И вот ещё… – она умолкла, ожидая разрешения на продолжение разоблачения против Лирэны.

– Продолжай, раз уж начала, – милостиво разрешил хозяин, видя интерес гостьи к скандальным тайнам столь приличного дома яств.

– Ведь Лирэна в тот раз поранила в руку повара, когда он вырвал у неё из рук острый нож для разделки мяса. Она хотела поранить лицо Луксы, а повар не дал. Так вызванным хупам сдали Луксу как виновницу драки, выгнали потом с работы. А повар всё свалил на Луксу же, как Лирэна велела, обещая за это замять скандал с самим поваром. Вы же помните то происшествие?

– Нет, – ответил Чапос. – Мне не до ваших тут внутренних драк, свои заботы есть. А что повар-то совершил?

– Ну как же! Он хотел продукты украсть совместно с управляющим. Повар этот, что специалист по приготовлению дикой живности, жених Луксы был…

– А говоришь, что Лукса не виновата, – заметил хозяин, не знающий своего хозяйства. – И этот специалист по дичи хотел уволочь привезённую охотничью убоину?

– Нет. Обычная бакалея и сладости с вином прибыли. Но Лукса ничего о том не знала. Откуда же? Да ведь управляющий без Лирэны и пальцем не пошевелит! Они всегда заодно, а повара подставили. А уж он в свою очередь подставил Луксу, забоялся. Теперь её выгнали, да ведь и его выгнали, обманула его Лирэна. Говорит, таких-то кухарей повсюду навалом, и лучше есть. А вот они уже не жених и не невеста. Лукса знать его не хочет…

Девушка остро почуяла, как тает «милосердный», разглядывая её. Кто знает, не возник ли шанс неожиданного везения, что она уж точно теперь оттеснит злющую Лирэну? Займёт её место в той особой изукрашенной комнатке в башне, куда та и приглашала хозяина разделить им сообща ночной досуг. И уже не придётся Ненаре вытирать слюни клиентам-нелюдимам, целуя их вовек ей немилые рты. Как и елозить коленками по атласным, а всё же общим ложам в комнатах для таких же общих и столь же немилых утех… Раздевать девушек не смел никто, а уж забавлялся, кто как умел, как фантазия позволяла, но опять же не выходя за предписанные рамки. Нэя и понятия не имела, что это за блаженное укрытие для нелюдимов, но саму атмосферу как-то прочувствовала. И содрогнулась. Затащил, мразь, не побоялся.

– А ещё я видела, как Лирэна стояла на самой верхней, открытой смотровой площадке, примыкающей к вашей спальне! Когда я по парку гуляла перед самой сменой, а вы отсутствовали в тот день, так что впустить её к себе не могли. У неё ключи… Она ищет тайники пропавшей хозяйки! Я слышала, как управляющий со старшим поваром разговаривали, что Лирэна украла у хозяйки ключи от недоступных уровней башни и шныряет там, когда вас не бывает здесь!

Ненара не отрывала влюблённого и одновременно испуганного взгляда от «милосердного», изумляя Нэю столь заметно выраженным чувством, возникшим, похоже, не только что, а намного раньше. Выходит, в него влюбляются девушки?

Чапос ничуть не встревожился из-за выявленных фактов, что его помещения кто-то обыскивает. Скорее всего, там и нечего было искать. Он заметно грелся в обожании девушки, как кот в тёплых лучах, да и какому мужчине такое не понравилось бы. Он заметно расслабился, крупные губы уже не казались туго-резиновыми, а мягкими и чувственными. Но спохватился, войдя опять в роль хоть и сурового, а справедливого властелина.

– Хорошо, что рассказала о распущенном поведении Лирэны. Впредь сообщай мне обо всех творимых безобразиях. Ты старательная, наблюдательная и правдивая девочка. Лирэна за всё ответит. Тут ей не дом неволи, а дорогое и изысканное заведение для отдыха умных, состоятельных и значительных людей. Никого не бойся, Ненара, я сам с этой дрянью разберусь. Будет теперь за такое поведение полы отмывать, а то уборщиков не хватает. А уж управляющего я сам зуботычиной угощу, чтобы не подставлял девке свою шею ради её пышной задницы. И Лирэне не помешает раскормленное тело немного растрясти. А нет, так пусть вылетает отсюда пробкой! И передай, пусть даже не смеет ко мне соваться! Мне время терять на выяснения со всякими поборницами методов грязных хупов в моём уважаемом заведении недосуг. Всё поняла? – он ласково приобнял её за крепкую, но стройную талию, и Ненара, схватив его свободную, поросшую рыжей порослью, могучую руку, стала лобызать от запястья к локтю с откровенной уже готовностью выполнить любое его желание, любой каприз в любой удобный ему момент. Он не препятствовал, давая ей такую надежду. Но тут же вспомнил про Нэю, поскольку явно забылся, войдя в роль всемогущего, хотя и женолюбивого владыки, мягко оттолкнул хорошенькую Ненару, – Иди. Можешь уже не обслуживать сегодня никого. Принесёшь нам десерт, а там отдохни, домой ступай.

– Я вам так благодарна…

– Но к ночи придёшь сюда же, как и велел! – произнёс он уже строго. – Я пока что не простил тебя за твою нерасторопность, – но тут он держал позу перед Нэей, выставляя себя неподкупным и недоступным ни для кого из своих подчинённых.

Ненара стремительно выскочила прочь.

Затейливый рисунок изнанки чужой жизни

– И чем же она отплатит ночью? – язвительно спросила Нэя, догадавшись, что он уже пожалел о присутствии гостьи, когда накатил внезапный приступ похоти к новому объекту для доступного сексуального использования. – За твою же дикую выходку она будет расплачиваться? Ведь ты же вышиб поднос из её рук. Рабыня она разве?

– Вы все рабыни. Только господин у каждой из вас свой, – ответил он и вмиг посуровел, – Вот же дура, так и не подобрала то, что и уронила.

– Сам и прогнал, – сказала Нэя, ненавидя его настолько, что, если бы графин стоял на столе, она швырнула бы его в наглое лицо того, кто мнил себя рабовладельцем всякой зависимой в той или иной степени девушки, – Я бы на её месте за такое обращение ушла бы отсюда немедленно.

– Не уйдёт она никуда, пока её отсюда не вышвырнут. Где ещё она такие деньги сможет заработать? Да ещё и еды при случае уворовать? А то, что тискают её тут время от времени, так велик ли убыток. А вот прибыток-то ого-го! какой увесистый.

– Лирэна за утрату своего влияния уж точно её прибьёт. Если не здесь, то где-нибудь ещё, – Нэя уже с увлечением продолжала издеваться над ним.

Но Чапос в чём-то был и туповатым, он важно ответил, – Не посмеет. А для того, чтобы поняла, что мне нельзя перечить, я гонор этой Лирэны сегодня же укорочу.

– И как же? Научи, поскольку я тоже хозяйка своим непослушным и самовольным служащим. Меня не боится никто, а порой и не выполняют мои поручения, ленятся и халтурно работают.

– Распустила, а всё просто. Должно быть неминуемое наказание за любую оплошность, строгое, но каждой по её уму или дурости, как и врождённой впечатлительности. Есть же и грубые люди, как из древесины. Тупят, и ничему их не обучишь. Одни колотушки и вразумляют.

– Девушка с красивым именем Лирэна, она какая? Тупая или умненькая?

– Дерзкая и воровка неисправимая. Но темпераментная, и верховодить любит не только другими девчонками, но и мужиками.

– И как же ты её будешь вразумлять?

– Окуну её лицом в грязную лохань, когда она вымоет все полы в заведении, повожу немного по дну, слегка притопив её злобу, так сразу же и забудет о том, что она тут владычица над прочими. Спрошу, а владычицей над помоями не хочешь себя почувствовать? Я даже себе насилия ни над кем не позволяю! Воруй себе помаленьку, а к чему мне тут девочки побитые, которые должны сиять, как звёздочки светлоликие, гостям навстречу. Тут дом гармонии, тишины, наслаждения от вкушения отменной еды…

– И не только. И что же, прямо на диванах у столов с грязной посудой и располагаются, как иного уже вкушения захочется?

– Тебе не подобает такое говорить, – он поморщился. – Эта сторона жизни, конечно же, существует, но не для тебя, моя богиня. Тебе пристали лишь божественно-возвышенные радости. К твоему пришлому оборотню наши Боги отчего-то милостивы, раз подарили ему любовь богини, пусть и воплощённой в теле смертной женщины. Но душа твоя вовсе не подобна любой из женщин, кого я познал. Телом же и самым лакомым насыщаются быстро, а душевное-то единение, возникни оно с такой-то богиней, уже нерушимо…

– Чапос, – произнесла она его имя, пожалуй, и впервые, так что он вздрогнул, – что ты всё заладил, богиня, богиня. Я женщина, как и все прочие, к сожалению. И то, что полюбила другого, не тебя, прими как необратимость. Да и зачем тебе богиня? Стала бы богиня с тобой вообще разговаривать? Или думаешь, позволила бы тебе к себе прикоснуться, как ты меня хватал и потом тащил на себе? Потому и любопытство моё низкое, женское, жадное на все подробности того, чего я лично не изведала. Хотя любить своего «оборотня», как ты его называешь, не отходя от пиршественного стола, я бы не смогла, – тут она брезгливо потрогала дорогую обивку атласного дивана.

– Все любовные игры, коли у кого и возникнет желание, при условии, что девушки его разделяют добровольно, происходят в той башне, – пояснил он без всякого стыда, да и когда он стеснялся?

– Башенка забавная… – хотела добавить, что не верит в ответные и радостные чувства несчастных девушек ко всем сюда заходящим с целью всласть нажраться и заодно удовлетворить любую сексуальную блажь, но не стала. Да и насколько они несчастные, если сами избрали такую работу? И вот же Ненара, только что лобызавшая с упоением ручищу Чапоса, дала понять, что желание-то как раз имеется…

– Так старую хламину снесли, а эту красоту установили по моей воле. Азира же без вкуса особого была, но не возражала…

– Я уж думала, ты сам там живёшь.

– И там тоже. Места много. Я эту башню спроектировал для своей усадьбы, для собственного отдохновения. Стройматериалы закупил, а потом… – он горестно призадумался. – Продал я свою усадьбу. Тянет меня на откровенность с тобой. Добрая ты и чуткая. Не только обликом, но и душой ты наделена прекрасной. Вся в родителей… История тут вышла, хотел я жениться повторно, а девочку ту бандиты убили.… Для неё башню хотел построить. Чтобы она там как птичка беззаботная жила и на окрестности любовалась. Хорошая девочка была. Не тебе, конечно, ровня, но уж больно тебя напоминала. Сам не понимал, чем. Глаза у неё свет излучали, вроде как нездешний… Хотя и простоватая она была, а личико такой светлой гармонией пленяло. Я и за неё вину несу неизбывную.

– Сам же говоришь, что бандиты убили.

– Да. Но веди я себя по-иному, не оказалась бы она в их лапах. Они за всё ответили. Их всех пожгло дотла…

– Ты? – ужаснулась она.

– Нет. Это был удар свыше. А я лишь поквитался, с кем и положено, кто от опаляющего возмездия уклонился. От меня уже не спрятались, как ни тщились. Она могла бы стать твоей заменой…

После такого откровения разговор уже не клеился. Чапос погрузился в глубину собственных переживаний, так что Нэе стало ясно, ей на данный момент ничего не угрожает.

– С той поры я уже никогда не позволяю нанести обиду ни одной девушке, и другим в том препятствую.

– Как же тогда администратор заведения, твоя любимица Лирэна? Что услаждает тебя своим темпераментом в той башне? Унизительное наказание, что ты ей назначил, и будет насилием над ней.

– Она вовсе не моя любимица. У неё муж имеется. И уж как там они решают эту проблему, связанную с её работой, не моё дело. Родит ему ребёнка, так и уйдёт отсюда. И вообще, я избегаю приближать к себе особых дев, даже если они вольные. Мне достаточно и того, что родного ребёнка моего отдали в чужую семью. Ты думаешь, я отказался? Как же! Закон таков. Она рабыней была, я уж так бился, бюрократов подкупал, – не отдали гнусы! Точно прознали, что и сам я аристократический подкидыш, вот и продали как потомка аристократического рода каким-нибудь континентальным аристократам. Это меня мой родитель признавать не хотел, хотя документ-то имелся. Я же от своего потомства не отрекался. Закон не я придумал. Да и лучше ему будет в богатстве и пожизненном удобстве жить. Что мать? Она сбежала и волю себе купила как-то, я не опротестовывал. Она умоляла, давай спрячем сына в твоей усадьбе, и пусть твоя жена скажет, что она его родила! А мне потом отдаст его. Но посуди, где бы он был в таком случае? Таскался бы с бродячим театром по континенту в тряской вонючей машине… Эти акробаты с малолетства развратили бы его душу, а его тело приучали бы к своим чудовищным трюкам, зачастую смертельным. А пока что я тут вынужденный хозяин и здесь моя зона ответственности за порядок и необходимую клиентам красоту во всех её проявлениях. За то и платят немало. Не в лохани же в самом деле я собираюсь эту мерзавку Лирэну топить. Сказал так, чтобы тебя немного взволновать, коли уж ты такая сердобольная. Поработает чернорабочей какое-то время, а там посмотрю на её поведение. Это и не наказание, а так, лёгкая выволочка.

– Знакомые напевы, – пробормотала она. Голос Чапоса почти убаюкивал, томил своей красотой, так не сочетающейся со странным его обликом.

– Эля что ли жаловалась когда? А о том, как она обогатилась за мой счёт, она тебе не сообщила? Обворовала так, как и не всякая банда осмелилась бы. Всё детьми нагулянными прикрывается, не понимая, что только моё великодушие и причина того, что я не вытряхнул из неё уворованное вместе с её щуплой душонкой. Несмотря на то, что втиснута эта негодная душонка в очень аппетитное тело. А ты, небось, веришь, что она еле-еле концы с концами сводит, как жалобно клянчит у тебя прибавок к уже имеющейся оплате? Не давай ей ничего лишнего! Наоборот, плати меньше, чем прочим. Ибо негодная и лживая особа прилепилась к тебе. Ты вот у Инара поспрашивай, как она облегчила его закрома, войдя в его дом как универсальная служанка, и для уборки помещений, и для кухонных надобностей, а также и для постельного ублажения его хилых потребностей, чего уж тут таить. А поскольку он мало, да и бережно, как я думаю, её пользовал, то она и другим ни в чём не отказывала. У неё и сводница известная в столице была задействована. Её ты тоже к себе протащила в этот бело-безупречный и недоступный абы кому «Лучший город континента». Хорошо ещё, что вовремя прозрела, какая нечисть к тебе присосалась, душа ты доверчивая. Да и оборотень твой ни хрена не понимает в психологии людишек, воображая, что они очень уж все человечные, очень уж способные к тому, что он именует «развитием». Ага! Способны! К обману и набиванию своих нор и мешков чужим добром…

Странное прозрение под крышей «Нелюдима»

Нэю утомила его житейская премудрость – поганая лабуда для слуха, но пусть уж лучше болтает, чем начнёт распускать ручищи. Её даже порадовало, что он не томится отсутствием утешительниц, их у него и после отказа от позорного ремесла хватает. Чапос, наконец-то! достиг того уровня благосостояния, когда мог презрительно отвернуться от собственного прошлого. Он мечтал о проникновении куда-то выше, хотя бы приблизиться к тем зонам благополучия и реальной власти, где совсем недавно обитал и его отец Ал-Физ, так и не пригревший своего незаконного первенца. Отец, о котором он знал, и который знал о нём, не желая его признавать, остался страшной неисцелимой язвой души Чапоса. Он мнил себя законным аристократом, выброшенным, по сути, на свалку жизни, в простонародную семью, где его не любили, а породивший его отец, изливающий блага на всех прочих своих отпрысков, никогда не дал ему ничего. А мог бы открыть доступ к отменному образованию и к власти.

Она припомнила его откровения о гибели Ал-Физа, содрогнулась, но отбросила всё как бред, насланный Матерью Водой. Галлюцинация, необычный сон, да что угодно. Никогда бы Чапос не признался в таких вещах никому, будь они правдой. Но ведь Чапос мог быть и не совсем нормальным… Он обладал расщеплённой душой, и мог забыть о своих же откровениях, мог облачить свои адские мечты о мести высокородному отцу в одеяния фантомной реальности. Ифиса же говорила, что Ал-Физ умер от внезапной остановки сердца…

Перед ней сидел чудовищный фантаст, снедаемый честолюбием и глубоко-проросшими комплексами. Рудольф иногда верил ему, а Нэя нет. Это был лицедей высшей пробы, не отличающий реальную жизнь от порождаемых им же воспалённых образов, пребывающий в игровом лабиринте всегда. Так убил он её отца Виснэя Роэла? Или же… Кто-то заставил его в это поверить, как заставили и Рудольфа поверить в то, что он виновник гибели Нэиля. Нэиля ужалили в шейные позвонки, а отца в запястье, отчего он и умирал столь долго, в отличие от мгновенной смерти тех, кого Кристалл кусал в особые точки на теле человека. Опять же Ифиса проболталась; Ал-Физ ей поведал ещё в бытность их совместного проживания в имении, – у отца на запястье был укус неведомого зверя или оружия, но вовсе не рана, причиняемая ножом наёмных убийц. А Чапоса притащили в камеру к уже умирающему отцу, лишь бы куда деть после того, как подвергли пытке. То, что хромоногий тесть Ал-Физа по уговору впустил Хагора в узилище, отлично знал Тон-Ат. А Чапос на то убийство оказался просто не способен, или же хромоногому Главе Департамента Безопасности вовремя доложили; мальчишка – отпрыск аристократа Ал-Физа…

Она сжалась, словно ледяное дыхание и смрад страшного подземного узилища коснулись её сердца. Тёмные тайны не подлежали окончательной разгадке, поскольку само их понимание выходило за рамки сформированной ею картины окружающего мира. Интуитивное прозрение подлинной сущности того, кто сидел напротив, пришло внезапно, впервые, и вошло в неё как бы извне. Он и Рудольфу всё врал, окружая себя ореолом очень опасного преступника, будучи лишь расчётливым жадным работорговцем и банальным распутником, обладающим поверхностной начитанностью, развитым воображением наряду с повреждённой психикой. От того Рудольф и сетовал на постоянный обман и всю ту чушь, каковой и загружал его Чапос. Чапос же не имел сил оторваться от такого источника лёгких денег и запредельных тайн, кем был для него тот, кого он величал оборотнем, вкладывая в определение и восхищение, и страх, зависть и мистический ступор перед непознанным тоже. Знай он больше, был бы разочарован.

– Тон-Ат всегда был обманщиком, – сказала она вдруг. – Он настолько всех презирает, что ему всё равно, говорит ли он правду или лжёт, всё зависит от его личных целей. А может быть и такое, что он давно уж утратил дар предвидения будущего, как и смертоносная сила его Кристалла заметно ослабла… И всё дело в том, что его цели не сходятся с целями Хагора, а уж кто из них первым объявил войну друг другу, неважно. Ведь жертвами этой войны стали те, кто вовлечён в их битвы помимо своего желания.

Чапос подался вперёд, возложив ручищи на стол, как будто надеялся через стол придвинуться к её губам и уловить все произносимые слова, ничего не уронив.

– Ты стал рабом Тон-Ата, потому что он обманул тебя. И меня тоже…

– Я не был его рабом никогда, – ответил Чапос.

– Ты же служил ему без всякой награды, потому что думал, что виноват перед ним. Боялся быть убитым его Кристаллом. Но ему не за что было убивать тебя, потому он и не мог этого. Иначе, ты был бы мёртв, как произошло это с хромоногим Реги-Сэнтом, впустившим в подземную тюрьму Хагора…

– Хагора… Отца Гелии?

– Ты был почти без сознания, когда тебя бросили в ту же каморку, где уже находился мой отец, укушенный Кристаллом Хагора. Реги-Сэнт и внушил тебе, что это сделал ты. Да ведь будь у тебя нож на самом деле, как и ясное сознание при этом, ты бы всех там поубивал и сбежал бы! И первым Ал-Физа за избиение твоего приёмного отца-кормильца. Сознайся, что не принадлежишь ты ни к какой секте наёмных убийц? Ты всего лишь разбойник-одиночка. И нож у тебя самый обычный, вернее, бандитский.

– Откуда ты взяла всё это… – выдавил Чапос. Теперь-то она точно знала, он уже не посмеет её тронуть, в ту башенку не затащит. Она ничуть не верила, что он не насильник. Насильник и бандит, а при том и талантливый лицедей.

– А вот знаю. Насмотрелась я на многое в том Архипелаге. Ведь Тон-Ат воспринимал меня как цветок, у которого нет ни слуха, ни разумения человеческого. Только оборотень небесный на многое открыл мне глаза. И вот я соединила науку и Тон-Ата и оборотня, и твою тоже, в одно целое и кое-что поняла вдруг…

– Что же?

– Видишь ли, Хагор очень уж хочет заполучить меня себе, вырвать из рук и Тон-Ата, и оборотня. А уж о тебе-то и речи нет. Я никогда не буду твоей. Не мечтай.

– Хагор старец. Зачем ты ему?

– Это он здесь старец. А в своём-то мире он возраста не имеет. Он погубил моего отца из-за того, что одержимый ненавистью к Тон-Ату, наносил своему врагу рану за раной, поскольку моя семья стала частью рода Тон-Ата поневоле. Ведь Тон-Ат когда-то сделал маму собственной частью, поэтому все её дети стали тоже его частью. И мой отец также через порождённых им совместно с мамой общих детей стал частью рода Тон-Ата. Какая-то коллективная душа у них. Может, и у нас также, но мы того не понимаем. Но Хагор, не желая того, противясь тому, через выбор Гелии стал с Рудольфом частью одного рода, коллективной души. Ненавидя Рудольфа, Хагор бессилен его уничтожить. Однако же, ему удалось поломать все проекты будущего, начертанные Тон-Атом. У Тон-Ата осталась одна надежда, это я. Мой ребёнок необходим ему. А вот меня Хагор уничтожить не смог, потому что…

– Почему? – Чапос настолько расширил свои глаза, что она впервые увидела, что они у него, оказывается, имели фиолетовые вкрапления в насыщенно-чёрной радужке. Поэтому он так и поражал, когда его глаза начинали мерцать при эмоциональном накале лиловыми всполохами.

– Влюбился! – она засмеялась.

– Старый пёс с отдавленными временем яйцами и влюбился?

– А ему достаточно всего лишь подключиться к чужому биополевому ресурсу, чтобы… – и тут она замолчала. – Душно, открой окно.

Чапос с готовностью исполнил её пожелание, и тут же стало холодно.

– Закрой. Холодно.

И опять он выполнил всё с тою же готовностью.

– Как же он это проделывает? – спросил он.

– Ты же сам фантаст, чего ж ты столь доверчив-то? Вот не надо было тебе поить меня наркотическим напитком. Я тебе и не такое ещё наболтаю. Я вот вдруг подумала, что ты прав, осмеивая Рудольфа. Он действительно верит, что вокруг него только человеки обитают, пусть и разноликие, и разнохарактерные. А если подумать, то ведь поведение человека не может быть иным, как только человеческим. И когда говорят о бесчеловечном поведении, как-то не задумываются о том, что такое поведение присуще лишь нечеловеческим существам, как бы они ни вводили в заблуждение своим обликом. Ждать от нечеловеческого существа человеческих поступков, тем более с ним договариваться о чём-то, бессмысленно. Мы же не ждём человеческого поведения от зверей, понимая, что они устроены иначе, поскольку их облик другой, чем у человека. А оказывается, что бок о бок живут рядом абсолютно несхожие существа, имеющие примерно одинаковый облик! И вводят друг друга в заблуждение, а зачастую в продуманный обман, если изворотливый рассудок и коварство это позволяют. Только ведь человек на то и человек, что он добрый и доверчивый, хотя и разумный.

– Намёк понял. Я не человек.

– Сам решай, кто ты, – ответила она.

– Твой оборотень так и говорит, что я нелюдь. Я ж убивал. Но ведь и он убивал…

– Человек поступает так вынужденно. Сосуществование несовместимых существ в одной биологической нише неизбежно приводит к тому, что одни нападают, другие защищаются. Системная ошибка высших проектировщиков, как говорит Рудольф.

– А исправить было нельзя? Или Боги тоже косорукие?

– Они нам неподотчётны.

– Глубоко мыслишь ты, богиня моя.

– Будь иначе, мне не жилось бы столь трудно. Я вот иногда даже завидую Эле. Всё-то у неё легко. После каждой очередной передряги она будто в холодной воде искупалась, вылезла на бережок, отряхнулась, обсохла, и прежняя. Никакое переживание не оставляет в её душе выщербленных следов. Она всегда гладкая и обтекаемая как камушек-гладыш. Не убиваемая какая-то…

– Выгони её прочь. Она точно тебя обворует дотла, – отозвался Чапос.

– И куда ж ей тогда деваться?

– На свалку нечеловеческих отходов, – ответил он, и в глазах блеснули лютые фиолетовые искры.

– Да успокойся. Чего ты на Элю всё злобишься? У тебя ж тут цветник и вокруг этого «Нелюдима», и внутри помещения.

– Сорняки, скорее, – он почесал у себя под подбородком. – А иные к тому ж и колючие…

Наверное, опять вспомнил про Лирэну, посмевшую присвоить право распоряжаться его «светлоликими звёздочками».

– Кто же подбирал сюда столь пленительных девушек? – спросила она, чтобы не молчать, поскольку Чапос пожирал вовсе не еду, а её саму, хотя и глазами только.

– Кто пленительные? Эта шелуха? Тонконогие мошки, годные лишь на раз… Такому мужчине, как я, впору лишь богиня. Ты всегда смотришь на меня неотрывно, ты же чуешь, я не хуже твоего оборотня…

– Хо-хо, отлично! – произнесла она любимую присказку Азиры. – У тебя очень красивый голос и из тебя вышел бы отличный актёр. Признаю, звучит он порой завораживающе. По поводу внешности, в юности ты меня испугал, но теперь я вижу, ты всего лишь носитель внешних черт другого и практически исчезнувшего расового типа, а потому экзотичен…

– Так нравлюсь я тебе? – он еле шевелил губами, окаменев как змея перед броском, и определить его состояние как невинное созерцание её недоступных красот, было уже нельзя. Она решила развернуть его мысли в сторону его же девушек, нешуточно бьющихся за его благосклонность.

– Даже иные из моих девушек-моделей уступают здешним служительницам. А я отбирала танцовщиц из столичных школ. Только зачем Азира обрядила их в наряд жриц Матери Воды? Точно сумасшедшая…

– Мне что с того? Я, когда девушку раздеваю, мало вглядываюсь в её одеяние. Как и всякий мужчина, так думаю. Главное же, личико чтоб манило и формы самого тела ласкали зрение и руки…

– Глаз что ли на Ненару положил? Не повезло бедняжке…

– Глаза мои видят в данный момент лишь тебя, моя богиня. А ты ведешь речь о какой-то продажной прислужнице, пропахшей едой и чужой спермой…

Он оказался уже рядом с ней. Повалил на диван и навис над ней искажённым от прилива страсти лицом, как в том самом ужасающем видении в «Ночной Лиане», – Я вот платье тебе роскошное заказал для Храма Надмирного Света, в самом дорогом салоне столичном. Твоей-то мастерской до такой высоты и не подняться даже. Для жён и дочерей членов из Коллегии Управителей там лишь и стараются лучшие мастерицы континента. Шелка там, как паутинка. Кожа их не ощущает, а узор платья из драгоценных нитей. У матери твоей и бабки лишь и был подобный наряд, как предстали они пред очи самого Надмирного Отца, войдя в околдовывающий туман, спустившийся из Его надмирных долин в Его же Храм… Пару слитков золота за платье то заплатил. Столько дом иной стоит, да и тот не для бедноты выстроен. Тебя жду, моя богиня…

– Переплатил, обманули тебя, простолюдина по жизни, в аристократическом салоне, – она упёрлась руками в тело скорпиона на рубашке и ощутила его такое знакомое холодящее прикосновение, его неодолимую силу и дрожь… и внезапно отключилась…

Когда пришла в себя, то удивилась, не увидев над собой серебристого потолка того самого подземного отсека. Она водила пальчиками по скорпиону, улавливая их кончиками такое близкое и человечье биение его сердца.

– Милый, пленённый Кристаллом пришелец, ты видишь, Мать Вода явила свою милость и вернула нас на оставленные тропы, где мы всё можем исправить… Ты помнишь, как мы встретились впервые возле реки… ты стоял на мосту под лучами предзакатного светила… Если бы тогда я знала, что произойдёт со мною и с тобой, то… Но ведь и тогда я не отказалась бы от тебя…

– Я тоже всё время возвращаюсь в тот заброшенный парк, где впервые увидел столь близко твои нездешние глаза… – услышала она хрипловатый, прерывистый, чужой шёпот, не понимая, кому он принадлежит? – А прежде я видел тебя, чтобы близко-близко, лишь в твоём отрочестве… ты была так счастлива, когда держала новую куклу, а я и подошёл. И то счастье, которое ты дарила бездушной игрушке, было излито на меня… Ты помнишь? Проказливый кот Реги хотел утопить эту куклу в дворовом бассейне, а я увидел, вырвал её из его рук и протянул тебе. Он удрал, а я не стал его ловить за хулиганский проступок, поскольку на тот миг утратил всю злость и весь свой тяжкий вес, почти плыл в бирюзовой воде твоих глаз. Золотая пыльца предзакатного светила сыпалась на тебя. Вот когда я понял, эта девочка – дочь нездешней богини тоже будет богиней…

Подняв глаза, она увидела лицо вовсе не своего возлюбленного, но чьё? Она не сразу узнала Чапоса, выплывая из обморочного забытья. Похудевшим он выглядел едва ли не красавцем. Слегка усохшая и от того став тоньше, кожа лица, тем не менее, будто подтянула его скулы, резче очертив весьма правильной формы нос, а губы уже не лоснились от неутолимой похоти, будь то на еду, будь то на женщин, и приобрели чёткую скульптурную форму. Вроде как Чапос заказал скульптору выточить свой облик в камне, а тот приукрасил его и по возможности выбелил заодно, после чего вынул душу из прежнего разбойника и вложил в своё изделие, оживив его. Белоснежные пряди седины в его волосах, аккуратно сочетаясь с тёмной рыжиной, напоминали шкуру экзотического зверя и блестели, чисто вымытые. Бывают такие мужчины, хорошеющие лишь с возрастом. Вот Чапос из таковых оказался. При том, что ничем достойным он свою преступную жизнь не украсил. Видимо, наследственность того самого аристократа вдруг проявилась лишь с возрастом, чисто внешне сгладив все недочёты, вылезшие на свет при рождении. Мать ли родная так его не желала, приёмные родители гнобили, работа в подростковом возрасте изуродовала? Или брожение дурной, переполнявшей его энергии придавало экзотическому лицу отталкивающую дисгармоничность? А теперь переизбыток той мутной силы был растрачен. И будто сняли с его лица какую-то полупрозрачную и нечистую тряпку, и он явил себя таким, каким и был спроектирован. По взаимной и чистой, поскольку первой, юной страсти своего отца и неизвестной девочки из пустынь, попавшей в аристократические сады для ухода за ними. Уже при встрече в «Ночной Лиане» перемена его обличья поразила, но страх и отвращение не дали того понять. И Рудольф в силу непреодолимого презрения и инерции восприятия не видел такой перемены…

Нет! Она сама увязла в полуобморочном наваждении, и Нэя зажмурилась. К ней вернулся тошнотворный страх. Глаза его буквально сияли лаской, если не счастьем. Её бормотание он принял за правду!

Чапос взирал то ли вопрошающе, то ли удивлённо, – Ты чего сомлела-то? Разве можно любовь через насилие добыть? Или ты уже имела столь печальный опыт, как насильственное склонение к тому, что возможно лишь через ответное желание заполучить? Кто ж посмел-то богиню нездешнюю этаким зверством коснуться…

– Да с чего взял?! – она поспешно отодвинулась в самый угол дивана, уже зная причину своего обморока. Зародыш будущего ребёнка, он уже тянул из неё всю наличную силу. Она быстро уставала, впадала в раздражение из-за пустяков и даже… утратила своё прежнее и неодолимое влечение к близости с Рудольфом, остывая к нему телом, но душой преисполняясь какой-то невыразимой словами, особой нежностью, как к тому, кто единственно родной. Как отец, брат, муж, ребёнок в единственном лице. Как говорила бабушка: женщины делятся на два вида, – те, кто через своё материнство становятся всему миру матерью, и те, кого материнство обращает в мачеху для всех. Похоже, она принадлежит к первой разновидности, ибо даже Чапос вызывал отчего-то жалость.

Выход на новый уровень откровенности

– Да так…– ответил он на её негодующее вопрошание, – Учуял я, как надлом в душе твоей звякнул, тоненько и жалобно… для грубого и реального слуха затаённо, а для любящего сердца того не скроешь. Обмерла-то чего? Белая с лица стала как покойница, аж носик заострился. Не одну минуту так лежала. Я испугался, не больна ли ты сердцем, богиня моя… – он нежно и едва ощутимо прикоснулся к её волосам. – Не ради глумления или обиды я тебя сюда притащил. Учуял опять же, что голодна ты и остыла сильно. Вот согрелась тут, поела, оно и ладно. Я ж как раз сюда заняться проверкой, да ревизией и заскочил. Хозяйки-то нет, а я тут редкий гость, вот служители и рады попользоваться. Глянул в окно, а ты как раз мимо и прошла. Думаю, нищенка какая-то, а порхает как птица небесная. Высунулся, чуть не вывалился наружу, – дом-то на холме, высоковато. А ведь я всякую редкую женщину по едва мелькнувшей даже детали, по спинке, по линии талии, по взгляду мимолётному и тут же укрытому веером ресниц, различу мгновенно из толпы серо-тяжёлой, и на расстоянии. Потому как одарённые Свыше будто над дорогой парят, а не топочут и пыль с грязью по дороге не месят, ни одна пылинка к стопам их не пристаёт. А прочих-то планета вязкая будто в себя втягивает на каждом шагу. Вон и старшая мамушка твоя Ласкира до старости порхала как бабочка легкокрылая, никого при этом крылышком ласковым не задевая, если только беду от горемык отгоняла, как по силам ей было. Думаю, выйти бы, проследить, куда спешит зефирная дева? Заманить её, да хоть бы на хорошо оплачиваемую и не тяжкую совсем работу в этот «Нелюдим». Не для нелюдимов, будь они не ладны, а для себя. Видишь, как открыт я тебе? Не поленился, вылез в сторону парка, обогнул холм. Нет никого! Вот огорчился же! Вдруг углядел, по тропочке, по аллее бредёт моя отрада, пойманная взглядом моим, – поясню, для настоящего моего возможная лишь отрада. И как-то спотыкается она. Ну, точно, девонька в очевидном огорчении, потерявшаяся словно. Не сразу и узнал тебя в этой ветоши, что подружка тебе одолжила, а как ближе оказался, тут и пронзило меня узнаванием. Ещё лица не видя, узнал, учуял. Только ветошка, что на тебе висела, негодная, ну есть маскировка! Попутала вначале. Да и с кем же спутаешь твою походку божественную, твои ножки легчайшие. А тут и мелькнул профиль, будто световым резцом выточенный, тончайший.

– Холодно же, вот Ифиса и дала чем укрыться, – словно оправдывалась перед ним Нэя, задетая жадностью подруги, выставившей её чучелом за свой порог. – Загостилась, а ночью и накрыл холодный воздух все окрестности. Уж что одолжили, тем и пришлось воспользоваться. Не остыть бы, а там-то у меня целые залы и витрины моей собственной и великолепной одежды… Я лучше всех в целом ЦЭССЭИ одеваюсь!

– Кто бы и сомневался, – кивнул Чапос ласково-утешающе. – Щедра, щедра твоя подруженька, Ифисушка – хрустальное горлышко, – он ухмыльнулся, умиляясь, но и потешаясь выплеску задетого самолюбия Нэи. – Сама-то она аж искрится в своих одеяниях, как горная неуловимая птица под лучами Ихэ-Олы, да только мираж та птица и нет её в реальных ощущениях ни для кого. Да и в искушение сия много чем одарённая особа вводит одних лишь изголодавшихся, неопытных, да подслеповатых. Отгорела её заря, да и дневное светило её судьбы к закату клонится. Свет-то струится пока, тепло остаточное, может, кого и ласкает, да уж никакие наряды от надвигающейся тусклости её не спасут. Вон у крыльца целую охапку уличный рабочий завялых цветов накидал, все осклизлые и мятые, не разберёшь в этом хламе, какой из них над всеми красовался, а какой пригнутым едва высовывался из гущи прочих. Вот ваш бабий удел. Всякой из вас домик свой необходим и чтоб хозяин всякую из вас берег, как своё личное добро. А своё добро всякий при себе держит. Даже если и не пользует, какое оно ни есть, а вдруг и сгодится на что? Сначала жена – утеха, без всяких затрат времени и средств всегда мужчину усладит в меру его запросов, а потом и работница, без которой дом мужчины хлеву неприбранному подобен.

– Не дуди. Нудно тебя слушать, – перебила она. – Кого ты ни коснись, сразу же рассуждать принимаешься. Ты с Ифисой бы спелся, сговорился. Вот уж тоже балаболка…

– Я сам люблю говорить, а не слушать, тем более бабий пустопорожний трёп. Посещала Ифиса не раз этот домик утех. И с кем, как думаешь?

Она молчала, ничуть не интересуясь похождениями Ифисы.

– С Инаром Цульфом, – не стал томить её Чапос. – Тот ведь влюблён в неё был, вроде как я в тебя. Как в богиню какую. Но если ты богиня нездешняя и самая подлинная, то эта-то лишь в памяти Инара таковой и осталась. Хотел он склонить её на поход совместный в Храм Надмирного Света. Она же отказала. Так он тут плакал, хотя и незримо, да я учуял, как сердце его слезами горечи обливалось. Бери, говорю, любую здешнюю юницу, хоть на час, хоть к себе в дом. Чем тебе не хороши, все в красных корсетах как настоящие жрицы Матери Воды. Нет, не захотел. Не падкий он на продажную любовь, хотя такому плюгавому только покупной любовью и пристало тешиться, а не на ответную надеяться… Я тоже вот надеюсь… Оборотень твой, неведомыми владыками сюда выброшенный, сам мне говорил, что прощение ему прибыло. Уж откуда, не ведаю. Но сказал, что отбудет он отсюда совсем уж скоро. Он ведь хотя и оборотень, а ведёт себя порой как ребёнок. Искренний он, душа его, пусть и нездешняя, легко читается… Бросит он тебя! Зачем ты ему там, куда нет нам ходу? Так что подумай, с кем тут останешься? А я богат, очень богат. Имение отцовское, твоё наследственное, тебе выкуплю. Лишь намёк дай…

– Девушку эту, Ненару-подавальщицу, не штрафуй, не будешь? – попросила она, подумав о милашке Ненаре, уронившей поднос.

Он хмыкнул, – Я их никого и не штрафую. Сами лезут со своей благодарностью, поскольку я лишь на словах и суров, а так-то… Они ж знают, что я щедрый и щадящий для них хозяин. Не то, что эта Азира-Ароф… Стерва она, и из меня мало того, что вытащила средства на устроение этой распутной обители для обжор-нелюдимов, так и впоследствии всё тянула и тянула, постоянно проваливаясь в долги и неприятности. Поскольку не умна, не образованна, не воспитана, не уступчива даже там, где и следовало бы… а уж зла… была… а там, не знаю я, куда она запропастилась. Ты хоть помнишь её?

– Нужда была о ней помнить, – ответила она, не жалея и не желая знать, что там приключилось с Азирой.

– Да уж. Такие женщины даже доброй искорки памяти по себе не оставляют.

– Чего ж ты с ней так долго не разлучался?

Он промолчал.

– Я слышала, она с юности наложницей Ал-Физа была…

Чапос опять не отозвался. Полез под стол и, вытянув оттуда графин с бокалами, налил золотистого вина, ставшего изумрудным в зелёных, украшенных золотым тиснением, бокалах. Выглядело красиво.

– Пей. Согреешься. А то по такой погоде остыть легко, – и опрокинул залпом в себя всё содержимое бокала. Нэя и не подумала притронуться к вину.

– Меня твоя наливка волшебная согрела. А это для своих нелюдимов прибереги. Мне вино нельзя.

– Сердце? – спросил он.

– Сердце, – ответила она.

– Я учуял. Ты изменилась. Нет, не внешне. Ликом ты только лучше стала против прежнего. Опять же ум в глазах твоих проявлен, чего прежде тоже не наблюдалось, если уж честно. А чего же ты так сердце-то поизносила? Ведь молодая ты. Или работа столь изнуряет? На еде и отдыхе экономишь? Не поверю в такое. Оборотень щедр, сказочно богат, хотя и жестокосерден он. Вот не веришь, а убедишься сама в один из несчастных дней своих. Только я всегда появлюсь рядом, так и знай! Поскольку у меня есть особый дар, чуять тех, кто мне и надобен, найду их повсюду и в любую нужную минуту. Так и знай! Твой оборотень мне не подвластен лишь потому, что не отсюда он! А вот откуда? Вряд ли и тебе о том скажет.

– Заладил; оборотень, оборотень! Никакой он не оборотень. Он пришелец из другого мира, хотя и похожего на наш до невероятности. А разница вся в том, что там люди объединены справедливыми законами и добрым общежитием без насилия друг над другом. От этого там и существует си -нэр – гия, – она старательно воспроизвела чужое слово. – Это означает, что сплочённость ради всеобщего блага порождает силу, непредставимо превосходящую силу всех тех, кто и составляет такое вот объединение.

– Сильна! – похвалил Чапос. – Я слышал, в этом ЦЭССЭИ все дураки умными становятся. Не имею в виду тебя. Ты-то и там особая… Вот и Эля… Как там у неё дела насущные? Есть ли друг сердечный, он же и телесно близкий?

– Я за личной жизнью своих служащих не наблюдаю, – ушла она от ответа, чувствуя, что упоминание про Элю опять вызвало всплеск подавляемой ярости у Чапоса. Он повторно опустошил бокал, не прикасаясь к еде.

– Почему у тебя нет друзей? – спросила она.

– Как нет? А оборотень твой милый? Не друг мне разве? Когда-то по молодости друзей не счесть было. Так ведь друзья, они, когда ты вдруг вырываешься вперёд, того признавать не желают. По-прежнему тычут тебе в плечо, как прежнему рудокопу, шарят в твоих карманах, нет ли там денежки им для угощения? Я ж щедрый парень был. Пока мамушка моя злющая все карманы не опустошала, я друзей угощал. А они меня нет! У них жёны, дети, да невесты, а я кому сдался? К тому ж меняются люди быстро, а удивляются тому, что и другие давно уж не те, что были… Вот так с этой кофтой и произошло, подлетел кто-то из бывших друзей, как ты выразилась, обжимает, вопит, слюной брызгает. Я с него кофту стащил, холодно ведь! И пошёл прочь. Он за мной; «Да ты куда ж? А угощение-то где? У тебя тут, слышно, свой дом яств на холме где-то…».

«У тебя», – отвечаю ему, – «денег нет, чтобы в моём доме яств даже вчерашний огрызок лепешки с щепотью соли себе купить. А за аренду твоей кофты заплачу. Приходи завтра утром к высокому холму, что у заречного парка возвышается, я на садовую ограду кофту твою кину, а рядом котелок тебе оставлю с аристократическими объедками. Никто не тронет, ибо в той округе все давно уж насытились подачками моих охранников, приходят к моему дому яств редко. А охраннику я велю тебя не трогать»…

Чапос опрокидывал в себя один изящный бокал за другим с брезгливым выражением, – Разве ж это вино? Это ж бабий нектар какой-то. Для рафинированных уст аристократических кошаков. Пьют так, чтобы эрекцию сохранить на такой-сякой случай, а для них оно важнее, чем удовольствие гастрономическое. Да и едят они мало, обожравшись с малого возраста всем. У меня потому и порции такие маленькие, да дорогущие, а бокалы разве что на полглотка. Я по тому, как человек ест и пьёт, сразу его происхождение определяю…

– Поел бы, – заметила она, видя, как набухают кровью капилляры на его лице.

– Не стану я при тебе чавкать, – отозвался он. – Сама-то чего не ешь? Вроде бы хотела…

Нэя придвинула к себе тарелку и стала есть. Было тепло вокруг, вкусно, но по-прежнему горько и стыло в душе. Присутствие Чапоса рядом уже не напрягало нисколько. Она спокойно доела все маринованные овощи, без стеснения разбрызгивая сок по тарелке и скатерти. Чапос выглядел так, будто погружён в созерцание чудесной картины, а не наблюдает за поглощением еды женщиной, к тому же и неряшливым. По-другому не получалось. Этот деликатес обладал слишком тонкой шкуркой и чрезмерной сочностью своей мякоти. Сок стекал даже по подбородку, и она утёрлась услужливо поданной салфеткой. Не покидало странное для подобной ситуации ощущение домашней простоты, будто она рядом с Рудольфом, единственным мужчиной, которого она не стеснялась ни в чём. Она надула губки и произнесла, – Хо-хо! Отлично!

Но она недооценила коварный напиток, выпитый ещё на уличной скамье. Её накрыла вдруг потребность неподобающей откровенности, и она сказала, – А ведь ты прав. Он меня бросил. Выгнал прочь. «Иди, искусница! Свободна»! Так он сказал. «Уж точно без меня не пропадёшь. А денег этих паршивых столько тебе дам, что ты два дома себе купишь, а третий подари кому-нибудь на бедность».

Я ему; «Хо-хо! Отлично! Не пропаду уж точно». А он отчего-то не терпит этого выражения «хо-хо! Отлично»! Для него это всё равно, что железкой по зубам скребут. Лицо скривил… А я взяла камень, что на столе у него лежал… здоровый и тяжёлый. Он даже побелел, а ведь он загорелый, но с места не сдвинулся. Смотрит и ждёт удара… лишь чудом его и не огрела по лбу его подбритому и высокомерному уж чересчур. Хотя, как лоб может быть высокомерным? А ведь какой высокий у него лоб, какой безупречный…

Она опомнилась, как из воды вынырнула, задохнулась. Что же такое она плетёт?! – Ты меня чем опоил? Чего меня так развезло-то… Коварный работорговец, ты что же, решил меня на аукцион выставить и продать? Я по годам не подхожу… и защита у меня всё же есть. Я пребываю под законной охраной города ЦЭССЭИ. А там, друг мой гребнистый, нет хупов, но есть спец. структуры, с которыми считаются даже в Коллегии Управителей.

Чапос не дрогнул и мускулом, лишь вперившись в неё взглядом чёрных и мерцающих глаз, определить выражение которых она не умела. Нет, это не было торжеством, как и сочувствием тоже. Он попытался улыбнуться, но резиновые губы не поддались, – Не ожидал, хотя именно это я тебе и предсказывал. Но я не злорадствую. Мне больно…

Ей было всё равно, что он там скажет. Мог бы и молчать, что тоже было бы всё равно. Но он вдруг сообщил, – Очень жаль твою молодость, потраченную впустую, поскольку ни детей, ни семьи у тебя нет. И даже Боги, пожалей они тебя, ничего уже не изменят в этом смысле.

– Себя жалей!

– У меня есть сын. И была жена. Я не виноват, что она презрела наш союз.

– У неё два сына.

– Близнецы, рождённые Элей, не мои. У меня один сын. Но и его воспитывают чужие ему по крови родители. Он повторил мою судьбу. Его мне тоже жаль.

– Что же тогда на матери его не женился? – Нэя сузила глаза, ненавидя его за сам факт такого отношения к собственному порождению.

– Не хотел я его. Так уж вышло. Его мать шлюха с малолетства. Мне такая жена не нужна. Хотя она и очень добрая красивая женщина. Даже талантливая.

– Уничка? Да ты её ступни не стоишь! Она же шедевром была, хотя и биологическим, скорее…

Платье для Храма Надмирного Света

– Я хочу показать тебе одно платье… – вдруг произнёс он таким тоном, будто преодолевает сильную боль. – Приготовил для ритуала в Храме Надмирного Света…

– Да я сама себе любые платья создаю, да и окружающим, в несметном к тому же количестве.

Чапос вышел. Она раздумывала, не уйти ли ей прочь. Но тут было так тепло, так хорошо она пригрелась на удобном диване, а на улице неласковая погода, а пелерина Ифисы осталась на скамейке. Может, кофту Чапоса прихватить?

Он вернулся с круглой коробкой, усыпанной сверкающей пыльцой, что остаётся после обработки «слёз Матери Воды». В таких коробках упаковывались вещи лишь для очень богатых клиентов-заказчиков в столичных салонах. У неё в «Мечте» таких упаковочных излишеств не имелось в силу дороговизны. Раскрыв коробку, он вытянул платье, при виде которого она лишилась дара речи. Он бросил платье на диван. Своим объёмом оно напоминало душистое светло-зелёное облако, свалившееся сюда прямо с небес. Но не красота платья ошеломила её. Оно было точной копией платья мамы, раскуроченным ею в детстве…

– Откуда же… – прошептала она. Он понял её вопрос сразу же.

– Одна из твоих кукол была выкуплена Азирой. Ласкира отдала ваши ценные вещи на сохранение матери Эли, как вы покинули тогда столицу. Сказала, что вскоре заберёт, но почему-то не забрала. А мамаша Эли стала всё пропивать. Вот Азира раз и притащила эту куклу в ту квартиру, где Гелия когда-то жила. Азира сама пришла к пропойце в дом, где вы когда-то и соседствовали с этой дрянью – матерью такой же дряни и выманила всё, что и хотела. Я куклу эту берегу для тебя. А платье заказал точно такое же, но настоящее, по фасону, какое на кукле и было. А для уточнения размеров притащил одно из твоих платьев, что у дрянной воровки также вы оставили. Я знал, что ты будешь рано или поздно выброшена оборотнем.

– А если бы поздно…

– Я взял бы тебя и постаревшей. Но ты богиня, а богиня не может постареть. Ты ничуть не постарела за эти годы. Ты нездешняя. Ты не хочешь примерить?

– Уже и решил, что я так и побегу с тобой в Храм Надмирного Света! Да ты… как смеешь мне такое предлагать…

– Нет? – произнёс он угрожающе.

– Нет!

– Будешь одна без детей всю оставшуюся жизнь обычной швеёй угождать тем, кто и будет заказывать тебе такие вот платья?

– Не твоя печаль… Я найду себе мужа. И дети у меня будут!

– Я убью любого, кто бы ни стал твоим мужем. Выбор небогат. Или я, или любой из твоих последующих избранников отправится на поля погребений вскоре же, как посмеет приблизиться к тебе. Ты, разумеется, при таких талантах не будешь нищенкой, но ты обречена на женское одиночество.

Вошла Ненара, принеся на подносе пышный десерт в изумительных прозрачных вазочках, вызолоченных, как и бокалы. Со счастливой улыбкой, будто сама собиралась тут пиршествовать, она поставила вазочки на стол. Увидев скатерть, испачканную умышленным небрежением гостьи, она вопрошающе взглянула на Чапоса, – Не поменять ли скатерть, хозяин? Я мигом…

– Да постой ты! – он схватил Ненару за подол платья. – У тебя жених есть?

Ненара растерянно заулыбалась, не понимая, чего он хочет, боясь вызвать его гнев, – Да…

– Надеюсь, он не знает, какие игры играть заставляют вас здесь, – продолжал Чапос. – Ведь если ты сюда нанялась, знала же условия работы?

Ненара молчала, руки по швам, глаза в пол.

– Опять же девственниц сюда и хорошими деньгами не заманишь.

– Я девственница… – пролепетала Ненара и вся порозовела.

Чапос взглянул на неё искоса и с какой-то своей затаённой мыслью, – Ну так что же твой жених не торопится тебя тащить в Храм Надмирного Света, если ты ему пока что не открыла свои сокровенные владения? – Чапос нагло полез рукой под её подол, не церемонясь не только с обслугой, но и с гостьей, наблюдающей за всем этим безобразием. – Нетронутая, говоришь? – Он точно рассвирепел и весь спектакль устроил для Нэи, – Не врёшь? Будь ты непорочной невестой, стала бы ты разве крутить задом и сверкать своими сисями столь зазывно?

– Но ведь настоящие жрицы Матери Воды умели дарить радость без полового соития. Нас же Лирэна всему обучала, прежде чем… чтобы и детей не получилось… – эта дурочка не отличала фарс от искренности, не понимала, как он унижает её, ничуть не уступая некой Лирэне. Но чего ждать от той, кому уже успели сбить все здравые настройки сознания.

– Кто ж её саму-то всему обучил? – допытывался Чапос, впившись в девушку таким взглядом, будто сам был её женихом, и вот теперь подвергал её допросу, продолжая свою недостойную игру.

– Госпожа Азира-Ароф и обучала…

– Сама до такой мысли дошла?

– Нет. Ребята, что на кухне работают, так говорили…

– А если твой жених узнает, что ты, девственница, ублажаешь проходимцев за деньги и неважно каким образом?

– Кто ж ему расскажет? Он таких дорогих домов яств не может позволить себе. Он думает, что я зарабатываю на короб будущей жены в заведении для аристократов. Где ж ещё можно столько заработать? А богатые люди обогащают не только хозяев таких заведений, но и обслуге хорошо платят сами хозяева. Кто ж не знает?

– Только здесь не дом яств, а дом утех, и дурак твой жених, если верит тебе и не разузнал, куда ты на самом деле попала.

– Да откуда ж ему узнать?

– Вечером придешь сюда ко мне, а я тебе объясню, как надо заработать на будущую счастливую семейную жизнь, не вкалывая как тягловая скотина. У тебя будет всё и сразу. Уяснила?

Нэя обмерла, не двигаясь с места, словно истязали её, а не несчастную развращённую, а всё же наивную Ненару.

– Платье-то есть у тебя, чтобы в Храм Надмирного Света войти со своим женихом? – спросил Чапос у Ненары.

– Нет. Пока что нет. Он пока ещё не насобирал нужных средств. А у меня-то короб невесты почти собран.

– Так вот тебе платье! Бери, по размеру точно будет. Чего тянуть? А то или жених сбежит, или сама попадёшь в какую передрягу, как прежняя хозяйка сгинула же. Или думаешь, что аристократы и прочие толстосумы все добры и нежны? Сегодня добрый попадётся, а завтра может уже и не повезти. Истерзают, да и прикопают как раздавленную кошку у дороги в мусорной канаве! Или не наслышана о таких историях? Тут это запросто. Голова-то тебе на что дана? Чтобы цветочки в неё тыкать как в клумбу?

Ненара дрожала, не понимая, что от неё хотят.

– А что вы хотите взамен платья? – спросила вдруг она, жадно оглядывая роскошное платье. Уж такой красоты она точно не видела нигде.

– Догадливая, – растянул свои резиновые губы Чапос, но обращаясь к Нэе. – Знает, что за любование на красивые сиси один лишь жених и расщедрится на такой вот подарок. А чужой дядя никогда. И что же? – он обернулся к Ненаре. – Нравлюсь я тебе?

– Да… сильно… как увидела, подумала, мне бы такого мужа…

– Будешь меня любить, но с настоящей уже женской щедростью? Не всякому жениху настолько уж и дорога невинность девушки, уж поверь. Если же он вдруг уйдёт искать себе другую невинную невесту, то со мной жить будешь, как с мужем уже настоящим. Мне Лирэна – шлюха истрёпанная надоела. А захочешь, так будешь тут администратором. С деньгами ты другого жениха найдёшь быстро, я возражать не буду. А платье по любому будет твоим.

– Зря ты не выбрал себе профессию лицедея, – произнесла Нэя, ненавидя его так, что даже живот заныл. – Тварь гребнистая! – она вскочила и помчалась прочь под его возглас.

– Опомнись, пока не поздно!

Опомнившись уже в городской толчее, она и обнаружила, что забыла на диване в «Нелюдиме» уже и сумочку, поскольку Чапос во время её обморока расстегнул пояс у платья и отшвырнул его в сторону. А в сумочке пропуск в ЦЭССЭИ! Вместе с охватившим её холодом накатила паника. Вернуться в этот «Нелюдим», где остался Чапос? Но он мог направиться вместе с невольницей Ненарой в узорчатую башню, в свою персональную нору, запрятанную в глубинах заведения Азиры-Ароф для похотливых, а порой и злобных нелюдимов. И уж точно не ради примерки платья. А Ненара, как ни посмотри на неё, добровольно стала невольницей. Или он тоже ушёл из этого гнусно-роскошного «Нелюдима» по своим уже тёмным делам и запутанным тропам, как только сама Нэя убежала. Чего Чапосу, всем на свете обожравшемуся, там оставаться? Он же сказал Ненаре; придёшь ко мне к ночи. Заплатишь за платье…

Только не верила она, что способен он отдать столь безмерно дорогое изделие, украшенное драгоценными камнями, глупой и простой Ненаре, приходи она к нему хоть сто вечеров подряд. Всё ложь, и его обещания, и его показушная щедрость. Единственное чего он хотел, – задеть Нэю, вызвать хоть какой отклик с её стороны, невольный жест сожаления, если уж и не вскрик: «Нет! Пусть посторонние выйдут». Тварь гребнистая, пропивший всякую уже чувствительность и истребивший человеческое в себе. И подумала вдруг; а как бы Уничка, любившая эту мразь, радовалась бы в своё время такому-то подарку…

Нэя дрожала не от холода, – холод был как раз терпимый, – а от непонимания, как попасть за стену домой? Сообщить о своей безвыходной ситуации Рудольфу она не могла. У неё уже не было с ним связи.

Бегство из Лучшего города континента

Длинный рассказ о столь же длинном путешествии

Никогда уже её тело не станет тем прежним, лёгким, когда забываешь о нём, особенно в полёте, когда она превращалась в сплошные воздушные крылья… А не раздутым и ощутимым настолько, что оно напоминает о себе ежеминутно своей тяжестью, став бременем, став отталкивающим и для собственных глаз. Видеть себя в зеркала Икринке не хотелось даже по необходимости. Она сидела в парке на скамейке и пыталась поймать зверька, снующего в нижних ветвях, попрошайничающего подачку, лакомство, и неуловимого, как ни старалась она его ухватить. Антон уехал на объект в горы. Ей было одиноко. Привычно уже одиноко в дни его отсутствия.

Взглянув в перспективу аллеи, обрамлённую изумрудно-сиреневыми кронами высоких лаковых деревьев, в слизывающем их краски вечернем сумраке она увидела Нэю. Нэя, обычно устремлённая вверх, так что одежда казалась принадлежностью какого-то летающего существа, лишь случайно спустившегося на планетную твердь, скользящая и лёгкая, вдруг показалась мизерной и пригнутой. Она еле брела и будто пошатывалась. Увидев Икринку, она облегчённо плюхнулась на скамейку рядом. От неё пахло вином, как было от дедушки. Икринка в ужасе отшатнулась от Нэи. Чудесный шарфик в радужных разводах был завязан на шее каким-то косым узлом и так туго, что Икринке хотелось тут же развязать его, чтобы Нэя не задохнулась при неосторожной попытке повертеть шеей. Что Икринка и сделала довольно ловко и быстро, удивляясь, кто бы мог так его затянуть. Красивое платье, как и все её одеяния обладающее радостным воздействием на зрение, показалось скомканным и как-то косо на ней сидящим. Неясно, от чего происходило такое вот неряшливое впечатление, никакого заметного урона или пятен заметно не было. Видимо, это шло изнутри самой Нэи.

Нэя хмыкнула при попытке изобразить веселье, – Один весьма заботливый человек очень уж боялся, что во время пути я привлеку ненужное внимание, и кто-нибудь увяжется за мною с гнусными замыслами. «Столица кишит всяческим сбродом», – сказал он, – «а ты слишком уж забылась, живя за своими недоступными стенами». Но я никогда не выглядела серостью даже в самые неласковые дни. Никогда! Я всегда жила в центре всеобщего внимания. И никто не смел меня тронуть. Никогда! Я… мне просто так повезло, что я избежала участи тех, кто попадает в капканы ловцов живых душ. Ты знаешь, что пришлось испытать Эле в её юности? Лучше тебе и не знать того.

– Да, – поспешно согласилась Икринка, вовсе не горевшая желанием погружаться в криминальную хронику столичных будней. – Антон говорит, что надо тщательно отслеживать ту информацию, что погружает сознание в устрашение и в смуту, уметь избегать её, если в ней нет никакой пользы или практического смысла. Сострадание имеет смысл лишь при активном участии в помощи тем, кто в том нуждается…

– Моя девочка, – сказала Нэя, – ты разумна и строга, как и всегда. Если помочь нельзя, к чему и сострадание? Как я по тебе скучаю. Ты не приходишь ко мне. И Антон не приходит. И никому я тут не нужна. Ты знаешь, я купила домик в лесном посёлке, как и мечтала когда-то. Маленький, но такой пригожий! – Нэя сложила вместе свои ладони, прижала их к груди нелепым и фальшиво-радостным жестом, и улыбка напоминала сейчас такой же нелепый застывший оскал без внутреннего чувства, как на бездарно выполненном лице дешёвой куклы. – У меня же есть сбережения. Я как чувствовала, что всё было слишком хорошо для такой невезучей, как я, и что всё должно быстро закончиться. А я вот, видишь, отметила с друзьями такое радостное событие как покупка своего дома. У меня никогда не было собственного дома. Ведь нельзя и не порадоваться им тоже. Не мне одной и радоваться.

Она опять же театральным жестом, думая, что выглядит изящно, но выглядел её жест жалким, как и она сама, указала в сторону столицы за далёкой отсюда стеной. Хотя если прислушаться, можно было уловить невнятный шум огромного мегаполиса, залегшего за границами лесов. Или так только казалось Икринке, и шумел ветер, примчавшийся от далёкого и неохватного глазом океана, вступивший в схватку за обладание воздушным пространством с ленивым изнеженным ветром данной местности?

Нэя смотрела на своё запястье, сняла браслет и протянула Икринке, – Возьми.

Ничего не понимая, Икринка и не подумала его брать, – Мне зачем?

– Разве он не потрясающий?

– Блестит красиво. Но он же твой.

– Так я не дарю его тебе, а отдаю. Чтобы ты вернула его своему отцу. И скажи: «Нэе не нужны подарки предателя»!

– Сама и скажи…

– Да я видеть его не желаю! – она задохнулась. – Жалко, что браслет никто не смог украсть в Творческом Центре, когда мы там отмечали мою покупку. Попользовались бы. Или уж Ифисе надо было отдать… так ведь мне только недавно его и вернули. Возьми и отнеси ему! Пусть он знает, как я презираю его дары!

– Разве ты общаешься с ворами? И почему в том Творческом Центре воры?

– Да не воры они. Творческая элита! Они и не воруют, а берут всё, если их за руку никто не схватит. Деньги были в сумочке, тоже взяли, пока я … – она горестно поникла.

– Если бы я могла рассказать тебе всё… – тут Нэя придвинулась к ней чуть плотнее и перешла на шёпот, – Твой отец подавляет всех. Он сломал во мне что-то настолько важное, присвоил себе, сделал своей безвольной частью…

Икринка, видя её неадекватность, тем не менее, поверила сразу же, – Он сделал тебе больно? – спросила она с состраданием.

– Да. Так больно и страшно мне, будто провалилась я в какую-то безразмерную трещину, вся зажатая, наполовину задохнувшаяся, наполовину ослепшая… Он вдруг стал испытывать ко мне такой холод, отвращение даже… и нет причины, объясняющей такое поведение…

– Антон говорил, что психологические срывы у них там не редкость…

– Нет. Он непреклонен как скала. Чапос говорил, что он оборотень! Так и есть. Он хуже Чапоса!

– Кто такой Чапос?

– Чапос страшный бандит. Но даже в нём ощущается душа, пусть и упавшая на дно, а значит, есть возможность пробудить в нём сострадание… а этот… ведь я же знала, как он вёл себя с твоей матерью, что он вытворял с Азирой… Если мужчина на такое способен, с чего он будет другим и по отношению ко мне? Ненавижу его! – она обхватила голову руками, окончательно доломав свою причёску. Волосы упали на плечи, цветы повисли на её прядях, как на обломанных ветвях. – Зачем я так говорю? Чапос настолько зловещий тип, убийца… Как я смею сравнивать его с тварью Чапосом? Я теряю контроль над своими чувствами. Мои речи безумные. Гелия не любила его, обманывала, открыто использовала. Азира откровенно продавалась другим, а с ним лишь чувственно утешалась, поскольку он красивый и ласковый, щедрый… Даже она, безнадёжно-развращённая женщина, понимала его уникальность, то, что он нездешний в нашем мире, и при всём своём высоком развитии такой странный до дурости… Я спрашивала у твоего отца: «Зачем ты общаешься с Чапосом»? Он ответил: «Чего же ты от меня хочешь, если нам необходимы агенты во всех срезах здешнего общества, а уж какого они качества, выбирать не приходится». Чапос и Азира, презирали его, смели возноситься над пришельцем из бездонного звёздного колодца. Азира не понимала, с кем свела её судьба. Боялась она его, это да. Он очень сильный и не всегда может контролировать свою силу, переходящую в беспощадность…

– Я догадывалась о многом… – отозвалась Икринка, – Тут такие слухи носились, что он подавил твою волю и принудил к тому, чтобы ты стала его женщиной… Только… всё равно никто тебя не жалел. Тут все такие недобрые!

– И ты могла поверить столь чудовищным наветам на своего отца? – Нэя противоречила себе же, но того не понимала. – Да как ты могла в такое поверить? Ты же всегда знала, как я люблю его, то есть любила…

– Да сама же о том и сказала! – пробормотала обескураженная Икринка, вглядываясь в Нэю. Нэя тряхнула головой, пытаясь избавиться от собственного же сумбура в мыслях.

– Неужели я так сказала? Не верь мне! Я сочиняю от обиды. Мы как-то вдруг поссорились. Мы стали часто ссориться, но я чую, что теперь это слишком серьёзно. Не хочу его прощать…

От искусной причёски, увитой цветами из кусочков тканей, – причем, цветы походили на живые, удивляя тонкостью и мастерством, с каким были изготовлены, – осталась лишь копна перепутанных волос. Почему-то именно волосы придавали Нэе вид беспомощности, особенно щемящей сердце Икринки, – обречённости, из какой нет выхода. Икринка пригладила руками её волосы, мягко расправляя их, скручивая в жгут на спине. Поправила цветы, пытаясь зацепить их на волосах. Нэя не сопротивлялась. Она ёжилась от внезапно наступившего похолодания, стремясь закутаться в тонкий шарфик, что было бесполезно.

– Мне так холодно. Я продрогла вся. А от пограничной стены до этой аллеи сколько же я и шла по лесу! И всё ещё не дошла до своей «Мечты». Даже и не представляла раньше, что путь так долог, если без машины добираться. Страшно, пустынно, глухо на этой бесконечной дороге. Ни единой души не встретилось. Никто там пешком не ходит, а редкие машины мчались мимо. Кто мне сострадает, если в том нет никакого практического смысла, как ты и говоришь? Никто! И не только сильно и внезапно похолодало, но и обессмыслилось тут для меня всё. Я уезжаю отсюда.

У Икринки от усилившейся жалости сердце сжалось настолько, что даже вдох сделать было трудно. Боль Нэи перетекала в неё, – Хочешь, я пойду и ударю его по лицу со всего размаха, а потом прикажу вымаливать у тебя прощение? Он послушается. Может, такая встряска ему как раз и необходима? Он же любит тебя…

– Любит, не любит… я сама разлюбила его! Не нужен он мне! Мне притронуться к нему уже невозможно! В такой момент посмел… обманул, сказав, что пойдёт в Храм Надмирного Света, и вдруг такие слова посмел мне говорить! Мне, потомственной аристократке, единственной наследнице имени моего выдающегося отца, – пусть презренные люди и украли наши дворцы, парки, всё огромное состояние, имени и достоинства рода отнять не может никто! – посмел бросить в лицо гнусные оскорбления! Ничего не оценил… ни моей любви, ни моего великодушия, когда я простила ему то, что прощать нельзя! – ругаясь, она даже приосанилась, но надолго её не хватило. Она опять съёжилась.

Запоздалое раскаяние

Непонятно от чего, от предвечернего освещения, от нагрянувшей массы холодного воздуха, от переживаний и принятого, пусть и в малой дозе, но для неё всё равно излишнего алкоголя, или от совокупности всего бледное лицо Нэи имело голубоватый, больной оттенок. Под глазами залегли сгущённые тени, и она вдруг впервые показалась Икринке действительно стареющей. Выброшенной на край какой-то мусорной ямины. А уж из неё ей не выползти, поскольку все вокруг обязательно будут бить её по рукам при попытке преодолеть окончательное падение. Уж будьте спокойны, уж это в местном заведении – дружно и дальше толкать того, кто потерял равновесие. Неприятие окружающего мира сотрясло Икринку, и себя саму она нисколько не отделяла от уродского мира. С бесполезной скорбью она ощутила, что именно она отняла у Нэи её счастье, вымоленное у судьбы в годы одиночества. Лишила её того, в чём купалась сама. Осмеяла отца, и что это ей дало? Воскресла мама? Стало хуже отцу? Он как был гранитной скалой, так и остался. Он запретил себе любить Нэю и всё. Не Нэя, так кто угодно может быть. Ему всё равно кто. Так было до Нэи, были же какие-то девушки или женщины, и он их забывал навсегда. И Нэю забудет.

Икринка сняла свою верхнюю пелерину, надетую ради прогулки. Она не ощущала холода, одетая в плотное платье с рукавами. Бережно укутала она плечи Нэи, своей единственной подруги, видя её дрожь.

– Я вчера утром в столицу уехала, жарко было, – пояснила Нэя, пытаясь сжаться как коченеющая перед сезоном дождей земляная лягушка, ссутулившись и соединив кулачки с коленями. – У подруги ночевала в столице, у Ифисы. Ты её видела как-то в «Доме сладкоежек». Помнишь?

– Нет. Не помню. Зачем мне помнить тех, с кем я даже не разговаривала ни разу.

– Она вот тебя запомнила, – губы Нэи тряслись то ли от нервического перевозбуждения, то ли от удерживаемого плача, то ли она никак не могла согреться. – Сказала, что ты совсем не похожа на маму, а вот отец проявился в каждой твоей черте. Хотя и очень женственная ты, а он эталон мужественности.

– Кто эталон? Отец? Вот доктор Франк говорит, что мужественность это твёрдый прямой характер, справедливый честный ум, открытость и храбрость, всё то, что и есть основа глубокомыслия и великодушия. Разве Рудольф наделён всем этим?

– Почему ты называешь папу по имени?

Икринка скривила губы, – Папа. Не люблю я его и не называла никогда папой.

– Разве твой папа не храбрый, не сильный, не великодушный?

– По отношению к кому? Ведь речь конкретно о тебе…

– Мы всего лишь… временная какая-то размолвка. Так я думаю. А ты? Другого мнения?

– Если тебе так важно уцепиться за моё мнение, выходит, сама ты в такое не веришь.

– Человек не есть что-то неизменное в каждый момент времени. Он может устать, утратить вдруг жизнерадостное восприятие мира вокруг, провалиться в душевный кризис… он пришелец, как и твой Антон. Им вдвойне тяжелее жить, чем всем тем, кто тут родились и сформировались. Их давят чужие небеса, родные для тебя и меня…

– Так ты его ещё и жалеешь?

– Нет. Это не то. Просто попытка понять…

– Не стоят понимания те, кто не жалеют тебя. Вот твоя подруга Ифиса даже не захотела дать тебе приют на пару дней, пока ты смогла бы найти выход при сложившейся ситуации. Пока кто-то обнаружил бы, наконец, твоё необъяснимое отсутствие в городе. Она и удрала умышленно, поняв, насколько ты нуждаешься в поддержке…

– Ты поражаешь меня своей проницательностью! Конечно, она могла бы дать мне что-нибудь приличное из своей тёплой одежды, но ей жалко для меня. Она считает меня богачкой и боялась того, вдруг я не верну.

– Вот видишь. Она лжёт, что всем помогает, всех поддерживает в трудную минуту. Никого она не поддерживает, поскольку у неё самой никого нет в этом свете, и она всегда только сама за себя. А если и поддержит кого по случаю, то потом обязательно и сама поживится сверх собственных милосердных вложений.

– Беспощадно. Но убедительно. Мама передала тебе по наследству своё ясновидение, наверное. Одну несчастную акробатку, и без того всю замученную жизненными неудачами, прежде чем пристроить её в захудалую, кочевую актёрскую труппу, Ифиса столько раз пихала к своим знакомцам и прочим старым богачам, а всю оплату себе забирала. Ай-ай! Что это я такое тебе говорю, моя чистая девочка! Что теперь ты будешь думать обо мне? Решишь, что раз друзья таковы, то и сама я…

Нэя прижала ладони к своим губам. Она с испугом выискивала осуждение себе в глазах Икринки, но у той была только бесконечная жалость к Нэе, только бесполезное самоосуждение.

– А я даже не могла хоть что-то приобрести в дешёвой лавчонке ради утепления, поскольку у меня не было ничего в моей сумочке. Только тот самый запас на непредвиденный случай хранился в моём нательном корсете. Вот такой случай и настиг меня. Еле-еле успела на последнюю машину из ЦЭССЭИ заскочить. И представь себе, я же оставила пропуск в той самой сумочке, что и потеряла. А где? Я не помню. Может, в «Нелюдиме»? Может на скамейке в Саду Свиданий? Опомнилась, а сумочки нет.

– О каком нелюдиме речь? – не поняла Икринка.

– Так называется дом яств. Куда меня пригласил знакомый ещё по прежней жизни. Он богатый и женская сумочка ему ни к чему. Ифисе отдаст, он её знает. Она в том «Нелюдиме» иногда угощается за счёт заведения. Ифиса владеет тайной вхождения в высшие уровни власти и умеет помогать тем, кому ей и выгодно. Я к таким выгодным не принадлежу. Неважно это. Ну ладно, пошла на стоянку машин из «Лучшего города континента». Водитель не хотел меня впускать: нет пропуска, то и нельзя. По счастью в машине сидела дочь Латы Хонг. Я считала, что она плохая девчонка, но она сказала водителю, что я живу в «Лучшем городе континента». Только нужда и заставила меня влезть в эту дрянную общественную машину, ведь прежде я никогда ею не пользовалась. Разве для моего статуса не унижение пользоваться общим и засаленным транспортом, пусть он и из ЦЭССЭИ? Но перед этим, как только я обнаружила пропажу сумочки с пропуском, решила вернуться к Ифисе. Думаю, побуду пока у неё, а там видно будет, как сложатся дальнейшие события. Кто-нибудь из моих служащих спохватится же, что меня нет на месте? Так Ифиса куда-то умотала, двери закрыты, её и до утра не дождёшься. Пришла к Реги-Мону, его тоже нет. Чего ему торчать в захламлённой мастерской, если ему повезло, и он где-то получил заказ? Не к его же коллегам ломиться на постой? Они мне друзья только за столом, где стоят мои угощения. Решила идти к Мире. Она бы точно обрадовалась, обсудила бы со мной эскиз нового платья. У неё дом расположен на дорогой улице, на берегу «Узкого рукава Матери Воды», совсем рядом с Творческим Центром. Тут сторож из Творческого Центра мне и говорит, Мира с мужем уехали в один из городов континента к заказчику и вернутся не скоро. Мои ножки так устали! – тут Нэя подняла подол и потёрла свои узкие колени с гримасой страдания на лице. – Никогда столько долго не бродила! Хоть ложись в парке Скульптур на скамью и умирай от холода! Вот что значит тотальное невезение! Как прицепилось, уже и не отвяжется! Пришлось тащиться на площадь, откуда и уходит эта общественная дрянь. Я испытала такое унижение! Меня все там рассматривали, как будто увидели что-то до того несуразное! Обычные женщины не покупают таких платьев никогда, а мужчины подумали, что я особая дева. Будь иначе, не села бы я в такой вот общий грузовоз. Люди моего статуса никогда не пользуются этим скрипучим барахлом с жёсткими сиденьями, когда тебя подбрасывает на всех впадинах и сотрясает все внутренности. Ведь даже дороги, ведущие сюда, разные. Одна платная для дорогих машин, для господ-управителей, для влиятельных бюрократов и важных учёных. Другая грунтовая, ухабистая для рабочих, учащихся и прочего простого народа. Не думай, что говорю так от заносчивости, но я отвыкла от той жизни, которая когда-то была мне привычна. Я и в юности брезговала общими машинами и всегда гуляла пешком по столице, невзирая на немалые расстояния. Меня и бабушка, и все девчонки ругали, когда я ходила короткими, но такими опасными дорогами. А я не могла преодолеть своё отвращение к набитым и тряским общим машинам, где толкотня и не воспитанные, зачастую пахучие мужики. Бедность вовсе не оправдание неряшливости или грубости. Но если уж начистоту, такие качества как поведенческая деликатность и безупречный вид в простонародных слоях населения редки. И уже тогда я знала, что никакая сила не заставит меня жить так, как жил простой трудовой народ. И вовсе не потому, что я мечтала стать частью тех, кого Рудольф называет социальными паразитами. Нет. Я уже тогда много чего умела, я училась, стремилась к развитию. Я и тогда выглядела ничуть не хуже, чем теперь. Я носила такие платья, которых не было ни у кого в квартале «Крутой Берег». Если уж Рудольф заметил меня там… Конечно, и там обитали настолько красивые люди. Не один лишь мой брат. Много обитало там красивых и талантливых людей, тот же Реги-Мон… Я прекрасно понимаю, что красота, ум и талант, эти дары Богов, вовсе не имеют привязки к тому или иному социальному слою. Для Богов нет различия людей по их происхождению. Да ведь несносные условия способны задавить любой талант, как и изуродовать красоту. Та же Мира, в юности простая девушка из квартала «Крутой Берег», родила от Нэиля такую чудесную девочку, что все сбегались посмотреть на неё. Она назвала её Инарой. Но девочку выкрали богачи, как и водится… Нет, я не оправдываю Нэиля за то, что он всегда презирал в глубине души простонародную среду, хотя сам же и любил девушек, рождённых именно там…

– Кто такой Реги-Мон? – спросила Икринка, чувствуя, что болтовня необходима Нэе для снятия пережитой нервной нагрузки, – И кто такая Мира?

– Друг моего брата был. А мне-то он никто. Мира это жена владельца Творческого Центра, я создаю для неё красивую одежду. Тут я вспомнила про мать Эли, но при одной только мысли о том доме возникает тошнота… Да и тащиться туда, на «Крутой Берег»? Проще сюда пешком прийти. И скажи ты мне, как возможно такое вот несчастливое стечение обстоятельств? Это точно мне знак, что я вступила в тёмную полосу своей жизни…

– Почему твой богатый знакомый из Нелюдима не довёз тебя до стены?

Нэя хмыкнула, – Он бы довёз, но вопрос, куда?

– Он плохой человек?

– Когда-то был очень плохим. Но кажется, стал умнее и лучше. Пусть и чуточку, но всё же сдвиг произошёл. Он любил меня. И теперь что-то теплится. А безответная любовь, это такое двоякое чувство. Неизвестно, что взбредёт вдруг в голову…

– Чего же ты сразу не отправилась на стоянку наших машин? – не поняла её Икринка, считая, что Нэя явно утратила адекватность, как это и свойственно подвыпившим людям. Рассказ о её недавнем запутанном путешествии вызвал недоумение.

– Ты меня не слушаешь? Я же пропуск сюда потеряла! И кто бы меня повёз без денег даже с пропуском?

– Если твой знакомый богач, почему не спросила у него денег? На частный извоз.

– Денег? У Чапоса…

– Так это был бандит!

– Он давно уже не бандит. Он разбогател, а богатые бандиты уже не считаются таковыми, раз уж становятся владельцами домов яств.

– В душе они таковыми остаются навсегда!

– Вот я и не захотела одалживаться у того, кто в душе бандит.

– Если бы отец знал, во что ты чуть не вляпалась… Он бы точно рвал на себе волосы, даже такие короткие, каковы они у него…

– Хорошо ещё, что я часть денег в другом месте припрятала, во внутреннем кармашке своего корсета, – Нэя согрелась и заметно успокаивалась. – Бабушка моя всегда меня так учила, прятать часть денег в нижнем белье на всякий непредвиденный случай. А то пришлось бы мне идти сюда пешком! Сколько бы это заняло времени, как думаешь? И остыла бы я вся, до самых косточек! Непременно бы заболела. А потом и умерла. И что? Кто-нибудь пожалел бы о том?

Нэя тихонечко заплакала, жалея себя за сиротство, как обычно это и делают опьяневшие женщины. – Никого-то у меня нет! Никому я не нужна, если без подарков и угощений…

Икринка промолчала, считая вопрос нелепым, да и понятия она не имела, сколько времени идти пешком от столицы до ЦЭССЭИ. Ясно, что путь не близкий. Она поёжилась при одном лишь представлении, как Нэя брела бы одна по безлюдным лесам. И неизвестно, чтобы с нею могло произойти, на кого она могла бы наткнуться.

– И вот в предвечернем лесу перед открывшимся входом в стене в машину входят двое военных, чтобы проверить пропуска. Грубияны ужасные! «У тебя нет пропуска сюда. Покинь машину! А то силой вышвырнем»! Иви им говорит: «Госпожа особенная. Она владелица одного из предприятий «Лучшего города континента». Ей принадлежит Текстильный Центр «Мечта». А им-то что? Отвечают: «Раз особая, где пропуск»?

Пришлось покинуть машину. Иви напоследок крикнула: «Госпожа Нэя, у людей вашего уровня есть же связь! Соединитесь с Цульфом»! Да ведь я браслет для связи бросила где-то в «Мечте», как только Рудольф заблокировал связь с собой. Мне этот браслет к чему после такого? Я же про такой случай и не подумала. Машина скрылась за стеной, проход закрылся. Я оказалась одна за непроходимой стеной. Вокруг лес… И это ли не доказательство, что Судьба, всё-таки, вытолкала меня на тёмную и в дальнейшем безотрадную дорогу моей жизни?

– Прекрати заниматься само программированием! – здраво рассудила Икринка. – Ты сама же даёшь себе аутоинструкцию на реализацию плохих событий. Бывает ещё экстероинструкция, когда человека со стороны принуждают действовать себе во вред. А можно ведь и ради блага, спасения запрограммировать того, кто теряет веру в себя. Мне доктор Франк об этом рассказывал. Я даю тебе такую инструкцию! У тебя всё будет отлично! Тебя ожидает необыкновенная судьба! Все эти спотыканья, усталость и холодный вечер, ваша ссора с отцом, – это временные лишь неполадки. Поверь мне!

– Да, – рассеянно отозвалась Нэя, – Доктор Франк такой хороший… доктор Франк почти маг, как и Тон-Ат. И вот, я оказалась с внешней стороны стены. Безлюдье, ветер прямо в эту сторону задувает, где я и стою. Деревья едва ли не гнутся. Даже слышно, как где-то в глубине леса случился ветровал деревьев, треск и гул возник. Страшно стало! Что делать? Кричать, чтобы кто-то услышал? А толку? Я побрела вдоль стены. Зачем? Не знаю. Вдруг смотрю, какая-то дверь. Я подошла ближе, а она открылась прямо передо мной! Волшебство? Решила войти внутрь погреться хотя бы. Там ни души. Я поняла, что это особый пункт автоматического контроля. Рудольф о нём что-то и говорил, да я забыла. Постояла, сесть некуда. Возник автоматический голос: «Прошу пройти дальше». Открылась ещё дверь, а за ней узкий коридор. Пошла по страшному коридору, поскольку безлюдный и весь какой-то металлический. Я вспомнила, что в таких проходах существует секретный механизм в стенах, и тот, кто туда суётся без нужного пропуска, оказывается как бы в клетке, когда нельзя уже ни вперёд идти, ни назад. А чего терять? По крайней мере не холодно. Посижу в клетке, если что. Кто-то же придёт меня освободить, а там и выяснят, кто я. Без разбирательства уже не отпустят. И что думаешь?

– Что? – со страхом спросила Икринка, хотя Нэя сидела рядом полностью невредимая, хотя и несчастная.

– Автоматический контроль пропустил меня сразу же! – произнесла она, тараща глаза, – А я и не знала, что можно без пропуска войти. Это же Рудольф внёс меня в особую базу данных, когда автоматический контроль срабатывает исключительно на внешние данные. Я же никогда прежде пешком сюда не входила. Такое вот моё невесёлое приключение. А я, между прочим, им всем, в том числе и Ифисе персонально, накупила всякой вкусной всячины, прежде чем мы к ней поехали. Она лакомка, потому и полная такая. Говорит, что еда единственное, что доставляет ей в жизни самую насыщенную радость. Когда она была худой, а было это довольно давно, то она очень сильно болела. А как стала пышной, так и все болезни побоку. И всё равно, ты видела, какая она необыкновенная красавица? А ей довольно много лет. Ластилась, осыпала ворохом признаний в преданности и любви, а на другой день, как погода жутко и неожиданно испортилась, она, видя моё тончайшее платье, сунула мне какую-то продырявленную ветошь на плечи. Будто я Ноли!

– Какая Ноли? – спросила Икринка, запутанная её нескончаемым рассказом.

Нэя махнула ладонью, будто отгоняла от себя насекомое, – Такая. Ты думала, что у меня работали и работают приличные женщины? Ты думала, что просто так меня сторонились в этом городе все приличные люди? Хотя и заказывали у меня дорогую одежду, льстили в глаза? Да лишь ради возможности получить скидку. Просто потому, что лесть и лицемерие, когда им выгодно, это норма жизни для большинства. Презирали меня. Никто не дружил со мной в «Лучшем городе континента». Ни разу никто не пригласил в гости, в дом яств, чтобы мило пообщаться. А ведь я аристократка! А они зазнавшиеся простолюдины.

– Разве ты сама нуждалась в их дружбе? У меня тоже нет тут друзей. Только ты. Антон само собой. Ну, ещё ребята из подземного города…

– У тебя тут отец, который тебя любит. Это главнее всех прочих друзей.

– Нет. Главнее Антона нет никого.

– Вот и у меня не оказалось друзей, хотя я и пребывала в иллюзии, что они есть. Ифиса мне говорит: «У тебя полный дом богатств, драгоценностей, собственный салон дорогущей одежды. Ты и счёта добру не знаешь. Даже Элю – бывшую грязную подстилку, бывшую жену бандита, разодела как аристократку, всю её семью обогатила. А я трясусь над каждым платьем и шалью. Кто мне и что подарил в этой жизни, просто из побуждений человечности? Никогда я не встречала придуманной кем-то человечности. Откуда она возьмётся в мире, где всякий ради себя лишь и гребёт веслом, а другого всегда может этим же веслом по голове оглушить»?

Не может мне простить дружбу с Элей. А Эля любит меня по-настоящему и преданно. Разве я сама не вижу её беспутной жизни? Ну, не может женщина устроиться в личном плане, как ни старается. То её бросают, то она понимает, что нашла не того. Так ведь она работает на мой салон «Мечта», не зная отдыха и корысти. Сама полы моет, платья для клиенток гладит, для всех приятное слово находит, напитки для меня готовит по утрам. – Нэя загибала пальцы, перечисляя многочисленные заслуги Эли. – Крутится целыми днями, а уж вечер или ночь – её личное время. Чего она и заработала, кроме пропитания для своей семьи, да нескольких платьев? Да знай она о моих затруднениях, тотчас же бросилась бы на помощь. Так что, неправду я сказала. Друзья у меня есть. Вот и ты мой друг, и Антон, и Артур. Да тот же Инар Цульф бросился бы на подмогу. Но ведь он ничего не знал. И даже Лата помогла бы мне в трудной ситуации, хотя она и очень непростая особа…

– Как же ты пройдёшь на свою территорию, если она закрывается вечером, а ты универсальный пропуск потеряла? Пойдём к нам с Антоном до утра. У нас места много.

– Да мы уже давно не запираем калитку в свой сад. Что толку, если замки постоянно ломают? Охранника Администрация так и не выделила. Да и ограда вся разломана. А от входа в «Мечту» у меня ключ вот тут… – и Нэя вытащила затейливую штучку на шнурке из-за пазухи. – В общем-то, вокруг «Мечты» какой-то упадок наметился, вот что…

Плачевные дела фантастической «Мечты»

Как-то постепенно перестали следить за территорией вокруг всё также блистательного по виду здания-кристалла. Цветники, фруктовый сад разоряли как бесхозные, кому только вздумается. Кто-то под покровом ночи умудрился уволочь часть скульптур в стиле анимализма, украшающие берега маленького озера. А само озеро уже позеленело, настолько давно его не чистили. И никто уже там не купался, если не считать забредающих туда по ночам работяг. Они орали так, разрывая благодатную ночную тишину, что становилось страшно, будто вокруг дикий лес, в котором сошлись на свой праздник одичалые гребнеголовые люди. Когда по утрам Нэя выходила на террасу, то на уличных столиках иногда валялись грязные остатки чей-то ночной трапезы, пустые ёмкости от охмурительных напитков, как в уличном простонародном доме яств под тентом. Только голубого тента уже не было. Его тоже украли. Заменять его Нэя не стала. К чему? Старалась когда-то ради Антона, его комфорта. К тому же не подстригаемые давно кустарники вымахали настолько, что давали естественную тень. Глуша при этом цветники и досаждая сидельцам за столиками мельтешением медоносов, прибывших за сбором нектара. Кустарники сладко цвели и столь же обильно потом плодоносили. Да и питьё из маленьких тонких стаканчиков больше походило на выдохшийся ритуал вежливости, к ним и не притрагивались зачастую. На поверхности напитков в обрамлении хрустальных стенок плавали отцветшие лепестки, а то и бултыхался какой-нибудь медонос, угодивший в душистую топь. Эля брезгливо вылавливала всё это ложечкой, но сами напитки не меняла до самого закрытия «Мечты». Пусть пьют, если жажда иссушила. Стаканчики втихаря уносили порой сами же посетители. Из-за чего их дизайн день ото дня удешевлялся, пока они перестали привлекать изысканных заказчиков. Стали неотличимы по виду от тех, из которых пили в простонародных домах яств. Их даже на ночь не всегда убирали. Как бы приглашали всех желающих засесть за столики, но довольствуясь при этом своим наполнителем. Как ни странно, простые работяги ни разу не покусились на такое вот простонародное добро. Они привыкли к тому, что в привычных им домах яств посуду не присваивали и не портили никогда. Народная этика не нарушалась и здесь.

Лата сбивалась с ног, одна против целого города бесчинствующих гуляк. Она так и говорила, что и «Лучший город континента» пребывает в заметном упадке. Девчонки же из «Мечты» обленились, не слушались свою же хозяйку, безобразничали, воровали. Тащили платья и обувь из коллекций через проломы в ограде, чтобы быстренько их увезти в столицу, сев на общественную машину. Через эти же проломы ночью лезли их дружки, порой не видя необходимости в том, чтобы удалиться хотя бы в лесопарковые глубины. Визжали, хохотали среди зарослей, купались в фонтанах и в озере, превращая «Мечту» в подобие мерзкого дома любви. Юные очаровашки, не принимающие участия в очевидных разгулах, были ничем не лучше. Их использовали по откровенно-природному назначению управленцы и прочие важнюки из города где-то и ещё, о чём знали уже все. Информация, как летучий газ, распространялась, не подчиняясь секретным и прочим начальственным ухищрениям, одновременно сгущаясь над «Мечтой» удушливым облаком, в котором задыхалась главная красавица «Лучшего города континента».

Пришлось создать из числа работающих группу, подобную хупам, но женского облика, чтобы следить за порядком и ловить нарушительниц. На всех прочих из-за этого увеличилась рабочая нагрузка. Они бурчали и требовали повышения оплаты, принимая как уже должное бесплатное питание и проживание. Та же Лата постоянно выгоняла то одну, то другую за то, на чём они и попадались. За кражу, за распущенное поведение, за нарушение рабочей дисциплины, за ропот неудовольствия тоже. Поскольку сколько утекало работниц, столько и притекало. Несмотря ни на что, под хрустальный купол «Мечты», ставшей известной и за пределами стен, мечтали забраться очень и очень многие. Текучка персонала, даже легко восполняемая, всё равно способствовала усилению неразберихи. Доходило до того, что не хватало спальных комплектов, посуды, на что госпожа хозяйка взирала с полным безразличием, без слов предлагая труженицам самим о себе позаботиться. Не внемля жалобам и не замечая потасовок, что устраивались по вечерам на втором этаже за обладание простынями и пледами. Она устала быть дарительницей благ.

Двери в жилые комнаты Нэи укрепили настолько, что они не отличались от дверей сокровищницы управителей. Нэя так и чувствовала себя живущей в каком-то сейфе, всегда под прицелом жадных разбойников. Также укрепили двери и во все прочие комнаты для хранения коллекций, тканей и прочего необходимого добра. Эля тоже забаррикадировалась в бывшей и большой комнате Ноли на первом этаже, не впуская к себе никого. Лата всё чаще при посещении «Мечты» прикидывала, как бы устроить общежитие где-нибудь подальше отсюда, а весь второй этаж присвоить себе как совладелице, о чём намекал ей Инар Цульф, озвучивая пожелания Нэи. Но надо было знать Инара Цульфа, как знала его Лата, чтобы опрометчиво хвататься за такое выгодное предложение. Владелец здания, то есть загадочная корпорация, скрывающаяся за отражающими стенами «Зеркального Лабиринта», освободившая от уплаты аренды сиятельную госпожу-вдову Нэю-Ат, другую вдову Лату-Хонг так баловать уже не станет. И половину этой аренды сразу же навесят на неё. И где тут сказочная выгода? С учётом страшно запущенных дел, запутанных финансов, несоответствия затрат и получаемой прибыли. То, что не придётся платить за аренду собственной уже квартиры, ничего не значило в сравнении с колоссальной суммой, даже уполовиненной, что придётся платить за сказочно прекрасный и великолепный дворец. Всё, абсолютно всё хозяйство, требовало решительного переустройства, смены правил, новой системы учёта и, даже не обновления, а коренного слома. Главным к тому препятствием была вовсе не Нэя, о будущем материнстве которой Лата давно догадалась, а сам Цульф. Она понимала, что он взвалит на неё всю неподъёмную работу, а результатом завладеет сам. Сделает её опять бесправной помощницей, ломовой копытной тварью, везущей свой драгоценный груз в кладовые ласкового Главы Хоз. Управления «Лучшего города континента». За сладкий корнеплод, конечно. Ведь и теперь она не голодала. Он даже позволял ей, выражаясь метафорическим стилем, выкапывать сладкие корнеплоды на чужих огородах, награждая своим прикрытием. Лата взвешивала и высчитывала, утратив сон и даже похудев. Никого из посторонних привлечь в качестве советчика было невозможно. Если только Рудольфа…

Не в пример прежним дням расцвета «Мечты», Нэя испытывала искреннюю благодарность к Лате, суровой блюстительнице, неподкупной судье и неумолимой исполнительнице своих же приговоров. Изгоняемые нарушительницы порой вопили на всю округу, обзывая Нэю последними словами, когда их увозили прочь за стену. Ведь не все подчинялись приказу и продолжали жить в «Мечте», завтракать-обедать, говоря, что им некуда уходить. Жили как в ночлежке какой, надеясь на высокое заступничество любовников, притаившихся во мраке неизвестности по вполне понятной причине. Верили, что всё им сойдёт с рук, их простят и опять допустят на рабочее место, ставшее для иных фикцией такового. Нэю воспринимали доброй деликатной дурочкой. К тому же откровенной наложницей владельца здания – кристалла. Чем она лучше прочих? Хуже даже. Не такая наглая, не такая хитрая, не такая изворотливая. Пока не приходили военные из охранных структур города и утаскивали уволенных уже силком. Иногда такое происходит на глазах у непростых посетителей, заказчиц-заказчиков изысканных и по-прежнему дорогих изделий. Для иных это являлось лишь забавным развлечением, а также поводом потребовать сброс цен, раз уж тут отнюдь не престижный текстильный Центр, а какая-то кутерьма, будто на рыночной площади. На дорожках проросли сорняки, оскорбляет взор мелкий мусор, под ногами снуют бродячие кошки. Да и все вокруг уловили утрату интереса к «Мечте» со стороны её же создательницы. Если не дорога ей, то и никому!

– Ограду починили, – заметила Икринка, – Замок на калитке тоже поменяли. Озеро и сад теперь будут охранять. Двое охранников через день будут сменять один другого и дежурить на территории возле «Мечты». Антон так сказал. Он по поручению отца теперь следит, чтобы там навели полный порядок.

– Да? Это хорошо.

– Антон сказал, что кому-то очень выгоден подобный беспорядок, чтобы прикрыть этим не только чьё-то личное воровство, но и дальнейший замысел отнять у тебя «Мечту».

– Кто бы такое смог?

– Ты должна следить за своими ближайшими уже сотрудниками.

– Я слежу. Мне Эля и Лата в этом помогают. Но Эля не всегда может за всем уследить. А у Латы к тому же огромная нагрузка, связанная и с другими объектами в городе. Прежде был один цех, мало служащих, все на виду. Тихо было, упорядоченно, чисто и уютно по-домашнему. А потом Инар Цульф расширил производство, нагнал тучи девчонок, тёток, которых я даже не запоминаю в лицо, поскольку Лата без конца их увольняет за нарушения. Многие живут в этом же городе, из-за чего тут стали шнырять толпы их знакомцев, родственников. Качество изделий падает. Один цех, как и прежде мой личный и экспериментальный. Я туда его швей и модельеров не допускаю. У нас как бы два несхожих предприятия в одном здании. Мне бы такое не мешало, раз уж он платит большие отчисления за то, в чём я не задействована даже. Но плохо, что нет пропускного режима. Я говорила об этом Инару. Он: «Да, да. Всё сделаем. Зато деньги текут рекой к нам, госпожа! Я даже открыл в столице несколько текстильных торговых павильонов, куда только и успевай доставлять товар. Ваша торговая марка, высокое качество, а труд и вложения уже мои. Вы с аристократками и их подражателями играетесь в высокую моду, а я облагораживаю простых людей из тех, у кого хороший вкус. Никому нет в том обиды».

– Если ты утратила интерес к «Мечте», закрой это предприятие, уволь всех, здание просто законсервируют. Иначе там всё растащат…

– И где же я буду жить в таком случае? – спросила Нэя без всякого выраженного чувства, будто речь шла о чём-то, для неё постороннем.

– Антон сказал, что тебе уже купили отличный дом в живописном месте.

– Кто купил мне дом?

– На средства подземного города. Доктор Франк обещал, что сад вокруг твоего дома обогатят всевозможными саженцами из горных питомников, как и прочими вкусными ягодками. О тебе очень все заботятся, Нэя!

– Да? – спросила Нэя без заметного чувства радости. – Оказывается, уже приговорили меня к изгнанию. Уже занялись обустройством моего будущего дома неволи…

– Что такое ты говоришь?!

– Я не собираюсь жить отщепенкой в какой-то провинциальной глуши и никому не давала согласия на закрытие моей «Мечты». Я обязательно возьму себя в руки и наведу вокруг себя порядок. Я уже сказала Инару, что Лата будет моей совладелицей. Это справедливо. Она уж точно согласится. И тогда все забудут о своих мечтах разграбить и уж тем более присвоить мою «Мечту»!

Нэя закуталась и замерла, едва не засыпая в тёплой пелерине. Икринка разделяла её боль, но не тот оптимизм, который силилась изобразить маленькая её, хотя и старшая подруга. Икринка превышала Нэю по своему росту на целую голову. Как там обстояло с развитием, это уж каждая из них думала на свой лад. Нэя мнила себя заменой Гелии для её дочери, Икринка очень скептически воспринимала притязания как бы и мачехи на подобную роль. Слишком молодая, слишком доверчивая и добрая ко всем без разбора, и, – как ухватила она как-то фразу отца, – большого ума, да ум этот отвлечённый. Не о Нэе отец так говорил, а про Арсения.

Во мнении Икринки это очень подходило под определение Нэи как существа возвышенного и вечно летающего где-то над всеми. Простор, открывающийся благодаря такому обзору, тем ни менее, не мог уберечь её от всякого ничтожного камня или мелкой рытвины внизу, о которые она и спотыкалась. Бывшая неприязнь к Нэе, порождённая дочерней ревностью, давно уж истаяла. Икринка недоумевала, почему сбылись прогнозы дедушки? Почему настолько плохо стало Нэе, самой пригожей и человечной здесь? Она верила, что он её любил, любя сама. Да разве умеет такой любить? Икринка прижалась к Нэе, страдая за те слова, которыми оскорбляла её, стремясь задеть лишь отца. Хорошо, что Нэя не услышала этих слов. Она бы, конечно, всё простила, но Икринка сама себе не могла их простить. От платья слегка уже, едва-едва, шёл запах маминых и Нэиных, их совместных духов.

– Как хорошо пахнет, – прошептала она, – как в детстве, когда приезжала мама.

– У меня их больше нет. Закончились все. Был один флакончик, но потерялся.

– Я тебе отдам. У меня же остался твой подарок. Я не пользуюсь. Отдать?

– Зачем? Для кого мне? – Нэя гладила её струящиеся волосы ласково и настолько нежно, что у Икринки закрывались глаза.

– Мама… – прошептала она, ощутив себя в том времени, когда вот также прижималась к матери, и лучше этого не было ничего. Никто, кроме матери, не ласкал её в детстве. Дедушка обласкивал только словами, бабушка не прикасалась особенно-то никогда, если только ей приходила блажь поиграть с волосами внучки, и она причёсывала их в редкие минуты, колдуя над ними, переплетая и расплетая. И даже в такие минуты её проявленного чувства, Инэлия своими мыслями пребывала где-то совсем не рядом, где-то далеко. Всегда далеко. И, словно очнувшись, внезапно отталкивала её, рассыпая заколки и стряхивая их с себя, так и не создав ни разу из волос внучки пристойной причёски. Наоборот, она как-то умудрялась запутать волосы так, что Икринке приходилось их драть костяной расчёской. Дедушка призывал быть снисходительной к причудам полупомешанной бабки, когда внучке хотелось в такие минуты оттолкнуть её.

– Родная… Я люблю тебя… Почему я так никогда и не сказала тебе об этом? Почему мы откладываем на потом свою потребность выразить любовь к своим ближним, воображая, что все процессы в жизни наделены бесконечностью? Зная всегда, что это не так, мы всегда пребываем под властью коварной иллюзии? – она не понимала, к кому обращается в данную минуту – к Инэлии, к матери или к Нэе?

– Я тоже люблю тебя как родную. Как любила и твою маму Гелию. Я полюбила тебя с первого взгляда. В тот день, когда Антон привел тебя впервые, я была поражена твоим сходством с отцом. У твоего отца в молодости тоже были светлые и густые волосы. Хотя, почему в молодости? Он и сейчас как юноша.

Она ничего не знала, что это она, Икринка, лишила её, оказывается, такого зыбкого, женского счастья. И у неё уже не будет повторения, подобного тому, что было. Где Нэя найдёт себе другого возлюбленного? Где человек может найти утраченную любовь? Что-то, конечно, найдёт. Но это будет именно «что-то», а не любовь. Пусть отец плохой, но кто тут рядом с ним и сравнится для любящей его Нэи? Она понимала это и разделяла такое отношение к нему. Он слишком хорош, чтобы хоть кого можно было поставить рядом с ним. Доктор стар. Арсений ни на кого не глядит, чтобы внимательно, всегда рассеян, задумчив. Видный и весёлый дядька по имени то ли Велемир, то ли Вольдемар, хирург по профессии, постоянно убредает куда-то, а когда возвращается, также бродит уже в своих миражах, напившись Мать Воды. Пока пожилой, но сильный доктор не хватает его и, пихая в мощную спину, толкает в лечебную капсулу для очищения. Все прочие скучные, занятые, обособленные, Нэю не замечают, или делают вид, считая её чужой женой. Остальные красивые парни из подземного города слишком молоды. Не потому, что отец устарел, они умом до него не доросли.

– Иди же, а то уснёшь, – сочувственно обратилась к засыпающей Нэе Икринка.

– Куда? – спросила Нэя.

– В свою «Мечту».

– Никакой мечты уже нет. Навалилась чудовищная реальность. Она всех нас сплющит, задавит… Не знаю, увижу ли я тебя ещё? Но сердце чует, что нет…

– Что такое ты говоришь? Куда ты денешься? И я не собираюсь умирать. Пока что…

Нэя спрятала лицо в своих ладонях волшебницы, умеющей то, чего не дано тут никому. Сквозь её тонкие пальцы капали слезинки. Как у дедушки, когда он плакал, будучи пьяным. А бабушка смеялась: «Вино проливается. Перебрал». Но вино было золотистым или пунцовым, а слёзы Нэи, как и слёзы Хагора, были прозрачные и жалкие. Не театральные, настоящие.

Встреча в сумерках

Всё ещё не веря в окончательность неожиданного приговора их любви, Нэя опять пришла к «Лабиринту», сделав солидный крюк по лесу вместо того, чтобы идти в свою тёплую и уютную «Мечту». Пластины от входа в «Лабиринт» у неё не было. Браслетом он пользоваться ей не запрещал, но и до пропажи был он каким-то образом отключен, превратившись в обычную безделушку. Она даже не ставила себе цели подкараулить Рудольфа и прибрела сюда по какой-то давно встроенной программе, продолжающей словно бы в издёвку бултыхаться в ней. И так вышло, что едва приблизилась она к «Зеркальному Лабиринту», как увидела его подкатившую машину. И не удивилась, так и должно было быть. Некий тайный навигатор всегда выводил её ему навстречу, когда уровень тоски зашкаливал внутри. Но выйдя из машины, он ничуть не обрадовался, оттолкнул её взглядом и стремительно скрылся за открывшейся панелью входа в здание.

Не будь у Нэи гордости, она успела бы за ним проскользнуть и затеять бурное выяснение отношений внутри «Лабиринта», как ей очень того хотелось. Хотелось стукнуть его в железную бесчувственную спину, обозвать, накинуться, поскольку обида, гнев, пограничные с ненавистью были подобны пыльному завывающему вихрю, поднявшему вверх сорванные листья, мелкие сучья, песок и прочий мусор вокруг неё, и толкали вперёд опьяневшее тело. Обширный подол из легчайшей ткани с ажурными клиньями-вставками под очередным порывом ветра скрутил жгутом её ноги, и она не тронулась с места, наблюдая за довольно медленно закрывающейся панелью. Затем резко дёрнула ткань, оторвав один из клиньев и как-то мгновенно утихая, остывая от порыва внезапной злости на него. Остались только непонимание, неверие в явленную метаморфозу, когда ещё вчера родной и близкий человек стал посторонним и чужим.

Из уже непроглядного лесопарка внезапно появился Артур, хотел подойти, но Нэя отшатнулась от него. Шатаясь, она побрела в свой, ставший ей ненужным кристалл. Пелерина сползла с её плеч и тащилась за нею вместе с оторванным лоскутом радужной юбки, как хвост, подметая узорчатую дорожку. Она не обернулась и не увидела, что Рудольф вышел из «Лабиринта и застыл на ступенях.

Странное чувство, что так уже было, внезапно окатило Рудольфа. Оно пробило поверхность настоящего, выскочив из давно окаменелых, как он считал, ставших глубинно-отринутыми пластов, когда точно также тащилась с тряпичным хвостом оборванного платья девушка «бабочка», – только на Земле это было. Она ползла в сумраке позорного прошлого, оскорблённая им, а в отместку умышленно опустившая его самого в самый низ собственной самооценки… Ему стало трудно дышать. Это был знак дальнейшего и вряд ли поправимого крена будущих событий не в ту сторону, – её, Нэиного, и его падения вниз, в темень, в надвигающийся провал пронзающей безотрадности…

Он сделал шаг, чтобы броситься за нею, но там, у начала дорожки, стоял Артур, и его присутствие подействовало отрезвляюще. Не хватало ещё на глазах у мальчишки бежать за этой местной декоративной куропаткой этаким нелепым петухом.

Артур изумлённо смотрел ей вслед и ничего не мог понять. Маленькая, удаляющаяся фигурка, освещённая вопросительными знаками изогнутых фонарей, работающих от панелей – батарей, накапливающих дневную энергию Ихэ-Олы. Был уже вечер. Артур, видя, что её шатает, не мог понять, от чего это? Что с нею опять? Он повернулся к вышедшему из здания Рудольфу, не зная, считать ли его в такой ситуации отцом или лицом отчуждённым и начальственным, как и обычно. Рудольф уже стоял рядом и тоже смотрел в перспективу освещённой голубоватым светом аллеи, пока Нэя не скрылась за деревьями.

– Что это с нею? – спросил Артур.

– Я должен отвечать? Понятия не имею, – ему даже в голову не пришло, что она могла напиться. В ЦЭССЭИ царил сухой закон. Железный и нерушимый. За пьянство отсюда изгоняли бесповоротно. Местных. А земляне не пили никогда.

– Может, стоит пойти за ней и проверить? – спросил Артур с тревогой, – отвести её к Франку. Она же в положении.

– Ты-то откуда знаешь? – спросил Рудольф, кривя губы.

– Я что, слепой? Или я маленький и ничего не понимаю во внешних изменениях женской фигуры? Она же была тоненькая как стебелёк. А сейчас?

– Она много ест. Раньше она жила впроголодь в своей столице. Вот и дорвалась до изобилия. Это происходит сплошь и рядом.

– Шуточки у тебя, – сказал Артур, – не смешные. Почему ты на ней не женишься? У них же подобные отношения считаются предосудительными. Её травят. Олег говорил.

– Её и пальцем здесь не посмеет никто тронуть!

– Чтобы извести человека, не обязательно трогать его пальцем. А они тут большие специалисты по травле своего ближнего, как учуют что неладное. Она не блестяще выглядит, если сравнить с тем, как она выглядела совсем недавно… Ты бы озаботился её здоровьем, раз уж она будущая мать твоего ребёнка…

– Сегодня утром я посмотрел на себя в зеркало и вдруг понял, что вижу чужое лицо. Полное несовпадение внутреннего восприятия себя и того, что уставилось на меня. Инерция представления о собственном облике может тянуться годами. Человек не сразу понимает своё изменение, даже видя себя в зеркале каждое утро. А тут я вдруг прозрел. Я, кажется, начал стареть, здесь же это происходит стремительно. Мне пора домой. Иначе на Землю доставят ходячую мумию вместо меня.

– Ну, уж! – Артур опешил от его неуместных откровений, – чтобы ты превратился в мумию, твоё исполинское туловище надо сушить годы и годы.

– Я живой человек, а не туловище! А ты потрясающе косноязычен, и не знаю от чего это – от генетически заложенного скудоумия, изъяна воспитания или от твоей лени к обучению. У вас всех тут достаточно времени и для самообразования, что тебе насущно необходимо. А ты без толка бродишь на поверхности, как только у тебя оно появляется. Свободное время.

– Разве не ты наш всеобщий отец, воспитатель и образец? Откуда бы ему и взяться скудоумию, да ещё и генетическому?

– Возможно, твоя мать и просветила бы тебя по этому поводу, будь она жива. Но тайну твоего происхождения она унесла с собою в невозвратные глубины Космоса. А я не настолько низко пал, чтобы проверять твои генетические данные. Оно мне надо?

– Хочешь сказать, что ты не имеешь отношения к моему возникновению? Что ты не отец?

– Ты ни разу не назвал меня отцом. А уж кем ты меня считаешь…

– Я считаю тебя исполняющим обязанности Главного Ответственного Распорядителя военного объекта на планете Трол. Я не прав? – безупречное лицо Артура хранило столь же безупречное спокойствие, синие ясные глаза выражали стойкое безразличие к нападкам Рудольфа. Стало очевидно, ему всё равно, кто его отец. Он давно уже не нуждался в отеческой любви и не испытывал ни к кому любви сыновней. Впервые Рудольф споткнулся о странную аномалию Артура – перед ним стоял прекрасный истукан, безупречный и статичный, одинаковый всегда. Но в кругу своих коллег и друзей он как-то же проявлял себя с человечьей стороны, поскольку его любили все, а с ним, отцом, всегда такой – робот. Рудольфу стало трудно дышать, но ухватить и спрятать так внезапно вырвавшееся признание, было невозможно. Он ему не отец, а его мать – шлюха. Артур такого уже не простит.

В отличие от непонятного состояния Нэи, он не волновал Артура совершенно. Ни в гневе, ни в радости, ни в неожиданном обнаружении того, о чём этот мальчик явно давно догадывался. Рудольф был потрясён уже повторно, на сей раз утратой контроля над эмоциями. – Ты как Пермяк скоро переродишься в образчик местного злонравия. Но не исключено, что Олег всегда был недоразвитым. Он действует на тебя разлагающе, и лучше держи от него дистанцию, пока он не приобщил и тебя к совместным похождениям в гнездовья местечкового разврата, – Рудольф развернулся и ушёл.

«Чего и выходил?» – подумал Артур неприязненно. И только. Он даже не был задет тем, о чём не знал, но к чему привык с самого детства. У него никогда не было отца. А его прекрасная, всегда добрая мать, сколько он себя помнил, всегда бросала его в ласковые и большие руки деда Паникина. В полутьме он увидел Икринку.

– Гуляешь? – спросила она, – пойдём вместе?

Артур направился в сторону кристалла «Мечта», сам не зная зачем. Икринке же было всё равно где гулять.

– Мне так надоело замкнутое пространство, – пожаловалась она Артуру, – и эти «блаженные сады» уже не кажутся мне такими прекрасными как два года назад.

Они вышли по освещённой дорожке к поваленному стволу дерева, отшлифованному под удобную скамью. Но остановились в стороне, потому что на бревне сидела Нэя. Была отчетливо видна её вздрагивающая спина. Может, она плакала, может, просто дрожала от прохлады вечера в тонком платье, лица её видно не было. Пелерину она где-то так и обронила в гуще зарослей. Икринка улавливала вибрацию её страдания на расстоянии. Только чем можно было ей помочь? Если она избрала себе такого недостойного человека? Икринка потянула Артура за рукав, давая понять, что им лучше не подходить. Отойдя на приличное расстояние, она сказала Артуру, – Этого и следовало ей ожидать от такого бездушного киборга.

– Она так непосредственна, – задумчиво сказал Артур, – она страдает у всех на виду и не умеет справиться со своим отчаянием. Мне хочется дать ей совет, чтобы она прятала свои личные переживания от чужих и совсем не преисполненных сочувствия людей. Мне жалко её. Но как ей помочь?

– Никак, – ответила Икринка.

– Ей же опасно так переживать. Это плохо отражается на ребёнке.

– На каком ребёнке? – Икринка удивилась тому, насколько глубоко, и под землёй тоже, распространилось понимание положения Нэи. А можно было подумать, что земляне не проявляют особо заметного интереса к личной жизни своего шефа.

– На её ребёнке, конечно. Как шеф, он вне критики. Но как отец… – Артур не стал договаривать.

– У неё? Ребёнок? – Икринка сразу почувствовала, что интуитивный Артур раскусил её неумелую игру, но не хотела признать свою осведомлённость. – Не заметно же ничего. Да она и не говорит об этом никому. Ты-то откуда знаешь?

– Я внимательный.

– Ко всем? Или она особенная?

– Особенная. Считаешь иначе?

– Нет. Не считаю. Ты и представить себе не можешь, как радуются животные из местных её понижению до собственного уровня. То она была недосягаема для их плевков, а теперь? Здесь много хороших людей, но и плохих никто не отменял как разновидность человеческую.

– Трол – красивая, но жестокая планета, – сказал Артур.

– Причём тут Трол? Если он с Земли? Или на Земле у вас живут Ангелы?

– Ангелы живут только в преданиях и на старинных полотнах, а также в скульптуре и молитвах. Но жаль, что они не существуют.

– Они существуют.

– Где? В Раю?

– Если ты считаешь Паралею Раем, то да. Мои дедушка и бабушка прибыли сюда из мира Ангелов. И мама была наполовину Ангелом. И я тоже, отчасти. Но сами себя они называют совсем иначе. Хотя, если перевести это название на человеческий язык, это и будет Ангел.

– Шеф так и не поверил, что мы видели ангелов в горах. А где вы прячете свои крылья? Они у вас техническое приспособление для полётов или нечто иное?

– Прячем там, где никто не найдёт. И если найдёт, то ничего не поймёт.

– У вас тоже базы в горах? Засекреченные? Антон знает?

– О чём?

– О твоих полётах?

– Нет. Зачем ему знать? Тем более, что я не летаю с тех самых пор, как поселилась здесь.

– Но почему вы не идёте на контакт с нами?

– С вами? Кто же тогда я, если не этот, как ты говоришь, «контакт»?

– Но с Землей, с земным сообществом?

– Зачем нам ваша Земля со всем её, как ты говоришь, «сообществом»? А с кем оно, земное ваше общество, сосуществует? Если оно сообщество?

– Оно очень разнородное, многоплемённое, разноязыкое, хотя и обладает одним глобальным языком – наполовину синтетическим наряду со своим природным. Земля очень сложна и далека от идеальности. До сих пор многие люди живут так, что и знать не хотят ни о каком Космосе. Космос – это удел в определённом смысле продвинутых кругов земной цивилизации. Таких людей с детства воспитывают и образовывают в особых городах и не во всех странах. Вот у меня, по сути, не было беспечного детства. И если бы мне предложили выбор теперь, я бы предпочёл быть обычным замкнуто-планетным обывателем. Поскольку лучше, чем на Земле, нет нигде. Но какая-то многовековая всепланетная тяга, которой больны люди, постоянно тащит их за пределы земной вертикали.

– И вы думаете, что Вселенные созданы для вашего любопытства? Чтобы было куда совать вам свой нос?

– Разве вы сами не суете его в другие миры? Например, сюда? Стремление к непознанным мирам не пустое любопытство. Любознательность – двигатель развития.

– Если один человек в лесу срубил дерево и разжёг костер, чтобы согреться, сварить себе на огне ужин, то чем его действие с живым деревом отличается от действия другого человека, который приходит к излюбленному дереву в том же лесу и сидит под его тенью, радуясь его шелесту и красоте?

– Чем отличаются? Отношением, разумеется. Чисто утилитарным с одной стороны, а с другой эстетическим, ну, или духовным.

– Для Хагора Антон и есть такое дерево, которым ему нужно питать огонь. А для меня он – и тень, и счастье, и смысл.

– Кто он, Хагор? Я где-то слышал это имя. Тогда в горах Нэю испугал некий Хагор. Это он?

– Кого он может испугать? Он сам всего боится.

– Так это тот, с кем ты летала?

– У тебя нет доказательств, что в горах была я, а не твоя галлюцинация. Ни у тебя, ни у твоего Олега. В горах бывают миражи. В горах много чего бывает. Пока.

И Икринка ушла, оставив озадаченного Артура одного. Он пошёл в направлении места, где осталась одинокая Нэя. Но на бревне было пусто. Он поднял женскую накидку, поняв, что она Нэина, и вышел к сиреневому кристаллу. Тот загадочно мерцал, освещаемый фонарями снаружи, и переливался там, где свет был изнутри в жилых помещениях. Из зарослей густых и тёмных к нему бросилась невысокая миниатюрная женщина, – Олег, счастье моё! Ты всё же пришёл? – но резко остановилась, поняв, что ошиблась. – Простите. Вы так похожи в темноте. Тоже высокий.

– Да ничего, – смутился Артур. – Нэя дома?

– Нэя? – повторила удивлённо женщина, – да. Позвать?

– Не надо. Поздно уже. Я завтра приду, – Артур сунул женщине накидку-пелерину и развернулся, поспешно уходя прочь.

«Он ненормальный! Почему ты не понимала»?

Утром Нэя действительно заболела. У неё поднялась температура, и зашедшая к ней после вчерашнего общения Икринка сообщила о болезни Нэи доктору. Доктор прислал Антона. Тот на машине доставил её в «Зеркальный Лабиринт», где её и встретил сам Франк Штерн. Так Нэя оказалась в медотсеке. Франк лично нашёл в подземном городе Рудольфа и сообщил ему, что у Нэи сильная осложнённая простуда.

– Мне жаль, – ответил Венд, – но поскольку доктор вы, а не я, то ваше обращение ко мне выглядит странно.

Губы у доктора буквально затряслись от гнева. Он даже не смог сразу подобрать слова. – Она же ждёт ребёнка! – только и выдавил Франк, – в таком положении любая простуда может осложнить течение беременности. Ты хоть это понимаешь?

– Я понимаю, – ответил Рудольф, – но ведь вы доктор, а не я. Вы и боритесь с инфекцией. Кажется, для вашего уровня профессионализма это не та проблема, чтобы вызвать панику.

– Ах, ты! – прошипел доктор, – киборг ржавый! Сердце-то где у тебя? Высохло совсем от бесчеловечия?

Лицо Венда побелело от бешеного ответного гнева, но ответил он вполне тихо, – Достаточно того, что оно имеется у вас. Большое, человеческое и такое отзывчивое на всякий чих ближнего, что я могу быть спокоен за всех, кто к вам и попадает.

– Случись что с тобой, уж к тебе я точно не подойду! Хоть ты подыхай! – доктор сорвался настолько по-мальчишески, что стоящий рядом Артур, – а он как собачка бродил за доктором после того, как узнал, что Нэя попала в медотсек с температурой, – приоткрыл рот и замер в ужасе, ожидая драки. Но ожидаемой реакции на оскорбление не последовало. Венд взглянул на застывшего испуганного Артура и неожиданно засмеялся, хотя весело ему уж точно не было.

– У нас же и другие врачи есть. Не один же вы тут специалист. Да и когда это я к вам обращался за последние десять лет и даже больше? Насколько я понимаю, простуда мне уж никак не грозит, тем более беременность. – Нелепость фразы, само поведение Венда ввели доктора в окончательный ступор. Он не только не смог ударить, как только что хотел, а не смог и слова подобрать, чтобы поставить подземного владыку на место. На человеческое место, которое тот утратил в его глазах в который уже раз.

– Пошли, мой друг. Мне жаль, что у тебя такой отец, – обратился Франк к Артуру и направился с ним в сторону медотсека.

– Стоять! – заорал вдруг Венд. Ясно было, что окрик предназначен подчинённому, а не доктору. Тот в его подчинение никогда не входил. Артур остановился и замер, ожидая приказа. Доктор Франк стремительно уходил в глубину тоннеля. Венд подошёл к сыну, – Ты-то чего тут шляешься в рабочее время? – на его сжатых кулаках набухали синие вены, и такие же тёмные, даже зрительно устрашающие вены проступали выше на его мощных руках.

– Я хотел у доктора всего лишь спросить… – начал Артур, поняв вдруг, от какого чудовищного и возможного удара столь быстро улизнул Франк. – Ты был готов его убить? – пролепетал Артур, не веря своим глазам. – А потом?

– А потом суп с котом, – столь же нелепо папаша подмигнул сыну. – Много их тут было, специалистов, да не всем, к сожалению, домой пришлось вернуться.

– Почему вы с доктором враги? Я заметил, но не знаю первопричину ваших распрей… – Артур таращил синие святые глазищи, прилагая заметное волевое усилие, чтобы не брызнули слёзы от перенапряжения. Скорбная бледность его лица была такой, что хотелось прижать его к груди и утешить. Он действительно напомнил вдруг того самого младенца, которого Лора держала некогда на руках.

– Дурачок, – усмехнулся Венд, – разве мы враги? Это всего лишь домашние распри. Он дед-ворчун, а я, как видишь, непослушный и дерзкий внук. Только и всего.

– Ну ладно, – доверчиво успокоился Артур. – Вы уж не подеритесь, пожалуйста. Я к Нэе пойду. Проведаю…

– Иди, – Рудольф погладил Артура по плечу, а тот не отпихнул ласкающую руку отца.

После скорого выздоровления Нэя, так и не дождавшись Рудольфа в медотсеке, собиралась на выход. На прощание доктор ей сказал, – Он ненормальный. Почему ты не понимала?

На что Нэя пожала плечами. Проводил её Артур. Едва она оказалась у себя в «Мечте», как тотчас же послала Элю с письмом к Рудольфу, сказав, что Артур её встретит у входа в «Зеркальный Лабиринт», поскольку она попросила его об этом.

Эля вернулась из «Лабиринта» довольно быстро. – Нэя, – сказала она, чуть не плача, – он даже не пустил меня дальше своей прихожей. Схватил письмо, а меня выпихнул вон. Как будто я не женщина, как будто я не твоя близкая подруга…. Он ненормальный! Почему ты не понимала? – едва она задала этот вопрос, как Нэя с изумлением заглянула ей в рот, не веря, что подобное буквальное совпадение с выводом доктора Франка прозвучало и из уст Эли.

– Возможно, он пребывает в душевном кризисе, – попыталась она оправдать бывшего возлюбленного, тут же ухватившись за собственную мысль. Бывшего?

– А вообще-то, – задумчиво продолжала Эля, – я его рассмотрела. Я никогда не видела его так близко при свете. Глаза как фонари мерцают, лицо крупное и такое, будто он собирается наброситься им на тебя, как делают это звери своей мордой ради обследования – вдруг это вкусно? Весь бугрится от мышц, огромный. Да он подлинный мутант из заброшенных городов! Они часто бывают красивыми, а всё равно пугающие. Правда, они абсолютно дикие и немые. Это реально женщине принять в себя такого? – она ширила глаза, словно бы действительно не отошла от пережитого страха. На самом деле никакого страха не было. Пусть и недоучившаяся, но актриса, она не могла обмануть Нэю. Она была им буквально очарована, а возможно и потрясена. Он был могуч как Чапос, также силён, только намного, намного качественнее, невообразимо красивее, выше ростом, не исключено, что выше и умом… Собственное интуитивное прозрение взбаламученных переживаний Эли не показалось Нэе чрезмерным.

– Его можно принять, только сильно любя и желая. И не корчь из себя девочку, только вчера переступившую порог театрального училища. Уж каких мутантов знавала ты в своей жизни, о том вряд ли кто и подозревает, кроме меня.

– А ты сильно любишь его? Соглашусь, что его можно сильно желать, но любить я бы такого не советовала. Один раз, – ещё до вашего сближения было, когда ты крутила с «Красавчиком», помнишь? Он встретил меня в лесу в сумраке, прижал к дереву и так смотрел, что я чуть сознание не потеряла. Я боялась так, как никогда и никого. А я мужиков не боюсь никаких, тут ты права. Я даже смерти не боюсь, поскольку ещё в юности она дышала мне в самое лицо, а вот не слопала!

– Когда же так было, чтобы сама смерть дышала тебе в лицо? Тогда, когда сектанты сделали тебе татуировки на теле? – без всякого удивления спросила Нэя, но увидев странное лицо Эли, не стала настаивать на пояснении.

– Мало ли чего и у кого было. У тебя тоже жизнь – сплошная загадка. Отгадку другим знать не обязательно.

– Что же было дальше? Я про ту встречу в лесопарке?

– «Чего», говорит, «бродишь тут одна? Пирожные любишь по-прежнему? А то приходи ко мне в «Лабиринт», мне не хватает в постели двигателя определённого рода, сама знаешь, какого. А пирожные я тебе организую, будешь есть их от пуза». «Сам их ешь, а я тебе не двигатель определённого рода. Я порядочная женщина». А он так губы сделал трубочкой, передразнивая меня, – «Зенсина. Это ты-то «зенсина»? Будто я сюсюкаю на самом деле. «А кто же, по-вашему»? «Не знаю», говорит, «кто. Я тебя не пробовал. Да и не всеяден я на твоё счастье. Не шляйся тут по ночам»! Я помчалась что было духу. Тогда от страха, да и темень вокруг была, я плохо его разглядела…

– Разглядела плохо, зато запомнила хорошо! А таких порочных и любопытных, как ты, он просто выбрасывает без шанса возврата сюда. И не любопытствуй даже.

– Почему бы и нет? Не о нём речь, понятно. Он один разве в том огромном «Зеркальном Лабиринте»?

– Эля, не извивайся хотя бы передо мной! Выбрось из головы смутные грёзы, пока они не воплотились в твои обычные скверные приключения. Он не умеет любить, если кого попало. И просто развлекаться, как обычные люди, он не умеет. Он вообще человек другой расы Ты хоть это понимаешь?

– Да. Олег тоже? Другая раса? Я всегда чувствовала, что наша планета не просто огромна, но и умышленно кем-то закрыта от нас всех. Нам никто не рассказывает о том, что там – за пределами нашей страны, за пустынями? Когда Олег принёс тот браслет, он сразу меня узнал. Я поняла. Он давно меня замечал. Он спросил: «Ты хочешь лёгкого сближения или любви? Если любви, то от него ты её не дождёшься». Я и спрашиваю: «А от тебя»? Он так смутился. Молоденький же. Там в «Лабиринте» их много. Такие странные огромные ребята.

– Как запомнила! – опять возмутилась Нэя наглости Эли. – Про браслет могла бы и забыть просто из элементарного чувства стыда! Ты всегда теперь только с Олегом?

– А с кем ещё я и была? Ну, если и была, то забыла всё.

– Эля, ты легкомысленна. Прежней клетки – ограничителя нет, это и хорошо, но тебя заносит порой не туда, где тебя поджидает твой возможное счастье. Так что и мыслей не держи, сама знаешь на кого.

– Да ты что! Я и всегда-то его боялась.

– И правильно. Он сложный для простых женщин вроде тебя. И опасный.

– Зачем же ты такого любишь? Ведь ты страдаешь!

– Разве можно вот так с ходу отменить свои чувства? – Нэю тянуло к откровенности. Она устала всё время быть одна. Без подруг. Икринка от неё давно отдалилась и, похоже, не собиралась возобновлять прежние игры в маму и дочку. Ифиса в последнюю встречу вызвала обиду и нежелание её видеть.

– Ты так говоришь, словно я собираюсь с ним что-то затевать… – Эля закосила глазами в разные стороны, что было признаком того, что она раскрыта и пока что не знает, как вывернуться из щекотливой ситуации. – Олег говорил, его и в «Лабиринте» все боятся и обзывают «Ужасом на незримых крыльях». Он всегда и мгновенно возникает именно там, где меньше всего и желателен, а…

– Чем же он ужасен? Разве не твой Чапос, к которому ты недавно бегала в столицу, хотя и скрываешь от меня? Вот кто по-настоящему ужасен и всегда непредсказуем. Если убежала от Чапоса без последствий для себя, то уж не приближайся больше. Будь же благоразумна. Разве тут недостаточно для тебя обитает свободных, да и не свободных, а распутных мужчин? Руда не смей и касаться даже скользящей мыслью! Он человек настолько высокого развития, что тебе и не представить, хотя он и может иногда придумать себе самое низкопробное развлечение. Я предупреждаю тебя. Не ходи к нему никогда. Невзирая ни на какие побрякушки. Чтобы потом не умыться горькими слезами.

– Что же произошло у вас?

– Не понимаю. Ничего не произошло. Последний раз всё было прекрасно, как и всегда. И вдруг всё! Так ты отдала письмо?

– Ну да. До того, как он меня выгнал.

– Эта его пирамида… Она у него священная. Ты чего туда попёрлась?

– А куда было надо? Мне Артур сказал, что он дома. Проводил до жилого сектора. А там нигде не заперто.

– Я велела всего лишь отдать письмо Артуру. Ты бестолочь!

– Я не поняла. Я думала, что лично в руки надо. Я вошла в жильё. Пусто везде. Пошла по белой лестнице наверх. Смотрю, он валяется в своей постели. «А», говорит, «Зенсина пришла. Но у меня пирожных нет, вот незадача». И встает с постели, такой огромный и недовольный. Я кубарем вниз, добежала до прихожей, но вспомнила о твоём письме. Когда он подошёл, я и отдала…

Нэя чуяла, что Эля что-то не договаривает, хотя глазами она уже не косила. Льстивая, она сделала попытку обнять бледную и похудевшую после болезни госпожу-подругу, ещё недавно такую счастливую и сияющую, и действительно, жалела и любила её, – Ты подожди, потерпи его брыкание. Отойди в сторону. И всё. На мужиков часто такое находит…

– Как терпеть? Видишь, все сразу ощетинились? Едва почуяли что-то, так сразу и дерзят! Он говорит: «Бросай свою работу и живи просто так». Только как это я буду тут распоряжаться, если все считают, что я обязана работать, раз уж тут? Администрация прислала штрафы за неполную уплату кредитов, грозятся конфисковать оборудование, коллекции, ткани, всё, что есть. «Да», сказали, «аренду мы не имеем права требовать, здание не на нашем балансе, но то, что вам было выделено, уж будьте готовы вернуть». «Все счета были закрыты. Как же так»? – это я. Мне Рудольф говорил: «Не плати, я с ними сам разберусь. Они не имеют права ни на что, что находится в пределах твоей территории». Так теперь те люди из Администрации говорят мне: «Можете подавать иск в Департамент финансового контроля. Пусть там разбираются, кто из нас прав». С ума они сошли! Пришёл человек из Администрации города – специалист по сугубо хозяйственно-финансовым вопросам, сказал, что готов представлять и защищать мои интересы, поскольку именно ему Рудольф сразу же доверил мои дела, и я могу не беспокоиться по вопросам оплаты его услуг. Человек неприметный, но высокого качества, он с самого начала помогал мне при моём переселении сюда и при дальнейшем обустройстве «Мечты». Оказалось, что его прислал Инар Цульф. В последнюю нашу встречу Ифиса вдруг рассказала мне, что знала Инара ещё с тех времён, когда он работал управляющим в усадьбе Ал-Физа и был изгнан за свою патологическую, как считал Ал-Физ, честность. Как ему удалось попасть сюда, неизвестно, только он действительно порядочный человек. Но мне настолько ужасна трясина всяческих тяжб! Какие-то вязкие контакты с чиновниками с бугристыми неподвижными лицами, нагромождение запутанных и непонятных словесных формул, бюрократические ритуалы, в которых тебя заставляют участвовать при отсутствии полнейшего понимания с твоей стороны. Зачем это и для чего? И непрестанное мельтешение враждебных, потных от своего корыстного усердия, лиц вокруг. Проще всё отдать, как есть.

– Как же тогда то, о чём и говорил тебе Рудольф? Ты никому ничего не должна…

– Когда он и говорил! Он всегда что-то говорил, а сам живёт в своём зазеркалье! Все вдруг полезли со своими требованиями. Откуда, по-твоему, толпы заказчиков? Кто-то распустил слухи о небывалой дешевизне изделий из «Дома Мечта». Ты же видишь, – завалили работой. Требуют непомерных скидок в размере большем, чем половина реальной стоимости работы и материала. То есть, мы как рабы должны работать себе в убыток, не разгибаясь, лишь за чашку травяного супа? Даже ты охрипла от ругани с ними. Приходят сюда, как к себе домой, суют свои дотошные носы во все углы. Тут застала у себя Лату Хонг, я забыла заблокировать дверь в жильё. Я же часто оставляю дверь открытой, мы же живём как семья, – а она там! «Неплохо живёте, вольная девушка. Мило, мило у вас»! Что мне было делать? Драться с нею? Пришлось угощать её напитками и говорить ей фальшивые приятности. Тебя, как назло, не было в тот момент, а я настолько растерялась, что унизилась перед тою, кого надо было бить по горбушке за вторжение в чужой дом. У меня из рук всё валится. А мне шипят: «Пора вам и поработать. Не всё же гулять по лесам и «Лабиринтам». Мы устали ждать, когда вы спуститесь вниз к нам с вашего хрустального этажа». И это всё в лицо. А за глаза что говорят?

– Уж обо мне что ни говорят! Я всё равно живу, как хочу. Меня одними словами не проймёшь!

– А я не такая. Меня слова ранят. Я болею от злых слов. А он уже не защита. Они и почувствовали сразу.

– Ничего! – Эля поцеловала Нэю с искренним чувством любви и жалости. – Ты не пропадёшь. Тебе ли плакать, такой женщине?

Нэя благодарно прижалась к Эле. Несмотря на взбалмошность, та была добра и отзывчива. И искренне любила Нэю. С детства. Почувствовав былое приближение подруги, Эля уже не могла удержаться от хамоватости. Такое её качество Нэя высокомерно считала родовым и преемственным в поколениях насельников, рождённых в трудовых зонах. Поэтому она не считала нужным обижаться. К тому же Эля была незаменима.

– А если другие лучше? Ты попробуй хотя бы и сразу перестанешь страдать. Я так сделала однажды. И теперь я живу в своё удовольствие, – Эля была неисправима.

– А если хуже?

– Всё равно страдать нельзя. Жизнь коротка, особенно наша женская. Пока ты нравишься другим, пользуйся. И он сразу перестанет считать себя твоим повелителем. Разлюби его скорее! – Эля была невыносима.

– А если я тебе велю, разлюби Олега!

– Как же я могу разлюбить, если я и не люблю никого.

– Легко тебе.

– Живи как я.

– Я так не умею. Я другая.

Ей стали сниться сны, мучительные после болезни. Она металась в своей постели, брыкая ногами ни в чем не повинные подушечки, видя себя бродящей возле «Зеркального Лабиринта», а он звал её из своей хрустальной мансарды, говорил, что счастье вернётся.

– Ничего уже не вернётся. Всё выстужено, сметено как сквозняком…

– Подожди, я опять тебя согрею. Я только по виду непрошибаемый, а внутри весь зыбкий… – Но какой спрос со снов? Какая вера им?

Прогорклый десерт, прибывший без вызова

Когда дежуривший в «ЗОНТе» Артур сообщил по связи, что с ним хочет увидеться женщина по личному вопросу, Рудольф решил; Нэя! Проснувшись утром, он ощутил тоску и острое желание обнять её, пожалеть, погладить спинку и услышать счастливый смех. Но рядом было пусто. Пока он ждал, в спальню вошла Эля. Рудольф опешил от подобной наглости, перешедшей в возмущение. Но незваная гостья сразу умчалась, едва просекла его настроение. Соображая, что это было, он спустился вниз и увидел, что она так и топчется у выхода с застывшей кукольной улыбкой, протягивая ему письмо от своей хозяйки. Он выхватил розовый конвертик и забыл о посыльной. Осмелевшая же Эля отправилась изучать его жилое помещение. Свалившись на гостевой диван, он стал изучать почерк, не читая послания и зная наперёд, что там написано. Почерк был по детски-старательный и округло-понятный. Он был, как и она сама, и легко представлялись её пальцы, выводящие эти плетения на шелковистой бумаге. Презирая сентиментальность в других, он поцеловал душистые строчки, поскольку презирать себя за умиление тою, кто была филигранным совершенством, не мог.

– Как необычно вы живёте, – услышал он ласковое мурлыканье той, кто и заявилась к нему.

– Что? – поразился он, обратив на Элю туманные глаза, как на привидение. – Ты-то что тут делаешь?

– Разве я не ваша гостья? – она присела на диван рядом с ним.

– Я же тебе сказал, пирожных у меня нет!

Эля жадно впитывала в себя красоту невероятных мужских глаз, смотрящих на неё с удивлением. Какого рода была его эмоция, ей было всё равно. Даже негативное внимание всё равно лучше безразличия. В её власти дать ему понять, что его самые сумасбродные желания могут быть исполнены прямо сейчас. – Я согласна и без пирожных…

– Согласна на что? – не понимал он.

– Для начала я согласна на чашечку вашего чудесного кофе, – мелкая тролиха буквально пожирала его вытаращенными наглыми глазами голодной местной кошки, так что давать ей оценку с точки зрения земной морали было бессмысленно. Он впервые вдруг подумал о том, каким немыслимым сбродом оккупирована «Мечта» бедной доверчивой Нэи, как он всегда был безразличен к тому, как устроен её домашний и хозяйственный быт.

Эля же хорошо поставленным мягким и проникновенным голосом принялась рассказывать ему некую актёрскую заготовку, – Когда-то один неглупый человек поведал мне о том, что женщина сама по себе пуста. Всякая женщина имеет в себе сущностный и глубинный дефект, хотя природа и одарила женщин более гармоничной внешностью, а иных и совершенной красотой. Поэтому любая женщина втайне жаждет своего восполнения. Только одни понимают, что их ценность напрямую зависит от качества того, кто их и восполнит, а другие мнят себя ценностью самой по себе. Что не так. И подтверждение тому всегда жалкая участь одиноких женщин. Их не уважает никто, даже если они реально достойны похвал.

– У тебя были продвинутые учителя, – только и сказал он.

– Да. Я же не девочка, как вы понимаете. Хотя многие заблуждаются по поводу моего вида. – Она встала и прошлась по комнате. – А всё же, как скромно живут тут самые верхи здешнего сообщества. Я поражена. Я считала, что внутри этих дворцов – сказочная, непредставимая роскошь. Даже у Инара Цульфа – вашего неплохого знакомца, так кажется? – жилые апартаменты несравнимо богаче ваших. Инар Цульф невероятно уважает вас и гордится вашей дружбой.

– Бывала в гостях у здешних управленцев? – зачем-то спросил он.

– Конечно. Я вынуждена соприкасаться с ними по поводу стольких необходимых и муторных дел, которыми нельзя обременять Нэю. Ей только высокое чистое творчество, вся остальная низкая муть мне.

– Похоже, ты не зря принята в здешнюю Академию. Интеллект у тебя на высоте.

– А вы думали обратное?

– Да никогда я о тебе не думал!

Эля снова подошла к нему, – Не знаю, что у вас с Нэей произошло. Всякое бывает. Пустяковая ссора или взаимное переутомление слишком уж насыщенным общением, я не собираюсь проникать в чужие тайны. Но если вы хотите, я и сама стану вашей краткосрочной тайной… – она опять присела рядом, зашелестела воздушными складками платья, заелозила в попытке прижаться. – Ведь я и сама не стремлюсь к постоянству ни с кем. Я сознательно избегаю прочных привязанностей, поскольку отлично знаю, чего я хочу.

– И чего же? – вместо того, чтобы выгнать её немедленно, он зачем-то спрашивал её о том, о чём знать не хотел.

– Я хочу найти себе спокойного послушного и физически сильного домашнего раба, когда придёт время. Когда я накоплю достаточный материальный ресурс на будущее, чтобы самой купить себе мужа, а не так, чтобы покупали меня. Когда я устану от настоящих мужчин. А пока я очень хочу время от времени становиться добычей сильного и обязательно красивого мужчины. Бескорыстно. Поскольку тот же Инар Цульф, о котором знают все, всего лишь моё жизненное удобство здесь. Как бы я тут без него и выжила? В городе, где живут отнюдь не простаки, какими была наполнена та рабочая окраина, где я и выросла вместе с Нэей в одном доме. Да и там далеко не все были простаками. Вот тот же мой, как вы выразились, учитель. Был моим соседом. Отцом семейства. Я сознательно ушла с ним, поскольку уже тогда понимала, что для того, чтобы подняться куда-то выше, мне необходимы некие знания о тайной стороне жизни. А ни мои родители, ни жалкое моё образование на тот момент такой возможности мне не давали. Конечно, я была самым жестоким образом обманута, чудовищно использована, как и бывает с глупыми самонадеянными девчонками, да не о том речь. Я в принципе отвергаю тот расклад, что женщина должна всегда быть в пассивном ожидании неких чудес, что свалятся к ней сами по себе. Я все чудеса дарю себе сама. Я не навязываю вам длительных отношений, но предлагаю те, что способны дать мне вполне понятную радость, а вам, возможно, отвлечение от неких забот. Вы мне сильно нравитесь…

– А ты мне нет! А ну брысь отсюда, наглая мошка! Пока я не выбросил тебя вниз из окна!

Эля вскочила и, не дожидаясь исполнения угрозы, побежала прочь за пределы его жилья.

– Стой! – он ухватил её у открывшейся уже панели на выход. Она съёжилась, непонятно чего ожидая.

– Скажи Нэе, что поскольку я отдал ей это жильё, то она могла бы и приходить сюда хотя бы иногда, – произнёс он повелительно. – А то все вещи свои тут бросила, да и прибраться бы не мешало. Пусть придёт сюда и желательно прямо сейчас. Передашь, как только придёшь к ней. Уяснила?

Эля закивала головой, подняв на него своё испуганное лицо. Он вглядывался в неё, стараясь понять, уяснила ли она его просьбу, похожую на приказ. Удивляясь тому, что же именно Олег обнаружил в этой пустенькой и вечно растрёпанной кукле, поскольку её кудряшки выбивались из любой причёски, создавая впечатление неприбранной головы. Страх быстро испарился, а порочная природа брала своё, она облизнула губы, приоткрыла рот, то ли заманивая, то ли имея намерение что-то сказать. Он отпихнул её прочь за пределы квартиры, – Бродячая сука! – произнёс он ей вслед. – Чтобы завтра же ты исчезла отсюда! Чтобы я никогда тебя больше не видел там, где обитает Нэя! – выплеснув гнев, он тотчас же забыл о ней, как и забывают о назойливой мошке, едва её прихлопнув.

Эля, раздосадованная своей неудачей, и не подумала передать Нэе о том, что он требует её немедленного прихода. Она отлично поняла, что не в уборке жилья он нуждался, а совсем в другом. Она была осведомлена о том, что у Нэи уже нет с ним прежней связи, что сама по своей прихоти она к нему не пойдёт, а также отчего-то догадываясь, что и он в «Мечту» не сунется. По крайнем мере, пока. Взаимный ожог от ссоры, произошедшей по причине, загадочной для Эли, продолжал болеть и у той, и у другой стороны. Вот что она чувствовала. Он решил первым предпринять попытку к взаимному исцелению от обиды, так пусть и исцеляется наедине с собой! Нэя первая к нему не пойдёт, а когда сам притащится, про Элю он точно уже забудет. Это была её месть.

Он растянулся на диване. Мысли вернулись к Нэе. Пусть она ещё чуть-чуть подождёт, раз уж так случилось. Если ждала девять лет, подождёт и ещё. Опыт научил, что временные разрывы отношений лишь усиливают влечение друг к другу. Привычное же и однообразное течение чувств ослабляет их и лишает яркости, будто они покрываются пылью, незримой вначале, но становящейся очевидной вдруг и сразу. Так было у него всегда. Такой вот алгоритм его существования. Он яростно любил и быстро остывал. И только интервал разлуки возвращал былую насыщенность чувствований. И если уж так случилось, что Икринка накрыла их внезапно и повергла в первоначальное смятение, то теперь он и сам решил использовать внезапную паузу как средство для дальнейшего усиления своих чувств, и её тоже. Это была очередная игра – потрясающая дурость и подлость.

С Реги-Моном в Храме Надмирного Света

Нэя сидела на коленях Реги-Мона и смеялась как дурочка, не потому что была пьяна, а от смехотворности всего того, что недавно произошло в Храме Надмирного Света. Не веря ничуть, что Реги-Мон теперь её избранник на всю остальную жизнь. Выставочный Центр был пуст. Они собрались в мастерской Реги-Мона. Мастерской его камору трудно было и назвать. Пыльные круглые окна у потолка, стены с подтеками сырости, не знавшие ремонта десятилетиями, если не со дня основания здания. Стол, заваленный закусками и выпивкой, был того же достоинства. Лаковая древесина покрылась трещинами и была полуразрушена. Скамьи, на которых они сидели, были не лучше.

Ифиса всё же сослужила Нэе службу, не забыв их старой дружбы. Она нашла прекрасный домик в тихом и лесном посёлке недалеко от столицы, не элитный, конечно, но и не бедняцкий нисколько. И сейчас, плотно поев и выпив, ничуть не опьянев, как и обычно, облизывая свои сочные и пухлые губы, Ифиса рассказывала историю настолько и выгодной для Нэи покупки. Было ясно, что она взяла себе, возможно, и треть денег, заплаченных за дом Нэей, но ведь у Нэи не было теперь выбора. И Нэя радовалась, – если возможно было сказать такое о её раздавленной душе, – своему приобретению, убежищу от надвигающегося позора. Была благодарна Ифисе за содействие и немалые хлопоты. Всё же зря она на Ифису сердилась в последние дни. Ифиса -подруга настоящая. Главным было сейчас укрыться, сбежать, всё обдумать в тишине, выплакаться без чужих злорадных глаз вокруг. Ифиса сверкала драгоценностями Гелии, она царила тут, у неё были поклонники среди самых известных художников. Она опять и быстро поправилась телом, изгнав ту хандру, которая делала её неузнаваемой. Лицо налилось и похорошело, румянилось довольством как спелый плод с туго натянутой кожей, который хотелось лизнуть. И доброта её вернулась к ней.

– Ну, представь, Нэюшка, – говорила Ифиса, – Азира пропала без следа. У неё в столице никого. Мать умерла в болезни и бедности. Добрая дочка и пальцем не пошевелила ради матери. И я тогда подумала, и чего я убивалась об этих детях, если, вырастая, они в матерях не нуждаются? Отец давно у неё сгинул в подземельях, брат где-то по провинциям шатается, на сельских полях работает, что ли. А тут объявился муж! Тычет в Департаменте жилья документом от жреца, что он прошёл обряд с девицей Азирой, и она ему жена. Урод, скажу я тебе, редкий. Что вдоль, что поперёк – одно измерение. Глаза мутанта, жрущего человечину. И чувствуется, рад сбыть дом поскорее, пока родичи потаскушки не объявились, всё прознав. Я, не будь дура, на том и сыграла. Купила в полцены. Хорошо то, что у меня свои люди в нужных сферах есть… – Тут Ифиса и проговорилась! Тут опьянение и подставило ей подножку. А ведь уверяла Нэю, что еле-еле сбила огромную стоимость обустроенного домика в уникально-живописном местечке. Да, очень дорого, но ведь и покупка-то какая выигрышная, поди ещё и поищи такую изукрашенную усадебку-игрушку, да в таком непростом поселении с охраной. Она, если и поняла свой промах, сделала вид полной невозмутимости. Кто докажет, кто прознает, как и что? А Нэе было и впрямь не до того. Когда вся жизнь под откос, что значит потеря лишь части денег. Сколько их ни будь, прошлого счастья, утащенного отливной волной времени, на них не купишь. Время взяток не берёт, назад ничего не возвращает, ничьей мольбы не слышит, неподвластное никому, неподкупное. Тонко-наблюдательная Ифиса уловила вмиг задумчивость Нэи о чём-то, что не имело ни малейшего отношения к делу, связанному с покупкой дома, и успокоилась. Она продолжила, – А мутант, пуская слезу, уверял, что Азира была его вечной любовью, ради которой он оставил семью и детей. У чудища была прелестная жена. Бывшая, вернее, несостоявшаяся актриса. Угадай кто? – и она смотрела на Нэю так, будто сейчас выдаст ей тайну, которая Нэю и осчастливит.

– Эля?

– Ты знала?!

– Так ты же сама в первую нашу встречу в столице после моего долгого отсутствия рассказала мне об этом. Да и сама Эля работает со мной до сих пор.

– Да? Как она, однако, надолго у тебя задержалась! – Ифисе это не понравилось. – И она никогда не скрывала от тебя, что её дети рождены от Чапоса? А меня умоляла никому не рассказывать, особенно тебе. Я долго хранила её тайну, а оказывается, вся Паралея знает. – Как и свойственно чрезмерно говорливым людям, она искренне не помнила о том, что некогда поведала Нэе об Эле, о её совместном обряде с бандитом Чапосом. Чужие тайны она хранить никогда не умела, раскрывая попутно и свои личные. Пожалуй, только Гелия была исключением для неё. Гелия доверяла Ифисе. А Ифиса никогда не предавала ту, о которой тосковала даже теперь.

– Разве настолько постыдно иметь детей от человека, союз с которым освящён самим Надмирным Отцом?

– Все знали, что их обряд не был угоден Надмирному Отцу. Та история получила огласку, поскольку не одна я присутствовала во время их ритуала в Храме. Надо отдать должное Чапосу, он не поскупился на платье для Эли, да и пиршество потом закатил на славу. Мы целую ночь гуляли в одном загородном местечке, где есть отличный дом яств для общественных пиров. Да только не мог Надмирный Отец принять благосклонно Чапоса в своём светлом доме. Ты ничего не слышала о том, что тогда произошло? О том, как Чапоса едва не спалил огонь из священного семейного алтаря? У него вспыхнули волосы и одежда. Это был знак того, что он не угоден Надмирному Свету. Его едва потушили, и он был несколько обожжён. Зелёный огонь опасен для нечестивцев. Не зря они боятся посещения Храмов. У жрецов есть особое снадобье, и они наложили на лицо Чапоса густой слой белой мази. Ну и чучелом же он выглядел, когда несмотря на травму, объедался праздничными закусками и упивался вином после. Вся обслуга шарахалась и не могла понять, что это за чудовище ввалилось в их дом яств, да ещё с такой хорошенькой юной куколкой в охапке. Эля была ни мертва, ни жива. У неё, бедняги, болела спина. Где-то она её повредила. Кстати, как теперь её спина? Не болит больше?

Тут Нэя и вспомнила свою странную галлюцинацию, навеянную «Матерью Водой» в «Ночной Лиане». – Иногда болит в сырой период межсезонья. Но Эля превозмогает боль и всё равно работает, как никто у меня. Она такая сильная, выносливая.

– Как и положено сорняку, – дополнила Ифиса, – цепкому, неистребимому и жилистому сорняку! Такова наша жизнь, вокруг одни сорняки. Ты, да я – всего два окультуренных цветка на всю округу, да и то один из них отчасти уже увядший. Это я о себе. Ты пока неповторимая свежая красавица.

– Отчего же так произошло? – спросила Нэя, не веря в мистику, – Кто-то же устроил пожар?

– Вообще-то, я слышала такую версию. Некто хотел совершить на Чапоса покушение. В священную чашу было подсыпано какое-то вещество, вызвавшее ту реакцию, не взрыв по счастью. Поскольку тот человек, мстящий за свою погубленную дочь, не хотел страданий невинным людям в Храме. Одному из жрецов тоже досталось. У него загорелась нарядная туника для священнодействия, да он успел её скинуть, в то время как его помощник залил водой Чапоса. Эля по счастливой случайности как раз находилась дальше от чаши, когда полыхнуло. Но я думаю, что ей была милость Надмирного Отца. Если бы она обгорела, то уж Чапос-то точно её бросил. Мы все надышались дымом и так надсадно кашляли, что ритуал пришлось прервать на середине. Поэтому обряд зажигания семейного огня получился, как бы, и не действительный для Эли, а уж Чапос и подавно никогда не верил в Надмирный Свет. Но жетон о соединении и благословлении Свыше жрец им вручил. В противном случае ему пришлось бы вернуть Чапосу все деньги, а разве смог бы жрец с ними расстаться? В то время я жалела Элю. Она была такая жалкая, хотя и нарядная. А уж потом, что за задрыга она стала! Наглая и лживая в каждом своём слове. Только ты ей и веришь, а так все знают, что она мелкая мошенница и беспутная гуляка, как и её мать. Она всегда подражала Азире, но не имела её темперамента, да и таланта тоже. Как ты до сих пор её не прогнала? Я думала, она не удержится в таком достойном и привилегированном месте. Куда смотрят блюстители нравственности в вашем городе? Она же одержимая безудержной похотью, да к тому же не обработанная никаким воспитанием, неокультуренная. Она не стоит дружбы такой изысканной и утончённой женщины как ты. Но ты, как и Гелия, не разбираешься в людях. На той тоже гроздьями висели подлые тли. Ну, не моё и дело. Азира, как молотобоец, тяжким трудом добывала деньги тем самым местом, которое у неё не ведало устали, и они с Чапой вместе считали денежки, готовясь к своей счастливой совместной жизни. А чуть раньше она успела прикупить себе домишко, не веря особенно-то своему ящеру. И вот беда! Азира сгинула. Где? Никто не знает. Но, может, и знает. И этот возлюбленный каннибал её и съел давно. А домик решил поскорее сбыть, прихватив и тайнички жёнушки – труженицы. Почему-то я уверена, что документ о ритуале в Храме у него липовый. Никогда бы он не стал зажигать священный огонь с тою, о которую полировали свои концы все, кто хотел, если не брезговал. А он любитель чистейших плодов, уж я-то знаю, о чём говорю. А ты, Нэюшка, не переживай. Домик пустовал после покупки, и гадина не успела туда перебраться и всё там изгадить. Чистый домик. Жена известного человека, учёного, доживала там свои ясные дни. Так что будешь со своей дочкой жить там припеваючи. Завтра мы с Реги-Моном за ней и поедем. После обряда в Храме Надмирного Света вам теперь можно брать сирот, не только и своих рожать. Нэя, как же ты была хороша сегодня! У меня душа взлетела в благоуханном тумане вслед за вами. Вы созданы друг для друга! – Ифиса лезла целоваться к Реги-Мону, гладила его шрам на правой стороне лица, будто была его мать, с неподдельной любовью и радостью за него. – Жрец был на подъёме. У него горели глаза на тебя, Нэюшка! Уверена, давно не представлял он пред очи Надмирного нашего Отца такую красавицу как ты. У тебя щёчки розовели, а глазки сияли, будто в них скрыты драгоценные камушки, как вот эти, – и Ифиса показывала кристаллы Гелии на своих перстнях. Она, поедая салат с растительным маслом, залила себе тончайшее платье, подаренное ей Нэей, но ничего не замечала, уйдя в свои мысли.

– Этого и следовало тебе ожидать, – сказала она, наконец. – Не бывает нам счастья с теми, кто живёт за своими стенами, прячась от нашего неблагополучия. Они ведь берут себе девушек и женщин лишь на время. Много их тут развелось, элитных «садов счастливцев». И они нисходят к нам только чтобы удовлетворить свои низкие и порочные стремления, чего стыдятся, верно, со своими благополучными женщинами. А с нами-то всё можно вытворять. Мы всё выдержим. – Она нисколько не злорадствовала над бедой Нэи сейчас, если и завидовала ей в тот вечер, когда ужинала с ними в «Ночной Лиане». Она вздыхала, и её колоссальный бюст матроны, не желающей мириться со своим возрастом и всё ещё льнущей к молодым и бедным творцам в мире искусства, тяжко вздымался от её дыхания.

И Нэя, глядя на неё, с ужасом думала о своём безрадостном будущем. С ненужным Реги-Моном, уже не тем, кого она ждала на мосту. Для него она, сама впавшая вдруг в ничтожество, была надеждой на лучшее будущее. Уж и будущее у них вдвоём будет! И Нэя, безмолвно плача, заливисто смеялась, представляя себя, ещё не старую, но уже поседевшую с полукалекой Реги-Моном, бывшим когда-то первым красавцем, любовником лучших женщин и её девичьей недостижимой мечтой. Она вспомнила его мечты о богатой невесте и опять нервически смеялась, думая, что вот и стала такой желанной ему невестой, для которой хуже, чем он, была только смерть. И она выбрала бы эту смерть, если бы не ребёнок, который жил в ней. Ради которого она и купила себе и ему корыстного искалеченного отца, ничего ещё и не знающего о том подарке, который приготовила ему новобрачная.

Но ребёнка Азиры, найденного Нэей давно, он не мог не принять, потому что это было её условием. А так, не согласись он, согласился бы любой из здесь сидящих молодых мужчин. Сыграть роль ради возможности жить прежней свободной жизнью, но при этом иметь сытое и тихое пристанище на случай отдыха от утомительных запоев и творческих загулов.

Видение, спущенное Надмирным Отцом в Храм Надмирного Света. Рудольф

Она с усилием пыталась упорядочить в себе все те видения, которые её посетили в Храме Надмирного Света в густом и душистом тумане. Одна их часть была прекрасна, а другая страшна и непонятна. Она видела океан, точно такой же, как в горной стране Тон-Ата. Только был он не зелёный, а ярко-синий. И небо было над ним точно такое же, так что не было границы между ним и синим странным небом. Стройный и совсем молодой, совсем другой Рудольф выходил на кромку мокрого песка. Оказалось, что её память прекрасно сохранила его облик таким, каким она и увидела его впервые. Так что она вдруг ясно поняла, насколько он раздался в кости и вообще заматерел за те годы, что ей пришлось провести в плантациях Тон-Ата. Скептическое состояние её сознания отвергало сами видения как чудеса и расшифровало их как своеобразный сон наяву. Отряхиваясь, явленный Рудольф повернулся к ней спиной. Он был в одежде. Вода стекала по его сине-серебристому и облегающему одеянию, по волосам, которые закрывали уши. И странен был ей вид его волос. Хотелось увидеть лицо, но не получалось. Некая сила не давала ей приблизиться. Он смотрел в сторону от самой Нэи, а со стороны той кто-то приближался к нему. Загребая песок босыми ногами, словно бы в неуклюжей попытке придать походке танцующую лёгкость, шла молодая женщина в коротком и белом, мешковато-просторном платье. Ветер с океанических просторов надувал ткань пузырём вокруг её стремительного и узкого тела, похожего по своим пропорциям на фигуру Гелии. Точёные колени, ровные длинные голени, она шла и словно заплетала своими ногами невидимую косу или боялась нарушить некую прочерченную для неё черту, по которой она и должна была идти. За нею по мокрому песку протянулась зримая цепочка следов, тянущаяся из бескрайности. Невообразимо яркие, длинные и блестящие её волосы, на которые закат вылил все свои угасающие краски красно-золотого спектра, разлетались во все стороны, и каждая прядь завивалась в упругую спираль.

– Как смеешь ты вторгаться в мои видения! – закричала ей Нэя, – Я не знаю тебя, и знать не хочу!

– А разве с ним тебя соединяет твой Надмирный Отец? – крикнула незнакомка звонко и насмешливо. – У тебя, кажется, другой попутчик в твои Надмирные селения.

И тут при её приближении, Нэя увидела, что вместо лица на женщине надета белая и неподвижно-улыбчивая маска с золотисто-розовыми губами, с блёстками под чётко выведенными бровками и с чёрными пустыми провалами вместе глаз. Остолбенев от жути, Нэя пятилась в сторону зарослей, растущих у кромки пляжа с тускнеющим на глазах песком. Та, что была в маске, сбросила своё несуразное платье и абсолютно голой нырнула в волну, успев явить Нэе свой силуэт, подобный выточенной вазе, прежде чем волна утащила её в океан и накрыла сверху своим плотным стеклянно-кружевным гребнем, разбившимся вдребезги. Закатное мерцание света на неоглядных водах, казалось, поднимающихся вверх, стремящихся обрести невесомость неба, колебалось, словно клочья рассыпанных прядей волос исчезнувшей незнакомки. Рудольф нырнул следом и пропал, так и не дав Нэе возможности коснуться своего лица хоть одним взглядом.

Видение в Храме. Чапос

И, пока опешившая и вся тяжёлая, неподвижная Нэя стояла у границы, где джунгли наползали на песчаный протяжённый, но и узкий пляж, вторая волна выбросила на молочный и тёплый песок тёмное тело. Оно со стонущим звуком ломающегося во время бури дерева плюхнулось совсем рядом у её ног. И тотчас же померкло небо, угас светлый искристый песок, а сам закат красной водой окончательно стёк за горизонт. В наступившем вязком мраке, тем не менее, всё отлично просматривалось, и Нэя отчётливо увидела мёртвое лицо, принадлежащее Чапосу. Из его горла, из раны продолжала толчками выталкиваться кровь, тогда как само лицо было абсолютно безжизненным. Смерть для чего-то украсила его, придав ему белизну, а его окостеневшим чертам – чёткость. Он казался почти красавцем, и его беспокойный дух ощутимо метался совсем рядом в тщетной попытке опять завладеть отнятым навсегда телом – сосудом для его преступного и страдальческого существа. Но это было так же невозможно, как налить воду в разбитые глиняные черепки. Труп дрожал в попытке открыть запавшие веки, сотрясаемый тем, кто уже находился вовне этого отстрадавшего своё вместилища. Он жаждал только одного, впитать её в себя, – в застывшие зрачки, в свернувшуюся кровь.

И тут она в ужасе бросилась бежать, способность к движению вернулась так же внезапно, как и была утрачена. Тёмные толстые ветви, колючий и переплетённый хаос внизу и сверху, сбоку и отовсюду нависающих ночных джунглей не оказывали ни малейшего препятствия бегу, являясь только голографической страшилкой. И тогда она споткнулась обо что-то мягкое и объёмное, смутно белеющее на отвратительно мягкой и влажной трухе, выстилающей её путь. Она потянула за светлую ткань и легко перевернула лежащую фигуру лицом к себе. Понимания другой и подлинной реальности где-то совсем рядом с собою Нэя так и не утратила, поэтому страх был как бы игровой, не совсем настоящий. Оскаленное и застывшее лицо Реги-Мона улыбалось ей снизу из чёрного и всё равно прозрачного мрака, как из-под воды, над которой она наклонилась. Мир погибели окружал её, не давал вырваться из себя… Нэя тонко вскрикнула, как схваченная хищником птица, и очнулась в объятиях живого и счастливого Реги-Мона. Он держал её, сомлевшую, почти на руках, а жрец брызгал ей в лицо душистым прохладным настоем из белейшего с жилками нежной прозелени, полупрозрачного священного сосуда…

И странно, страшно стало Нэе, что вот и опять выплыл этот Чапос – страшная тень, предвещающая ещё большую беду. Да куда же и больше? Куда-то все постепенно рассосались, кто куда. Кто к себе в свои мастерские – каморы, кто уехал домой, кто дальше пировать в столичных заведениях, а Нэя осталась с Реги-Моном.

Видения в Храме. Реги-Мон

– Расскажи, – потребовала она, – что ты видел в Храме? Какие видения послал тебе Надмирный Отец?

Реги-Мон пожал плечами, с погрустневшей улыбкой глядя перед собой.

– Мне кажется, пережитое в Храме невозможно выразить обычными словами, а необычных слов я не знаю. Я понял всё как тайну, понимание которой займёт многие годы, если не всю жизнь. Возможно даже, что это задачка для нашего посмертного существа, с учётом того, что оно обладает некими способностями, открывающимися в нём только за гранью самой жизни. А при попытке расшифровать всё и сразу же, выходит абсурд. Если же никакой вечности нет, то тем более нет смысла в том, что настолько и похоже на сон.

– Но тебе было хорошо там, в видениях? Или страшно?

– Было хорошо. Потому что я ни на миг не переставал ощущать тебя рядом. Даже когда… – и он замолчал

– Продолжай! – потребовала она.

– Я прыгнул в чистейший искристый поток и краем глаза увидел, как над ним возник тот наш мост, через который был кратчайший путь из нашей округи в самый центр. Ты знаешь, что того моста уже нет? Его сломали, а дорогу полностью перекрыли. Рощу решили восстановить в её былом великолепии, высадили огромное количество новых деревьев и саженцев. Да. Всю территорию оградили, предприятия ликвидировали за ненадобностью и полной обветшалостью. Там были открыты подземные источники минеральных и целебных вод. Я слышал, там идёт грандиозное строительство нового столичного района для непростых горожан. И чтобы не докучали работяги с наших окраин, мост и убрали. Водная граница даже лучше, чем железная ограда. – Он не желал рассказывать ей о своих видениях в Храме, забалтывал.

– Что было дальше? После того, как возник мост? В твоём видении.

– На мосту кто-то стоял. Просто чёрный силуэт. Я увидел на другом берегу феерический и бескрайний цветник. Он искрился яркой, по преимуществу синей и розовато-зеленоватой раскраской. Вроде того. И там, – я знал об этом, – гуляла ты. Это был берег настолько близкого счастья, а сильное течение потянуло меня к мосту. За тем застывшим силуэтом на мосту полыхал грандиозный закат, от того человек и казался непроницаемо-тёмным. Вода у моста стала насыщенно – красной… Ну, всё! Я прожил довольно сумбурную и не особенно-то и длинную, а всё равно насыщенную жизнь, так что те персонажи, которых я там встретил, тебе неизвестны. Коснусь одного, другого – придётся тебе всю свою жизнь рассказывать. Долго получится.

– Ты веришь, что в видениях у зелёного Огня нам открывается подлинная география будущей и вечной уже Родины?

Реги – Мон молчал. Он не верил. И сам ритуал был для него только уступкой для Нэи, удобной в определённом смысле и для него самого. А трепета перед наличием Надмирного Света у него не было, и все верования, обычаи народа были для него только укоренёнными предрассудками. Видения – следствием вдыхания наркотических трав, сжигаемых жрецами в Храме, больше ничем. И поскольку он не был сверхличностью, не был никакой властью, он не мог изменить или отменить даже самых смешных и архаичных, истлевающих на глазах и никого не питающих духовно традиций. Он деликатно стоял в стороне от всего этого, предпочитая ничего не осмеивать, не отвергать и не обсуждать. Ему было и безразлично, и лениво это делать. Ему хотелось её ласк, а ещё больше хотелось просто уснуть от усталости, отключиться от плотно заполненного суетой и маетой дня. И он радовался, что всё осталось позади, а Нэя, душистая, воздушная, очаровательная пышечка, почти родная, рядом. Ему нравилось, что она заметно поправилась после того, как он встретил её на окраинном рынке, худенькую, едва узнаваемую. А сейчас, напитанная благополучием, роскошно изукрашенная, лишённая детской беспомощности и ставшая деловито-практичной, она была в его обладании. Его абсолютно не интересовала, не вызывала волнений и ревности её, неизвестная ему, личная жизнь, оставшаяся за порогом Храма Надмирного Света. Она вошла после ритуала в его убогую и арендуемую, правда чисто прибранную по возможности, мастерскую чистой и атласной в бесподобном по своей красоте платье. И он гладил в восхищении тончайшую как мираж ткань, не отделяя её от розовато-атласной кожи самой Нэи, так славно откормившей себя в приличном и благодатном местечке, предвкушая, но без особой страсти, их близость. Она была как бледноватый, но изысканный цветок в обрамлении богатых и сочных листьев – своего зелёного и расшитого платья.

– Тот силуэт на мосту был Чапосом? – она упрямо возвращала его к начатому разговору.

Реги-Мон внезапно вздрогнул. – С чего ты взяла? Разве ты могла видеть?

– Скажи! – потребовала она, – я должна знать.

– Я не понял. Я не рассмотрел ничьего лица.

– Как же не рассмотрел, если он тебя убил? Ведь так у тебя было?

Непонятная гримаса приподняла верхнюю губу Реги-Мона, поскольку шрам препятствовал изобразить ему то, что он хотел – весёлую и молодецкую широкую улыбку. Только давно не был он ни весёлым, ни молодецки-беспечным.

– Разве ты унаследовала от своей бабушки искусство читать в душах людей и умение проникать в их грёзы? Меня столько уже раз убивали не только во сне, но и в самой что ни на есть настоящей яви, а я всё жив.

– Если бы я встретила Чапоса, если бы через колоссальное усилие над собой смогла бы заглянуть в его страшные и глубокие как пропасть глаза, коснуться его души-мучительницы и мученицы, а он ровно настолько же страдает, насколько заставляет страдать других, я бы всё ему сказала. Ему нельзя было становиться преступником, ему был дан талант души. А с таких людей совсем другой и страшный спрос Свыше, чем с ничтожных людей – ядовитых и кровососущих насекомых по своей сути, всяких там мошенников, воров, вредителей и прочих плоских паразитов. Таких людей всегда много, когда цивилизация пребывает в стадии распада, ты понимаешь? Лечить надо всё общество целиком, менять его устройство, его организацию, воздвигать грандиозную и светлую цель, чтобы она светила людям из будущего в их настоящее.

– Ты там училась? – спросил Реги-Мон, удивляясь её речам. – Я просто подавлен твоей образованностью, – и он уже мягко и без оскала улыбался только своими ласковыми, завораживающими глазами. Жаль, что Нэю они уже не завораживали. – Что же ты скажешь Чапосу, если увидишь его?

– Если он тронет тебя, то тем самым он приговорит и себя. Его жизнь как-то напрямую связана с твоей.

– К чему бы ему меня и трогать? Да я, знаешь, и сам могу любого тронуть, если надо. Ты забыла, какую выучку я получил? Бывший актёр, бывший военный, бывший преступник, хотя военный изгнанный, а преступник мнимый. Я не был выдворен в пустыни только благодаря Ифисе. За что я ей и благодарен. Поэтому ты не думай, что у нас были какие-то особые отношения, как тебе могли напеть. Только отношения тесной дружбы и моей неиссякаемой благодарности ей, как человеку деятельно-доброй души.

– Думаешь, я ревную? Ты как был, так и остаёшься свободным от меня во всём.

– А если я не хочу быть от тебя свободным, куколка моя… – прошептал он нежно, гладя её нарядное небесное платье, столь похожее на мамино, которое она раскурочила в детстве. На белоснежном чехле струилась и трепетала прозрачная бледно-изумрудная ткань. Нереально тонкая как дымка, а в ней проступали цветы, вышитые ею в те счастливые утренние часы, когда она приходила из хрустальной пирамиды в свой кристалл, наполненная страстью Рудольфа, ещё несущая внутри и снаружи на своей коже вибрацию счастья, которую передавала цветам, их алым лепесткам, оживляя и их. И сейчас в пасмурной каморе Реги-Мона они несли в себе пульсацию той любви.

– Родная моя, куколка моя…

– Не смей называть меня куклой! – прикрикнула Нэя. И он смолк, не поняв её гнева. В отличие от неё, не привыкшей и не умеющей пить, быстро опьяневшей, он был бодр и ясен умом. По крайней мере, на вид. Шрам, пересекающий щёку и уходящий к виску, слегка деформировал лицо, и один глаз казался слегка прищуренным, будто Реги-Мон подмигивал или усмехался над нею. Но это было не так. Хотя и раздражало, мешало его серьёзному восприятию. Чужой человек обнимал её, не тот, её мечта, с которому она так и не призналась в юности ни в чём. А сам он не воспринимал её как девушку, с которой возможно сближение по целому ряду причин. А могли бы они жить с ним счастливо и мирно. Растить уже родившихся детей. Или нет? Кто теперь ответит на все вопросы? Нелепые и бессмысленные. Вкусив любви первого мужчины, Реги-Мона, она уже никогда не полюбила бы Рудольфа, кем он там ни будь, пришельцем со звёзд или демоном подземелий. А уж Реги-Мон в те времена ковал железо пока горячо, и девушку, влюблённую в себя, томить бы не стал и сам бы не томился зря. И Нэя играла в свои странные внутренние игры, решая, полюбила бы или нет Рудольфа, если бы Реги-Мон был более решителен? Ведь в таком случае она уже никогда бы не взглянула в глаза пришельца настолько пристально и не упала бы в глубину его зовущих глаз… Только вряд ли Реги-Мон стал бы той оградой для неё, за которую Рудольф бы не сунулся. Разве мог Реги- Мон быть ему соперником? Он всего лишь проявил бы своё устремление более прямолинейно и откровенно, задвинув Реги-Мона далеко за край собственного зрения, как проделал это некогда с женихом бедняжки Асии из того самого окраинного городка, где жила его дочь Икринка с дедом и бабкой. Та Асия тоже сбежала от него, как постоянно стремилась сбежать Гелия, как сумела сбежать она сама, Нэя. Почему от него все стремились убежать, даже видя его безусловное превосходство во всех смыслах с теми, кто обитали здесь? У каждой женщины была своя на то причина. И в то же время причина была одна и та же. Он сам и его поведение. Он властно привязывал, заставлял болтаться пойманную душу рядом, а сам жил так, будто рядом нет никого.

У Нэи заныл низ живота, померкла действительность вокруг неё, так непереносимо захотелось ей очутиться рядом с Рудольфом. Так больно ей стало. Где? Везде. В самой сердцевине её существа застонало беззвучное горе, протянуло щупальца в её кровоток, омыло все органы. И из этой боли соткался бандит, крадущийся за нею по дорожкам старого засыхающего парка. Он выкрал бы её по любому. Он следил давно, придумал тогда, что по найму Тон-Ата, а сам имел на неё заказ. Он хватал девушек на улице, затаскивал в машину, имея силищу зверя, и продавал тем, кому надо. Так он поступил и с Элей. Выкрал, но отчего-то не пожелал расстаться, женился на ней. А Рудольф? Ему была нужна именно она или всё равно кто? Нелепая игра с самой собою терзала её опьяневшую душу, а через душу и тело. И она как в спасение от боли настоящего окунулась ещё глубже в своё прошлое, где ошарашено и восхищённо смотрели на неё глаза Рудольфа, загадочного человека, свалившегося со своих стерильных звёзд в их пропитанный пороками мир. И как быстро эти пороки пропитали его. Но тогда, Нэя помнила, как ещё нескладны были его речи, как искренни объяснения, и какой мальчишеской была, в сущности, и его любовь.

«Он заявил о своём пришествии в мир»

Постель Реги-Мона была не особенно и свежей. Видимо, он не планировал везти сюда невесту, купившую его, и думал, что их совместная жизнь начнётся только в новоприобретённом доме Нэи. Да и смешно бы было оформлять такой закут, заляпанный красками и заваленный изделиями неряшливого творца Реги-Мона, пунцовым бельём для новобрачных с сидящей поверх куклой, – на удачу. Правда, рядом на чурбачке стояла круглая и обширная стеклянная ваза с обильным алым букетом, поставленная заботливой Ифисой. Нэя осторожно провела рукой по жалкой и обтрёпанной подушке, хотя и спрятанной в расшитый чехол. Добрая Ифиса пыталась замаскировать вопиющую несостоятельность жениха, но и это не помогло. Привередливая невеста приоткрыла край тощего пледа. Как часто он и менял бельё? Хотя сам Реги-Мон был свеж и чистоплотен всегда, несмотря на свои шрамы, седину и частое подпитие. Он нравился ещё многим и многим. И даже женщины состоятельные не были для него особой проблемой. Тогда почему он согласился? Уж такая ли и большая корысть её дом, пусть и в лесном комфортном посёлке? Нэя-то точно не входила в число состоятельных дам. Ведь то, что обещал ей Рудольф, она же гордо откинула, решив уйти только со своим добром, потихонечку накопленным за два года в ЦЭССЭИ. У неё, помимо денег, было много, очень много камушков, Рудольф никогда их не контролировал, как и саму Нэю. Она же продавала их в столице и откладывала деньги, не только и те крохи за сшитые наряды для изысканных модниц. Какая-то расчётливая и корыстная, ничему не верящая частичка её души одна и трудилась для печального будущего, не веря ничему хорошему, в то время как вся остальная душа, её основная и подавляющая часть, гуляла на пиру счастливой и привольной жизни, не заглядывая вдаль, не загадывая далеко. И летая в мирах счастливых и изумительных, не смотрела вниз никогда. И вот куда пришлось ей спуститься.

Но бедность Реги- Мона, очевидно безысходная, не унижала его ничуть, не отбрасывала гиблую тень на его облик, не утративший достоинства. Зелёная рубашка, сшитая Нэей же на скорую руку по мерке Реги-Мона, оттеняла его мягко-смуглую крепкую и совсем молодую шею. Нэя благодарно прикоснулась к его шее губами. Чужой запах не был ей неприятен. Он имел в себе тот оттенок, что был знаком с детства. Дух свежего ветра от лугов с лиловой травой, запах чего-то вкусного. Реги-Мон при том, что жизнь его была основательно перекошена, обладал внутренней широтой и светом души. Как та утренняя даль из детства, никогда не несущая в себе угроз и опасных неожиданностей. Он был весь как на ладони – на её ладони. Нэя лизнула его на вкус. Вкус был солоноватый. Он счастливо засмеялся. Его ласки были нежны, слова прекрасны. Реги-Мон был утончённым и опытным соблазнителем, но в нём совсем не было страстного нетерпения, к которому она привыкла со стороны Рудольфа, не было и его силы, когда Рудольф поднимал её как не имеющую веса вообще, и у неё отключалось восприятие реальности. Реги-Мон был совсем другой. Вкрадчивый и постепенный, шепчущий и убаюкивающий. Или от усталости, от нервного перенапряжения хотелось Нэе так спать сейчас? Да и переживания длинного необычного обряда, всего дня целиком давали о себе знать. Что она творит? Ни Ифиса, ни Реги-Мон ничего не знали, не догадывались о её положении, но она-то, зная, выпила вина. Чтобы забыться, чтобы не очнуться не ко времени, не закричать от своего горя. В Храме она сомлела, и Реги-Мон держал её в полубессознательном состоянии почти весь ритуал. Наверное, он думал, так и бывает с девушками под воздействием вдыхания дыма от волшебного огня и таинственных трав, сгорающих в зелёном пламени.

Разомлев от ласк Реги-Мона, она вдруг ужаснулась тому, что уже лежит на чужой постели, жёсткой, пропитанной чужим запахом. Было в его касаниях и что-то, напомнившее Тон-Ата, погружающих в тихую дрёму, но и что-то иное, сугубо мужское, не столь яростно выраженное как у Рудольфа, но всё же рождающее отклик. Она поразилась вдруг тому, что уже лежит без платья, которое и не помнила, когда сняла, или он снял так незаметно? И тому, какие чужие и немилые губы шарят там, где имел пожизненные права владения только Рудольф. Её рука нащупала седой жёсткий ворс головы, кудри были сострижены под корень, (и у этого тоже!). И страшный мираж «Ночной Лианы» накрыл Нэю. Как и там она в ужасе забилась и закричала истошно. Но Реги-Мон и не собирался брать её силой. Он испуганно сел рядом. Нэя, вырвавшись, тоже села, закрыв скомканной простынёй полную грудь, стыдясь её, и заплакала навзрыд. Поняв отчётливо и трезво, что если это произойдёт сейчас с Реги-Моном, то пути возврата к Рудольфу будут ей закрыты. А так у неё оставалась надежда. Почему-то она знала, что Рудольф сразу поймёт, если она ему изменит, и почему-то она понимала, что он продолжает любить её до сих пор. И ей надо только подождать, научиться терпению. Зачем? Для чего? Она не знала, но чувствовала, что нельзя ей падать на дно, куда толкнул её Рудольф, а надо цепляться за малейшие выступы, ломая ногти и царапая руки, но не падать, ибо Реги-Мон это дно. Для Рудольфа не имел значения её сегодняшний ритуал в Храме Надмирного Света. Это был не его Свет, не его Храм. А её любовь должна принадлежать только ему. Это имело для него значение.

Реги-Мон не был бы другом Нэиля, будь он иным. Он всё понял. Он вздохнул, погладил её плечи, бережно охватил почти братской лаской и всё же не удержался, обнял за живот. И тогда ребёнок стал толкаться изнутри. Реги-Мон замер вместе с Нэей. Так, сообща замерев, они и сидели какое-то время. Первое движение маленького эмбриона, уже отвергнутого матерью, и отцом тоже. И почему его, пока ещё робкие и мягкие, первые толчки произошли впервые в чужом убогом помещении от ласки ненужного Нэе жениха – мужа?

– Так ты понесла от того? – спросил Реги-Мон без всякого, казалось, чувства. – А он не хочет ребёнка?

Нэя ничего не отвечала. Она не знала, что ответить. Хотел или не хотел её ребёнка Рудольф. Он же так ничего ей и не сказал. То есть она ничего ему не сказала.

– Он хотел его отнять у меня после того, как он родится, – ответила она, – поэтому всё так поспешно и вышло.

Реги-Мон подал ей её великолепное платье, словно был её слугой, бережно и почтительно.

– Сегодня к нему пришла душа и сообщила тебе об этом, – сказал Реги-Мон. – А до прихода души он был всего лишь твоей частью, органической и только.

«А я, скотина, напоила себя заодно и с этой бедной маленькой частью, и душа вошла в пьяный храм, перекошенный и мрачный, населённый пьяными призраками», – так думала Нэя, – «и как должно быть ей, душе моего будущего мальчика, там страшно».

– Я не брошу тебя, не думай, – сказал Реги-Мон. – Конечно, мне обидно, что ты не поверила в меня и скрыла своё положение. Ты думала, что я откажусь? Наверное, я и обязан, – продолжал он задумчиво, натягивая свою зелёную рубашку и путаясь в её длинных рукавах, куда вначале пихал свою крупную голову, вызывая смех Нэи, мало уместный в такой ситуации. – Я обязан заботиться о чужих детях, раз бросал своих собственных. Не желал нести за них ответственность. Где они? Кто их отец? Эх, Нэя, моя куколка, да знала бы ты, сколько в моей душе тяжёлых камней, которые я таскаю в себе. Ты бы поняла, как легка и светла твоя душа. И каждый такой камень – мой прошлый проступок. Не всегда и вызван он был злым или пакостным умыслом. Нет. Всегда сладким чувством, любовью к девушке… А она, видишь ли, оказалась бедной, неподходящей моим родителям… После того я и утратил то, что и называют камертоном души. Хрипел, сипел, а думал, что пел. Безвкусный человек, одним словом. – Он задумался, и опьянение начисто сошло с него, если ещё и оставалось частично.

– Поеду пока к себе, – сказала Нэя, – в свой кристалл.

– Кристалл? Это что?

– Мой дом там. Настоящий дворец. У него прозрачные стены. Но прозрачны они только изнутри. А снаружи они как зеркальный экран. Отражают лес и цветники, которые вокруг. Там же мой Дом Моды. Был, – спохватилась она. Никому и ничего она не сказала в сиреневом кристалле о своём замысле побега. Там продолжалась привычная суета, ворчливые утренние перебранки швей, зычный голос Эли звенел и отражался от прозрачного купола зала показов. Нэя страдала, предвидя их потрясение, когда их всех за ненадобностью отправят за стены. И какой скандал выйдет, когда все заказчицы узнают о её исчезновении. А Рудольф точно всех вышвырнет. И немедленно. Зачем они ему без Нэи? Здание же принадлежало «Лабиринту» и было на балансе «Лабиринта». Проект-игра подошёл к концу. Кто мог и предвидеть подобный конец?

Короткое ночное путешествие и длинные разговоры

По просьбе Реги-Мона Ифиса, по счастью задержавшаяся в Творческом Центре в одной из развесёлых компаний, повезла Нэю до стен ЦЭССЭИ на маленькой своей машине. Она удивительно ловко ориентировалась среди петляющих дорог и ни разу не спросила Нэю о маршруте, что наводило на странные размышления. Обычно тем водителям, кто был незнаком с наличием ЦЭССЭИ, запрятанного в густом лесном массиве, долго приходилось блуждать в его поисках при отсутствии нужных указателей, но Ифиса ехала так, будто и не раз там бывала. Спрашивать её об этом Нэе не хотелось.

– А ну-ка! Предъяви добрым дядям свой пропуск! – Они подъехали к пункту хмурой охраны на лесной дороге. И об этом Ифиса знала! – Да я бесчисленное число раз ездила и другими дорогами, где и нет никакой охраны, – пояснила она охранникам. – К вашему «Лучшему городу континента» с любой столичной окраины без проблем можно подъехать. Нашли что охранять! Пустой лес! – и она хохотала как девчонка, чем вызвала их ответные улыбки. Им было скучно.

– Вылезай! Мы угостим тебя на славу, пышечка! Чего ты нашла в своих сухарях, иссушенных высшими поисками? От старости и смерти их учёность не спасёт, чего ради и разбухать от познаний?

– Так они сухари или разбухшие? – уточняла Ифиса. Она была весела настолько, словно её собственный ритуал состоялся сегодня в Храме Надмирного Света.

– Мозги у них огромные, а сердца-то засохшие! – нашёлся парень-охранник, открывая им проезд. В чём была причина радости Ифисы, если ещё и учесть, что Реги-Мон входил в число её прошлых интимных друзей? Нэе вдруг пришла в голову мысль о том, что Ифиса довольна сейчас тем, что в жизни Нэи случился провал. Нэя выпала из «Садов счастливчиков», по терминологии Ифисы, и теперь ничем не отличается от них всех. Такое открытие не вызвало в ней никаких чувств, ни плохих, ни хороших. Какая теперь ей разница, что и о чём думает Ифиса.

– Ты сильная женщина, – прервала молчание Ифиса, – ты единственная сумела отшвырнуть его от себя. А этого не сумела даже Гелия, не любя его. – И Нэя не могла ей сказать о том, что Гелию не отпускал он сам, а её, Нэю, отшвырнул без сожаления. И даже был не против того, что она займётся тем самым ремеслом, в котором и была специалистом Ифиса. Но после рождения ребёнка. Вот такой была его любовь. Нэя глотала слёзы. Были ли слёзы пьяными или их истечение не зависело от принятой, совсем и крошечной дозы дорогого аристократического вина, подарка Ифисы им с Реги-Моном? Ифиса ещё намекала, каким сладостным будет их первый уединённый вечер после ритуала в Храме Надмирного Света. Реги-Мон красавец, пусть и подпорченный, искусник, каких встретишь одного за десятилетие. И то, если повезёт. А она, Нэя, красавица и бывшая гордость их театрального училища, из которого сбежала, а зря! Даже жрец сказал Ифисе: «Как давно я не радовал свои старые глаза подобной красочной парой!» Ну, а шрам Реги-Мона ничто в сравнении с тем, какой он мужчина!

И Нэя не могла понять, где лесть Ифисы переходила в правду. Но то, что мужественный Реги-Мон был сегодня хорош, она согласилась. О себе ей судить было трудно.

– Что стало с тою Анит? Она где?

– Анит? Чего о ней помнить? Не стоит она того, чтобы о ней ещё и вспоминать.

Но Нэя потребовала рассказать о дальнейшей участи маленькой и печальной акробатки.

– По моей протекции она поступила в кочевой театр. Разъезжает теперь по всему континенту. Она не ты. Она девушка лёгкая, как пушинка. Лёгкая на подъём, лёгкая и на прочие чувства. Сдунут её с ладони, так она и дальше полетела, на кого-то села. Такие как она никого и ничем не нагружают, легко живут и легко умирают. Как я узнала, она уже сошлась с одним молодым акробатом. Вместе потрясают не забалованную, провинциальную публику своими номерами. А ведь она украла твою чудесную диадему. Украшает ею свою рыжую гриву. Она же не думала, что я приеду на одно из выступлений, пока их балаган был недалеко от столицы. Я как увидела на ней твою драгоценность, дар речи потеряла. «А что», – говорит, – «особенного? У неё и добра и счастья навалом, а у меня ничего нет». Я хотела отнять, а потом подумала, да ведь она права. У тебя всего вдоволь, а у неё-то что? Пусть уж поиграет в синие те камушки. Или тебе жалко?

– Нет. Я уж и забыла о той вещичке. Пусть радуется. Актрисам нужны красивые украшения.

– Ну вот! Я так и подумала. Я ей сказала, надо было попросить, Нэя бы отдала. А воровать нехорошо. Опасно даже, коснись кого другого, так в тюрьму бы запихали. Она, видишь ли, привыкла обворовывать своего прежнего хозяина, копила себе на побег и будущую вольную жизнь. Надо ли тебе пояснять, где она обитала до того, как я её спасла? Не стоит, считаю. Вот она и приобрела себе привычку хватать то, что плохо спрятано. Да и меня напоследок обворовала, хотя и чуточку лишь прихватила, если честно. Я её простила. Пожалуй, это её единственный недостаток. Благоприобретённый, то есть худо приобретённый. А так, по главному счёту, Анит – женщина редкостной доброты и таланта.

– Реги-Мон её помнит, как думаешь?

– А чего ему её помнить? Разве он ради наполнения своей памяти с нею развлекался? Кто помнит о таких девушках, как бедная моя Уничка? Любит-то он тебя. Но что есть Реги-Мон для тебя? Он для тебя та же Уничка, только мужского пола. Так, временное нечто. На тебя обратили внимание! Один не просто высокопоставленный человек, аристократ по происхождению, как ты сама. Я его знаю ещё по временам своей жизни с Ал-Физом там, куда нет доступа большинству. В том числе и твоему Рудольфу до него не дотянуться. Он ищет себе пригожую спутницу и развитую собеседницу для одиноких и тоскливых вечеров в своём павильоне для отдыха в бесподобной реликтовой роще. Стены того павильона играют синими и золотистыми бликами натурального отделочного камня, а в цветные окна влетают, когда их открывают, милые бабочки. Тебе это ничего не напоминает? Одна из архитектурных диковинок, выстроенных некогда твоим родителем. Тот человек, о ком я тебе и толкую, купил часть вашей усадьбы по случаю. Только у моего Ал-Физа архитектурные шедевры и круче в его усадьбе. Ал-Физ знал толк в настоящей красоте. На склоне лет Ал-Физ утратил жадность и влечение к утехам. Впал в тоску неизлечимую. Поэтому я не думаю, что смерть была ему страшна. Он, мне кажется, хотел умереть. Он давно жил без радости, что пытался скрывать от всех, гордец невероятный. И тот, кто устроил ему преждевременную кончину, сделал ему благо. Иначе, он превратился бы в скором времени в угасающий остов, всем тягостный и ненужный. Увы! Не любя свою жену, он не мог рассчитывать на её сострадание к себе. Только на купленную заботу какой-нибудь бессловесной сиделки. Но я отвлеклась. Ты, Нэюшка, никогда не смотришь и не смотрела по сторонам, а тебя замечали непростые люди. Замечали и не забывали потом. Тогда в «Ночной Лиане», когда я набивала свою сумку яствами, помнишь? Вот умора была! Один человек тебя заприметил и лишился сна после.

И опять Чапос…

– Чапос? – вяло переспросила Нэя.

Ифиса была заметно удивлена. – Однако… – отозвалась она после некоторого молчания. – Ты почти провидица. Но не в том смысле, что Чапос – эта рептилия с туловищем быка мог быть той кандидатурой, которую я тебе и предлагаю. Да ты что! Неужели я настолько мало тебя люблю? О нет, моя радость! А вот по поводу усадьбы твоего отца, действительно, любопытная история. Неясно кто, но кто-то продал Чапосу небольшую часть той усадьбы. Ему уж никак не разрешили бы там обитать, какими деньгами он бы ни владел. А вот стать продавцом-посредником уникальной недвижимости, это другое дело. Я так ему и говорила: «Только женившись на аристократке – вдове ты сможешь попасть в сословие избранных. Найди себе совсем древнюю старушку, женись, а там и заселишься». Да куда там! «Я», – сказал он, – «женюсь на неповторимой красавице – настоящей наследнице этих мест. Я буду не я, если не выкуплю все части разорванного некогда огромного имения». «Мечтатель»! – так я рассмеялась ему в лицо. – «Она никогда не войдёт с тобою в Храм Надмирного Света». А он: «Войдёт, никуда не денется»! Я ведь и не знала, Нэюшка, как богат и влиятелен был твой род. Ваши владения продавали по частям, а и те части покупали только непростые люди. Например, Ал-Физ когда-то был намного беднее.

– Безумец! – прошептала Нэя.

– Ну да, кто этого не знает? У Чапоса давно что-то не то с головой. А этот аристократ, о ком наша с тобою речь, долго уламывал Чапоса продать ему дом с парком. Чапос ни в какую. Тогда он что-то такое пошептал Чапосу на ушко. Чапос побелел, как инеем покрылся! После этого аристократ без проблем и купил дом с парком у Чапоса.

– И что же он ему пошептал?

– Я спросила, и он не стал увиливать. Дела давние уже. Он дал понять Чапосу, что ему известен убийца настоящего хозяина усадьбы.

– А почему Чапос испугался?

– Ты не поняла? Чапос и был наёмником, лишившим твоего отца жизни.

Нэя долгое время не могла прийти в себя. Но услышанное и зловещее уже не могло ничего добавить к облику того самого существа, который по любому был для неё чёрен как сажа. Как ни крась чёрное чёрным, он уже не станет чернее.

– А тот человек отлично знал всё ваше семейство и тебя помнил совсем крошкой. Встретил он меня как-то и завёл о тебе расспрос. Конечно, он не красавец, как твой Рудольф, но ты, я думаю, уже насытилась его любовью по самое горлышко. Нет? Не думаю, что Реги-Мон будет противиться. Он, Реги-Мон, человек не стандартных убеждений и понимает, что по общепринятому нравственному кодексу живут только простаки и бедняки, а ты – совершенство во всём. Совершенная женщина не может принадлежать одному мужчине, если он её не заслуживает своим положением. Вот был бы он в Коллегии Управителей, тогда другое дело. Но где эта Коллегия, а где Реги –Мон с его пустыми углами в наёмном жилье и свисающей со стен паутиной бедности? Конечно, верности аристократа я тебе не гарантирую, но всё в твоих руках. Он не любит потаскух и женщин необразованных и грубых. Он эстет. И ты эстетка. Вам и будет чем заняться. Может, месяц. Может, год. Как и узнаешь, пока не вкусишь сама. Может, и через сутки ты сбежишь, не в том же и суть! Ты теперь вольная женщина. Я, если честно, так бы и сделала. Сбежала бы от такого через сутки. Всё же, он серый и нудный, хотя умён и влиятелен, – тут Ифиса засмеялась.

– Чему веселишься? – спросила Нэя, больно задетая тем, что Ифиса стала вдобавок ко всему и сводней.

– Да так. Когда он говорит, то кажется, что его трубный голос исходит из его горбатого носа. Но вдруг тебе придётся по нраву?

– Нашла, кем порадовать! Тебе не подходит, а уж мне так и быть сойдёт?

– Ты жила даже со стариком целых семь лет. А он, по крайней мере, не старый. К тому же ты не юная капризница, чтобы перебирать тех, кто положил на тебя глаз. Да я бы, может, преодолела и гораздо более сильную антипатию, коснись меня своим глазом такой-то верховный житель! Моё молодое время, к сожалению, безвозвратно ушло. Мне остались на закуску только роскошествующие торгаши, да прочий бюрократический второй-третий сорт. А этот господин весьма тонок в обращении с женщинами, изыскан в манерах, а уж внешность мужчины только для глупых девчонок и имеет значение. – Ифиса противоречила себе самой, но таков был тип её мышления, – не логичный, часто путанный, противоречивый, из чего вытекал и стиль её жизни. Ифису то возносило ввысь, то ударяло оземь. А она не ценила особо-то временного преуспеяния, как и не впадала в глубокое уныние надолго, если что-то теряла.

– Хотя если раздумчиво подойти к сложившейся ситуации, может, Чапос-то и лучшим был бы выбором, чем Регимоша. Как хищная большая птица, крыльями своими мощными закрыл бы тебя от всяких напастей, как птичку певчую… Добросердечная ты, тихая и доверчивая как ребёнок…

– Закрыл бы, так и задохнулась бы под его нависшей тенью. Даже Элю чирикать отучил. Только теперь она и отошла от его забот.

– Так к Эле какое ж и могло быть отношение, кроме как обуздывать её глупый и ущербный нрав. Он умён, психологичен и ко всякой женщине подход имеет. Ты же не тупоумная лакомка Эля, чтобы ценить только мускульные и прочие чисто-физиологические красоты. Ты должна, наконец, стать практичной и расчётливой к уже имеющимся способностям камуфляжа неприглядных инстинктов культурно-расшитыми оболочками. Твоя бабушка, насколько мне известно, была отличным педагогом по этой части? – Житейский цинизм Ифисы, вольной «жрицы любви», был эхом на размышления самой Нэи, режущим душу нестерпимым передразниванием. «Искусница» – сколько жестокой насмешки вложил Рудольф в хорошее слово, давая ей понять, кто она и какова её дальнейшая судьба.

Воздушная сиреневая бабочка из, как будто и не существовавшего никогда, детства впорхнула в её сумрачное перекошенное и утратившее горизонт пространство души и упала обжигающей искрой куда-то во тьму. Прийти позорной скиталицей – «искусницей» даже на сутки, как сказала Ифиса, в чистые и невероятные места утраченного детства, похищенные, разорённые, проданные и перепроданные чужаками и таким же чужакам? Было невозможно, как невозможно было ей умереть сейчас. Нэя воспринимала речи Ифисы, как фоновое шумовое наполнение окружающего разлада, чем стала её жизнь.

Эйфория Ифисы, почуявшей свою выгоду

– И, кстати, почему так быстро вы и натешились с Реги-Моном? Я уж думала, вам не только ночи, но и следующего дня не хватит.

– Я устала. Хочу отдохнуть. Мне плохо. – Нэя легла на заднее сидение, закрыла глаза.

– И он так просто отпустил тебя? И это он? Реги-Мон горяч и нежен. Ты ни разу не пожалеешь о своём выборе. Ты забудешь своего прекрасного оборотня из подземелий. Ты думаешь, я не знаю, что он вовсе и не человек? Счастье, что твоя душа устояла и не слетела со своей оси в пропасть. А было это более чем и реально.

– Я чувствую, если он узнает про Реги-Мона, он его убьёт.

– Сам же отбросил тебя и убьёт? Где же логика?

– А у тебя в голове есть логика? И не ночевала даже никогда.

– Так я женщина.

– Он вовсе не хотел, чтобы я покинула ЦЭССЭИ.

– Тогда он ненормальный! Почему ты этого не понимала? Если сам не знает, чего хочет…

И эта о том же! – Ифиса, – сказала Нэя, – я знаю, что ты притворяешься, играя в неосведомлённость по поводу того, кто такой Рудольф или твой Франк с Арсением заодно. Я тоже притворяюсь, будто верю в твоё незнание. Эти люди – пришельцы живут в чужом для себя мире. У них у всех здесь случаются психические сдвиги, они бывают странными просто потому, что на них воздействует здесь множество факторов неродной среды. И он сам себе не рад временами… Он всего лишь хотел паузы в наших отношениях, одиночества…так легче приходить в норму… а я… не выдержала. Я должна думать о себе сама, я не ребёнок давно… а мой ребёнок скоро родится и должен иметь законного отца. Я говорила, ребёнка могут отобрать сразу же, как он родится, если мужа у меня не будет. А он: я сам его заберу. Он намерен его отобрать сам! У меня! Он уже разделил меня и себя! Мы не семья!

– Откуда он узнает, где ты спрячешься? В прошлый же раз не нашёл. И теперь не найдёт. Он не небесный же дух, чтобы провидеть всю планету сверху. Думаю, из загадочных подземелий обзор весьма и ограничен? Ты же там была? Там как? Роскошно? Как и наверху в их «Зеркальном Лабиринте»? Или страшно?

– Ты была разве в «Лабиринте»? В ЦЭССЭИ?

– Да где я и не была, Нэюшка! Поживи с моё, да такой скиталицей, не то ещё и увидишь.

– Скажи, Ифиса, в чём разница между Азирой и тобой?

– Ты меня хочешь оскорбить? Я надеюсь, что нет. А разница в том, что у неё была грязная и неотменяемая работа. Позорная, но профессия. А у меня – искусство, а искусство, как ты понимаешь, не бывает без свободы полёта. И искусство не может быть профессией никогда. Иначе оно перестаёт им и быть. Ремесло это другое. Можно быть и безупречным ремесленником. Даже обязан человек ремесла быть безупречным в своём ремесле. А художник может и не быть безупречным. Искусство подлинное вообще не подлежит оценке с точки зрения профессионального ремесла. Ремесленник уже не может быть художником. Ты понимаешь это? Художник творит из тончайшей субстанции своей души, буквально отдавая часть своей бессмертной субстанции. А мастеровой, он делает всё руками из грубого материального вещества, и душа его может в это время спать под сонной плёнкой тусклой реальности и носа наружу не высовывать. Ну, если он у души есть, нос то есть. Я была, надеюсь и осталась, хотя в ином слое жизни уже, украшением нудного быта того, кому дарила и дарю своё искусство, но и соответственно сама выбирала и выбираю того, кто становится и моим украшением. А украшения я люблю дорогие.

– Но твой новый друг художник беден.

– Он лишь моя отдушина, Нэюшка. Баловство и отдых от подлинного творчества. От серьёзного искусства. Бывает ведь так. Пишешь, сочиняешь, душа утомляется. Ну, и позволишь затейливый завиток для расслабления руки. Игра.

– Почему тогда в «Ночной Лиане» ты была такая потерянная, на себя не похожая? Что у тебя произошло?

– Ах, Нэюшка. Когда-нибудь я и расскажу тебе грустную повесть своей жизни. Но вкратце, – я несла траур по своей прошлой и навсегда уже облетевшей невозвратно молодости. Я утратила того, кто нёс в себе память о моей ослепительной молодости, о сказочной нашей любви, его и моей. Я утратила надежду на то, что моя дочь, которую я и не знала и не знаю, станет счастливее, чем я. Ал-Физ умер, дочь где-то сгинула, он отринул её, выгнал куда-то, сама понимаешь за что. За что и страдают глупые и доверчивые девчонки? Остались, правда, ещё два сына. Но я только говорю «сын». Сыны-то они не мне, а жене того, кого уж нет.

– Как грустно, Ифиса!

– Вот я и окуклилась в своём горе. Но прошло время, из пожухлого кокона выползла осенняя бабочка. Конечно, летать ей недолго. Её вскоре смоет ненастьем, размоет дождями красочный узор её крыльев, более скромный, конечно, чем летний, но тоже изысканный. А потом неумолимый каток времени спрессует и похоронит её в потемневшем слое опавшей листвы. Вот она, метафора моего существования! Но пока этот миг порхания мой, Нэюшка. Учись не тосковать по тому, что не властна ты изменить. И улыбайся как прежде своими милыми, красивыми, как и всё в тебе, губками. Даже мне хочется временами к ним прижаться. Так ты добра и приветлива. Не подумай, чего дурного, я говорю как мать. Я ведь старше даже твоего оборотня – искусителя.

– Нет никаких оборотней. Это же выдумки тёмных людей. Ты образованный человек, а веришь в такую галиматью?

– Как и сказать. Но летающие сферы в горах и загадочные люди подземелий вовсе не выдумки. Ну, не хочешь говорить и не надо. Может, и нельзя тебе. Может, и тяжело тебе. Отдохни, моя девочка, и успокойся. Ты не одна, пусть и в суровом, а всё же белом свете. Будем с тобою поддерживать друг друга. А то я так устала от своего одиночества. Ну, наконец-то, мы у этой якобы непроницаемой стены! Кому очень хочется, всегда туда проберутся! А как же ловко запрятали этот «Лучший город континента» и в такой глуши по виду. Даже не знаю, сумею ли я назад добраться на своей бедной машинке? Чинить её надо, а денег нет. Может, оставлю её снаружи для того, чтобы она остыла несколько, а сама переночую у тебя? Заодно и посмотрю твою «Мечту», пусть мечту и закатывающуюся уже в невозвратность.

Тут был намёк на то, чтобы Нэя расщедрилась за услугу доставки себя к стенам города. Поскольку Ифиса отлично знала, что никто ночью без специального и заранее заказанного пропуска, оформленного специальными же охранными структурами, её сюда не пропустит. У Нэи не было таких полномочий. А возможно, Ифиса думала, что Нэя тут такая же особенная, как и сам Рудольф, Арсений или доктор Франк, для которых проблем подобного рода не существовало никогда. Нэя без слов, на которые сил уже не было, достала деньги из сумочки и протянула Ифисе.

– И то, зачем мне причинять себе и тебе такое неудобство, – Ифиса, очень довольная, взяла деньги с не отменяемым изяществом. – Ещё не хватало мне встретиться с поганкой Элей, да вести с нею любезные разговоры. Уж точно ей пришлось бы налаживать мне удобную постель и завтрак утром. Не ты же стала бы столь неподобающе суетиться. Да и чего я ночью в этой «Мечте» увижу? А утром рабочая суета начнётся, тебе не до гостей будет. А я тут знаю на окраине столицы одну круглосуточную ремонтную мастерскую для машин. Туда и дотяну как-нибудь.

– Ты же совсем недавно отдавала машину для ремонта, – вяло отозвалась Нэя, сразу же поняв, что в тот холодный день Ифиса солгала о неполадках с машиной. Не хотела себя напрягать. Попросту наплевала на возникшие проблемы якобы драгоценной подруги.

– Так старая же. Рухлядь, подаренная ещё Ал-Физом. Теперь-то кто и чего мне подарит?

– Что же он дарил тебе такую рухлядь?

– Дарил новую машину. Да заездила я её. А тебе, как я вижу, и рухляди никто не подарил.

– Я не умею водить машину.

– Проблема что ли научиться?

– У меня никогда не было нужды в этом. У меня всегда была возможность пользоваться лучшими машинами ЦЭССЭИ с профессиональными водителями.

– Видишь, как глупо уповать на то, что свалившееся счастье будет вечным, – вздохнула Ифиса. – Но так случилось вовсе не по причине твоей глупости, а по причине твоей доверчивости, осмеиваемой грубыми низменными людьми. Чистая ты душа! Я сама такая же. Тебя берегли и лелеяли в семье, тебя сказочно баловал Тон-Ат, тоже пряча от настоящей жизни. Потом ты шила в столичном салоне, отгородившись от грязной толкотни шелками и прочей текстильной роскошью, полностью уйдя в изобретательство прекрасных одежд. Ты не знаешь людей. Ты даже свою прошлую хозяйку считала мерзавкой, а она всего лишь скудоумная, но вполне себе душевная тётка, дрожащая перед жизнью и зацепившаяся за твой талант как за рукав самого Надмирного Отца. Она пылинки с тебя сдувала, боясь, что ты её покинешь. Платила тебе больше, чем даже могла. Ты же в других салонах никогда не работала, настоящей бедности и безнадёги не ведала, как большинство вокруг. Откуда бы ты набралась пошлого житейского опыта?

– Я давно уже её простила, – перебила Нэя, – когда поняла, как непросто женщине одной заниматься самостоятельной профессиональной деятельностью. Да и не смогла бы я даже в таком особом, вроде бы правильно организованном, только очень непростом городе продержаться без покровительства и защиты. И тебе я благодарна за твою родную поддержку.

– Конечно, я всякому подарок судьбы, когда ценный, когда пустячок, а всегда от души. Тебе кто угодно это скажет при условии, что этот человек наделён благодарностью. Мне без искреннего общения и деятельной доброты жить тошно.

– Кто научил тебя быть доброй? – спросила Нэя, – Если вокруг корыстные, равнодушные, да и просто злые люди?

– Я ведь при живых родителях, можно сказать, сиротой росла. Бабушка была у меня душевная, потому что талантливая. А потом уже, в имении Ал-Физа, дали мне служанку – тоже талантливую душой женщину, заменившую мне мать. Талант не живёт в злой душе, чтобы ни болтали иные. Талант от зла задыхается как от яда. Разумеется, талантливый человек тоже не безупречен, ведь неправедная жизнь вокруг полна грязи и жестокости, но злым он не бывает. Просто злыдни, как правило, успешно воруют открытия и изобретения настоящих талантов. Или же порабощают их себе во благо.

– Да, – согласилась Нэя, не имевшая сил даже подняться с сидения и выйти наружу.

– Как же ты пойдёшь по лесу одна? Путь-то не близкий. И что была у тебя за нужда тащиться сюда сразу же из-под горячего бока нового избранника? Я не понимаю… А если кто там за стеной во мраке прячется? Может, вернёмся? Ко мне можно, если уж ты не можешь так сразу прильнуть к другому…

– Нет. Да и не так уж длинна эта дорога, как может показаться. Я уже раз её прошла пешком, теперь оно и привычно… к тому же погода тёплая. Я пойду по самому центру шоссе, кто-нибудь обязательно остановится, а народ здесь и ночью откуда-то всегда возвращается. В тот раз я боялась и бежала по самому краю шоссе, вот меня никто и не заметил. А оказывается, многие пешком ходят, так их кто-нибудь непременно подвозит. Так уж тут заведено. Здесь не так как повсюду. Раз человек в пределах закрытого города, то он тут свой. Вот если за стеной останешься, то хоть умирай, никто не обратит внимания. А тут даже в самом лесу нет никого, кого стоило бы бояться. Тут такое слежение, можно сказать, за каждым кустом… насилие там или преступление исключаются. Прогуляюсь, мне полегчает сразу… – Нэя настолько увлеклась восхвалением ЦЭССЭИ, что напрочь забыла о собственных планах покинуть это место навсегда. Ифиса перебила её.

– По поводу насилия как-то сомнительно, что оно и тут исключается. Мне-то твои фантазии к чему? Или тут мужики не такие же, как повсюду? Затащит в машину какой-нибудь бугай, трудной работой не изжёванный, и где будет твой хвалёный контроль? Кому побежишь доказывать, что твои ноги распяли самым непотребным образом, а твоё лоно запачкали гнусной слизью? Молчать будешь! Как и все молчат. Не самый большой урон, хотя и болезненный, к чему превращать в большое позорище? Иди уж лучше по краюшку, прячась за деревьями. Всюду над нами, женщинами, глумятся как хотят, как могут в силу своей власти или наоборот, её отсутствия, когда дело заходит о защите женского достоинства. Ведь по умолчанию, никакого достоинства у женщин во мнении мужчин и нет.

– Зря я его простила! – и Нэя скрыла лицо в ладонях, не желая обнаружить перед подругой того, что она и так увидела. – Не надо никогда прощать! А что в итоге? Я опять одна перед страшной и тёмной дорогой в неизвестность!

– Я же всегда тебя учила, что я являюсь примером того, как не надо себя вести женщине талантливой и прекрасной, да и любой. Я вот тоже вечно прощала, а что в итоге? Как ты спросила у себя, я тот же вопрос задаю себе. А что именно ты ему простила? – загорелась она любопытством. – Имеешь в виду Гелию? Он же так и не оставил её тогда ради тебя… Так ведь твоя воля была с ним в ту ночь остаться… А всё же ты даже после вашего сближения сумела его отвергнуть, как бы он ни тянул своим неодолимым магнетизмом… Вот что до сих пор меня изумляет.

– А Нэиль? Ты забыла о нём? – Нэя ухватилась за давнее, чтобы скрыть то ужасное, что произошло с нею уже здесь в «Лучшем городе континента»…

– Так ведь сразу было установлено, что неизвестный бандит погубил Нэиля. Сам Ал-Физ занимался тогда тем делом. При чём же был Рудольф? Он никогда не смог бы никого убить. Я в этом уверена.

– Ты даже не представляешь, как он может быть жесток…

– Почему же? Отлично представляю. Всякий самец агрессивен, иначе какой он и самец? Средний род если. А как же он простил тебя за то, что ты жила семь лет с Тон-Атом? Вот загадка для меня…

– Да он его мужчиной никогда не считал. Даже стариком не считал, а обзывал «ветшаком», в смысле ветошь, которую даже под определение старости не подведёшь. Старик, как он считал, хоть что-то может, а «ветшак» только губами шлёпать и пола не имеет, изжил его давно. Потому и знал, что не была я женщиной Тон-Ата, а всегда принадлежала только ему одному. Он отлично это чуял, а иначе и близко бы ко мне не подошёл. У него все чувства обострены невероятно, а если он настраивается на волну человека, то и мысли его угадывает, и прошлое. А у меня перед ним вины нет. Хотя он и мог меня упрекнуть в том, чего не было. Но скорее уж, ради своего рода игры… чтобы я не слишком над ним властвовала. Он всегда боялся попасть под мою власть. А если бы ты знала, как я любила его именно в минуты его слабости передо мной, в минуты его полной открытости и предельного доверия… А все эти его дурацкие игры в какое-то сверх могущество, как же мне досаждали… – она опять захлебнулась от накатившего слёзного приступа и опять спрятала лицо в подол роскошного платья, настолько похожего на платье мамы, раскуроченное в детстве, – Что я наделала?! Надмирный Свет уж точно не простит мне, если я обману Реги-Мона! Я ведь теперь обязана быть его женой, а я не смогу!

– Не захочешь, так и не станешь ты ничьей женой. Кто только Надмирный Свет не обманывал, если иметь в виду ритуал в Храме Надмирного Света. И скажу тебе, не ритуалы Ему важны, а присутствие настоящей любви в сердце. Так ведь и Реги-Мон отлично понял, для чего тебе понадобился ритуал. Для личной защиты, чтобы не лез никто в твою жизнь, кого не приглашают. Давай вернёмся? – Ифиса погладила её по волосам, – Незачем тебе одной брести по лесу. Стены ведь не препятствие для зверья.

– Да нет там никаких зверей! Они давно убрели в глухие леса отсюда подальше, за пределы обширных озер. Не лес там, а окультуренный лесопарк. Его и подметают, как комнаты в богатых угодьях, ухаживают за посадками и цветами. Целый штат лесников и садовников, а также смотрителей за порядком. Тут таких гадов, как столичные хупы, нет. Вот был случай, одна влиятельная дама – бюрократ упала, напившись в «Ночной Лиане», прямо в лесу и валялась всю ночь в отключке. И что? Никто не покусал, не напал, не тронул, не ограбил даже.

– Нравы у вас! – покачала головой Ифиса, – Женщины валяются в таком месте на улице, наглотавшись «Матери Воды»? А говоришь, что идеальная жизнь…

– Откуда же возьмётся идеальная жизнь при подавляющем большинстве неидеальных людей?

– Воспитания не хватает. Вон в городках у аристократов всегда идеальный порядок царит, а они порой и хуже простолюдинов бывают по своей зверской природе. Может, у той особы сильный родовой охранитель, а над вашим родом довлеет нечто тяжёлое и недоброе, так что не стоит тебе рисковать ночной прогулкой по безлюдному лесу, как бы его ни подметали там, ни окультуривали. Народ там всякий обитает и больных на голову хватает. Чуть больше, чуть меньше, какая тебе-то будет разница, напади кто? А ну как прямо сейчас кто-то из учёной братии с ума сошёл? Взял клинок и пошёл с намерением убивать несовершенных в его мнении людей? Или тот же садовник или уборщик рехнулся от зависти, – другим всё, а мне лишь грязь за другими подчищать? Пойду-ка разберусь я сам с несовершенным миром, коли Надмирный Отец где-то там уснул в своей идеальной мерности? А то и юнец какой, повреждённый вполне понятным переключением в собственной органической настройке? Сколько хочешь таких случаев, а камеры ваши для слежения таких не распознают как чужаков. А озера лесные охраняются? Там береговая охрана есть? – Ифиса забалтывала, пыталась утишить спазм Нэиного страдания, хотела увезти её к себе, очевидно страшась, что подруга учинит что-нибудь над собою, окажись одна в кромешной ночи. Возьмёт, да и убредёт к ближайшему лесному озеру, чтобы бултых туда со всеми своими обидами и болью.

– Ничего более худшего уже не произойдёт, не переживай, – ответила Нэя, теплея от заботы доброй, несмотря ни на что, Ифисы.

– Как знаешь, а то случись что, я буду всю жизнь винить себя. Вот видишь, как оно всё развернулось. И оказалось, нет у тебя ни одной близкой души на свете, кроме меня. Тогда уж бери меня с собою. Как-то же возможно сюда проникнуть? Я была тут не раз и не два. У тебя здесь не самое последнее место, ты тут значимая и могла бы пригласить меня к себе в любое время.

– Всюду ты вхожа, – засомневалась Нэя. – Здесь-то кому ты гостем была? Чего в таком случае ко мне не заглянула?

Ифиса молчала, покусывая губы. Наконец ответила не без обиды, – Приглашения не было от тебя, а я не так воспитана, чтобы являться не званной гостьей.

– Обижена на меня была? Из-за Эли? Да ведь Эля тут не гостила у меня, а работала и работает как лошадь, не гляди, что хрупкая по виду.

– Кто хрупкая? Эта задастая и жилистая скотина, которой лишь не недогляду Творца прилепили женские вторичные половые признаки?

– Не злись. Я бы с радостью тебя пригласила прямо сейчас. Сама подумай, как мне самой было бы удобно. Но надо заранее оставить заявку на пропускном пункте, что я вернусь не одна. А так не пропустят тебя. Ночью только экстренные службы работают, а я не знаю, как с ними связаться…

– Да мне оно и не сдалось! – Ифиса была заметно задета, что ей не придётся осмотреть Нэины владения. – Конечно, куда мне до значимости тех особ, что роятся у тебя в твоей «Мечте»! До той же Эли куда мне! Я – твоя верная и давняя подруга, а ни разу так и не побывала у тебя в «Мечте». Вот не прощу я тебе этого вовек. И что это за службы такие, если они твоего верного друга, родного человека даже, не пропустят к тебе в гости?

– Не пропустят. Плевать им на родство и дружбу. Тут всё не так, как ты привыкла. Да и что такое эта «Мечта» теперь? Чего там смотреть? Чем восхищаться? Да и не моя она и сроду ею не была! Никакой «Мечты» совсем скоро не будет в реальности, останется лишь то, что называется «в помине». Да и то лишь для других, потому что для меня эта «Мечта» пошла прахом. Помнить о ней не буду!

Ифиса с лицедейской скорбью покивала головой, хотя и сочувствовала. И в то же время ликовала какой-то особой и подлой составляющей всякой женской души. Но в случае Ифисы, тайной соперницы когда-то, такое было и оправдано. Не была она вольна в своих чувствах настолько, чтобы болеть за провал Нэиной судьбы как истинная мать. Она же не была матерью.

– Собери все свои вещички, то, что ценно и не громоздко, а потом вызови своего водителя, скажи, что к показу готовишься столичному, чтобы успеть. Да не мне тебя учить. Приедешь в Творческий центр завтра, к вечеру поближе, а я вместе с Реги-Моном буду тебя ожидать. Мебель в твоём новом домике есть какая-никакая на первое время, – ласково и неутомимо заворковала Ифиса. – Ты хоть разжилась там имуществом? Драгоценностями, например? Не зевала, надеюсь? А мы с Реги-Моном привезём уже скоренько девочку, запасы продовольствия, и запируем на славу. Заживём! – И Нэя отметила её бодрое «заживём»! поняв, что от Ифисы ей теперь не отвязаться.

Припозднившееся прозрение

Рудольф пришёл к вечеру в сиреневый кристалл. Пройдя через закрытый вход, он столкнулся с одной из девушек-швей. Глаза у той стали круглыми и испуганными. Так же округлился и её рот. Не издав ни звука, девушка прижалась к стене. Он и прошёл мимо неё как мимо стены. Нэя отсутствовала, ни в одном из помещений «Мечты» её не оказалось. Рудольф облазил весь первый этаж и даже прошёлся по второму этажу, исключительно жилому, а не служебному, ни о чём не спрашивая у тех, кто здание населял. И они не спросили его ни о чём, давно зная, кто он и к кому пришёл. Они только рассыпались в разные стороны при виде его. Боялись или от удивления. Даже вечером этот уютный милый улей пчёлок – тружениц бодрствовал, что вызывало немалое удивление. Он прошёл в жилое помещение Нэи. Бессмысленно и долго изучал бестолковые вещички и шкатулочки, почти умиляясь пёстрой и трогательной атмосфере её жилья. Обитель говорила о её не изжитой детскости, о наивности в сочетании с тонким вкусом одновременно, если судить по тому, как она оформила своё домашнее пространство. Всюду сидели куклы. Они пялили на него свои блестящие стеклянные глаза, не лишённые выражения. Их переливчатые наряды, их причёски говорили о том, что хозяйка не чуждается в них и поиграть временами. Съев найденные у неё фрукты просто от скуки, он долго валялся в её подушечках и не мог понять, где она? Исчезла со вчерашнего дня. Наползала ночь, а она не вернулась. Откуда вот только?

Не понимая, где её искать, да ещё надвигающейся ночью, он повторно заметался по безмолвному и полуосвещённому дому с нелепым названием «Мечта». У кого она могла быть? В одном из коридоров ему вдруг попалась Эля. Несмотря на позднюю пору разодетая, как для выхода. Или же она только что и вернулась с очередной гулянки. – Так ты всё ещё здесь? – грозно обратился он к Эле. – Я же велел тебе уходить отсюда прочь!

– Разве вы тут хозяин? – ответила она, справившись со своим внезапным страхом.

– А хозяйка где? – спросил он.

– Она на то и хозяйка, чтобы не отчитываться перед своими служащими, где она. Гуляет где-то, коли охота такая возникла. Она женщина богатая и свободная, – Эля дерзила через заметное усилие, покусывая губы.

– По себе, что ли, меряешь? Кто богат, тот и распутен непременно? Выходит, что и ты не бедна? – насмешкой он пытался скрыть свою нешуточную тревогу. Нэя никогда ещё так долго не отсутствовала.

– Будь я по-настоящему богата, то не служила бы никому! – Эля нервически теребила пуговицу собственного платья. Он для чего-то схватился за эту же пуговицу и оторвал её от платья. Эля вскрикнула не то от гнева, не то от неожиданности.

– Разве ты служишь хоть кому? Ты служишь исключительно себе. Подозреваю, что все запутанные проблемы твоей хозяйки с финансами, хотя она и работает тут до изнеможения вдвое больше любой из вас, вызваны исключительно твоим неустанным служением. Так скажешь, наконец, где она?

– Мне кажется, что причина её несомненной усталости именно вы! Если она настолько вам дорога, что же вы не избавите её от бесконечной работы?

– Это её выбор, а не мой. Ей скучно жить бездельницей, только и всего. У неё, если ты этого так и не поняла за время столь тесного общения, другие жизненные идеалы, чем у тебя.

– Вам-то откуда знать о моих идеалах? – Эля прижалась к стене, тараща потемневшие и блестящие, действительно кошачьи, круглые глаза.

– К чему мне знать о том, чего и нет. Какие ещё идеалы могут у тебя быть, – он продолжал недостойно развлекаться над женщиной, ни в чём перед ним лично не виновной. Но он искренне считал, что ей тут не место, что она одним своим присутствием в этом здании пачкает его чистую нимфею, не прикосновенную ни для кого. – Что ещё за тайны могут тут быть от меня? Ну, говори, где она может быть?

Эля закрыла лицо руками, – Не надо так смотреть! Я не преступница… Возможно, она уехала к друзьям в Творческий Центр в столицу. Там обитает её старый друг – художник. Я слышала, что он внезапно вошёл в моду и у него могут быть там выставки-продажи или что-то подобное…

– Какой ещё друг? Кто же по ночам устраивает выставки?

Он понимал, что Эля не знает на самом деле, где Нэя, и его раздражение направлено не по адресу. Творческий Центр! Почему он сразу об этом не вспомнил? Именно туда она и ездила навещать своих последних из оставшихся столичных друзей.

Он рванул в столицу. Как и ожидалось, Творческий Центр был закрыт. Тёмен и пуст. Рудольф ничего не знал о местонахождении мастерских художников в боковых пристройках огромного здания. Не знал тех замысловатых ходов со стороны окружающего этот Центр парка, которые вели в жилые помещения тех творческих деятелей, что тут проживали и творили.

И в то время, как Нэя плакала навзрыд в чужой постели нелюбимого давно Реги-Мона, Рудольф бродил по парку, изучая с любопытством творения местных умельцев, выставленные под открытым небом. Бедный Реги-Мон и не подозревал, что всего лишь старая непрочная стена отделяет его от пришельца, который убил бы его одним ударом, если бы обнаружил Нэю в его объятиях. Разбираться он стал бы уже потом… Но к везению Реги-Мона и самой Нэи у Рудольфа даже мысли подобной не возникло. Он доверял Нэе полностью, как самому себе.

На открытом воздухе в паркеРегиРР тоже расположилась часть выставки, но для тех, кто не имел денег для закрытых и уютных просмотров в помещениях. Выставка для бедноты. Беднота эта оценивала творчество непосредственно и просто, самовольно раскрашивая и докрашивая то, что понравилось и, хуля последними словами то, что ей претило. Надписи пестрели на самих произведениях. Здесь был парк скульптур. Охранник, какой-нибудь инвалид, где-то спал в своей конурке. Краснеющие листья от фонарей в парке казались также подкрашенными чьей-то неизвестной рукой. Все творения можно было хорошо рассмотреть, если только они не прятались совсем в глухих зарослях. Многое не поддавалось никакой расшифровке, бред больного самовыражения, каменные шизоидные изгибы и переплетения, конструкции не иначе слепого творца, где концы не сходились с концами, лица располагались на животах, а гениталии росли из макушки. Одна такая работа так и называлась «Достать до Творца». И местный острослов отписал отзыв – «Если ты импотент, носи хотя бы штаны на голове». На лице – животе тоже была надпись – «Он подавился сам собою».

Особенно понравилась девочка, сидящая в коротком платьице, вроде купального, потому что по улицам в таких одеяниях никто не ходил. Она плела ожерелье из цветов, похожих на речные лилии. И девочка напоминала Нэю, только грудь едва намечена, полудетская ещё. И он прочёл подпись художника: «Реги-Мон». Отзывы оставлялись на постаменте, вроде архаичного граффити они пачкали любое доступное пространство здешних творений. На той подставке, где и сидела девочка, он прочёл: «Если бы я нашёл такую», «Подари мне хоть один свой цветок», «Вопрос художнику: где она»? «Если она твоя, какого хрена ты тут ваяешь из камня? А не ваяешь ей детей»?

И защемило вдруг сердце. Настолько удалось Реги-Мону передать атмосферу речной свежей прохлады, угасающего, но всё ещё светлого дня… Тогда как теперь всё вокруг накрыла ночь и липкая духота. Будто присутствовал Реги-Мон где-то поблизости в то самое время, когда сам Рудольф и углядел белоснежную нимфею в реке…

– Вам нравится? – спросил его вдруг возникший сбоку сторож. – Только уж вы не пишите ничего. Устал отчищать. Такого понапишут…

– Знаешь этого скульптора? – спросил Рудольф.

– Кого ж?

– Реги-Мона.

– Это какой же? Их тут много гоношится, всех не упомнишь. А девчонку эту знаю я. Не композитную, а настоящую, с кого он и ваял это чудо.

– Знаешь? – изумился Рудольф, – и где же она теперь?

– Так соседка моя. Девушка лишь вчера и ребёнком была. В Северной провинции мой дом, так она рядышком и живёт. Пришла как-то сюда, а один из лохмачей этих к ней и пристал, будь моей моделью, чтобы я замысел смог воплотить. Денег заплачу. Ей что? Она на провинциальном рынке у себя, где и живёт, снедью торгует, там лишних денег ни у кого нет, а жениха-то убили у неё. Тоже ведь беда какая… Так и согласилась. В здешних мастерских долго же он её мурыжил! И так усадит, и эдак. Сюда тоже сажал под дерево, на пустой постамент, а я зевак разгонял. Старался, конечно, следил, чтоб этот творец её не тронул… у них тут такое распутство в ходу, что и не расскажешь, если сам ты человек порядочный. А уж если достоверно, то и не уверен, что уследил. Жениха-то нет, а девушка на то и девушка, что сама же к собственному присвоению, к мужским рукам то есть, стремится, как там этих завлекалок и не оправдывай. Ну, вот выставил. Ничего себе, похожая.

– Денег-то дал он ей? – для чего-то спросил Рудольф, поняв, что девушка вовсе не Нэя, хотя и похожая.

– Как же не дал? Я следил, чтобы не обидел, не обманул. Сосед всё же, а она жениха-то утратила… беда…

Рудольф сунул ему деньги, вроде как за экскурсионное сопровождение, и тот взял, склонив голову и как-то странно поняв подачку, – Передам ей, можете быть уверены. Да и как обидишь ту, кто в самый рассветный период свой понесла такую утрату. Я же старый, мне лишнее к чему? Я честный, иначе бы тут не работал. Мира, хозяйка наша, меня знает…

Рудольф ещё добавил ему денег, как-то сразу поверив, что старик ничего себе не возьмёт, а отдаст этой самой неизвестной, потерявшей своего жениха. А уж найдёт ли она другого, кто знает?

Он приехал в «Ночную Лиану», где и был в последний раз с Нэей. Поужинал в одиночестве, глядя на то место, пустующее, где и сидела в прошлый раз Нэя. Вспомнил даже её смешные чулочки, расшитые трогательными цветочками, которые скрывались под синей юбкой, и хмыкнул себе под нос. Вспомнил, как она их выставила и как хотела любить его прямо за столом. Она не позволила стащить с себя это кружевное искушение в том номере, устрашившись топчана для гуляющих гурманов, ищущих гастрономических оттенков и в сексуальных проявлениях человека. И Рудольф передёрнулся даже сейчас от невыносимой липкости этих «комнат услады», удивляясь тому, что и в плывущем состоянии сознания Нэя почувствовала непотребство того места, куда он её принёс для собственного вкушения, для любовного разнообразия. Именно что вкусить и сравнить, есть разница или нет?

Он вдруг понял замысел художника, изобразившего человека с лицом на животе. Здесь, в «Ночной Лиане», такие как раз и сидели. Брюхоголовые. Не все, разумеется, но многие. Он ухмыльнулся, подумав, как любят люди во все правила вводить исключения. Вот сейчас он вывел себя за скобки тех, кто тут ел или совокуплялся в данный момент. Себя как чистое исключение из гнусных правил ночного мира Паралеи. И подумал о том, что трудно и представить тут свою дочь с её Антуаном, или того же Олега. Хотя Олега-то и понесло именно в эту сторону, если он сразу пошёл в притон, и потом шлялся во время своей увольнительной в кристалл к девчонкам Нэи. И скитался где-то по чащобам полудикого леса всю ночь. С кем? Рудольф не интересовался. Подумав об Артуре, он впервые задумался о том, девственник ли он? Здесь он жил как непорочный ангел, ну, а как было на Земле, не узнаешь.

И опять вернулся к Нэе. Она тоже обладала безгрешным ангельским ликом, но только он знал, сколь изощрённой она умела быть, и как умела читать в его душе самые тайные его желания, часто только разыгрывая этот спектакль о неопытной девушке, мало в чём разбирающейся, но всегда понимающей, что ему надо и как. Только всегда до определённой черты, строго прочерченной, как было тогда в номере для богатого отребья. Любовь к театру, любовь к играм, всё это в ней было, как и в Гелии.

Он услышал голос Ифисы. Опять? Когда она и не здесь? В роскошном платье эта «Мать Деметра» стояла у столика двух скучающих и, судя по хронически прокисшим лицам, чиновников довольно высокого уровня. «Мать Деметра» заметно похорошела, весело и оживлённо играла тёмными глазками – вишенками, вкусными даже и на вид. Но дорогое светлое платье было безобразно залито не то вином, не то соусом.

– Только отвезу невесту. Нет, невозможно сразу после высокого посвящения у алтаря Надмирного Отца сюда её везти! Невесте нездоровится.

Услышав два раза упоминания о невесте, Рудольф всё ещё продолжал изумлённо раздумывать о том совпадении, которое приводило сюда одновременно и его и Ифису каждый раз. Или же она ходила сюда каждый день как на службу? Но дороговизна этой оранжереи, пропитанной испарениями человеческого вожделения, была баснословной, а Ифиса не из тех, кто промышлял подобным ремеслом. Он это знал. Она любитель для себя, и не более того. И не любила она этого места, как и он сам, Рудольф, забредая сюда только изредка, ради вкуснейших деликатесов морских глубин. Их доставляли редкие смельчаки, отважившиеся, рискуя жизнью, выходить на свой промысел ради добычи. Потому дары океана и были тут запредельной стоимости.

Встряхнувшись, он встал, но Ифисы и след испарился. Её уже не оказалось в помещении. Почему он не подумал об Ифисе, как о возможной подруге Нэи, и о доме Ифисы как о месте пребывания Нэи? Но где жила эта «сливочная бомбочка», Рудольф не знал. Выяснить можно было только в ЦЭССЭИ. И чем сильнее было его желание увидеть Нэю, присвоить себе опять и её чувства, и её тело, и все её мысли тоже, тем сильнее возрастал гнев на её отсутствие. Где она шлялась?

При въезде на территорию «Садов Гора», он уже издали увидел её фигурку, освещённую фонарями у дороги. Она зачем-то стояла на самом шоссе. Хорошо, что шоссе было пустынным в поздний час. Почти счастливый Рудольф вышел ей навстречу и увидел, что она пьяна. И это потрясло его настолько, что он не ударил её лишь чудом, едва ни сразу на самой дороге. Как смела она упасть в подобное непотребство, такого невозможно было и предвидеть! Это была её месть ему или её слабость?

После сумасшедшей любви в салоне машины он её выпихнул, оставил в лесу и уехал, ещё не зная, какую месть ей придумать за её позорный срыв, только сейчас поняв причину того, почему она шаталась, идя от «ЗОНТа», когда он не захотел к ней подойти. По инерции воображая, что она в полной его власти, по-прежнему.

Но она сбежала. Как и в тот раз. Она вовсе не хотела быть его вещью, и не была она куклой, согласной сидеть в своих переливчатых одеждах, стекленеть глазами и ждать, когда он придёт. Соизволит к ней прикоснуться для новой игры. Её гордость местной, пусть и бывшей аристократки оказалась сильнее её любви к нему.

Угасший кристалл «Мечта»

Нэя исчезла из «Лучшего города континента». Девчонок выдворили обратно в столицу, как и прочий служебный персонал. Там, в столице, все и разбрелись, каждая в свою сторону. Сияющий кристалл Нэи, её воплощенной мечты, угас. Там было пыльно и пусто. Остатки её брошенных коллекций отвезли в Торговый центр жилого городка в отдел готовой одежды. Обычно одежду для всех шили в специальных ателье столицы по местным заказам, во вкусе здешних аборигенов. Нэя шила лишь для избранных, высокопоставленных уже здесь над прочими. Многое она продавала в столице изысканным знатокам из театрального мира, а также капризным и избалованным аристократкам. И среди шаблонных готовых изделий, в их однотипном однообразии, пусть и добротном по меркам местного мира, затерялись яркие платья и костюмы Нэи, сделанные фантазией её сердца и редким умением рук. Они были похожи на жалких летних бабочек, чудом сохранившихся в тусклой осенней траве и уже обречённых сгинуть.

Икринка бродила вокруг пустого кристалла бывшего Дома «Мечта», а теперь бессмысленного, вычурного, зеркального многоугольника с полукруглым вспученным пузырём посередине, той самой крышей над залом показов. Цветы на террасах были запущены, росли сами по себе, пожираемые сорняками и тускнеющие от того, что никто их не любил так, как любила их Нэя, не ухаживал за ними, как делали это девчонки – модели в свободные вечера или ясным утром. Икринка села на ступени, где впервые увидела радостную Нэю, ни на кого тут не похожую. Ребёнок больно стучался в ней. Она сжалась и согнулась. Вокруг сновали безразличные ко всему, кроме себя, местные обитатели. Хотелось плакать. Но это было уже бесполезно.

То платье, похожее на кукольное, синее, с бантами, кружевами тоже оказалось брошенным, и Эля сдала его по описи вместе с оставленной коллекцией и тканями в счёт уплаты остатков полученного некогда кредита. Платье купила бывшая лаборантка Антона Иви. Она, важничая, ходила в нём по лесопарку со своими друзьями. Она даже нацепила ленточку с цветком на свои распущенные кудряшки. Однажды её кто-то схватил за плечи и резко развернул к себе. Она не услышала шагов и, оторопевшая, уткнулась глазами в высокую фигуру с мощной грудью. Он был одет в серый костюм со странным блеском. Она подняла глаза и увидела Руда Ольфа. Иви пришлось остановиться, а её друзья вмиг испарились, прыснув в стороны, в заросли лесопарка. Они решили, что отец будет сводить счёты с ними за оскорбления, которым они подвергали его дочь. Девушка Иви подняла глаза и встретилась с мужскими и зелёными глазами, столь же удивлёнными, как и её собственные. Иви никогда не думала, что у этого человека такие красивые вблизи глаза, такие лучистые и необычные. Но было в них что-то и не совсем нормальное. Он вперился столь ощутимо давяще в её лицо, что Иви пошатнулась, а он тут же пошёл от неё в другую сторону, не дав ей никакого объяснения и не извинившись за своё бесцеремонное хватание.

– Чуть плечо не вывихнул, ну и грубиян! – сказала она возмущённо своим друзьям, возникшим так же быстро рядом, как только что они и исчезли.

– Новую девку себе ищет, – хмыкнул один из дружков. На что Иви стукнула его кулаком в грудь.

– Я что, падшая тебе, как бывшая хозяйка «Мечты»? – Но она была польщена вниманием взрослого мужчины. И хотя внимание показалось странным, будто он и обознался, и захват ей вовсе не предназначался, Иви ощутила гордость перед друзьями. Пусть видят, какая она, и какое впечатление способна произвести на окружающих мужчин. Впоследствии она умышленно подлавливала его у «Зеркального Лабиринта» и лезла на глаза, но он не обращал на неё ни малейшего внимания, как и на других тоже, и уже не узнавал её. А платье запретила носить ей мать, когда Иви рассказала историю своего странного столкновения с Рудом в лесу.

– Платье блудницы! Такие платья вызывают у мужчин лишь низкие стремления. Он принял тебя за шлюху! Ты молода и не понимаешь значения подобного внимания. А мы все наблюдали его отношение к одной из этих, в течение двух лет. Не смей это носить! – И это говорила её мать, постоянная клиентка Нэи? Растратившая на платья, обувь, дорогущее бельё и прочие блестящие ненужности все сбережения отца? И платье было запрятано. Но Иви нашла его и укрыла у себя на всякий случай. Вдруг пригодится?

Здесь действовал не оглашаемый, но реализующий себя точно так же, как и за стеной, закон. Вернее, установка, суть которой: падающего – подтолкни, лежачего ударь. Нэя покинула свою «Мечту» навсегда. Одна Эля, её бывшая помощница, осталась в «Лучшем городе континента». Она перебралась в общежитие Академии. Она навещала Нэю в провинции и была источником дальнейших сведений о её жизни там. А сведения были таковы. Нэя вышла замуж за бывшего актёра, бывшего уголовника и художника в настоящем, но пьющего. И этот её муж, прошедший с нею ритуал в Храме Надмирного Света, пропивает деньги Нэи вместе со своими друзьями – творческими гуляками, как и он сам. А при таком раскладе всё то, что и осталось у неё от её небедной жизни тут раньше, скоро истощится. Что сама Нэя с мужем своим дерётся после шумных застолий, прогоняя наглых гостей, порой и на глазах жителей благополучного посёлка. Небедные соседи поражаются, как такая публика, вроде этих выжатых творческой средой людей, пограничных с бродягами своим статусом, попали в такое престижное место? А видя красоту Нэи, плетут о ней невероятные враки, поскольку ничего не знают в действительности. Что она, дескать, была содержанкой у кого-то из Коллегии Управителей Паралеи, за что и получила свой домик. И все эти сведения Эля лихорадочно выкладывала не только и Икринке. Все ахали и охали, ужасались окончательному падению Нэи, и ритуал в Храме Надмирного Света не спас её от личного падения.

Икринка рассказала обо всём отцу, желая сделать ему больно. Она видела, как посерел он даже сквозь загар, по виду оставаясь как бы и бесстрастным. И она поняла, насколько Нэя дорога ему до сих пор. Она и не понимала толком, что это она разрушила их счастье. Но если его так легко было разрушить, то чего оно и стоило?

Как-то Эля, извиняясь, пришла к ним, к Икринке и Антону, и принесла свёрток, упакованный в шелковистую бумагу, завязанный бантиком – цветком. Чувствовались руки Нэи. Икринка развернула бумагу, небрежно разорвав упаковку, любовно оформленную. Эля быстро ушла, не желая входить дальше прихожей. Из упаковки посыпались детские вещи, созданные фантазией Нэи. Они были уникально красивы и походили, эти чепчики, пинетки, кофточки и ещё что-то на разорванные лоскутки её, Нэиного, счастья, когда они посыпались на пол от небрежного рывка Икринки. Антон стал их подбирать, умиляясь их затейливости, чудесным атласным аппликациям и поразительной миниатюрности, будто всё сшито на куклу. Сам Антон никогда не видел таких вещиц. Он смеялся и складывал их на диване в холле. А Икринка даже не притронулась к ним, как бы и не смея прикоснуться к последнему подарку преданной подруги.

Среди этих вещиц был обнаружен маленький конвертик с наивным вензелем, составленным из цветов и целующихся птиц. И была надпись, взятая из какой-то старинной легенды: «На волшебной горе мы любили друг друга, но нашей любви пришёл конец. И уже никогда не сольются, как прежде, наши пути…». Нечто трогательное, щемящее и одновременно жалкое, беспомощное, ненужно-убогое являл собою этот конвертик .Не должна была Нэя так унижаться перед тем, кто уничтожил её «Мечту», если по сути-то дела, изгнал саму Нэю прочь, пусть и не буквально, но способствуя её бегству своим жестоким поведением.

Предельная откровенность с отцом

Икринка отдала отцу конверт. Он даже не прочитал наивную пропись. В конверте же лежал тот самый браслет из чудесных переливающихся камней. Но вместо признания в ненависти Нэя прислала какие-то дурацкие стишки с признанием в любви, если по сути. Отец смял конверт, а браслет взял так, будто он был маленькой, но опасной змейкой. Поскольку рука его заметно дрогнула и пальцы разжались. Браслет соскользнул на стол.

Икринка, по виду услужливо, подняла и протянула ему браслет к самому лицу, будто хотела угостить ягодами с веточки. На самом деле она уже отрефлексировала его переживания и хотела усилить их. Насколько они глубоки, а насколько поверхностны, вызваны лишь самой раздражающей ситуацией, определить не удалось. Он был мастер скрывать свои эмоции. Послушно взяв браслет, сунул его куда-то в свой карман, губы его скривились.

– Тебе невкусно? – спросила она, поскольку образ с ягодами, возникнув, очень позабавил её. – Забыла тебе сказать вот что. Она говорила мне, что ненавидит тебя и не нуждается в дарах предателя. Хотя, если уж быть последовательной, ей стоило бы вернуть тебе все те драгоценности, которыми ты её и осыпал. Но я понимаю причину, почему она так не поступила. И не осуждаю её. Не будь у неё сокровищ, как бы она купила себе дом? Как бы смогла жить без своей «Мечты». Ведь так?

Он хмыкнул, раздув ноздри и приподняв верхнюю губу, – Успела поделиться, уходя, своими чувствами? А вот ко мне поделиться ими не пришла…

– Не поделилась, видимо, от того, что чувств к тебе у неё не осталось. Нечем было ей делиться. Все её хорошие чувства ты забрал, а плохих у неё никогда не было. Она же добрая, а говорила так, потому что ей больно было!

– Ей? Больно? Да ты что? Убегать это же её любимый вид спорта! Она так уж устроена. Семь лет где-то бегала… и как оказалось, не набегалась. Я же не держал её взаперти. Вольному воля, – произнёс он на чужеземном языке.

Икринка поняла эту фразу по-своему. Она отлично уже понимала язык Антона и прочих землян в подземном городе. – Конечно. Она женщина, давно вышедшая из возраста невесты. Она разумная и понимала, что ты ничьим местным мужем не будешь. А иначе, давно бы повёл в Храм Надмирного Света Иви. Иви сама говорила, что ты того хотел, но она тебя отвергла… – Икринка уже издевалась, никогда не веря дуре Иви. – И знаешь почему? Потому что ты для Иви слишком беден, да и простолюдин. А вот поспешил бы раскрыть перед нею свою неистощимую сокровищницу, как для мамы и Нэи ты делал, то уж Иви точно тебе не отказала…

– Давай-давай, упражняйся в своём сарказме над добрым отцом, доченька, – щерился он. – Похоже, что ты Антону его податливую макушку до плеши истёрла своими остротами, раз за меня принялась. А я-то всё думал, чего он башку свою до самых корней стал стричь?

– Он всегда был стриженым. Я его другим не помню.

– Как же нет? В первое время, как ты тут объявилась, он с завитками на манер херувима земного красовался. А вот постепенно как-то волосом и оскудел.

Никакого страдания, ясное дело, решила Икринка. Что ему? Она приняла насмешки отца за проявление безразличия к участи Нэи. Она вглядывалась в него с беспощадным укором, с инквизиторским осуждением, одновременным с призывом к раскаянию, если применять земную образность. Она ожидала совсем другую реакцию. Какую? Такую, чтобы он поспешно стал уверять, что всё исправит и вернёт Нэю любым способом. А то, что способы такие у него имелись, она и не сомневалась. Он поспешно отвернулся и скрыл лицо. Он расправил конверт, потом скомкал, потом опять разгладил.

– Там стихи, – пояснила дочь, – адресованные тебе. Но вообще-то эта фраза из какого-то сказочного фильма, насколько я помню. Про загадочных людей, живущих в волшебной горе. Брат Нэи играл роль главного героя, полюбившего волшебницу, но погибшего…

– Замолчи, – попросил он.

– А ту волшебницу играла моя мама, – упрямо талдычила Икринка.

– Я прошу, не надо твоих пояснений, – голос его стал жёстче.

– В том фильме на маме было алое платье, когда она рыдала, упав на тело своего погибшего друга…

– Замолчи! – заорал он и бросил в неё смятый комок того самого конверта.

– Я тоже плакала, когда смотрела тот фильм. А дедушка… – Икринка продолжала из одного лишь упрямства, отлично понимая уже нескрываемые внутренние его корчи. Но она считала, что это корчи его затронутого самолюбия, а вовсе не сожаление об участи бедной Нэи. Отец подошёл вплотную, навис над ней, и Икринка уже не видела выражения его глаз.

– Дедушка пошёл и напился, – продолжила она. – После чего валялся под садовой скамейкой и пускал слюни пузырями. По его лицу ползали мелкие букашки, которых развелось у нас тьма из-за бабушкиных цветов.

– Надеюсь, ты не бросила беднягу одного, – сказал он, с усилием принимая навязанную игру. – Муравьи и прочая садовая нечисть могли искусать его.

– Его и искусали. Утром он был опухшим и красноносым, – ответила она серьёзно.

– Он мог и застудиться. Здоровье-то у него слабое, – отец насмешничал, но дочь чуяла и другое. Безмолвное клокотание его души.

– Очень слабое, – согласилась она. – Он собирается умирать каждый вечер, но утром опять бодрый.

– И что же? – спросил он, – ты и Инэлия, вы оставили его спать на сырых грядках ночью?

– А что Инэлия? Она же не настолько сильная, чтобы дотащить его до постели в дом. Он только по виду худой, а на самом деле жутко тяжёлый, как литая железная чушка, его и с места не сдвинешь. Я вынесла ему плед. А так-то трава в цветниках мягкая и густая. Было сухо и даже жарко. Старшая мама была вынуждена отменить вечерний полив цветников и очень переживала, что цветы будут недовольны тем, что их лишили влаги. А для дедушки, считала она, свежий воздух был только на пользу.

– Счастливое же детство у тебя было, – сказал он и вдруг обнял её.

– Да, – согласилась она, отпихивая его руки, – дедушка очень любил меня. Много разговаривал со мной, гулял по окрестностям, ласкал и играл. Инэлия любила делать мне причёски и тыкать в мои волосы цветы, говоря, что мечтает о том, чтобы я навсегда оставалась маленькой девочкой. Мама тоже всячески задаривала, ласкала, когда приезжала. Ты тоже подарил мне огромную куклу. Но я её не любила, потому что она похожа на настоящую, только неживую девочку. У прочих детей в нашей округе детство было гораздо худшим. Мне все завидовали. Моим платьям, моим игрушкам и сладостям, которых не было у них. В нашем саду всегда цвели цветы и росли роскошные фруктовые деревья. А в доме светло и всегда тихо. Никто не ругался, не дрался, не кричал. Плохо становилось лишь тогда, когда приезжал ты, и вы с мамой вечно выясняли отношения. А потом, уже без мамы, ты тоже во время своих приездов был спокойным и ласковым. Чего же ты и злишься теперь из-за упоминания мамы? Если без неё тебе стало жить намного легче… Помнишь, как ты хотел найти Нэю? Что же теперь ты с такой лёгкостью отпустил её? И когда? Тогда, когда для неё ты настолько и необходим. Я не знаю, что она там думает по твоему поводу, но я перестала уважать тебя окончательно! Я не нуждалась в тебе в своём детстве, не нуждаюсь и теперь!

– Это всего лишь твой самообман, – ответил он. – Дедушка и Инэлия не смогли бы тут выжить без моей поддержки. И ты всегда нуждалась во мне, а если я не нужен тебе теперь, то пожалуйста, живи так, будто меня и нет рядом.

– Я привыкла именно к такому. Что тебя не было, и нет рядом.

– Я всегда был рядом. И остался. Ты можешь относиться ко мне, как угодно. От этого ты не перестанешь быть моей дочерью, о которой болит моё сердце…

– Пусть оно болит у тебя о другой женщине, которая уж точно в том нуждается, – Икринка подняла на него глаза. От того, что он страдал, страдал очевидно, глаза его казались очень молодыми и совершенно беззащитными.

– Такой женщины нет. Во мне никто не нуждается, исключая моих ребят, для которых я тут всё равно что отец.

– Для роли отца таких здоровых ребят ты слишком молод, – ответила она. – Уверена, что они нисколько тебя не боятся.

– Мне не нужен их страх. Только любовь и уважение.

– Так они тебя и уважают. Может, кто и любит сыновьей любовью, чего ж тебе и не хватает? О чём тебе, окружённому таким всеобщим почтением и послушанием, печалиться?

– Вот и пообщались, что называется, по душам, – сказал он. – Ты очень откровенная, но ты жёсткая какая-то, как мужик.

– Ты, видимо, постарался. Одарил с избытком своими особенностями, – Икринка не дерзила, а считала так искренне. – Инэлия так и говорит, что я твоя копия в женском только варианте.

– Антону повезло, что невыносимый характер твоей матери не стал твоим приданым.

– У Нэи тоже оказался невыносимый характер?

Он ничего не ответил и ушёл, оставив её одну в своём каменном царстве в наземном уровне «Лабиринта», где они и разговаривали, что называется, по душам. Икринка побродила какое-то время вдоль стеллажей, повертела странную маску, висящую в самом углу помещения. Маска была женская. Необычная. Красивая. Но жутковатая, поскольку глаза её казались живыми. Они были прозрачны, но за прозрачностью этой не было ничего, кроме пустоты. Они были неподвижны, но казалось, что они следят за теми, кто и попадал в фокус их обзора.

– Тьфу на тебя! – сказала ей Икринка, уходя из рабочего кабинета отца. – Наверное, ты та и есть, кто для него была земным совершенством. Но и тебя он забросил в дальний тёмный угол своей памяти, за какие-то там облинявшие давно декорации…

Она с любопытством и как впервые, сидя с землянами в столовом отсеке подземного города, изучала отца. Он с аппетитом хрустел огурцом, которым заедал рыбу. Всё это, и рыбу в озёрах, и огурцы в теплицах разводили и сажали в горах. Икринка с отвращением смотрела на инопланетный овощ, не понимая, как можно им так аппетитно хрупать. Он был совершенно безвкусен. Отец веселился, и все остальные, сидящие за обедом, смеялись над чем-то. За едой они не проявляли привычной субординации и вели себя как младшие родные с родными старшими. Не смеялась только Икринка, у которой в памяти содрогалась спина Нэи, которую тут травили местные острословы на поверхности. А землянам был чужд мир тех людей. Он был им как бы и не нужен. Икринке стало горько. Она выплюнула на тарелку кусочек озёрной рыбы.

– Костлявая? – заботливо спросил доктор Франк. – Вроде, кости все вычищены…

Она не обратила внимания на слова врача, уйдя в свои раздумья. Разве она этого хотела? Доставила боль лучшей женщине этого «Лучшего города континента». Местным она принесла удовольствие насладиться видом заброшенной Нэи, а отцу всё равно, его не трогали её слезы и содрогания у всех на виду. А когда Нэя ушла сама, ушла без истерических поз и предупреждений, ушла тихо и тайно, он просто оторопел вначале от непонимания, а потом уж зашёлся в тайных корчах своего травмированного эго, весьма чувствительный в отношении лишь себя. И веселился он лишь по видимости, для окружающих, а внутри-то был всклокочен до сих пор. И точно метался в растерянности, когда не видел никто, потому что думал, и не мог ни думать о ребёнке Нэи, который, родившись в самом скором времени, будет считаться ребёнком какого-то чужого человека, с кем Нэя и прошла обряд в Храме Надмирного Света. Для отца обряд – ничто, но ведь для Нэи и всех местных людей это не так. Он потерял Нэю навсегда, как и своего будущего ребёнка.

– Что ты меня изучаешь? – грубо спросил отец, – изучай лучше свою тарелку. Не ешь ни хрена. Лица совсем не осталось. Одни глаза.

И она молчаливо уткнулась в тарелку. Артур пододвинул ей её любимые салатные разноцветные листья с белыми кусочками нежного филе, на самом-то деле очень вкусной рыбы, – Возьми эту порцию. Тут уж точно костей нет. Глеб Сурепин опаздывает, и возможно, не придёт. Он опять в горах где-то застрял, – Глебом звали одного из парней, который очень не нравился Икринке. Поэтому она брезгливо отодвинула тарелку от себя, но благодарно улыбнулась Артуру, – Сурепин, если узнает, что я съела его рыбу, обязательно расстроится, – сказала она. – Он такой обжора, такой толстый, что заплачет от голода. Пусть уж лучше рыба дожидается его прихода.

Антон с Олегом тоже были в горах, на далёком объекте. У Олега в последнее время всё валилось из рук, и постоянно ломалась робототехника. И, по сути, Антон был приставлен к нему, как дублёр, вследствие чего отсутствовал рядом с ней. Почему Антон? Он был единственный, кого Олег терпел рядом и с кем не устраивал ссор или драк. Даже Артур уставал от Олега. С первым отбывающим звездолётом Олег должен был покинуть Трол. Но и без дела оставлять Олега было нельзя. Сдвинутое психическое состояние не отражалось на его работоспособности. По сути, Антона сделали его нянькой. Но и это мало волновало Икринку. Ей тоскливо было одной, но и с Антоном ей было не легче.

– Она меня тревожит, – обратился Франк к Рудольфу, нарушив свой единоличный остракизм, когда не общался с ним вообще. Но тут он пересилил себя ради Икринки.

– Что-то не так? – спросил Рудольф, удивившись снятию с себя невидимости, которой всё последнее время наделял его доктор.

– Всё идеально, в смысле течения беременности и развития ребенка. Но её душа? Что с нею происходит? Вы понимаете? Психическое состояние такое, словно она на последней стадии развития смертельного недуга. И я бессилен. Мои препараты не дают эффекта. Ни малейшего. А тут ещё история с Нэей… – Франк опустил глаза, словно рассматривал неведомый узор на полу, но никакого узора не было и в помине. Пол был гладок и матово идеален.

– При чём тут Нэя? – рявкнул Рудольф.

Но на доктора рык не произвёл ни малейшего эффекта, как и его препараты не производили эффекта на саму Икринку.

– Она постоянно ходит вокруг сиреневого кристалла и тоскует. Антон говорит, что она отчего-то считает себя виноватой в вашем разладе. Послушайте, Рудольф, может быть, вас и не волнует судьба ребёнка Нэи, вашего ребёнка, но ради своей дочери верните Нэю. Вдруг это вернёт Лоре психологический комфорт? А я бы наблюдал состояние и той и другой девочки, в смысле вашей дочери и Нэи. А Нэя, она не стала бы вас и обременять. Такая деликатная и тончайшая женщина, как она…

– Да вы не знаете, что ли, ничего!?

Франк с ужасом смотрел на побелевшее лицо Рудольфа, словно эта мелоподобная окраска, проступая из глубины кожи, топила в себе его золотистый загар. Такого ровного и красивого загара не было у них ни у кого, ни внизу, ни наверху. И глаза его ненормально потемнели. Франку почудилось, что Рудольф сейчас ударит его наотмашь. Но это длилось несколько секунд, и Рудольф быстро собой овладел, став обычным и безразличным.

– Она сама ушла. Просто взяла и сбежала тайком. Вышла замуж. Прошла обряд с другом юности в своём драгоценном Храме Света, как и мечтала. Я ей больше не нужен. Тем более вы.

– Рассказывай! Ты довёл её до того, что она сбежала от тебя! Мне уже рассказали, что она живёт с каким-то забулдыгой. Представь, к каким последствиям это её приведет? И ребёнка, твоего будущего сына! Её немедленно надо спасать! И если тебе безразлична её трагедия, то подумай хотя бы о дочери той женщины, которую ты…

– Заткнись ты, сова – отшельник, старый праведник, пока я тебя не прихлопнул! – перебил Рудольф. – Если хочешь, ищи её и привози, если сможешь. И ребёнка можешь усыновить, я разрешаю. Мне нет дела до этой вечной бродяжки! Ей не привыкать путешествовать по разным местам и по разным рукам!

– Ты нисколько не изменился. Зря я и рассчитывал! – И Франк вновь включил, отменённый было, режим невидимости Рудольфа как реально существующего объекта. Для себя. Они разошлись и уже не общались.

В ожидании неизбежной разлуки

Икринке было плохо. Будто она сидела в узком и засохшем глубоком колодце, из которого видишь небо, но плечами ощущаешь лишь склизкую черноту. Небом был Антон. Его любящее лицо смотрело на неё сверху вниз. Он ничего не знал. Он верил, что после родов им разрешат улететь на Землю. Но Икринка уже знала, что её туда не пустят, как не пустили в своё время её мать, не умея объяснить их нереально реального существования. Кто они были? Земные женщины из неземных миров? Не увидит она их бирюзового неба, их струящихся за горизонт прохладных рек, их лазурных морей, белых пляжей, и не будет она нырять в прозрачные и ярко синие волны в нарядном купальнике. Не будет ходить по земным тропинкам вместе с Антоном, как он мечтает, и никто не будет любоваться на её яркую молодость, на уникальную её жизнь.

Франк показывал ей, как происходят роды. Это было страшно, если по виду. И от этих родов уже никуда не убежишь.

– А нельзя меня усыпить? – спросила она. – Как маму? Чтобы я ничего не почувствовала, а ребенка извлекли без боли?

– Зачем тебе насильственное вмешательство? – удивился Франк. – Подобное воздействие имеет неизбежные и ненужные последствия. А ты молодая и здоровая, прелестная женщина, не как была мама. Боль будет максимально ослаблена. Её и не будет почти. Ребёнок родится здоровым. Потерпишь самую малость, чуть-чуть. И представь, какое счастье! Ваш совместный малыш. Ты приложишь его к груди. Это самый счастливый миг в жизни женщины. Как можно лишать себя этого счастья?

– Но это же так противно, страшно, я не переживу! – хныкала она дома, – Я не понимаю, как сможет этот огромный ребёнок выйти из меня?

Антон утешал, – Ты смешная. Зато, представь, нас будет трое! Ты только подумай, какое счастье испытаем мы с тобой.

– Этот ребёнок, он такой страшный! Я его не люблю.

Антон злился, – Замолчи! Почему ты такая? Это не этот, а наш ребёнок. И он прекрасен. Он будущий человек.

– Зачем мне это? Мы бы сейчас гуляли как раньше, купались и любили. Я была бы стройной. А сейчас? Что мы натворили? Ты врёшь, что я по-прежнему красивая. Желанная. Ты меня только жалеешь. Потому что ты добрый. Мне дедушка рассказывал, как мой отец пренебрегал моей мамой, когда она носила меня. Он даже забыл о ней. И не хотел её видеть и ласкать. Она никогда ему этого не простила. Но это от того, что он никогда не был добрым. Я же вижу, какая я стала уродина! Что мы натворили? Зачем? Так быстро!

– Но, ты же сама всё решила. И я тоже этого хотел. Чтобы были дети. И много. А иначе, зачем любить?

Её беспощадный отец ничего не говорил Антону. Жалел его. И не жалел её. После того, как она отторгла его от Нэи, он ожесточился, и она это чувствовала. Нэя где-то спивалась, а он, когда Нэя тут страдала всем на радость, этим местным животным, вроде Иви и её компании уродов, ничуть не печалился, а жил в своё удовольствие, как привык, а теперь, когда её нет здесь, он осунулся, и в глазах его стояла тоска. И он не хотел прощать её, Икринку, хотя сам и оттолкнул Нэю, сам не хотел за ней ехать, чтобы её вернуть, как предлагал доктор Франк. Не желал ей прощать неожиданного мужа и попоек с творческой богемой Паралеи.

Поэтому он говорил с Икринкой холодно и жестоко. Говорил, что ей придётся тут остаться. Ребёнка Антон, конечно, у неё заберёт, но сам ни за что тут не останется. Даже из-за неё. Он бы, например, остался. Но сейчас и ему нельзя. Он вбухал в эту планету двадцать лет жизни, но если перевести эти годы на земной срок, то он, по растрате своего биологического ресурса, оставил тут все пятьдесят. И ему необходимо восстановление по стандартам Земли, очень сложное в медицинском смысле и технически невозможное здесь. Останься он тут ещё, и земные технологии ему уже не помогут. Он быстро умрёт. Какая ей будет от этого и польза? Конечно, он сделает всё возможное, чтобы она прожила тут безбедную жизнь, по меркам этого социума, конечно, а не объективно прекрасную. Возможно, что Антон будет к ней и возвращаться, но жить тут он не останется. И она, живя лучше многих, не будет защищена от местных условий. Раннее старение, болезни, всё это нельзя преодолеть даже при помощи их всесильных якобы супер средств. Антон будет и в пятьдесят лет юноша, а она, увы. Девочкой она в пятьдесят лет выглядеть не будет. Даже при помощи земных препаратов. И что тогда? Он же, её отец, не Бог, чтобы изменить их здешнюю природу, их антропологию и здешние условия. А она местная. Она тут родилась. На Земле же вмешательство в организм ребенка производят ещё тогда, когда ребёнок пребывает в эмбриональной стадии развития, внутри матери. Вскрывают резервы человека, усиливают их почти фантастически. Можно, отчасти, сделать многое и в ранние годы жизни, и её ребенка ещё можно сделать человеком, соответствующим условно-средним земным стандартам, но с нею этого сделать уже нельзя. Можно только поддерживать внешнюю моложавость. А это не то же самое, что молодость подлинная.

– Как же Нэя? – Икринка понимала, что, говоря такое, он переливает в неё свою избыточную горечь, мстя за Нэю, – ведь она же старая уже и сейчас. А ты её любил, или ещё любишь?

– Кто старая? Нэя? Да она была краше всех тут девушек, вместе взятых. И потом. Я же не собирался любить её вечно. Кто может поручиться за вечность? Сказать можно всё. Я же предпочитал всегда быть честным. Она была нужна мне на Троле, а на Земле будут другие женщины. Там столько красавиц, миллионы, и я могу любую себе выбрать. Ну и меня, конечно, там выберет, поверь, не худшая представительница нашей земной расы.

– Ты забудешь там маму?

– Захочу и забуду.

– А Нэю? Ведь не забываешь?

Он молчал.

– Верни её. Она простит. Она поступила так от обиды. От страха, что отнимут ребёнка.

Но он уходил куда-то в свою непроницаемую душу, похожую на каменную глыбу. Не просто так любил он эти камни. Было в нём что-то сродни им.

– И меня тоже забудешь? – и она видела в его глазах страдание, которое он уже и не скрывал, как это было и тогда, в первое время после гибели мамы.

И всё это толкало её туда, куда она не хотела, на вершину той горы, на чьём уступе она впервые увидела въявь его нездешние и зовущие глаза. Своего Избранника. Своего Антона. А если бы тогда он её взял в свою сферу? Всё произошло бы гораздо раньше, и у них было бы больше времени. И зачем дедушка спрятал её тогда в пещере? Чего испугался? Зачем не дал её увезти тогда же? И она рисовала невозможные образы из прошлого, как она садится на его колени… А Олег? Олег ошарашено смотрит на них… Она выходила из призрачных видений и бросалась к Антону, к которому в последнее время испытывала столько злости. Она обнимала его с прежней любовью, и всё у них происходило столь же ярко и страстно, как в их первые дни. И не рождённый ещё ребёнок был незримым участником их любви. Острота этих последних дней была настолько потрясающей, что она ходила, шатаясь от счастья и забывая о неотвратимости того, что надвигалось.

Но Хагор никогда не забывал об этом. Он ждал, когда же, наконец, Зелёный Луч отрежет от него его ужасное прошлое и даст ему надежду на возвращение в своё, неведомое для землян и местных кристаллическое, мерцающее Созвездие «Рай», под лучи своей алмазной углеродной звезды. Где он встретит несчастную Гелию и упадёт перед нею на колени, моля о прощении и о невероятной возможности видеть её, хоть иногда, хоть издали. А она уже, возможно, бродит по кристаллическим пескам, грея свои босые ступни, сушит свои чёрные волосы после купания под лучами красного светила. И не он, а Нэиль исцеляет её от следов земного зверя, и не ему, а Нэилю плетёт она ожерелье из белых опаловых лилий.

Икринка

Посещение личного отсека шефа Венда

Ожерелье из белых опаловых лилий украшало шею девушки с картины, и Антон сразу же узнал её, не мог ни узнать. Он стоял перед картиной и не слушал того, о чём говорил ему Рудольф. В его довольно просторный для подземных помещений жилой отсек Антон попал впервые. Панель в спальную комнату оказалась открыта, и картина была увидена им тотчас же. Завороженный красотой, Антон впёрся в спальню шефа, а ведь был он всегда человеком стеснительным и деликатным. Рудольф проследовал за ним и без слов наблюдал за отрешённым созерцанием подчинённого, обычно не проявляющего подобного своеволия.

– Дело вот в чём, твоя служба на том объекте, когда ты, по сути-то, дублируешь Олега, не просто опека над ним, как ты можешь себе это объяснять, а моё очень ответственное задание тебе…

– Она похожа на мать, только волосы у неё светлые, земные как ваши. Это единственное, что она и унаследовала от вас. А когда вы так говорите «дело вот в чём», то вы как Арсений Тимурович. Он всегда говорит именно эту фразу, когда собирается кого-то отругать, но не умеет этого.

– Я умею. Отругать. Причём делаю это без вступлений, насколько тебе известно, не щадя ничьей ранимой души, – Рудольф зашёл несколько вперёд, закрывая собственную кровать и картину над ней. – А ты что же, решил, что подземный деспот вызвал тебя к себе в собственное персональное логово ради того, чтобы тебя отругать, как ты выразился? Дело вот в чём, и это касается не только Олега и не только тебя. И хотя это касается всем очевидной, возникшей в его сознании сдвинутости во времени, разговор сугубо личный. Я специально и позвал тебя к себе, поскольку у меня тут нет никаких записывающих устройств слежения. Понял? Здесь стерильная зона. И доктор Франк только делает вид, что не в курсе причины его внезапного сдвига, поскольку это состояние искусственное и вызвано именно воздействием доктора Франка. Но если ты подумал, что он как-то вещественно воздействовал на особые мозговые структуры Олега, то это не так. Франк, чтобы тебе было проще усвоить, маг, в некотором роде чародей. Его воздействие другого порядка. Оно не на материальном уровне в привычном понимании. Оно информационное – биополевое. Он оказал воздействие на сознание Олега, войдя туда через его бессознательные уровни психики. И это жестокая необходимость. Само по себе теперешнее состояние Олега будет иметь строго ограниченную по времени протяжённость. Пусть на Земле разбираются с ним, когда в «Сапфире» обнаружат его некоторую неадекватность. Туда через одного все такие прибывают. В звездолёте его сразу отправят в стазис – камеру, и он тут же уснёт до самой Земли. А если бы мы дали отчёт о его состоянии до погружения в звездолёт, то от нас потребовали бы предоставить по всей форме все сопутствующие его душевному повреждению обстоятельства, потребовали бы создать целую повесть в мельчайших деталях, что да как. А для них там, в ГРОЗ, нет незначительных деталей, мелочей. Ты понимаешь это? Все по возможности поступают так, как мы. Никаких претензий к нам уже никто не предъявит. Может, на него подействовал всплеск неизученных излучений во время перелёта, неисправность систем самого звездолёта. Да мало ли чего. Такое сплошь и рядом. И это ещё хорошо, если они доберутся живыми до Солнечной системы, до самой Земли. Нам же к чему вешать на себя всяческие недоразумения? Скажут, если у вас там люди память теряют, с ума сходят, значит, управленческая система ваша несовершенна. Будут нас, меня в смысле и доктора Франка, он же у нас психотерапевт, и ещё некоторых разбирать по молекулам, где и какая из них дала сбой в своём функционировании. Метафорически изъясняюсь, понятно. А у нас и без временно чокнутого Олега столько будет проверок впоследствии, что тебе и не представить. Ясно о чём я? И все, кому надо, уже в курсе нашего такого вот заговора. А он там заперт в горах на объекте, и ничего особенного. Ему только лучше там. Воздух горный и свежий, безделье полное, спи себе и почитывай, что он и делает, кажется, с удовольствием.

– Но сам он вдруг всё расскажет? Или специалисты в «Сапфире» как-то извлекут нужную информацию?

– Не расскажет. Не извлекут. Франк поставил ему блокировку на те события, которые он тут пережил, и вовлёк в них не только Артура, но и меня персонально. Поэтому он и кажется странным теперь всем, поскольку эта мера была вынужденной. Я же предупреждал его, чтобы всем лететь вместе. Нет! Упёрся как бык. Бык и есть. А так он придёт в идеальную и прежнюю норму, как только окажется вне пределов изучения структур «Сапфира». Блокировка Франка временная. Франк специалист, какие на перечёт, чтобы ты это понимал. Вот и вся загадка утраты его памяти. Он нисколько не помешан.

– Так его память о годах жизни на Паралее стёрта умышленно?

– Не стёрта. А временно заблокирована. Ясно? Эта методика разработана и создана только Франком Штерном – нашим доктором. Она безопасна в том смысле, что не угрожает будущему здоровью человека. Но может утратить эту безопасность, окажись в руках тех, кто способен к злоупотреблению. О ней и не должен знать тот, кому не положено. Это его тайна, доктора Франка, имеющая чёткое нравственное обоснование, и он не хочет дарить её карьеристам из ГРОЗ.

Антон не был тугодумом, и всё понял. Здесь никто и никому не лгал. Это было правило выживания, кодекс земного человека в иноземной среде. Его собственное мнение никого не интересовало, и было ли оно, это его мнение, правильным? Он вернулся зрительно к картине, продолжая впитывать её в себя. От неё исходила прохлада, особая живая и стеклянная тишина. И он вслушивался, как будто вот-вот раздастся голос земной кукушки с берега, заросшего такой чудесной, земной по виду, сплошь зелёной и влажно-блестящей растительностью, как оно бывает после летнего ливня в жаркий земной день в среднерусских широтах. Девушка на картине не только дышала, но и улыбалась, и глаза её были другие, не такие как в том сомнительном фильмеце. Глаза абсолютно счастливой в земном понимании, а однако же неземной, женщины сияли ему из рукотворной глубины.

Антон, глядя на неубранную и скомканную постель шефа, понимая своё вторжение как нарушение, следовал и своим воображением на запретную территорию. Ему представилось вдруг недавнее прошлое Рудольфа, когда у него обитала тут Нэя. Воображение опять же бесконтрольно сплело в нём порнографическую картинку, имевшую тут своё недавнее воплощение. И если Нэю, хорошо помня её по пляжу, с её миниатюрным сложением, с пышной грудью, он представил себе то, от чего покрылся мысленным румянцем за скачок собственного воображения за недолжную черту. Кожаная жилетка шефа, надетая им на голое тело, короткая и распахнутая на его груди, вероятно, и спровоцировала подобный, пусть и мысленный, а негодный заскок.

О том, как Нэя выражала свою любовь в её наивысшем градусе, – стоном, криком, вздохом… Самому узнать не пришлось, и он никогда об этом не жалел. Наоборот, холодел при одной мысли, думая о том, что стал бы делать, произойди оно? А тем ни менее, зрительно Нэя виделась чётко, точно такой же, какой видел её в озере. С экстатически блестящими и незрячими глазами, приоткрытым ртом, с руками, поднявшими распущенные волосы вверх и открывшими шею, с манящей своей грудью, страстно выдвинутой вперёд, приподнятой эротическим импульсом, охватившим всё её существо, и…

С укрытой водой нижней частью фигуры! Сработал волевой тормоз, – не суйся за запретную черту. В тот день, на озере, она сочла, что её никто не видит, она укрыта от любопытных глаз с берега прибрежной растительностью, не понимая, что с холма отличное обозрение. Кого она там себе представляла? Старый Франк напрягся и замер, забыв о том, где он. Приостановил дыхание и подался вперёд всем корпусом, – зрительное впитывание речной нимфы давало ему сильные ощущения. Антону стало очевидно, – старый кряжистый пень, по выражению Рудольфа, пустил стремительный побег вверх. Отчасти и жалкое зрелище для его молодого соседа, о чём Франк сразу же сообразил, будучи человеком проницательным настолько, что усёк это сразу же. Даже не взглянув на Антона, уловил его реакцию на себя. Да что поделать, если душа-то никогда не стареет, а у него и физика тела была в великолепной норме. Мысли о старом докторе возникли и уплыли за ту самую границу допустимых представлений.

Но какая-то злость на доктора заодно с Рудольфом и толкала Антона на низкие представления о них. Они посмели сделать из психики Олега опытный экспериментальный полигон для разработок этого «мага» ради укрытия своих делишек. Да ведь доктор любил Олега как сына, знал его как никто тут. Значит, у него были серьёзные причины, вызванные и дальнейшей участью самого Олега, чтобы поступить так. Если в поведении Рудольфа и можно было заподозрить что-то, что и не укладывается в этические рамки, то в отношении Франка, – нет. Если доктор так поступил, то этому были основания, более важные, чем предписанные нравственные нормы, нарушение которых лишает человека статуса не просто разумного, а звёздного разумного человека.

– Ты подумал о женщине? – спросил у него Рудольф, и Антон вздрогнул от его голоса.

– Вы о картине? Да. Она гениальна. Кто же автор?

– Ты думал о женщине, живущей в настоящем времени, а не о картине.

– Вы о ком? И как это…

– Не смеши меня. Я не доктор Франк, разумеется. Но я прошёл такую выучку у таких учителей, что тебе, открытому и абсолютно прозрачному для меня мальчику, не укрыться за лепетом лжи.

– Я подумал об Олеге, а заодно и о той девушке, помощнице Нэи. Она осталась тут, я её встречал. Изменилась не к лучшему, очень грустной выглядит. Олега же тут нет…

– И что?

– Она, кажется, любила его…

– Да ты шутник или ископаемый романтик, как твой шеф Арсений, что сомнительно. Как же именно она его любила? Если так, как тут и принято у большинства трольцев, то необходимо срочно подобрать некое новое слово для обозначения взаимоотношений уже нормальных людей. Это уж точно.

– А Нэя? Она же…

– Свободен! – рявкнул шеф, и Антон развернулся, как механический солдатик, и был вынесен за пределы личного отсека Венда словно внешней и неодолимой рукой. Хотя тот к нему и не прикоснулся. Вспотев от испуга и онемев от удивления, он стоял, не двигаясь.

Нисколько не радостное кофепитие

– Вольно, – насмешливо и уже дружелюбно произнёс Рудольф, появляясь следом. – Садись, – сказал он просто, плюхаясь сам на угловой серебристо – серый диван в небольшом помещении, служившем и холлом и единственной комнатой жилого отсека, исключая маленький кухонный отсек. Роскошью в подземном городе не баловали никого. – Чего стоишь как не родной? Будем общаться уже по-семейному. Алкоголя я тебе, понятно, не предложу, никогда сам не пил, не пью и тебе не советую. Да и нет его тут ни у кого. Так если попробовал для эксперимента пару глотков. Раз на Земле было перед отлётом самым, второй раз здесь. И пакость эта настолько очевидная, что и говорить об этом не охота. Закусок у меня на данный момент нет, а вот если кофе? – Рудольф на удивление быстро и профессионально приготовил Антону и себе очень вкусный кофе, принёс его и извлёк откуда-то воздушный зефир, изготовленный умельцем доктором из яблочного пюре и непонятно каких ещё ингредиентов. Редко занимаясь врачебной практикой, доктор Франк давно уже был неотъемлемой и важной частью кухонного отсека, стряпая полезные для здоровья натуральные лакомства из фруктов и ягод. Это было одним из его увлечений – «хобби». Антон с непосредственной жадностью набросился на воздушные шарики, глотая их, поскольку ему редко доводилось ими угощаться. Просто потому, что они съедались очень быстро другими ребятами, постоянно обитающими в подземном городе. Подобные вкусности в столовом отсеке не залёживались.

– Как же вы говорите о Франке и вашей с ним договорённости, когда вы или он, или вы оба, этого я не знаю, враждебны по отношению один к другому?

– Это так, если на уровне бытовой плоскости. А на другом уровне, более высоком, и уже не плоскости, а объёма, чтобы ты понял, мы с ним общаемся. И по-другому не может и быть. Дело вот в чём… – и тут он засмеялся. Антон сел не совсем рядом, а с краю. Но Венд придвинулся ближе, рассматривая его без церемоний, как всегда делал. Он с явным сожалением наблюдал за опустошением вазочки, на дне которой очень скоро осталась только белая пыльца кондитерской пудры. Вздохнув, он отпил глоток горького кофе, закусить который было уже нечем. Отставив чашку, он вперился в чавкающий рот Антона, – последний лакомый шарик исчезал в нём. Возможно, сам он и не хотел сладкого и не жалел зефир, а только дразнил Антона, изображая некий укор прожорливому «родственному» гостю.

– Вы, кажется, видите меня не впервые, чего и таращиться настолько изучающим взглядом?

– Да ты не смущайся. Не девушка ведь. А и те на Земле давно утратили это качество. А вот местные ещё нет. Франк же, чтобы тебе было понятно, не совсем мне чужой. Он мне родственник по материнской линии, но как-то запутанно это, да и не в том дело. Мы же связаны профессионально и звёздным кодексом, а быт, трения душевные – это всё мелочи. Дело вот в чём… – и он опять засмеялся. Затем он поморщился, и стал массировать себе открытую волосатую грудь в районе левого соска.

– У вас болит сердце? – изумился Антон.

– Болит. Иногда. Но это не физическая боль. Это душевная маета.

– Кто были ваши учителя? Откуда у вас такие возможности в управлении другими? Это же не врождённые способности, насколько я понимаю.

– Учителя были разные. Частично на Земле учили, частично тут, Разумов. А частично я сам постигал науку жизни. Главный мой учитель, открывший мои, как ты выразился, способности, был тем, кто стал моим врагом и сбросил меня сюда. Я был в числе его приближённых и особо ценных учеников. Вот ведь совпадение. Так же и я когда-то сидел рядом с ним, он поучал меня, и я был возлюбленным его дочери. Только не за дочь свою он меня возненавидел, а за целый комплекс причин, знать которые тебе ни к чему, да и не интересно это уже никому. Но я с тех самых пор всегда держу его за некий отрицательный эталон – как не надо общаться с подчинёнными. Он был авторитарен и подлинный деспот на грани самодурства. Хотя людьми управлять он умел. Умел и внушать к себе любовь, как к кумиру. Мне это также претит. Никакой человек кумиром быть не имеет права, если он подлинный человек, а не раздутый лакокрасочный идол. Нельзя упиваться доблестями любого человека, кем он там ни будь. Как опять же нельзя и судить любого с позиций облаков, на которых никому не высидеть. Любой же провалиться вниз, если сам по себе, по естеству.

– Так почему же вы, шеф, отринули Нэю? Вы правы, и я думал о женщине, о ней. Я подумал о ней сразу же, когда вторгся без спроса в вашу спальню. Мне её жалко, и Икринку жалко, она страдает за Нэю. Скучает…

– Она сбежала сама! Сама. Не мог я её выгнать. Она… Да. Я тоскую, потому что история эта будет иметь продолжение. Но какое? Дело вот в чём… – и тут уж он не засмеялся. – Ты подумал, что я животное. Но это не так. Отчасти и ты животное. Каждый оно, отчасти. И всё же, Антон, насколько же избыточно ты красив, как не положено мужику. Но думаю, что юной девушке это не может быть помехой в любви. Они любят глазами, физически, пока молоды, а взрослея, любят уже несколько иначе. А мужчины наоборот. Пока мальчишка одержим своими возникшими взрослыми потребностями, он за красавицу любое женоподобное чучело сочтёт, а в зрелости мужчина становится привередлив именно к физическому облику женщины, требуя часто невозможного, чтобы и душа была развита, как и тело, чтобы она была совершенством вся целиком. Да где его взять, совершенство? Да ещё тому, кто сам совершенством не является нисколько. А она, ты понимаешь, близка к этому настолько. К совершенству. Не совершенство, но близка. Внешность приглядная, да. Но душа этой женщины – это же возносит куда-то, едва её коснёшься. А теперь? Что теперь? Она извалялась в какой-то трольской свалке, посмела выйти замуж за пьяницу и дармоеда, так и хотел сказать – дерьмоеда. Но нет! Он понимает в женщинах, абы что жрать не станет. Увидел бы его, веришь, стёр бы все его кости в порошок. Тролль похотливый! – и тут Рудольф сжал кулаки до набухания синих вен на них. – Убью это трольское животное! Я знаю, где он обитает. Не только у неё в том домике. Только не решил пока, как.

– Может, не стоит, – пробормотал, подавленный его бурным выплеском, Антон. Низкая злость не украшала Рудольфа, да и кого она украшает. Он стал именно таким, каким и возник в отклонившемся не в ту сторону воображении Антона. Лицо потемнело, напряглось, рот оскалился, верхняя губа подёргивалась. Он подался вперёд, поражая Антона своей неконтролируемой эмоциональностью, явленной так откровенно во второй раз после того, как Рудольф-отец вошёл в его лабораторию, узнав о дочери, пойманной Антоном, как он полагал в качестве местной девочки – развлекалочки.

– Эх ты, гуманист, защитник местной фауны, – Рудольф быстро овладел собою. Это он тоже проделывал виртуозно. – Я никогда не обижаю малых зверушек, даже если они, бывает ведь и такое, ранят весьма ощутимо и больно. Я уничтожал только врагов, как и положено солдату вражеского солдата, а так? Я в этом смысле, в смысле хищной агрессии, абсолютно травояден. Не пугайся. А то ведь решишь, что я это серьёзно. Это всего лишь холостой выхлоп. Так мне легче.

– Фомич так и ласкается к Олегу, а Олег не признаёт в нём собственного выкормыша, да ещё удивляется на то, почему дикий кот, никому не дающийся в руки, прыгает иногда к нему на колени. – Антон свесил голову. Речь шла о коте, найденном Олегом малюсеньким котёнком где-то в столице Паралеи. Зверёк был замучен росшей как сорная трава и зловредной мелюзгой с окраины столицы. Они искупали его в какой-то ядовитой краске, и его шёрстка имела дикий зелёный цвет. Вибриссы частично оборваны, а одна из коротких лапок повреждена. Любящий всякую малую тварь, парень приволок его на отдалённую базу, где отмыл котёнка от краски. Только испорченная шерсть с повреждённой кожи слезла, и зверёк стал лысым уродцем. Все смеялись над Олегом, но он и тогда заботился о нём, лечил и приручал к себе. Спустя же короткое время громко фыркающее недоразумение обросло настолько пушистой ярко-оранжевой, искристой шерстью, что напоминало клубок на коротких лапках. Так Фомич и остался жить на самом далёком объекте у границы гор с пустынями, прозванный Фомичём за свою способность к яростному, затяжному фырканью. «Фо-о, ф-ф-фо-ч-ч» – примерно так можно было перевести его звуки в буквы. Кошки в Паралее были по преимуществу полудикие, маленькие и вислоухие. Фомич на приволье стал охотником, ловя многочисленных травяных грызунов, объедаясь ими настолько, что презирал человечьи подачки. Но приходил на объект регулярно, считая и его своей законной территорией. В руки он никому не давался, исключая Олега, своего кормильца с малолетства. К Олегу он влезал сам, когда тот читал, отдыхал или просто сидел. Маленькое животное вызывало восторг и умиление в большом человеке, и часто Олег замирал с протянутой для ласки рукой, силясь вспомнить нечто, что упорно не вспоминалось. И только кот вызывал в нём эти странные приступы очевидного усилия: вспомнить. Но что было необходимо вспомнить? Антона, в отличие от Артура, Олег помнил, ведь они вместе проходили предполётную подготовку перед отбытием на Паралею. Но общался сквозь зубы, как это и было тогда. Антон – чужак, общего между ними – ничего. С другими было не лучше. Он мог спровоцировать драку, а в целом молчал, полностью уйдя в себя. К общительным людям он не принадлежал.

– Тягостное задание, если честно. Поскорее бы его забрал звездолёт. Я считаю дни до его прибытия. Олег всё также прекрасно разбирается в машинах, поёт земные песни, когда один, купается, гуляет по объекту. А тут и говорит: – «Ну и детским же садом оказалась эта штрафная отсидка, таким же скучным, пресным, да и песка белого тут завались. Формочек, правда, нет. Зато машины вместо игрушек, роботы, чтение, и в такой же ограде, где я вечно сижу. Но если так мало надо тут торчать, то я перетерплю. Почему мне не разрешают летать? Куда я тут двину, если вздумаю бежать? А вернусь на Землю, то опять дам в зубы тому гаду. «Зачем», – спрашиваю, – «чтобы опять заперли в детском саду? Опять не давали возможности летать тебе на твоих любимых машинах»? «Пожалуй, это аргумент в пользу того, чтобы забыть того пса, возомнившего себя звёздным десантником». Если бы вы знали, Рудольф, как болит моя душа после возврата с дежурства. Где прежний Олег? Вот он передо мной, такой, какой и был. А я смотрю на него как на чужого, неизвестного, да ещё вынужден общаться с ним как с дошкольником. Он же это понимает, страдает от непонятной неполноты и в себе, и в странном распорядке, в который он включён. Поэтому он и задирает других ребят, которые с ним вынуждены дежурить. Вынуждены, шеф, поскольку это то, что вы и назвали «душевной маетой». А тут он выдал: «Почему у меня сны, что я летаю над горами? Настолько отчётливые. А самое забавное, что рядом девушка – космодесантница. Красивая такая, что я плачу от её утраты, когда просыпаюсь». А сам смеётся во весь рот, чтобы не дать мне понять, что он не шутит. Вдруг эта самая блокировка автоматически будет сброшена с его сознания? Что тогда? Сознание выйдет из своей клетки, а Олег в отместку убьёт вас и доктора Франка за такое вот принудительное его, сознания, заключение в умышленное ограничение?

– Без вмешательства Франка этого не произойдёт.

– Как же? А если доктор не попадёт на Землю?

– И что будет? Олег так и останется Олегом. А с течением лет блокировка будет снята, как ты выразился, автоматически. Сама по себе. В этом и особенность её. Это не навсегда. Конечно, без доктора он испытает нечто сродни шоку, но не девочка, вытерпит, если надо. Он нормален. Только для вас, для его товарищей, он и кажется придурком, поскольку лишён памяти о совместных со всеми вами событиях жизни тут.

Антон обхватил голову руками, испытывая отчаяние по поводу человека, ставшего кем-то вроде душевного инвалида, у которого отрезали не физические, но всё одно ноги, и осталась только половина прежнего человека. Утешение, что это временное состояние Олега, не утешало.

– Так что же получается? Человеку можно закрыть доступ в свои собственные информационные, нажитые и развитые им в процессе жизни, уровни личности? Можно также приделать некий протез в виде чужой информации, сделав её как бы его собственной? Изменить личность?

– Можно, конечно. Только Франк как раз принципиальный противник такого вот моделирования и перекроя самой матричной структуры чужой души. От этого он никогда и не даст доступа к своим разработкам никому, кто до них не дорос качественно. Нравственно.

– Кто же это будет определять? Дорос, не дорос… Так ведь могут насильно вырвать без его согласия. Если есть такие, как вы считаете, некачественные, безнравственные.

– Могут, но только у таких, как ты, а у таких как доктор – не могут. У него мышление работает в несколько ином волновом диапазоне частот, чем у тебя, а также и у того навозного охвостья, что возомнило себя головой человечества. И те, кто попытаются туда влезть, в его персональную матрицу, провалятся со всеми своими попытками, а инструментарий тут бесполезен. А ты кому интересен, чтобы к тебе соваться?

– Да ведь доктор настолько прост, временами смешон, – Антон опять увидел доктора на пляже в его смешных инфантильных, ярко-синих плавках с изображёнными на них какими-то рыбками. Его простенькую радость от ощущения воды, мягкого ветра, его откровения о книгах, которые он любил читать и сочинять сам. Его старческую якобы возвышенную влюблённость в молодую женщину, а на самом деле проявленную как откровенную в своей мужской силе похоть к её очевидным соблазнам. – Булат – балагур, сами же его обзывали. Любитель – садовод по совместительству. Всех закормил своими плодами-ягодами. Мармелад ещё в кухонном отсеке готовит.

– Это всё разные уровни проявления сложности человека. Да он и такой тоже. Смешной, чувственный и лицемерно эту чувственность от всех скрывающий. Как недолжный ему, мудрецу, изъян. Да ворчун и несовременный морализатор. Как и положено деду. И в то же время он гений, Антон. И только Разумов открыл мне на это глаза. А то решишь, что я сам до того додумался. И ругая его нещадно, я только скрываю своё преклонение перед ним, своё восхищение, потому что знаю о нём гораздо больше, чем могу и имею право тебе сказать.

– То есть, это у вас такая внешняя игра. Причём игра взаимная. Он вас презирает как бы. Вы его в отместку высмеиваете…

– Нет. Не игра. Он, к сожалению, считал меня своим соперником, выбрав себе объект для поклонения, который являлся моей непутёвой женой.

– Её, речную лилию?

– Чего и спрашиваешь, если понял. Только это поверхностный слой, бытовой, как я тебе и говорил. Есть и другой. Глубокий. Не видел никогда, как по течению реки плывут опилки там, соринки, фантики, брошенные по неряшливости или недоразвитости иными «любителями» природы в водный поток? Но в глубине их нет. Мусор лёгкий в том смысле, что не способен засорить саму реку. Хотя всегда лучше вообще без всякого мусора и плевков в чистую воду, само собой. Я люблю доктора в этом смысле, в смысле его духовной чистой глубины, а он всё равно не отвергает меня, хотя брюзжит там, отворачивается. Он, если хочешь, отлично знает, что перевоспитает меня. В противном случае, какое ему до меня было бы и дело? Есть я, нет меня. Мало ли тут таких. Не все же мы общаемся, если нет на то профессиональной нужды. Вот у меня тоже было как у тебя. Как ты это говорил про стеклянную тишину, где в тебя вселили будущее, которое ты ещё не прожил, а ты его помнишь. И я тебе верю. Дело вот в чём… – и он подмигнул Антону. – Я, как бы тебе сказать точнее? Знаю или, правильнее будет, видел, но как бы со стороны? Что и я, и Франк в том будущем будем связаны в одном общем и уже не расторжимом деле такой важности, что эти бытовые дрязги, эти женщины, увы! Быстро тут увядающие, а у нас на Земле и при своих выхоленных красотах ещё быстрее надоедающие, всё это преходящее. А вот он и я – нет. Не в том смысле, что мы вечные, а что будущее у нас общее с ним. Только я и понятия не имею, кто впихнул в меня это самое предвидение. И я, осмеивая его часто и на виду у молодняка, в глубине души, – такой глубине, что голова кружится, как туда сунешься без подготовки, взираю на него как на своего будущего духовного вождя.

– Он же старик.

– У него нет понятия возраста. Вот как у того же Хагора. Сколько ему? Вспомнил и чую, не к добру, как водится.

– А как насчёт меня? Если касаемо этого вашего будущего? – не удержавшись от любопытства, Антон не исключал своеобразную игру шефа над его доверчивостью.

– Куда же без тебя? Стал бы я с тобой тут прохлаждаться, если не наше совместное будущее.

– А она? Ваша дочь? Икринка. Наш ребёнок…

– Слушай, я же тебе не пифия на треножнике, да и не жрец, потрошащий птиц на предмет рассматривания конфигурации их потрохов. Я обычный солдафон, хотя и не без начитанности, полученной в музейной башне. Моя мама, видишь ли, была, да и есть, музейным работником. Хранителем человеческой дребедени, как нажитого в веках добра в его вещественном и распадающемся воплощении. А отец – бывший управленец из ГРОЗ, да вышибленный оттуда более ловкими товарищами, всегда готовыми на то, чтобы при случае подставить подножку. А ты веришь в прекрасное будущее человечества объединённой Земли?

– Да, хотя и знаю, что оно не всё объединённое и не всё прекрасное. Я, если в отношении настоящего, то больше пессимист, а по отношению к будущему – оптимист.

– Почему же и пессимист? У вас же отменная гармония, любовь, ребёнок вот-вот выскочит тебе на радость. А уж и радость-то, доложу тебе по опыту, такая, что не раз позавидуешь гнилым аристократам прошлого и настоящего, что не им своими ручками приходится своё дитя пестовать с колыбели.

– Я плохо представляю своё будущее на Земле с нею, и…

И тут Антон просунул руку в зазор между спинкой дивана и сидением, и обнаружил за мягкой искусственно-кожаной подушечкой что-то холодное и твёрдое. Он вытащил нитку разноцветных женских бус, прозрачных и блистающих. – У меня странное предчувствие приближения чего-то настолько плохого… Доктор сказал, что к её здоровью это не имеет отношения, а вообще-то… – он растерянно приблизил радужное ожерелье едва не к носу, а Рудольф выхватил находку из его рук, закончив за него недосказанное.

– Все подобные контакты никогда не бывают продолжительными, и никогда не реализуется сценарий «жили долго и счастливо, и умерли в один день».

– Вроде того.

– До чего же любопытная аллюзия с давно минувшим! Строгий вопрошающий шеф, растерянный космодесантник, и эта женская игрушка. И к чему это наложение столь похожих сценариев?

– Шеф, вы в этом маскараде похожи на бандита из исторической версии Эпохи глобальных войн.

– На бандита? А ты их вживую видел?

– Нет. Не приходилось.

– Это недолюдки, Антон. Опасные именно своей похожестью на человека разумного. Ложнолюди, вот как бывают ложные опята, всякие поганки – имитации под грибы съедобные. Поэтому прощаю твой якобы комплимент в виду твоего дремучего невежества. – Рудольф пересыпал нить с кристаллами из одной руки в другую, играл.

– Это же… ожерелье Нэи. Я узнал. Она не расставалась с ним. Не опалы, конечно, но красиво, – сказал Антон

– Специально и засунула. Я как-то рассказал ей о земной примете, что если хочешь вернуться в какое место, то оставь там свою любимую вещь. Обязательно и вернёшься. Вот она и спрятала. Только никогда ей сюда не вернуться! А приметы – чепуха, что и доказывает эта пёстрая хрень! – Он закинул ожерелье за диван, поскольку между ним и стеной было свободное пространство. – Вот скажи, поскольку у нас с тобой тут неотёсанный диспут подземных философов, – а это не иначе вроде недуга, вроде душевной плесени от подземной и существенной нехватки жизненных вольных энергий или от нарушения циркуляции живого духа, замурованного под землёй по необходимости, – за что один человек любит другого? По преимуществу? Во все эти теории про вечные, надмирные по воззрениям трольцев, души и их половинки, я как-то не верю.

– За что? Разве так сразу скажешь?

– Согласись, что за лик, если по преимуществу. Мы же влюбляемся в лик.

– Так вы же говорили, помнится, что лицо не причём…

– Так это когда я говорил, и главное, в каком контексте. Вот согласись, что у разумной жизни не может ни быть лица. У животного же морда. А у рыб и прочих тварей воды даже и её нет, а так намётка какая-то. У насекомых даже понятие морды отсутствует. У них только гляделки бесчисленные, а и сам рот может быть где угодно. Я считаю, что без лика нет разума. Ты схватываешь мою мысль? Так что эти фантазии бесконечные о бесчеловечных формах разума – невозможность. Чем разумнее жизнь, тем значительнее её лик. Поэтому-то от вида Творца слепнут нечестивые души. А Моисей, помнится, светился даже после контакта со Всевышним. И я верю, что те, кто превосходят нас в развитии, превосходят нас в неисчислимой степени и в своей красоте. Может быть, и не вмещаемой нашими подслеповатыми глазами в себя. Вот насекомым даже не дано увидеть человека, да и просто высокоорганизованное животное в его целостности, воспринять сам факт его наличия, даже если они его жрут и пролезают в его внутренности.

В душе Антона кто-то елозил затупленными зубьями символической, понятно, пилы, пытался перепилить там что-то, так тяжело и больно ему было. И за Олега, и за непонятно ещё кого. – У вас все аналогии тяжкие какие-то. И в общем, и в целом, тяжело всё это! Я об Олеге. Лучше бы я не знал ничего. Ну, заболел человек, так все и считают. Ах, как же мне…

– Не ахай, не девочка! Встал! Быстро на выход! Там и облегчишься в персональном нужнике.

Антон опешил, но послушно встал. – А я поверил, что мы и действительно с вами сидим у семейного очага. Мне было настолько непривычно тепло с вами.

– Я устал. Всю ночь дежурил. Хочу спать. Мне тоже с тобой нормально, в смысле человеческого общения. Но я переел общения на сегодня, я уже ими давлюсь, словами.

Тяжёлые предчувствия

Тяжёлое впечатление от затяжного разговора или от нелепой концовки самой встречи не проходило долго, а возможно, так и осталось где-то, загнанное вглубь, что вызывало непривычную меланхолию, накатывающуюся, вроде, и без повода. Икринка же думала, что он тоже подавлен скорым появлением ребёнка, только делая вид своего несомненного счастья. Но одно не отменяло другого. Счастье как было, так и оставалось, и он не мог объяснить ей, что причиной появления тяжёлых раздумий о жизни и о мире людей вообще, именно тяжёлых, громыхающих в нём и ворочающихся как булыжники на бурном речном перекате, но остающихся на прежнем месте, неподъёмных для его души, является её отец. Что это он завалил его светлое и стремительное русло, может и мелкое, кто ж и спорит? Неподъёмными этими фактами, имеющими объяснение там, куда он проникнуть своим наличным уровнем мышления не мог. К чему и было его заваливать, если прежде было настолько легче, быть как все прочие. Но какие они, все прочие? Все же разные. И он задыхался по ночам от тяжести того, что не имел силы из себя удалить. Если Венд живёт в системе настолько сложных смыслов, а явно он не дотягивал до понимания многого, как и сам Антон, то это и было то самое познание, которое умножает скорбь. Потому что для его одоления, для снятия этой самой скорби, требовался скачок куда-то выше собственной головы. Значит, задача не решается как в детстве у ребёнка. Сел на плечи отца и стал взрослым? Надо было расти годы и годы, чтобы уже стоя на собственных ногах увидеть совсем другой ракурс мира. Мысль об отце сама была скорбью. Он был для него чужим человеком. А вот странный шеф космодесантников тянул к себе именно как отец. И в тайне от Икринки Антон в душе любил Рудольфа как, пусть и не эталонного, а отца. Восхищался им, считая его, может, и не лучшим человеком на свете, а самым интересным и манящим личностно не только из числа земного десанта, а и из числа тех, с кем он сходился душой и умом в своей короткой жизни, поддерживая Икринку в её отрицании отца только на словах. Даже лучше, что она, абсолютно земная девочка, любила только его одного, своего земного мужа. Это делало их связь, как ему думалось, настолько нерасторжимой. Означало ли это, что он уже был несколько скособочен в духовном плане сильным воздействием на себя со стороны Рудольфа? Этого Антон не знал.

До появления Икринки в садах ЦЭССЭИ, в том же секторе, где работал Антон, работала местная девушка Иви. Само здание, где и располагались несколько лабораторий, лишь примыкало к корпусам «ЗОНТа», имело собственный вход, и в основном там работали местные люди, а землян было мало. Иви была студентка, училась в Академии. Она была исполнительна, работоспособна, незаметна как робот. Всё было чисто, стерильно, всё разложено по полочкам, а рабочее место сияло чистотой и блеском. И это всякий раз, когда Антон оставлял после себя груду хлама в виде использованных образцов, грязных контейнеров, пустых стаканчиков из-под душистых местных соков, перчаток, подлежащих выбросу и прочее. Убрав у него, она так же убирала рабочие места в соседних отделах, в этом и заключалась её работа. Для него она была привычной, но ничуть не интересной. Сейчас он почти не бывал в лаборатории, проводя в подземном городе у Рудольфа или в горах на объекте большую часть времени. Получалось, что Арсений Тимурович, его непосредственный начальник, предоставил ему бессрочный загул. Захотел – пришёл, захотел – нет. У Рудольфа была договорённость с Арсением Тимуровичем.

Отношение Антона к девушке Иви было никаким, но внешне дружелюбным. Он забывал её тут же, едва она покидала лабораторию. Когда же она, подловив его за рабочим местом, рассказывала ему весёлые происшествия из жизни Академии, о событиях их студенческого мирка, о тех, кто жил в общежитии Академии и тех, кто обитали в жилом городе ЦЭССЭИ, о том, чем была наполнена ограниченная стенами жизнь, Антон с любопытством её слушал. Но тут же и забывал, о чём она ему болтала. У неё была милая мордашка, смешная, похожая на мордочку пуделя, обрамлённая мелкими кудряшками. Острый вытянутый носик, круглые блестящие, внимательные глаза, вертлявость фигурки. Но в целом она была очаровательна. Она так забавляла его своим сходством с пуделем, что он смеялся время от времени над её жестами и мимикой, не слушая толком, о чём она говорит. Закончив рассказ, она всякий раз столбенела и глядела ему в глаза непонятно и вопросительно, чем и довершала своё сходство с пуделем шоколадной масти. Таким был цвет её кудряшек. Она и впрямь была как лабораторная собачка, около всех сновала, живя своей обособленной жизнью, смышлёная и привычная. Забавляясь её лицом, Антон никогда не смотрел на неё как на девушку. Но он отмечал, забывая об этом тотчас же, едва отвлекался, что она нравится многим, и даже вечно самоуглублённому Арсению Тимуровичу. Заходя к нему, он неявно следил за всеобщей подручной ассистенткой. Подумав о том, что может привлечь к ней, кроме смешного лица, Антон всё же отметил, но скорее с безразличием, что Иви стройна, высока, обладая красиво удлинёнными пропорциями фигуры, и что серебристый халатик – униформа обтягивает её выпуклые формы слишком рельефно. Манящие формы сами по себе никогда его не привлекали, а лицо как раз и не нравилось.

Когда-то, ещё до появления Нэи в городке, во время визитов Рудольфа в наземные корпуса, тому тоже нравилось наблюдать за её суетой в лаборатории. Он садился в крутящееся кресло, грузил её ненужными себе заданиями с целью наблюдать её в движении. Антон считал, что он развлекается от скуки. Как-то он вдруг предложил ей перебраться секретарем к нему в его служебный холл в самом «ЗОНТе» непосредственно. Венд неожиданно встал и подошёл к ней вплотную, когда она была занята своей уборкой, и спросил, не хочет ли она работать у него? Нагрузка уменьшается несопоставимо с этой, а оплата будет больше. Иви вздрогнула, не ожидая того, что кто-то столь незаметно приблизился к ней, едва не опрокинула маленький хрупкий столик, заставленный реактивами и растворами, потому что Рудольф нарушил принятую местными обычаями дистанцию между неблизкими людьми. Антон обернулся на звон чего-то, что упало и, увидев немую сцену, был поражён озабоченностью обычно бесстрастного на вид шефа космодесантников. Но Венд очень быстро вернулся в исходную позицию и стоял уже в стороне от девушки.

– Я посоветуюсь с мамой, – сказала Иви, напустив важное выражение на забавное лицо.

– Кто она, твоя мама? – спросил Венд. Оказалось, мать занимает один из постов в местной администрации, да к тому же вдова известного в прошлом деятеля в самом Центре. Венд тут сделал манёвр в сторону. Пожалуй, сказал он, не стоит этим морочиться. Работа в лабораториях Арсения подходит ей больше по профилю её учебы, чем будет у него. Девица вряд ли поняла, чего он от неё хотел. Она рассматривала Венда как бы свысока, но с заметным усилием, но привычная женская игра ей плохо удавалась. Она пыталась скрыть растерянность, решая про себя, достоин ли он внимания с её стороны. Не слишком ли она оплошала, вступив с ним даже в незначительное общение, поскольку появилась на службе недавно и понятия не имела, кто он и каков его статус. Выглядело забавно. Она гордилась собой, местом своей семьи в иерархии здешнего мирка, имела много поклонников и обижалась невниманием Антона.

– Он внушает мне неприязнь! – поделилась Иви с Антоном, когда они остались вдвоём. – Он не знаком даже с понятием этикета, принятым среди достойных образованных людей. Никогда не склоняет почтительно головы при встрече с сотрудниками, если входит в помещение. Он смотрит на людей так, как будто они прозрачные, а он что-то разглядывает сквозь них, то, что таится за их спинами. И это что-то намного занимательнее, чем они. А эти его ненормально-светлые глаза, пристальный взгляд, от которого коченеешь, его лобастая голова без волос. Да ещё посмел подойти к девушке так близко, что можно было уловить его дыхание, как если бы он являлся моим домочадцем. Не мутантом ли из пустыни был его отец? Мне, конечно, известны особы, теряющие дар речи и чувство опоры под ногами от одного его вида, но я не такого воспитания и развития… – она изобразила негодование. Внезапно она уставилась на Антона, заметно производя мысленную оценку его внешних данных, решая, не оскорбила ли и его? Поскольку он тоже был зачислен в мутанты женским сообществом, проявляющим к нему интерес, но не получая его ответной заинтересованности к их играм. Его характерные внешние данные могли натолкнуть Иви на мысль о сходстве самого Антона с беспощадно критикуемым человеком, чьи визиты к Арсению участились без всякой реальной надобности. Но высокорослые и светлоглазые люди встречались и здесь, как и те, у кого были рыжие, розоватые, русые волосы. Кому-то это казалось привлекательным, кого-то отталкивало как проявление непонятной мутации.

– Он похож на Ар-Сена, – сказал Антон, чтобы прекратить обсуждение, надеясь, что раболепие перед высшими чинами остановит её. Арсения уж точно она обсуждать не станет.

– Господин Ар-Сен очень умный и очень добрый человек. Нечеловечески красив. Жаль, что он… недоступный для меня.

– Да и к женщинам он равнодушный, – рассеянно отозвался Антон, удивляясь её чисто женской проницательности, в чём отказал ей только что.

Девушка таращила круглые глаза, – Да у него возлюбленная есть!

– Где? – спросил Антон.

– Как же где? А его новая секретарь?

– Как-то не успел её рассмотреть. Не хожу в управленческий блок…

– Какой блок? – она сразу же уцепилась за его фразу. – Вы имеете в виду его начальственные апартаменты?

– Ну, да. И кто же его секретарь?

– Прибыла из-за стены. Все удивляются. Она аристократка, богата. Не она, конечно, отец её. Все замечают, из какого шикарного и натурального волокна её одежда. Обувь из атласной кожи, с золотым тиснением. Живёт она отдельно в корпусе наёмного жилья для состоятельных сотрудников Центра. Со студентами общается мало. Но учится хорошо. Зачем ей какая-то работа? Думаю, от скуки..

– Она красива?

– Понятия не имею, каково ваше представление о красоте, – ответ её был упрёком Антону за то, что он не ценит её персональную красоту. Но он и не ценил, потому что не считал её красивой. – Она настолько преисполнена самоуважением к себе, что и не определишь, какова она. Не общается же ни с кем. И выгоняет всякого, если без дела войдёшь туда…. Я и так-то боюсь начальства, чего мне там делать?

– Да, вспомнил, – Антону тайная сторона жизни Арсения показалась занимательной. Ведь он считал его монахом по образу жизни. Как и Венда, впрочем, до поры до времени. – Как-то раз видел её. Неприветливая какая-то девушка. И чем она занимается?

– Чем может заниматься девушка наедине с мужчиной, когда он совсем не старик?

– Да это невозможно! – оборвал её Антон.

– У вас жена это возможно? – она говорила о Голубике. Тогда Голубика была ещё живой. – А для других невозможно?

– Да не о том я. Он же… – Антон не сразу умел подобрать определение, – Выхолощенный какой-то, безразличный ко всему, кроме своих поисков.

– Каких поисков? Чего он ищет? – она ловко поймала его на слове. Это был его прокол. Здешние люди ничего не знали о наличии земного десанта в глубинах своей планеты.

– Да я оговорился. Хотел сказать, кроме своей рутины. Он же часто отсутствует. У них экспедиции, исследования в опасных районах за границами обитаемой страны. В пустынях, кажется. Ты в курсе?

– В курсе ли я? Нет. Но если это и объясняет многие несуразности в его поведении, я имею в виду опасную работу по исследованию зон убитой цивилизации, то не делает объяснимым его непонятный внешний облик. Только к чему мне о нём и знать? У меня с матерью проблемы. Она как пристроченная ходит за тем самым зловещим господином, который вас иногда навещает. У него большой отдел где-то на верхних этажах, не так ли?

– Чем же он зловещий? – тут уж Антон искренне поразился, – и что нужно твоей матери от управленца секретным отделом «Лабиринта»?

– Вы же старше меня, а спрашиваете об очевидных для всех вещах. А он… я не умею сказать. Я его просто боюсь. Боюсь, что это плохое увлечение для моей матери. Над ней смеётся весь «Зеркальный Лабиринт». И для меня тоже ничем хорошим это не закончится. Довольно солидные средства, заработанные ещё отцом, она тащит в столичные салоны для модниц. Она и тут в пробивании проекта открытия местного текстильного модного центра впереди всех. Она же впала в состояние влюблённой невесты. Только вдовец явно не стремится стать её женихом. Мама стала терять контроль над собой, а у неё завидная должность, вокруг неё активизировались конкуренты. После смерти папы мы тут не нужны, и мама держится из последних сил. Сила-то у неё – и у мужчины не у каждого такая есть, но напирают, выпихивают. За стены, в смысле. За хорошо прогретые места всюду ведётся лютая борьба. Разве вам это неизвестно? – Разговор несколько вышел за рамки его любопытства, а девушка оказалась вовсе не глупой, а подкупающе искренней, хотя и по-прежнему не интересной ему.

Антон решил оборвать скользкий разговор и нашёл срочное дело, чтобы от неё избавиться. Но в душе остался какой-то неприятный осадок.

Антон признавал определённое внешнее сходство Арсения и Рудольфа. Подземный шеф в сравнении с шефом наземным не был замечен в особой возвышенности души. Словно бы верхние пласты планеты давили на тех, кто обитал в многоуровневой её глубине, делая их сумрачными и ощутимо более уплотнёнными. Словно бы из их глаз навсегда пропало сияние земного неба, и осталась только зеленоватая зыбкость низкого воздушного свода Трола. Нет, Рудольф вовсе не был худшим среди насельников подземного города, но там происходило много чего. Мужской коллектив без женщин имел, всё же, свою специфику. Но рассуждать о нравственном совершенстве, особенно если речь идёт о носителях непростой миссии, о космических «меченосцах» Рудольф любил на досуге. На ехидные же вопросы Антона о залётных особах женского облика в их космических, стерильных якобы казармах Рудольф искренне отвечал: приличных дочек из приличных семей на всех его ребят не хватает. А парни молодые цветущие организмы требуют подкормки и полива, иначе сброс листвы, сухота корней.

– Ты ведь ботаник? Тебе же это понятно? А человек, он важнее какой-то там биомассы. Даже если этот человек в чём-то и провинился перед земным сообществом. Зачем губить его на корню? Есть такие деревья, искривлённые в стволах, но тенистые и плодоносящие. А есть как палки, прямые, но бесполезные. Каждый человек, даже умный, даже лучший может и упасть. Но это же не значит, что его надо закопать за это в гиблые недра без просвета. Я люблю своих парней. И не собираюсь никому обрезать ветви и корни, как какому-нибудь «бонсаи» в горшках.

Но Антон жил на поверхности сначала с Голубикой, потом дружил с Нэей и мечтал о девушке со скалы, оказавшейся Икринкой, и не замечал вокруг себя ничего такого, что не было востребовано его душой. Он жил в мире высоких земных представлений о том, что должно, а что не должно человеку.

Безобразная драка в лаборатории

Уже после того, как Нэя покинула «Лучший город континента», оставив в запустении свой Центр «Мечта», который казался погасшим и помутневшим уже даже чисто визуально, Антону понадобилось навестить старое рабочее место в лабораториях Арсения Тимуровича. Это произошло вскоре после той их беседы с Рудольфом, что называется «у семейного очага». У Антона внезапно возникли серьёзные подвижки к тому, чтобы расстаться с собственной блажью войти в структуры космического десанта. Отдалиться от Венда, остаться под главенством Арсения Тимуровича, а уж на Земле всё и решить окончательно. Тяга к Рудольфу была сильная, но и воздействие с его стороны на собственную психику было ощутимо разлаживающим. Такое колебание туда-сюда не делало ему чести, но доктор Франк, с которым он поделился своими мыслями о намерении остаться в «Ксаинфе», оставляя за скобками Рудольфа, поддержал его. Всё это не добавляло Антону прежнего утраченного спокойствия. Антон стал по пустякам нервным и не всегда сдержанным в проявлении эмоциональном. Доктор деликатно посоветовал начать посещение ежедневных занятий по основам психотренинга для молодых ребят, которые он вёл в подземном городе, и Антон обещал больше не увиливать, как обычно это делал. Да только и на докторе лежала та самая тёмная тень, отброшенная на него невольно Рудольфом, и Антон стал избегать доктора тоже. Франк же ни разу не напомнил ему об обещании исправно являться к нему. Он никого и никогда не принуждал. Да и загружен он был. Когда ему было следить, кто там к нему ходит на занятия, кто не ходит. Антон же был подвластен по-прежнему, если профессионально, Арсению Рахманову. А у них на поверхности в «ЗОНТе» были свои правила и установления. И только Антон так и проболтался где-то между верхом и низом, давно уже игнорируемый Рахмановым, и так не подпав окончательно под власть Рудольфа.

Тогда-то Иви и пришла к нему на его рабочее место. В определённые сектора «ЗОНТа» вход для местных был открыт. Они там работали совместно, даже и не подозревая о наличии рядом людей из другой системы звёздных координат. Может, Иви увидела его случайно, а может, шла за ним следом через весь лесопарк, так как она была без своей рабочей униформы, а это было грубейшим нарушением служебного порядка. Её вполне могли за это подвергнуть штрафу, если кому-то понадобилось просмотреть визуальные записи внутреннего слежения. На ней было синее платье с обилием кружев и открывающее её плечи, будто она пришла на бал, а не на службу. На мелких кудрях была повязана синяя ленточка с бантом-цветком. Хлопая глазами, сильно подведёнными, она стала похожа на огромную и нелепую куклу. Взглянув вокруг, она прошлась по лаборатории в надежде обратить внимание Антона на свой наряд.

– Вам нравится моё платье? Это ведь шедевр вашей знакомой. Вы не забыли её?

– Кого?

– Модельершу?

– Помню, конечно. И что?

– Пыльно у вас. И грязно. Почему ваша ассистентка всё забросила?

Антон ей не ответил. Она принялась шуршать по всем углам, потом включила пылесос. Здесь, где работали местные, не использовали робототехнику Земли. Только самую примитивную.

– Но, это же её прямая обязанность, – ворчала она, – всё, всё заброшено! А вы заметили мою новую причёску? – она подошла к нему, – смотрите, я выпрямила при помощи уникального средства свои кудряшки.

Антон взглянул, но ничего не заметил. Кудряшки как были, так и остались.

– Они распрямились, – повторила она упрямо. И хотя Антону было всё равно, он ласково погладил её по голове. Чтобы отстала.

И в этот момент в лабораторию вошла Икринка.

– Ты развела тут грязь, – строго сказала ей Иви, – и на рабочем месте тебя никогда нет. Я не обязана уже убирать тут, раз есть ты! За что ты получаешь деньги? И в Академии ты не появляешься! Пропустила все лекции.

Антон был поражён. Милый пудель ощерился в гневной гримасе.

– Ты никогда его не любила! Потому что ты порочная! Ты только и умеешь купаться в бассейне, гулять по парку и валяться в постели. Ты пользуешься тем, что твой отец тут что-то и значит. А ты, как и твоя мать, падшая! Все помнят, кем была твоя мать. Любимая лизунья твоего отца. Она была блудница! И ты такая же падшая! Тебя все презирают! – она перешла на крик. Такого безобразия трудно было и ожидать от ласкового и шелковистого лабораторного пуделя. И едва Антон открыл рот для суровой отповеди, чтобы послать её туда, где и было её место, как…

Икринка бросилась на неё, подобно урагану, с грохотом попутно роняемых предметов опрокинув её на пол. Вонзилась ногтями в её лицо и стала его драть. Иви пронзительно завизжала и беспомощно задрыгала оголившимися тонкими ногами. При падении она задела стеклянную разноцветную подставку для разной мелочи, и всё это со звоном посыпалось им обеим на головы. Грохот и визг смешались с разноцветными осколками. Он схватил Икринку и поднял её над поверженным врагом. Она дёргалась и шипела как кот Фомич. Иви, стеная и плача, попыталась встать, но у неё не сразу это и вышло. Она поползла к выходу, скуля как собачка. Её лицо заливала кровь. Наконец она поднялась и, шатаясь, вышла из лаборатории.

– Ты что?! – Антон встряхнул Икринку и поставил перед собой.

– Тварь! Ты зачем не дал её убить? Почему сам не убил? Тварь! Предатель! – Она стала колотить его по груди, по лицу. У неё была истерика, срыв, как и тогда в подземном городе. Он ударил её по лицу, чтобы привести в чувство, но удар вышел неожиданно сильным. На скуле стал набухать кровоподтёк. Он опомнился и стал метаться в поисках салфетки с регенерирующей жидкостью. Найдя, приложил к скуле.

– Больно! – она заплакала, – вместо того, чтобы защищать меня, ты бьёшь! – И пихнув, стукнув ногой по его ноге, выбежала, саданув по панели входа, не успевшей сразу открыться.

Больше он её не видел. И нигде не мог найти. Он даже ходил на выход из ЦЭССЭИ. Но там на посту визуального контроля она не была отмечена. Она осталась внутри. Но где было её искать?

Антон нажал сегмент шефа, вдруг она побежала к отцу? Но Венда не было внизу, а у себя на поверхности он её не видел. Антон бродил по парку, парк был огромен, но он бродил целый час по тому маршруту, который был им привычен во время их совместных прогулок. Найти было немыслимо. К тому же парк переходил в настоящий лес, хотя и ограниченный стенами.

– Я включил ландшафтный просмотр по сегментам. Сиди у себя! – приказным тоном велел ему Рудольф по связи. И Антон поплёлся домой.

Он лёг в непривычно уже пустую постель, неожиданно заметив её ненужную ширину для одного человека. Ничего не хотелось. И он стал размышлять, впервые вдруг подумав о том, в каком неестественном одиночестве она тут жила, оставшись без Нэи. С нею никто не здоровался, не общался. Её обтекали, как бездушное препятствие и без всяких чувств. Когда она в ресторанчике ЦЭССЭИ, куда ходили местные, подходила к столику, чтобы выпить сок или перекусить, то те, кто сидели за соседними столиками, уходили. С ним здоровались, с ней нет. Он вдруг осознал, что это такое, быть падшей здесь, на Паралее. Этот мир был пронизан непонятными ему традициями и условностями. Здесь люди были закрыты, в массе недоброжелательны. Чужих не принимали, необычных презирали. Икринка жила здесь два года во враждебной пустоте. А он ещё злился, что она таскалась за ним как хвостик, не хотела ходить в Академию, не искала себе подруг. Ей не было допуска в горы. Почему-то Рудольф не озаботился этим, хотя она ходила по подземному городу. Но, возможно, он отчего-то боялся отпускать её в горы. И когда Антон работал на объектах в горах, она одна оставалась на поверхности и бродила по лесопарку. Он возвращался, а она тоскливо нахохлившись, сидела у прозрачной стены или гуляла в лоджии с другой стороны, примыкающей к столовой-кухне и, смеясь, разговаривала с птицами, как и её полусумасшедшая бабушка.

– Как мне скучно здесь!

– А там, в глуши, было весело?

– Ты не понял. Я хочу путешествовать по вашей Земле, купаться в реках, уходящих за горизонт, хочу, чтобы другие любовались на мою красоту, а ты любил бы меня от этого ещё сильнее. Хочу увидеть много добрых смеющихся лиц, девушек в ярких нарядах, украшенных камушками, как мама. Ведь всё это у вас есть? А тут ничего. Все боятся привлечь к себе внимание, они не любят тех, кто любит. Когда мы улетим в другой мир?

– Я не совсем свободен, как ты можешь думать обо мне. – Как было ей объяснить отказ, пришедший из ГРОЗ, на просьбу Рудольфа о её допуске на Землю. Да он был и рад этому. Ведь его самого там ждал «САПФИР» – Сектор адаптации психики и физической, интеллектуальной реабилитации – для тех, кто был обязан проходить восстановление разбалансированной чужими мирами психики и полного физического восстановления по стандартам Земли. Где-нибудь на удалённом острове в океане. А что ждет её на Земле? Он смутно это представлял. Их сразу разлучат. Пусть и на время. Но это было немыслимо для него.

Его пронзила жалость. Кроме своей любви и работы он не замечал ничего вокруг.

За прозрачной сиренево-зеленоватой стеной его местного дома гулко жужжал местный городок, как растревоженное осиное гнездо. Здесь так редко что происходило. Спектакль с участием Нэи прошёл, и все заскучали. Мамаша Иви, похожая на бульдога, (вот уж собачья семейка, но настоящих-то собак Антон обожал), визжала на всю Администрацию после того, как отвела израненную дочь в лечебный пункт. Ну что там у неё и было? Незначительные повреждения мягких тканей лица, и ушиб мягкого же места, того выпуклого, которое она любила обтягивать. У мамы, в отличие от дочки, лицо было несколько квадратное, глаза тоже круглые, но слегка выпученные, нос небольшой, а рот большой и вечно говорящий, так что был виден её горячий и активно работающий язык. И дышала она шумно. Вот откуда и возникла смешная мысль о её сходстве с бульдогом. Хотя бульдоги добрейшие собаки, а дама таковой не была. Или же жизнь на Паралее натаскала её на нелюбовь к ближнему своему. Но Антон прекрасно знал, что доброта человека редко зависит от условий жизни. То, что Икринка больно дралась в приступах непонятной злобы к нему, Антон воспринимал, как особенность её психической адаптации к беременности. Она, как оказалось, не была готова к такому раннему материнству. И виноват был он, а не она. И он терпел удары её сильных кулачков по своей груди и плечам. Потом она всегда просила прощения, и наплывы любви подобные высоким и ласковым волнам прибоя окатывали с головы до ног, спасая положение.

Зловещий пришелец из «Созвездия Рай»

Он прометался в ожидании неизвестное количество времени. Ложился, вставал, бродил по холлу и лоджии, но Рудольф не хотел создавать ажиотаж вокруг поисков своей дочери, и Антон подчинился. Уже на закате светила Магниус, так похожего на закат земной, с золотыми небесными миражами несуществующих миров, проступающих из его розовато-оранжевого разлива, который затопил собою изумрудный купол неба и стекал по его наклону к горизонту, замерцал вызов, экстренный, на его браслете. И Антон бросился к Рудольфу.

Тот метался зверем по своей шикарной пещере с камнями в нишах. Камни безучастно мерцали и переливались от подсветки, и взгляд невольно притягивался к ним и рассеивался от их многообразия.

– Каким образом у неё оказался твой допуск в горы?! – заорал он, – на секретный объект!?

– Когда? – он не знал, что отвечать.

– Укатила по подземной дороге в горы!

– Как это возможно? Она не умеет управлять машиной…

– А она была и не одна!

– Как? С кем?

– С ней дядя какой-то там отметился.

– Дядя? Ты что?!

Антон, не заметив, что затыкал шефу, стал всматриваться в монитор, замаскированный под какой-то кристаллический срез. Там была запись визуального подземного контроля.

– Кто это? Я его не знаю, – спросил он потрясённо, – а ты? – он опять обратился на «ты». Хотя впоследствии они и перешли на «ты».

– Откуда? Не наш тип. Хотя…– Рудольф сильно увеличил изображение, после чего побелел сквозь загар. – Узнаёшь? Благородный гуманист! Ну? Это же убийца твоей Голубики! Но это и не он. То есть он. Убийца и есть. Но… – и он махнул рукой.

Не веря в то, что видели глаза, Антон узнавал человека из подземного отсека, которого они с Олегом скинули на бархан за границей гор. Даже одежда была та же самая.

– Я уже тогда боялся в это поверить, – сказал Рудольф.

– Во что?

– Что это маскарад Хагора! Вот во что! Это дед её. Это его, так сказать, прогулочный облик. Проще, маска. Чего-то там он напяливает на себя, как царевна – лягушка, или как-то иначе меняется. Но глаза не изменишь! Ты его в провинции не видел, что ли? – и даже в такой ситуации он не удержался и передразнил манеру речи Антона. Это «что ли» он всегда вставлял с особой насмешливой интонацией.

– Нет. Ни разу. Не пришлось.

– Пошли! – но тут запищал другой монитор, тоже сделанный под красивый кристалл. Причуда шефа. Отполированная поверхность засветилась, и возникло изображение.

– Подожди! – Рудольф махнул ему, делая знак остаться и приглашая смотреть.

Антон увидел горы. Коричневые и сумрачные, они почти сливались с угрюмым вечерним небом над ними. В отличие от ясного неба над «Садами Гора» и над столицей Паралеи, в горах было сгущение облачности, и она отсвечивала зловещим металлом. Изображение приблизило одну из гор.

– На базе за ними следят, – сказал Рудольф, – непонятно, как они сюда и вышли? Это же далеко-то как! На самой границе с пустынями.

Антон мгновенно узнал и эту гору, и выступ-ступень на ней, повисшую над провалом. Какой страшной и мрачной она ему показалась вдруг. Или это было от позднего вечера, наступившего в далёких горах раньше. Тогда с Олегом они летали вокруг горы днём. На ступени ничего интересного не было. И Икринки там не было.

– Включи ночное видение и усиль разрешение, – приказал Рудольф кому-то невидимому, кто следил за этим сектором гор, находясь внизу. В экране возникла вершина горы. Это была древняя столовая гора с плоской и гладкой вершиной. И сразу стали заметны две фигуры на вершине, сначала подобные смутным теням. Гора стала фиолетовой от включенного режима ночного видения, небо серым и светлым, и на его фоне фигуры проступили совсем отчётливо. Они были с крыльями! Одна из фигур была похожа на чёрного богомола с худыми ногами, большой головой и светлыми крыльями. Этот богомол отошёл далеко в сторону от другой фигуры, женской и меньшей по размеру, и крылья её были с искристым свечением опала, как её ожерелье из северного русского камня. И платье он ясно разглядел. То самое, зелёное, которое Нэя сшила для ритуала в Храме, но Икринка отказалась сама. Оно было свободное, как того и требовал обряд, вроде туники. И хранилось это платье в провинции у бабушки с дедушкой. Почему-то она отвезла платье туда, не пожелав ему ничего объяснить. Как и свой отказ от обряда в Храме Надмирного Света объяснять не стала. Складки просторного одеяния скрывали её животик. Она вся казалась пышной, как облако, как крона земного пушистого деревца. Иризация крыльев делала её фантастическим, вызывающим не соответствующую моменту радость, существом из иных миров, кем она и была. Она несла обещание неведомого счастья, чего не произошло.

– Почему она в этом платье? – спросил он глупо о платье.

И тут возникла яркая вспышка. Вспышка погасла, и возник ярко изумрудный луч. Он пробил сверху металлическую облачность, разорвал её, высветив нежно зелёное и ещё светлое небо над нею, и опустился на вершину горы, плоскую, словно срезанную гигантским ножом. Коснувшись её, он, этот луч, распушился, как хвост огромной кометы, после чего стал веретеном закручиваться и уплотняться там, где стояла женская фигурка, и не коснулся чёрного силуэта богомола. Что происходило внутри жуткого веретена, понять было невозможно. Оно стало отрываться от столешницы горы и подниматься вверх, ослепляя, напоминая светящееся и гудящее осиное гнездо, но колоссальное по размеру. И во все стороны от него отлетали сияющие искры, как будто это и были заключенные в нём осы, падающие вниз и гаснущие во мраке ущелья. И туда же упало вскоре нечто тёмное. Гнездо выплюнуло маленькую фигурку вниз, на камни ущелья, и пропало, будто его выключили как голографическую проекцию, оставив прореху в облаках. Какое-то время они продолжали плавиться по своим краям зелёным пламенем, потом сомкнулись с уханьем, как окно в страшной трясине. Богомола рядом уже не было.

– Быстрее! – Рудольф яростно пихал его в спину. Антон утратил связь с реальностью, ослепнув, задыхаясь и выныривая из той непостижимой зелёной трясины, которая только что засасывала и его. Он плохо соображал, кроме одного, случилось нечто страшное и ничем не поправимое. Они спустились в скоростном лифте к подземной дороге. На стоянке стояли не уродливые жестяные машины местной цивилизации, а их земные, прозрачные, великолепные, с безупречной автоматикой. Скоростные. Тоннели в породах выгрызали роботы. Стены были отшлифованы до стеклянного блеска. Породу просто плавили и, застывая, она казалась застывшей и тёмной водой, покрытой рябью. Через эту чёрную воду мерцали, будто океанические глубины, сверхплотные массивы неизученной пока планеты. На огромной скорости во время движения казалось, что там в этой каменной воде кто-то живёт, плавает и смотрит им вслед, прижавшись к неодолимой преграде своими таинственными мордами или жуткими ликами.

«У меня начинается бред», – думал Антон и тёр глаза, поскольку мрак продолжал пульсировать где-то внутри, с интервалом в минуту лишая его зрения. Рудольф тряханул его, когда при выходе из машины Антон пошатнулся и едва не упал. Сильная встряска вернула ему ощущение реальности и ясность зрения.

В отсеке слежения дежурил Артур. Но там был и ещё один дежурный. Глеб Сурепин. Губастый, безбровый, с фигурой, похожей на монолитный кирпич, – здоровой и широкой, он походил на человека с нелепо высветленными зачем-то волосами, но такова была его подлинная природа. Несмотря на молодость, он обещал при взрослении стать человеком с железной волей. А уж направление этой воли, – к вселенскому добру или к чему-то мизерно-эгоистичному, на данном его возрастном этапе определить не получалось. Он принадлежал к породе лидеров, но со склонностью использовать других себе во благо и подавлять более слабых, при том, что не расставался с ролью весёлого и добродушного парня. И хотя искрящийся оптимизм был, всё же, природным даром, с добродушием имелись проблемы. Но Сурепин умело себя обуздывал, поставив себе сверхзадачу, – выбраться отсюда на Землю раньше назначенного срока и только с плюсами в своей зачётной записи. Венд его не переваривал, ответно желая поскорее от него избавиться, для чего старался задвигать Сурепина, куда подальше и где потише, чтобы тот не успел ничего отчебучить или вляпаться в какую-нибудь историю. Просто свалил с глаз долой, и пусть старшие опытные товарищи из космических структур занимаются раскрытием его недюжинного потенциала, как и дальнейшей перековкой во славу Земли и процветания новых космоколоний.

Парни бросились к ним, едва они вошли.

– Шеф! Икринка и есть та самая летающая девушка, но мужик другой, не старик. Мы его раньше не видели. А ваша дочь… – Глеб замолчал, не договорил.

Артур раскрыл рот от изумления и стал совсем как мальчишка.

– Мы её столько раз снимали, но так и не смогли ничего доказать. Записи оказывались стёртыми. А ты нам не верил, – обратился Артур к отцу. – Я когда увидел её на базе, сказал, что она и есть летающая фея. А на меня смотрели, как на идиота. Все, кроме Олега.

По губам Артура скользила нервическая улыбка, казавшаяся идиотской. Антон пихнул его плечом, решив, что он улыбается. Вышло неожиданно сильно, и Артур еле устоял на ногах и упал бы, если бы ни Глеб, удержавший его.

– Да тише ты! – сказал он сурово.

В нише рядом с голографическими экранами стояла женская туфелька из позолоченной кожи, украшенная бабочкой из камней синего морского цвета. Рудольф взял её будто машинально.

– Туфелька феи, – произнёс обиженно Артур, – она уронила тогда ещё, в последний раз…

– Так вот зачем она тут, – хмуро отозвался Глеб. – Я как-то хотел её выбросить, а Олег не разрешил. Сказал, что Артур коллекционирует находки, найденные в горах. – Глеб был старше Артура и понял неординарность ситуации сразу, ощутил страшную подоплеку загадочного события. От этого он и забалтывал Артура, как самого юного на базе и лично им опекаемого после того, как Артур лишился друга Олега. Артуру было отказано в доступе к Олегу, как ему объяснили ради блага самого Олега. Поскольку эта неприятность, случившаяся с Олегом, легко исцелима, но на Земле. Артур страдал за Олега, пожалуй, всех сильнее, это понимали все.

– Она тогда совсем близко подлетела, – продолжал Артур, как и обычно поражая косноязычием. – Мы её звали. Хотели познакомиться. Я думал, она вернётся за туфелькой, но она улетела. Я на базе к ней подходил, звал зайти за туфелькой, но она смотрела так, будто не понимала, о чём я. Говорила: – «Какая туфелька? Я тебя раньше не видела». Но я же её запомнил. Решил, что нарочно. Боится ревности Антея. Или мало ли. Я думал, что ты всё знаешь, – он обращался к одному Рудольфу, – она же к тебе ходила. Я думал, что она из внешней агентуры. А крылья всего лишь засекреченное местное изобретение. А она, выходит, была моей сестрой? – И он обиженно оглядел их всех троих, будто все его обманывали сообща. Он всё ещё не понимал, что произошло. Его сознание, как и у Антона, не справлялось с увиденным в горах. Не определило, что это и зачем было? Впрочем, и до Рудольфа это не доходило окончательно, и сознание упорно отталкивало то, что произошло в ущелье.

– Оставайся! Оставайся тут! – Рудольф сильно толкнул Антона в грудь. – Не ходи за мной! Я возьму роботов. Ты-то там зачем? – но ушёл с Сурепиным, оставив его с Артуром.

Антон сел в рабочее, но земное по форме и удобству, кресло. В его личном жилье на поверхности стояла местная мебель, ставшая, правда, привычной. Ужаснувшееся и сжавшееся в какой-то ком сознание хваталось за привычные детали интерьера отсека слежения, за клочки каких-то мыслей, не имеющих и отношения к тому, что произошло только что. Лишь бы опять не провалиться в трясину, открывшуюся отчего-то сверху, в небе, не перевернуться опять головой вниз, хотя всё и происходило вверху, но падение ощущалось куда-то вниз. Возник страх утраты адекватности.

– Да что же это? Что же … – бормотал он, вскакивал и не мог открыть панель, заблокированную Вендом.

– Открой! Слышишь, ты! – и он тряс сидящего Артура, бил его по спине, на что тот гнулся без слов и сопротивления.

– Я не могу, Антей, он произвёл экстренную блокировку, я ничего не понимаю…

– Тварь, да что же это?! – стучал кулаком в панель, гасящую все звуки, будто он долбил вату, – он что, нас заключил в карцер, что ли? Урод… – Антон в безумном и лихорадочном рывке лез к пультам и экранам слежения, но мальчик Артур оказался силён невероятно, сильнее Антона, он проходил выучку в космическом городке с детства и ловко отпихивал его, не подпуская к блоку связи с остальными подземными объектами и с поверхностью. Лицо его при этом было несчастным и растерянным.

– Он сейчас придёт, подожди. Нельзя нарушать приказ…Бесполезно, Антей…

Хор-Арх в роли фигуры отвлечения

Прошла целая вечность. Антон сел, опустил голову, держа её руками. В ушах возник звон, сознание проваливалось во всё ту же зелёную огненную полынью. Она гудела как зев плазменной печи и выжигала глаза, хотя он их и закрыл. Его мотало, как при сверх нагрузках во время тренировок… И вдруг Икринка выпорхнула из этого инопланетного ада, обхватила его прохладными руками, и одновременно с этим плазменная гигантская амёба в небе окаменела и остыла, свёртываясь и стягиваясь в некую узкую щель, а где она была, в небе или в нём самом, Антон не понимал. Он шарил руками вокруг, в пустоте рядом с собой, потому что никакой Икринки рядом не было, да и быть не могло.

– Отпусти её! – крикнул ему чёрный человек – богомол. Антон не знал его лица. Старое, тёмное в красный отлив, оно было похоже на раскалённый чугун, глаза его яростно светились.

– Чучело! – пробормотал Антон в ужасе от его необъяснимости, оставаясь в неподвижности и не понимая, куда делся Артур. В руках узкоплечего человека, похожего на огромное насекомое, сверкнул трехгранный короткий, и показавшийся тупым, нож:

– Она умрёт, если ты не отпустишь её!

Антон разжал напряжённо сжатые руки, в которых никого не было. Наличие окружающего бреда не отменяло его ясного сознания. Старое привидение, или кем он был? – занёс своё тупое орудие над сидящим Антоном. Ему стало смешно, как если бы на него замахнулись десертным ножичком, и в ту же секунду маленькая сморщенная рука перехватила руку безумного зрительного наваждения, и сбоку возник, или незаметно подошёл, Хор-Арх. Из-под его мешковатой, но чистой туники, сползшей с его плеча из-за резкого движения, показались травинки. Они казались налипшими на его бледную хилую грудь.

– Везёт тебе на маньяков с ножами! – произнёс он спокойно, встав между ним и безумным чёртом с горящими глазищами…

Зелёная прохлада океанического мелководья из давно забытого видения в тюремном морге Паралеи окатила босые ноги Антона. Ни самого Хор-Арха, ни страшного старика рядом не было. Икринка уходила по странной и плотной этой воде в сторону набухающего и нависающего откуда-то сверху горизонта. Её зелёное платье казалось сотворённым из воды самого океана, или моря, или что это было? Понять – далеко она или близко – было трудно, эти пространственные категории, казалось, тут отсутствовали. Ткань платья стекала с неё как жидкость и обнажила её белейшую, нежнейшую спину полностью, она была уже совершенно нагой, девически стройной при этом. Её тело напоминало бесподобную вазочку, выточенную неведомым Творцом по заказу её столь же прекрасной родительницы и брутального воителя – представителя планеты Земля, отца Рудольфа Венда. И как ни стремился он её догнать, расстояние не сокращалось. Ноги, бывшие по колено в воде, вязли в ней, как в жидкой глине, такой плотной она была. И при этом субстанция сверкала своей прозрачностью и обладала быстрой текучестью, так казалось, – она несла его вперёд, как некое быстрое течение. Ощущение же дна было таковым, будто Антон шёл по гладкому и стеклянному покрытию.

Икринка ни разу не обернулась, и было неясно, знает ли она о его преследовании. Она знакомым движение хватала распущенные светлые, потрясающие волосы земной девушки, свивая их волной, разглаживая их ладонью, как делала у них в спальне, когда вставала утром, быстро поворачиваясь к нему своей нежной спиной, чтобы не дать ему увидеть своё неумытое лицо, которого стеснялась по утрам.

– Повернись, ну повернись, моя девочка, мой лесной Ангел, я люблю тебя в любом виде, сонную, не умытую, весёлую и грустную. Я только поцелую тебя в щёку, в ушко, в пушистую нежность твоих волос, и сам пойду варить нам утренний кофе…

Вода уже доходила ей до тонкой талии – и это означало, что она ушла далеко от него. Она не была беременной. Почему? Если это не было бредом или невозможным при таких обстоятельствах сном, в чём он был уверен.

– Отпусти её, бесполезно, смирись, – монотонно, спокойно и мягко сказал Хор-Арх, оказавшись рядом и взяв за руку. Антон увидел себя на том самом побережье, на белом песке рядом с диковинным старичком – троллем. Но, конечно, он не был человеком Трола, хотя и обитал на нём. Только теперь Антону стало абсолютно ясно, что Хор-Арх также пришелец.

– Не увеличивай её муку. Ей и без того больно. Отпусти, – повторил он, хотя Антон никого и не держал.

– А ребёнок, он уже в чаше цветка? – глупо спросил Антон, обретая патологическое какое-то спокойствие, или Знахарь успел его околдовать?

– Он в Кристалле, – ответил тот, – для него не изменилось ничего. До времени. Он ещё не пробудился, но он жив.

Страшное завершение неземной любви

Посмотрев на свои ноги, Антон не увидел ни собственных босых ступней, ни кристаллического песка. Он был обут в военные ботинки, сидел в том же кресле и смотрел в серый шершавый пол отсека. Никакого Хор-Арха рядом не было. Артур с кем-то переговаривался, бодро и беспечально. Он всё ещё не понимал, что там произошло, да и сама Икринка была ему, в сущности, посторонней. Или он считал, что настоящий мужчина не должен раскисать ни при каких не стандартных обстоятельствах, впадать в уныние или панику. Потом он ушёл.

«А как же экстренная блокировка?» – но вместо того, чтобы встать, Антон продолжал сидеть, не шевелясь. Не сменив позу ни разу, хотя тело и затекло от неподвижности. Непонятно, сколько он сидел, выпав куда-то, вроде и спал? Вошёл Рудольф, – Тебе лучше не видеть её сейчас. Потом.

– Да вы что?! Да ты! Пусти! – Антон пихал его прочь с дороги, но Рудольф встал, как плита. Его невозможно было сдвинуть.

– Дисциплина! – заорал он, – Разболтались тут! На своё место! Где прикажу! – Казалось, выплеск бешеной ярости вызвал вибрацию стен в отсеке. Антон плюхнулся назад в кресло.

– Нет, – сказал Рудольф уже тихо. От него шла неодолимая суггестия. Он был необоримо силён для Антона. И Антон покорно сидел. – Она в реанимационном блоке, там все наши врачи, и нас с тобой туда не пустят. Будем ждать результатов до утра. Если что-то можно сделать, запустить её сердце и оживить мозг, то сделают всё, ты же понимаешь.

И Антон сразу понял, просто почувствовал это с хрустальной ясностью, что её уже нет, и никогда уже не будет.

– Она ушла. Я видел это. Она даже не обернулась, Хор-Арх удержал меня от того, чтобы я мог схватить её… Как я мог настолько стать безвольным от прикосновения этого лешего чудачка, поросшего травкой-муравкой… Они ничего уже не смогут сделать, наши врачи. Даже Франк… Её нет тут…

Рудольф, считая его бормотню за утрату адекватности, положил руку на его макушку, – Антон, ты ничего не поймёшь сейчас, сразу. Не пытайся. Я знал этого Хагора так давно и настолько, как мне казалось, глубоко, но вот видишь, он оказался хитрее. Когда он начал тут деградировать и уже непоправимо, я нашёл его базу в горах. Она была им заброшена. Я был там, и что? Там невозможно ничего понять. Нет, ну кое-что мы взяли. Отправили на Землю. Изучали и сами, здесь. Да что толку? А базу ту, чтобы избежать туда проникновения шпионов, а они лезли не только к нашим объектам, но и охотились, похоже, за Хагором, мы уничтожили. ГРОЗ приказала. Но, оказалось, у него была резервная. Я не понимаю ничего. Я виноват. Я не хотел отсылать тебя на Землю. Уговорил остаться здесь. Что тебя ждало на Земле? Ты мог бы надолго завязнуть в «САПФИРе» после той истории с «Финистом», мог бы уже никогда не покинуть пределов Земли. А здесь ты уже многое увидел, привык, адаптировался, женился даже. Мы все здесь сжились, привыкли друг к другу. А то опять новички, притирки, да и всякое бывает, не все и приспосабливаются. Вон Олег, какой был! А каким стал? Я решил сам дать тебе возможность отдыха тут. Мы с Арсением и не грузили тебя ничем. Как других, слишком-то уж. Даже позволил тебе свою дочь оставить. А чего это мне стоило? Сам же понимаешь. И вот видишь, что вышло. Только пойми. В том, что произошло, ты не виноват. Это давняя история. Просто ты не всё знал. Я потом тебе объясню больше, чем сейчас могу, – и добавил совсем неожиданные слова, – иди, сынок, возвращайся к себе. Потом приходи ко мне. Всегда. В любое время. Я тебе всё объясню, расскажу всё.

Антон уже сидел рядом с Глебом в скоростной машине, потом сидел за своим столом в своём жилье. Глеб варил кофе, но запах кофе не проникал внутрь, как обычно, в носоглотку, а витал рядом бессмысленно, и вкуса не было у того пойла, что бережно налил ему Глеб в чашечку.

– Сурепка, ты абсолютно не умеешь варить кофе! – и Антон капризно толкнул чашечку, выплеснув горячий напиток на руки Глебу, а тот смиренно промолчал, затерев стол ночной сорочкой Икринки, поскольку ничего другого под рукой не оказалось, а Икринка – неряшка всюду разбрасывала вещи.

– Ты идиот, Сурепка! – опять ругался Антон на повышенных тонах, вырывая из рук Сурепина испорченную белейшую сорочку той, кому она уже не понадобится. И Глеб потакал ему, неумело играя в оптимизм, но в зауженных глазах таился удерживаемый гнев. Мол, показал бы я тебе «Сурепку», будь ситуация не такой экстремальной. Сурепин презирал Антона, как и всех верхних ботаников – подданных Арсения. Называть его «Сурепкой» смели лишь друзья из ближнего круга общения.

– Завтра утром вы ещё целоваться будете, вот увидишь, – балагурил он с Антоном, как с психически больным. – Тут недавно один свалился в пропасть, поскользнулся, так все кости переломал, а его собрали. Носится уже как новенький. – Лучше бы он молчал, поскольку не знал слов утешения, да и не могло их быть, этих слов.

Потом тут оказался Артур. Сурепин незаметно для Антона ушёл. Артура сменил Рудольф. Сознание стало обрывочным каким-то. Рудольф сидел на диване и таращился прозрачными, пустыми глазами на стену, где висело изображение Икринки в красном платье. Антон щёлкнул её тогда на той поляне с земными колокольчиками. В её подоле валялись сорванные цветы. Волосы были растрепаны. Она смеялась и была прекрасна. Это был момент до появления того привидения, пришлёпавшего со стороны дороги. А снимок он перевёл в нужный масштаб и украсил пустую стену холла. То был их знаменательный день.

– Где это происходило? – спросил Рудольф, – зачем ты поместил её в земной ландшафт? Платье откуда такое? Как у куклы?

– Какой ещё куклы? – спросил он неприязненно. Но пояснил, – Нэя сшила.

– Нэя? – Рудольф уставился в пол.

Антон пребывал лишь в своём горе. Однако, он уловил родственные себе вибрации Рудольфа, ведь он тоже испытывал горе, но скрывал это от всех. Его утрата была даже двойной, если знать о ребёнке Нэи. Хотя так ли и был ему нужен ребёнок несчастной Нэи, да и её он сам и отбросил. Артур принёс кофе Рудольфу в холл. Рудольф пил, и Антон видел, что вкуса он тоже не чувствует. Артур нажал пульт местной чудо-техники. Заорал чей-то бодрый голос с панели на стене. Местное пошлейшее телевидение с утра и до ночи изливало неиссякаемый оптимизм, и это на фоне тяжелейшего кризиса жизни страны. Но видимо, им это помогало. Так думали некоторые, хотя было ясно, что это идёт тупое зомбирование людей. И все там были нарядны, девы пышногруды, мужчины улыбчивы, дома утопали в роскоши. Рудольф слегка ударил Артура по руке, и Артур выключил, растерянно сев с краю. Все трое они погрузились в молчание.

По следам ушедшего счастья

Странный рассказ Артура

Молчание опускалось сверху, из ледяной бесконечности, на все его вопрошания, задушенные внутри вопли, где оно, «Созвездие Рая»? И где она? И вот помаленьку – потихоньку, как и бывает оно у людей после шока утраты, жизнь его вошла в некий новый и странный алгоритм. Нет, это не было облегчением, если только в том смысле, что переживание утратило остроту, а при этом опустилось глубже, и уже там меняло всё его прежнее существо, вытесняя последние остатки сверкающей и легковесной юности. Оно что-то там стёсывало, стачивало и одновременно заостряло некие новые грани, давало другую огранку тому самому внутреннему кристаллу, через который душа человека и смотрит на мир, в котором обитает, и его восприятие мира принадлежало уже другому Антону. Только в отличие от подлинного кристалла, удельный вес его души не стал легче, а утяжелился на несколько порядков и изрядно помутнел. Подобно маятнику в древних напольных часах из музеев, похожих на громоздкие тёмные и гулкие шкафы, совершал Антон одну и ту же траекторию движения. Оно точно также происходило в давяще замкнутом пространстве, утратившем свет и, казалось, воздух, – от холла для совещаний в подземном городе до маленького городка в провинции, в домик с зелёной калиткой.

А то, другое Запредельное, колышущееся изумрудным инопланетным океаном, куда не было допуска его пониманию, в чём и растворилась Икринка, и что необъяснимо открылось ему в подземном отсеке, захлопнулось потом и оставило твёрдое убеждение, что это не было ни расстройством ума, ни галлюцинацией. И если в тюремном морге Паралеи он мог объяснить подобные видения за ныряние повреждённого сознания в пучину бреда, выпадающего за границы его земных представлений, то пережитое совсем недавно – нет. Это ни с чем не сообразное голографическое видение, чему он только впоследствии постарался придать некое соответствие с тем, что мог понять и принять мозг человека, раскололо необратимо фундамент его мировосприятия на две колеблющиеся под ним плиты, на стыке которых он теперь стоял. И его мысленно шатало, потому что ни одна из них его не держала прочно, норовя ускользнуть из-под него в бессмысленную пучину без названия и образа. Хор-Арх был реальным живым субъектом, как Артур, как Рудольф. И так же объективно присутствовал в отсеке страшный и свирепый старый хрыч.

Артур вскоре показал ему странный нож, он нашёл его на полу отсека, завалившимся за кристаллический стол, а потом по совету Антона показал его Рудольфу. Тот переменился в лице, выхватил и сказал, что он может быть отравлен. Успокоившись, он объяснил Артуру, что такие ножи носят с собой наёмные убийцы из уголовного мира Паралеи. Вполне возможно, что кто-то из ребят присвоил его как редкий сувенир, не понимая его опасности. Тайный подлый механизм открывал скрытый узкий канал в полости орудия, наполненный ядом, вызывающим паралич нервных синапсов вплоть до остановки дыхательного центра. И безобидный ножичек, похожий на игрушку, убивал практически мгновенно. «Даже в этом», – бурчал Рудольф, – «они похожи на наших «остроумных» предков, неутомимых изобретателей разных способов убийства». Трёхгранный узкий нож возник в жизни Антона на Троле в третий раз. По счастью там, в тюремных подвалах, полость ножа была почти пустой. А то бы и не было его здесь. И нигде не было. Или где-то он бы был? Там, куда ушла она? Но куда, и где это?

И ещё одна деталь помимо ножа. Когда он очнулся, хотя и не было похоже на то, что он очнулся, – всё произошло без всякого перехода, – в руке его были травинки. Пахучий, нагретый его ладонью, свежий пучочек травы, будто он только что сорвал его в лесопарке. Но разве он его срывал? Он помнил, что на берегу того непонятного бесконечного резервуара он пытался схватить Хор-Арха за грудь, чтобы вытрясти объяснение всему происходящему. Сгрёб его тунику, похожую на мешковину и удивился тому, что грубая на вид мешковина была шелковой на ощупь, а трава на груди опять повергла в изумление. Она росла из его тела! Как растут волоски у человека из волосяных фолликул на коже. Это даже отвлекло на миг от Икринки, так было несообразно ни с чем. Но маленький лесовичок был настолько добр, что его неправдоподобность не внушала ужаса. Он был всё же инопланетянин. Трол был плохо изучен. Борьба с опасными диверсиями паучьих выползней, ограниченный во многом материальный ресурс, да и просто малый срок пребывания здесь не давали пока возможностей изучить, как следует огромные просторы этого мира. Все силы были сосредоточены на укреплении и развитии тайных баз, их охране, – исследователи придут потом. Надо было всё рассказать Рудольфу, доктору Франку? Или нет? Чтобы они сочли его безумцем? Вернее, впавшим в состояние временного помешательства. А он реально стоял у того предела, за которым, уйди он туда чуть дальше, ни о какой нормальности речи бы уже и не шло. Так погиб бы он или же сумел выхватить её оттуда и вернуть? Это-то и составляло глубинный узел сосредоточения его страдания. И он только самоутешался, что всё происходящее тогда скрутило волю и способность к активному противодействию запредельной силой, почему и было неодолимо для человека… И почему Артур ничего не видел? Он всё время сидел спиной, как только Антон притих.

– Ты ничего такого не слышал, не видел? В тот день в отсеке слежения, когда Рудольф с Глебом ушли, а мы остались? – спросил у него Антон.

– Нет, – в глазах Артура открылось нечто, что заставило Антона усомниться в его правдивости. Синие, юные и честные глаза застыли и расширились от всплеска затаённого испуга.

– Да говори, как есть. Важно мне очень. Говори даже то, что не понял.

И Артур искренне поведал, что услышал непонятный шум и голоса, на которые обернулся, а Антона в кресле не оказалось. Он испугался, ринулся к панели, но она была заблокирована без шанса её открыть. Он связался с шефом, путано объяснил, как умел, и Рудольф назвал код, открывающий панель. Артур выскочил в лабиринты, где бестолково прометался непонятное время, и когда один из дежуривших в другом пункте наблюдения космодесантник сказал ему, что Антон никуда не выходил и нигде не отметился, Артур вернулся в отсек. Антон же сидел там, как и не уходил через стены никуда. И даже не заметил того, что Артур вошёл, потому что лицо Антона было спрятано в ладонях, и вся поза была похожа на человека, пребывающего в отключке. Артур не стал его тревожить и решил, что у него самого что-то замкнуло в мозговых нейронах. От чрезмерной впечатлительности, которую он скрывал, потому что стеснялся старших товарищей. Да и Рудольфа он боялся. Рудольф отчего-то так и не стал выяснять подробности странного происшествия в отсеке, списав всё произошедшее на перевозбужденную психику мальчика – космодесантника. Артур никогда ему не лгал, да и никому. Лжецов Рудольф вычислял мгновенно. Особенности подземного длительного обитания иногда нарушали нормальное протекание психических процессов у молодых людей. Да и не только у молодых. Артур прочёл Антону лекцию по поводу разного рода сдвигов в психике людей, повторяя то, что почерпнул из познаний доктора Франка.

– Выходит, у нас был коллективный галлюцинаторный психоз, – вяло отозвался Антон, ни в чём его не переубеждая. Разве Артур знал о Хор-Архе, о дедушке Икринки, об удивительной её бабушке, об их странном доме в провинции и о той их первой встрече?

– А у тебя что было?

– А что было? Сам не понял. Провалился куда-то, океан видел. Но мелкий и вязкий, как клей. И ещё дедка одного видел. Да зачем тебе?

– С крыльями? В чёрном одеянии?

– Кто?

– Ну, дед? С крыльями был? Было дело, он Нэю перепугал в горах у озера до полусмерти. Думал, она ума лишилась, так напугана была. Мы тут с ребятами много чего видим в горах. Да толку?

– С какими крыльями? Хочешь сказать, что он в отсек влетел? Как Хор-Арх на своих летучих собаках…

– Что? Кто это? – Артур оторопело смотрел на Антона, как здоровый на повреждённого умом. Не понимая того, что и сам пребывал в этом же бреду совсем недавно. – Почему в отсек? Я тебе про горы говорю.

– А! Да шучу я, – Антон отмахнулся от Артура, поняв, что Олег ничего не рассказывал ему о Хор-Архе. Вязнуть в разговорах с Артуром ему не хотелось. Да и сам Артур, как и Олег, Антон понял это, много о чём не рассказывали ему. И это вызвало обиду сейчас. Друзья тоже!

Странная беспечность старшей мамы Инэлии

Всё так же пылила белая дорога, и он останавливал машину в уже привычном безлюдье. Иногда, правда, кто-то проходил мимо, кто-то заглядывал в окна машины. Для их мира захолустья машина была предметом иного уровня жизни, жизни высшей, и Антону было неловко наблюдать их восхищение тем, над чем сам он потешался в душе. Прежде чем выйти, он долго сидел, глядя перед собой, будто надеясь, что вот из-за угла, образованного оградой из белого ракушечника, сворачивающей в проулок, появится она, Икринка. В своей светлой тунике, с пояском, сплетенным из цветных нитей, с той милой сумочкой с бахромой, в туфельках, через сквозной узор которых проглядывают милые пальчики. Пыльные туфельки бедной девушки с завязками – шнурками. Он выбросил это платьице, как мусор и тот поясок тоже, а сейчас он целовал бы и это незатейливое платье, и эту рукодельную плетеную сумочку. Он пытался представить, как она ходила здесь, как жила, провожаемая жадными, открытыми и тайными взглядами местных парней. Она же не могла им тут не нравиться. Он же помнил тот эффект, который она произвела при их совместном приезде сюда в незабываемый день, с которого и начался отсчёт времени, как на часовом механизме бомбы террориста. Тот счастливый день стал началом конца их совместной жизни. И её, и разворачивающуюся в ней Вселенную их ребёнка понесло неумолимо к тому, их уже ждущему Зелёному Лучу. Они были его добычей, он забрал его ребёнка в своё кристаллическое будущее, а его, Антона, отшвырнул в пустое безвременье, сделав Икринку несуществующим уже прошлым. Поэтому не мог он представить её жизни здесь. Здесь ничего не было. Сознание отражало пустоту, как и зеркало на машине отражало пыльную неуютную пустоту улицы вокруг.

«Сколько же здесь пыли», – вяло текли его мысли. Даже дожди не смогли её прибить. Или же её вновь нанесло из близко расположенных пустынь. Они дышали где-то, за низким горизонтом, пыльным и красным дыханием, ежесекундно неся сюда мириады мельчайших песчинок, занося засыхающие леса с той стороны, откуда они надвигались. Примерно раз в течение полувека накрывал континент сезон страшной засухи, когда угрожающее торжество далёких пустынь над всем пространством Паралеи казалось неминуемым. Но всегда на смену приходили обильные дожди, и леса восстанавливали, и даже с прибытком, своё непролазное буйство. Сейчас же раскалённые белые дороги имели красноватый оттенок, будто были подернуты ржавчиной. Ближайшие леса казались тусклыми из-за взвеси пыли в воздухе. И только сад-джунгли Инэлии поражал неправдоподобной сочностью и свежестью, будто она его прикрыла незримым колпаком – куполом. В нём цвели цветы, пели птицы, наливались плоды и шелестели листья, тогда как вокруг в угрюмом пекле с поникшими и редкими деревьями и полнейшим отсутствием придорожной травы зримо струился вверх высушенный воздух, искажая и плавя далекую перспективу уходящих вдаль улиц. И ни одной поникшей и засохшей веточки не было в саду Инэлии, лаково блестели в лучах Магниус чистенько умытые листья на высоких деревьях, – протирала она их что ли? Да как? Это же не фикус на окне, а целый сад, и не маленький. В то же время ничего подобного орошению Инэлия никогда не устраивала. У неё не было никаких приспособлений для этого. Она поливала только цветы по вечерам.

Дом странных обитателей стоял на холме в начале бесконечной улицы и, благодаря этому нечто подобное дуновению ветра со стороны близкой реки, протекающей вдоль холмистого берега, лениво обтекало долго стоявшего в неподвижности Антона, зримо посыпая пылью его обувь и безвольно опущенную голову. Когда у себя дома он принимал душ после поездки, то вода, стекая с волос, окрашивалась в красноватый цвет. И каждый раз он так стоял, не желая входить в джунгли за зелёной решётчатой дверцей, зная, что там её нет, и уже не будет никогда. И каждый раз упрямо входил и ощутимо проваливался в тот день, как в прохладную спасительную тень иноземного сада звёздной пришелицы Инэлии, входил в преддверие никем не обещанного чуда, в надежду повторной встречи, за черту реальности, где возможно всё. И раздвигал ветви маленькой, но густой чащобы, ища несомненно существующий портал, переход, уводящий в непредставимую Вселенную, чью незримую сферу – границу упрямо ощущал где-то рядом, безумно шаря руками вокруг себя, надеясь коснуться поверхности этого параллельного вселенского пузыря, куда она переселилась… И только ловил маленьких сухих паучков вместе с их клейкой порушенной паутиной.

Антон пнул ногой пень, он загудел железной плотностью. Что это был за пень? Какого дерева? Он сел на каменную ступень, и удивительно, она была тёплой, а находилась в тени. Вышла странная «бабушка» Инэлия. Он не услышал её шагов, так как она была в пушистых домашних туфлях, но почувствовал её руку, раньше, чем её увидел. Мягкое прикосновение вызвало ощущение детства, давно вроде и уснувшее. Хотелось закрыть глаза. Она перебирала его волосы.

– Какие чудесные, волнистые волосы, – сказала она, – как я понимаю мою девочку. Как можно было ей устоять? А у того, у отца Гелии волосы были тёмные, жесткие, но характер добрый и мягкий, глаза искристые и весёлые, как и твои были. Но серые, глубокие. Гелия в него была.

– А шеф говорил, что у вас нет памяти о прошлом.

– Всё, что мне дорого, я оставила. А Хагору позволила усыпить только то, что меня угнетало и мешало жить. Как был он прекрасен, мой землянин. Мы тоже сотворили Гелию с ним в лесу на поляне. Но на мне было изумрудное платье, а цветы там цвели алые, тюльпаны, вроде, если по земному. Мы их столько подавили там! И я ругалась за такой растительный погром…

Антон смотрел на неё оторопело, ничего не понимая. Почему она знала? Откуда? Икринка ей говорила? Да вряд ли. Они и не общались почти. Да и не стала бы Икринка рассказывать ей об этом, да ещё в подробностях.

– Почему он не родился Ангелом, как Хагор?

– Кто это он? О ком вы? – не понял её Антон.

– Мой землянин. Я полюбила бы его там. И ты, почему не Ангел? – спросила эта старая дурочка. Но едва она произнесла слово «Ангелы», как он ощутил гнев и встал, обернувшись к ней. Она улыбалась своей улыбкой ребёнка. С учетом её возраста это была улыбка идиотки. И не было ни слёз, ни печали на её придурковатом лице, совсем и не старом. А каком? Это было лицо совсем ещё не старой женщины.

– Что же ваши Ангелы её убили?

– Они не могут убивать. Что ты! Но они не смогли принять её иначе.

– В чёрную дыру ваших Ангелов! Она считала меня убийцей своей матери. А кто тогда они? У нас могло быть будущее, они угробили его, это будущее, ваши Ангелы-садисты. Почему не дали понять, что ей к ним нельзя? Зачем спустили сверху этот?

– Этот? – Инэлия изобразила умильное удивление, как если бы слушала малыша, едва умеющего говорить. Или же и не изображала ничего, а была идиоткой сама.

– Чёртов Луч!

– Не они убили. Не Луч. Это Энтропизатор захлопнул свою пасть.

– Чего? – совсем опешил Антон.

– Смерть. Энтропизатор это тот, кто и порождает смерть.

– Кто? Смерть не кто. Она обозначается местоимением что.

– Все колоссальные процессы во Вселенной в своей совокупной мощи есть одушевлённые структуры, наделённые сверх разумом. Не человеческим потомучто…

Антон пошёл в дом.

– Зачем вы дали ей эти адские крылья? Вы же знали, что она полюбила, была счастлива. Мы всё равно попали бы на Землю. Вы её убили! Вы. Своим бредом об Ангелах. Не бывает никаких Ангелов. Вы просто сумасшедшая старуха, хотя и возможно, вы гениальный человек.

– Тебе виднее, – кротко сказала она и удалилась. И против обыкновения, чего не делал в прежние приезды, когда подолгу сидел в саду всегда один, в оцепенении, и чего-то ждал, Антон вдруг бодро, с ощущением некой перемены вошёл в домик за нею следом.

Ничуть не странное горе Хагора

Шаркая чунями по полу, сделанному из досок лакового дерева, из соседней комнатки вышел дед. И это тоже было нарушением прежнего, повторяющегося изо дня в день унылого и безрадостного спектакля. Точнее его ожидания, – ведь ничего не происходило, и никто не выходил к нему навстречу, а сам он только бродил по саду – джунглям или сидел на розоватой скамье, взирая на розоватые тени от растительности на белой стене домика. Непонятная сила извне или апатия внутри не давала ему сделать шаг, чтобы переступить порог дома, он не знал почему так, не понимал и не анализировал. И никто не выходил к нему навстречу из безмолвного и, казалось, необитаемого теремка. Антон с удивлением озирался на белые чистые стены. Не было на них никаких картин, детей и гигантских бутонов из наивного мультфильма.

– Где же? – спросил он.

– Что? – спросила Инэлия.

– Дети. Те, что были нарисованы на стене.

И дед и Инэлия посмотрели друг на друга, потом на него, как на сумасшедшего. Но сделали вид как деликатные люди, что не заметили его странности. Дед был как дед. Антон не узнал в нём того страхолюдного и неистово злобного тролля из отсека. Почему? Все старые люди Паралеи похожи, как старые пожухлые картофелины, так казалось Антону. У этого было, пожалуй, простое и добродушное лицо. Тёмное, морщинистое, никакое одним словом. Старый, изношенный работяга без возраста, каких много тут в рабочих кварталах, каких полно было и в столице. Но век их был не долог, и лет им не было много, если по земным меркам. А тот был… Как его определить? Ужасен, как старинная компьютерная графика из старинного ужастика, и глаза горели, будто они освещались синим газом изнутри, норовя полыхнуть наружу и сжечь, как в том же нелепом и жутком ужастике для любителей чего? Он не понимал, кому могли, пусть и в далёком прошлом нравиться такие дегенеративные фильмы. То видение вызывало содрогание внутри, в памяти до сих пор. Тот инфернальный тролль не был выдумкой, плодом свихнувшегося в своём творчестве художника – сюрреалиста. Он был страшно, чудовищно, невозможно РЕАЛЕН! Чёрный вестник – ангел преисподней. Он был ничуть не слабее по произведённому поражению на его мозг, как если бы он имел облик мифического древнего посланца с того света, чьё тело всё было усыпано глазами. Так описывалось в древних религиозных книгах. Скорее всего, давние сочинители желали такой вот метафорой донести своё понимание запредельности. И опаление души не исчезло из Антона никуда. Как будто тролль оставил в нём неведомую невидимую радиацию, и она осталась до сих пор, отравляла какой-то едкой пылью. Неужели Икринка была порождением таких вот «братьев по разуму»? Да нет! Невозможно!

– Я не чокнутый. Я же помню, что были картины на стенах, вроде фресок.

Дед взял накидку, валяющуюся на ажурном сидении узкого креслица, и сказал, ни к кому не обращаясь, а сам себе.

– С собой возьму, когда в лес пойду. Ей накрыться. Вечером холодает, она приходит мокрая, накрою её, куколку мою. – И без единого звука зарыдал, после чего ушёл в сад.

– Он видит её. Посттравматический синдром, – вдруг пояснила, удивляя научностью термина, чудаковатая Инэлия, – он страдает нестерпимо.

Антон огляделся и увидел в углу круглую ёмкость с белой побелкой и кисть, и понял, что картины на стенах замазаны. Это неожиданно принесло успокоение, понимание, что с головой у него всё в порядке.

– А он? – и Антон кивнул вслед его согбенной фигуре, – тоже Ангел?

Инэлия перехватила злую насмешку его взгляда:

– Он? Разве способен ты представить себе, каким он был там? Где? Но и этого тебе не представить. Но он всё бросил ради меня. И уже потом, когда меня изгнали в клоаку мира Архипелага, он, рискуя, помог нам спастись. Мне и дочери. Моя дочь была рождена в Архипелаге. Но Хагор подкупил в Храме Жизни надзирателей, и нас вывели через тоннели на побережье, где нас уже ждали беженцы и спрятали в горах. Это было так давно. Прошла вечность. А ты, мальчишка, что ты понимаешь? Да ты и представить не можешь, каким он был! Он жертвенная душа.

И тут он увидел у неё на полочке, выточенной как кружево из дерева, лежит книга. Антон её взял. Это было антикварное издание. Точно такое же, как у мамы, – подарок её друга – монаха из монастыря, того самого, кто любил цветы и брал у мамы рассаду. Он взял её и прижал к носу, пытаясь уловить тот особый запах старых книг. Но ничего не было. Никакого запаха, совершенно ничего. «Новый Завет» – русским шрифтом, а переплёт украшен камушками. Но не настоящими, наверное. Стекляшками? Он открыл и увидел белую пустоту страниц и не удивился ничему. Гораздо больше он поразился бы тексту. А так, любопытно оформленный блокнот для записей.

– Натуральные слёзы Матери Воды. А также те камни, что называются улыбками Матери Воды, то есть разноцветные, – Инэлия опустила ресницы и улыбалась, напоминая какую-то Мадонну, вроде того, с художественных полотен из музеев. – В подземном городе доктор Франк научил меня вести то, что он называл дневником. Записи о своей жизни.

– Зачем оформлять блокнот для записей так кощунственно? – спросил у неё Антон, научившись у мамы относиться к вере с почтением, независимо от личного отношения к ней. – Если таковым был блокнот Франка, то он и не русский. Да и не думаю я, что он собирался творить Новый Завет. – Антон ждал от Инэлии объяснений.

– Мне очень помогает, – ответила она.

– Помогает? Что?

– «Не все мы умрём, но все изменимся вдруг»…– забормотала она текст из апостола Павла.

– Так вы это читаете? – спросил он насмешливо, – и на каком же языке? Что за игры у вас в ходу?

– Да на любом языке можно молиться Творцу мира! Ваш доктор и подарил мне книжечку для ознакомления с древней верой землян, когда они ничем не отличались по своему развитию от жителей Паралеи. Таких книжечек у меня было несколько. Я попросила для того, чтобы понять ваш путь развития для себя. Франк воспроизвёл их на том подземном агрегате, на каком вы и творили себе всевозможную бытовую и прочую чепуху. Но листки с буковками я выкинула, поскольку всё написанное мне не показалось убедительным и даже внятным. Я расценила это как нежелание доктора посвящать меня в ваши тайны, для чего он и отделался такой вот игрушкой от меня. Но сам внешний вид вещички мне нравится. Пусть остаётся. Я вставила внутрь чистые листы для того, чтобы записывать уже свои истории из своей жизни.

И огорошив Антона подобной нелепицей, женщина – дитя по своему уровню развития, – ушла за перегородку. Стало тихо. Войти туда он не посмел. Пошёл в сад вслед за дедом. Выйдя, он словно откуда-то вынырнул в реальность. Дед сидел под кустом. Рыжие плоды валялись на тёмно зелёной траве. Дед был сгорблен, от горя, наверное, и очень походил на старого лешего со старой же картины.

– Ты считаешь себя мужчиной, но ты лишь самоуверенный мальчик и довольно ограниченный, – сказал дед, – но там, на вокзале, ты всё понял. Всё.

– Что всё? Ничего я не понял.

– Что всё неправдоподобно, и не сможет стать жизнью. И счастье как пришло миражом, так и растворилось в галактической беспредельности.

– Почему я должен был это понять?

– Да тебе и не жалко её. Тебе жалко ребёнка. Но тот, кто не родился, не может и умереть. А он, к тому же, и не умер. И не видя этого мира, что он потерял? Тьму сменил свет Кристалла. Ему повезло. А мне? У меня отняли незаслуженно то, что незаслуженно дали ему.

– Кристалла? – повторил Антон, вспомнив слова Хор-Арха. Но бред того вечера, замкнутого отсека, казался редуцированным, сильно ослабленным в в живописном саду парочки старых троллей. В усиленном вечерним поливом аромате цветов, в вечерней гулкой атмосфере безмолвной провинции он терял свою невозможную концентрацию. Антон подумал о непостижимом молчании местных людей. Ведь они жили вокруг. Почему не переговаривались где-то вдалеке, не смеялись, не плакали их дети. Или они уже спали? Ни днём, ни вечером, они не выходят гулять, не поют песен, не целуются где-нибудь в зарослях своих садов? Мысль убегала отсюда, отвлекалась посторонними предметами. Это была защита его пошатнувшейся психики?

– Инэлия вот читала вашу Божественную повесть. Но не верит она ни во что. А я не читал, а верю. Бессмертие это и есть конец этой жизни. И разве не к этому концу так жадно стремимся мы, летим сквозь время и пространство? Но что есть время и что есть пространство? Ничего этого нет в раздельности. Это одно и то же. Они неразрывны. Вечное движение, плазменная текучесть Вселенной…

– Вы манихей какой-то.

– Манихей? Это кто? Я не знаю.

– Это учение было в древности. Христианская ересь, секта манихейская. Считали материальный мир творением безумного творца, а дух пленником, заточенным в ловушку тёмной материи.

– Умные были, раз столь глубоко постигли сущность жизни, и это на плоской вашей, в то время, Земле.

– Как Инэлия читала, не зная языка? – не понял он.

– Так доктор Франк дал ей маленький планшет, и она до сих пор может читать ваши книги. Земные. Любые. Блокнотик же это так. Сувенир. Она попросила как-то сделать его на вашем принтере в подземном городе. Ей обложка понравилась, вот она и попросила такую же.

– И чего же она записывает?

– Повесть прожитых лет.

– А она, что? Приходит к вам? Сюда? Или куда-то? Куда? Вы её видели? Антону хотелось верить во всё.

– Да, – ответил он просто и ясно. – Приходит на моё заветное место в лесу.

– Её можно увидеть?

– Тебе нет. Ты не любил её так, как я.

– А что она говорит? – Антон продолжал какую-то нелепую игру с полупомешанным стариком.

– Она говорит, что ни о чём не жалеет. И ей там будет обязательно хорошо. Но потом. Когда она забудет тебя. – И что-то злорадное почудилось в его голосе. И глаза засверкали острым блеском. Антон отшатнулся.

«Безумец!» – Разговор был бессмысленным. Жалкий больной старик сидел перед ним. А он его мучил своим присутствием. И Антон ушёл.

Вторая встреча с Хагором

– Я знал о вашей базе ещё тогда, когда жил в Архипелаге. На их островах Блаженных – Островах для избранных. С Рудольфом мы познакомились после моего бегства оттуда, когда был этот Венд наглым и самоуверенным мальчишкой, чуть постарше тебя. Я сказал ему сразу: «Даже и не мечтайте о том, чтобы засылать шпионов в Архипелаг. На что он вам? Их владыка, духовный вождь в вашем понимании, щёлкает ваши премудрые земные головы, как орешки. Вы для него не загадка. Он чует чужих на расстоянии». Он помнится, спросил: – «Почему же они не выходят в Космос»? «Космос»? – спросил я, – «Это что? Для вас одно, а для этих – пустое место. Его нет в их мире. Ему же, Пауку, не нужен Космос. Ему нужно убежище. Он там прячется от того мира, который послал его сюда. А он не хочет возврата. Он хочет власти. Хотя и вечности тоже. Зачем спросишь, послали его сюда? За тем, чего не имеют сами».

Нет у них никакой полноты совершенства. Вот и черпают у тех, у кого и так ничего нет. И ведь мнят себя садом, а иных лишь сорняками Вселенной. Как много и горько я думал. И разлюбил я свой мир. А ведь это я и устроил вашу судьбоносную встречу. Помнишь Голубику-то? Я нанял убийцу. Я. У меня были тайники в горах. Много там чего есть. Не всё та подавляющая личность и взорвал, Рудольф твой. Много чего и осталось. У меня есть некая субстанция, меняющая внешность. И принял я вид одного начальника, и прибыл в тюрьму, и вызволил наймита. Тот и убил её, Голубику твою. Убьёшь меня теперь? Не хочешь? Забыл ты её давно, Голубику свою. Икринку так же забудешь. Это у нас, в нашем мире любят жертвенно, как вы и не представите себе. А у вас? Какая у вас может быть любовь, коли любите вы лишь оболочки свои, не ведая тайн души, тайны смерти.

– А ты знаешь эту тайну? – грубо спросил Антон, но совсем не злясь в действительности. Любопытство к старику было сильнее всех прочих чувств.

– А как же! Смерть в игле, игла в утице, утица в зайце, заяц в сундуке, сундук на дереве, дерево на острове, остров в море-океане, – и он мерзко захихикал. Возникло желание его толкнуть, сбить издевательскую спесь. Но Антон сдержался. Уж больно жалким и хилым был старик.

– Вот что изучать вам надо, – сказал Хагор уже и вполне серьезно. – Вот с кем бороться вам надо. Со смертью. А мы? Боремся с жизнью. «Жизнь – борьба». Борьба это уничтожение жизни.

– Где ты читал русские сказки?

– На базе вашей задолго до твоего сюда прилёта жила женщина с ребёнком. Дитя подземелий. Там родилось это дитя. Тоже вот от любви. А не дай Бог никакой женщине испытать такую любовь! А сказки добряк один старый ей рассказывал. Вот я и запомнил. Любил их послушать. Душа-то вечное дитя. А то ещё историю вашу земную рассказывал. То ли была, говорил, она, то ли и нет. А что было? Не знает этого никто. Ваши учёные всю историю вашей цивилизации искали Содом и Гоморру. Но ведь это символ. Таких городов и цивилизаций порока было много. А вдруг это я был тем Ангелом, кто вывел благочестивого Лота из гнезда разврата? Чтобы дал он доброе потомство на будущее. И дочери – это тоже символ. Не родные они были, а родные по роду – племени. Шучу я, конечно. Да. Таких городов было много всегда. «Горе тебе, Вавилонская блудница, что разлеглась на семи холмах…». Почему это все города на семи холмах? Холмы были насыпные. А внизу всюду есть города подземные. Над ними на холмах ставили города наземные. Особенно много этих гнездилищ распутства лежало на изумрудных побережьях морей. А сами моря сверкали, как кристаллы берилла аквамариновым сиянием бездонной чистоты. Мир был чист, а человек был его падшей начинкой. Зеленел спящий вулкан и не предвещал им Судного Дня. Никто не ведал, тешась на ложах в испарениях похоти, какая сила пробудит его на этих побережьях. Там были сосредоточия мировых храмов блуда и зла. Вам людям была дана колоссальная энергия, и душа, устремленная к звёздам. Идеальный ум, пытающийся постичь пружины и живое дыхание Космоса, и далеко не сразу научились вы использовать данные вам дары ко всеобщему благу, по их прямому назначению – для развития, для движения к нему, к Творцу. Сколько столетий было угроблено, растрачено в войнах, рубилищах друг друга, в морах, насылаемых в назидание.

Как написано в вашей Божественной повести ушедших лет: «Пролил ты кровь брата своего, и теперь земля отверзла свой зев для приятия крови». Земля изменила свой обмен веществ, в неё вошёл Энтропизатор…

Антон покорно выслушивал безумца и ждал. Главное было скрыто впереди. Хагор знает больше, чем кажется, знает нечто об Икринке и скажет, что она жива. А случившееся это лишь нелепый розыгрыш, игра Высокого Разума, впавшего вдруг в помрачение. Что всё можно исправить. И она опять будет рядом, будет причёсывать свои струящиеся волосы, болтать глупости, дразнить его, строя милые гримаски в зеркале при этом.

– У нас нет времени в вашем понимании. Времени нет в отрыве от того бытия, где оно и является этим самым бытием, как нет твоего персонального пульса и твоего дыхания в отрыве от тебя самого. Они твои проявления, твоя наличность, они это ты, хотя ты и больше, чем только пульс и дыхание.

Антон не мог бы и сказать теперь, когда Хагор перешёл на русский язык в своем общении с ним. Но это произошло, и было естественно.

. Вашей недоразвитой человеческой природе не дано этого – информационного прорастания друг в друга. Мы переговаривались с нею через Кристалл. Ты думал, что я был ей не нужен? Она говорила мне: «Дедушка, я не могу соединить прежнего и этого, который есть. Того люблю, а этого – не знаю. Он другой. Лицо другое, губы каменные, а я люблю доброго и нежного, который смеялся в моём овале. Я говорил: «Полюби! Полюби через Кристалл, полюби как свою мечту о нём».

– О каком кристалле ты говоришь?

– Тебе-то зачем это теперь? Твоя любовь была нужна ей для нашей Миссии. А ты что думал? Что ты настолько хорош, что она сразу упала в твои объятия?

– Хочешь сказать, что она не любила меня? – «Что это? – думал Антон,– старый ревнует?».

– А тебя это задевает? Даже теперь?

– Ты всё врешь! Я чувствовал её любовь. И не было у неё никакого кристалла.

– Какая теперь-то разница? Ты думал, украшение она носила? Это была наша связь с нею. С нашим Созвездием. Я имел с нею более глубокую связь. Мы были соединены нашим общим миром. А с тобой что? Ты разве имел с ней такую же живую и неразрывную связь? Поэтому ты и не понимал её. Но вы все такие, человеки.

– Какие?

– Недоразвитые существа. Все. Даже лучшие из вас.

– Ну, а как бы твой мир заполучил то, что и хотел, если бы мы не были, как ты говоришь, мы недоразвитые? Или у вас дети рождаются от духовной связи?

– У нас не рождаются дети. Нам этого не дано. Или правильнее всё же – отнято. Мы давно это утратили. Но если бы ваша связь стала следствием духовной связи, а не наоборот, то ты сумел бы лучше понимать её. Да и ребёнку ты смог бы дать больше в результате этого. Ты мог бы передать тончайшие энергии своего духа, а ты давал только тело.

– То есть, в твоём понимании, наша связь была бездуховной?

– Нет. Я так не считаю. Всё у вас было прекрасно. Просто у вас было мало времени…

– Если бы у меня было больше времени, я бы увез её от тебя, спрятал от твоего Луча.

– Я и говорю. У тебя было мало времени понять её. Возможно, она осталась бы с тобой, не ушла бы в Луч, если бы вы понимали друг друга полностью. Читали бы в мыслях друг друга, как это бывает у нас. И не произошло бы той дикой ссоры и твоего удара. Я же понимал, что мне всё труднее было оторвать её от тебя. Может, я и сам не хотел отдавать её Лучу. Но ведь это ты всё испортил. Подумай и не злись. Ты оттолкнул её сам.

– Как это ловко ты всё расчленил – животное – дух, как наши монахи. Но если это не поддается никакому разъединению? Если человек – единое целое существо? И ему важно и нужно всё. Это же условность – тело-дух. Как одно без другого возможно? Для меня так никак. И если ваша природа другая, то чего вы отняли у меня всё? Её саму, будущее с ней, ребёнка?

– Ты и не поймёшь. Мы порождения разных эонов Вселенной. Мы из другой фазы бытия. Мы были тогда, когда вашей Солнечной системы и не существовало. Были другие миры, но всё поглотила бездна. Мы одни зависли на её краю. Мы обманули Энтропизатора.

– Вот ты говоришь, жизнь, смерть приходят через одни ворота. Но если, вы закрылись от смерти, вы закрылись и от жизни? Вы должны были не киснуть, как жабы в застойной блаженной вашей вечности, вы должны были с вашей мудростью, пониманием, технологиями, что там у вас есть? Должны были искать пути преодоления энтропии. Искать разгадку, где и кто он, этот Энтропизатор? А вы защитились и протухли в своей норе, пусть и кристаллической сверкающей. А защита, самая крепкая, рано или поздно падёт. Враг изучит её. Победить можно лишь в развитии, в движении.

– Жабы, нора? – Хагор улыбался. Его горбоносое лицо, смуглое, узкое и сильно напоминающее тип человека балканской или кавказкой группы европеоидной расы Земли, было красиво. Оно будто перетекало временами в другую возрастную категорию, и Хагор уже не казался стариком, уйдя в метафизические размышления.

– Ну и угостил ты наш мир эпитетами. И что? Я с тобой и согласен. Я и сам много думал. И понял я несовершенство нашего мира. Им там ведь и дела нет до моих и твоих страданий. Какое же это и совершенство? А тот Паук? Чего сбежал? Кто же бежит от совершенства? К нему наоборот, стремятся. Гелия ведь не из мести осталась. Нет. Я-то в своё время пихал её к этой мести. Но она осталась лишь ради повторения того, что было. Одна часть её стремилась ко мне и верила, а другая к нему. И мы с ним вдвоём разорвали её в клочья. И ведь если так стремилась, как она должна быть прекрасна эта ваша любовь. Но не дано мне этого понять и почувствовать. Я сформирован другим миром и другой эволюцией, которую мы сознательно развернули в старицу реки Времени. Жабы мы и есть, блаженствующие в неподвижной и стоячей гармонии, и неведома нам быстрая стремнина реки, уходящей за горизонт, в будущее, где и живёт Творец. И уж коли рухнули наши миры в бездну, то и не встретил их, видимо, Бог в конце пути. Не туда и шли. А то разве дал бы и упасть? Или бессмысленно зависнуть у края бездны? И прав ты, этот космический каннибализм не может быть спасением от приговора Всевышнего нам, а напротив, в нём и скрыто наше дальнейшее воздаяние. И кто знает, не будущего ли Денницу питает сейчас наш кристаллический Рай. А тот, прошлый, из вашей-то Божественной повести ушедших лет? Почему восстал, коли было совершенство? Чего и не хватало? А если не хватало, то где уж и совершенство?

Полюбил я тебя. Скажу, не разделял я уже вас в последнее время для себя. Вот думал, родится дитя от любви, и что же? Будет тут жить, страдать, стареть и умрёт? Под излучениями Энтропизатора? А у нас вечен будет. По сравнению с вами, конечно, а не вообще. Думал, спасаю его. Ибо полюбил уже и не рождённого. А тот, что у Гелии-то был, ещё не ведомый мне, не любил я дитя Гелии тогда, ненавидя этого клыкастого, Избранника её. Потому и не настаивал на Луче. Я думал, не пошла и ладно! Пропадай тут. А как увидел я сияние моей девочки, и заболела душа моя, и так сильно, что стал я разрушаться быстрее прежнего. Никто не поддержал меня, никто не дал совета. Один я. Все меня ненавидят. Паук, бабка Инэлия, Хор-Арх, Гелия, Рудольф, вот и ты теперь. Только девочка моя и жалела меня безмерно. А правильнее будет сказать – по мере Божией, ибо, где жалость к человеку, там и Бог.

Странное равнодушие Рудольфа

В нём возникло притупление, не только чувств, но и мыслей. Словно чудной дед Икринки навёл на него полусон. Он, как автомат, вставал, ел, говорил с другими, что-то делал и исполнял какие-то привычные обязанности, а сам жил в каком-то ином измерении, где бродил в пустых лабиринтах, ища то, что потерял, зная, что ничего уже не найдёт.

– Ты молодой, – утешал Рудольф, – психика гибкая, забудешь, восстановишься. А любопытный ты экземпляр. Как глубоко ты, оказывается, чувствуешь. А я думал, что ты вполне себе легкомысленный парень. Я бы никогда не стал так убиваться из-за девушки. Ты сам никогда не бросал девушек?

– Нет. Никогда.

– Надо же. Такой красавчик. Кто бы и подумал. А я легко. И забываю их быстро.

– А терял когда-нибудь в самом накале чувств?

– Не помню. Может, и терял. Но всегда находил. Я не люблю выпускать то, что схватил.

– Ты же не сильнее смерти. А я устал терять всё.

– Одно потеряешь, другое найдёшь. Так всегда бывает. Если не хочешь к Франку, пей это, – и Рудольф швырнул ему плоскую пластину с серебряными шариками. – Если раскиснешь, то давай, топай к звездолёту, как Олег, на Землю. Ещё не хватало, чтобы ты стал тут психической развалиной, в твои-то годы. – Он сжал кулак. – Если ты упадёшь духом, можешь навсегда забыть о Космосе. Хочешь этого? Хочешь к маме на ручки? Или в монастырь к друзьям мамы на Земле?

– На Земле? Да, хочу. Но потом. Я должен кое-что найти.

– Ну, ищи. Чего ты повадился таскаться к этому выжившему из ума хрычу? Какую тайну он тебе откроет? Он и сам ни хрена ничего не помнит. А может, и не знал ничего. Он всегда был медуза, а не мудрец.

– Презираешь его?

– Естественно. Он урод, убитый ещё в Архипелаге Паука и жалко таскающий свой хитиновый покров в жизни после жизни. Но это если поверить, что он человек. А он, вполне, может оказаться запрограммированным биороботом, созданным на определённую задачу, выполнив которую, самоликвидируется.

– Как ты его! А мне его нестерпимо жалко. Хотя я, вроде, должен бы его ненавидеть и даже убить за Икринку, за ребёнка.

– Ты никогда не узнаешь о нём всего. Потому что он и сам всё забыл о себе. Пропил свой гений.

– Откуда у него были такие технологии?

– Не знаю. У тех, за океаном, ничего этого нет. Это точно. Мы тут потрошили этих шпионов. Обычная средневековая деспотия, иерархический мир, мало отличимый от Паралеи. Но горы, в них много загадок. Откуда мы знаем, кто прилетал до нас. Когда? Где? Все эти его технологии, в них ничего нельзя понять. Он же ничего не помнит. Сам принцип, само устройство того, что у него было, работало на каких-то иных, чем наши, физических законах. А у него в голове – провал. Ничего. Мы же его сканировали. Ещё когда он тут околачивался возле Гелии, к нам приходил на базу. Мы незаметно и просканировали его всего. Усыпили его незаметно, и в капсулу для изучения. У нас все его данные есть. И в ГРОЗ на расшифровку отправили. И что? Ничего. Нормальный тролль. А у меня столько насущных проблем. Мне спать тут некогда.

– Ты устаёшь когда-нибудь?

– Иногда. Это же нормально. Но ты ещё учти, что ты израсходовал колоссальный резервный запас своего организма. Тебя убивали. Чему и удивляться? Ты с Олегом глотал пламя в адском пекле, ты валялся с ржавым острием в сердце. Но когда ты сюда явился, на тебя было любо-дорого смотреть. И это после двух, по сути, смертей? Олег вот не выдержал. Но ничего. Его там восстановят. Он сильный, и редкой природной одарённости парень. А ты теперь из-за девчонки так маешься? У тебя могучий организм, светлая голова. Ты еще фантастически молод! Да тебя исследовать надо, как феномен, прорыв в будущее. Я, конечно, тоже страдаю. Но я не даю себе воли распускать нюни. Не имею права.

– Не щади меня, Рудольф. Покажи мне всё. Что удалось тебе понять в этой истории.

– Хочешь смотреть вскрытие?

– Да.

– Как знаешь.

Антон смотрел, всё же отдалившись, а Рудольф пристально, с близкого расстояния изучал то, что показывал монитор.

– Она, конечно, расшиблась, но внутри не всё смешалось в кашу. Она чудом зацепилась этим своим платьем – парашютом за острие скалы и повисла, не упав. Я не понимаю, как от таких не смертельных травм она погибла? Мы бы починили её тотчас же, и она была бы как новенькая. Но она была мертва. Глубоко. И по- настоящему. А внутри – где плод? Чисто всё! Как и не бывало ничего! А у Франка всё записи целы. Прекрасный ребёнок, мальчик, вот-вот должен был родиться. Всё было в идеальной норме. Развитие шло идеально, по земным меркам даже. И где всё? Что есть Луч? Какой-то космический абортарий? – И он воззрился зелёными нечитаемыми глазами в глаза Антона, словно ждал его объяснений. Хотя и не ждал ничего уже.

– Тебе её жаль? Она же твоя дочь?

– Дочь, отец, – это же всё человеческие понятия, не применимые к этим пришельцам. От неё же ничего не исходило в мою сторону, ни единого чувства, кроме отвращения ко мне.

– Я бы так не сказал. Это была обида. За прошлое одиночество.

– Хорошо, что ты не испытал того же, что и я. Всё бы повторилось. Потому что не люди они вовсе. Вот смотри. Выпотрошили её всю, как контейнер, и головой в ущелье. Нужен плод – бери, а её – то зачем так? Да и зачем им не рождённый ребёнок? Но уж верно не для нас с тобой райскую гармонию создавать. А этот членистоногий урод ещё о Боге тренькает, балалайка без струн! Нравственные притчи слагает, сволочь из чёрной дыры! Девчонку сбросил в пропасть и сидит там, затихарился! Хотел я сначала и его распотрошить, содрать его хитиновую оболочку, посмотреть, что и как у него там устроено, в отместку. Но подумал, всё равно, не сегодня, завтра сдохнет! А я тут грязь и слизь его буду изучать. На хрена мне? И так уже тошнит от всего, от их поганых жизней, от их поганых смертей.

И что интересно. В этот самый день и даже час, как раз над горами зависла на уровне стратосферы хреновина, не поддающаяся никакому воздействию, прощупыванию. Из неё и вылез этот хренов Луч. А потом хреновина эта сгинула в бездне, как и не бывало её. Все показания стерты, как и всегда. Мираж. Но этот мираж так тряханул нашу орбитальную станцию, чуть в пыль не рассыпалась, и все роботы вылетели из строя. А дежурный уже и с жизнью попрощался. Целые сутки в отключенном состоянии валялся. Вот и мираж тебе, твою мать! А ты земной Иванушка – дурачок, всё царевну прекрасную оплакиваешь. В чёрную дыру такую любовь. Забудь! Всё! Как и не было. Хотя мне тебя жаль. И её тоже. Программу в неё вложили. Выполнила программу и отправляйся вниз головой в пропасть. Чего её туда понесло иначе, если не программа? Ангелы тоже, им Луч этот в глотку впихнуть, чтобы из задницы вышел. Маменька, видимо, сломанная была. Программка не сработала. А может, и умнее дочки оказалась. Чуяла сучка, чем этот Луч для её шкуры будет, и осталась. Пусть и кукла для скотов, а живая. Она ведь и лишилась – то всего и ничего, своего женского счастья – ощущать радость от мужиков не могла. А в остальном жила, как хотела, королевой на этакой помойке. – И рот его скривила судорога.

– А девочку я хотел спасти. Остался здесь ради неё. Всё хотел понять, сидит в ней эта ангельская хрень или нет? Что это? Наблюдал её с тобой. Девчонка как девчонка. Влюблённая, радостная. Чистая. Глазам больно было на неё смотреть. Вы же были лучезарной парой. Люди из Будущего. Я всё надеялся на иной исход.

Ещё одна встреча со странной Инэлией

Открыв увитую розовеющим вьющимся растением зелёную калитку, Антон услышал песню. Это пела Инэлия, играя в свой цветочный калейдоскоп на клумбах.

«Поёт,– думал он, – всё уже и забыла. Ни слезинки не уронила».

За непроницаемой стеной кустарника шёл разговор на разные, вроде, голоса. Но он ясно видел через сквозную аллею, не длинную, что Инэлия, условная старушка, была одна. Значит, дед скрыт где-то в листве за густыми насаждениями. Антон прошёл вглубь, посмотрел в затаенные уголки и не нашёл деда. Тут подошла Инэлия. В её руках были саженцы, которые она доставала из ящика с землёй.

– Лесник привёз новые цветы. Из леса. Далеко отсюда. Мне туда не дойти. Он привозит. Добрый человек, но несчастный. Но в отличие от тебя, он несчастен по своей вине.

– А где дед? – Антону был неинтересен неизвестный лесник со своими несчастьями. – Вы с кем разговаривали? С Хагором?

– Нет его. А разговаривали мои питомцы. Я их знакомила с новыми прибывшими к ним новосёлами. Не веришь? Считаешь меня дурочкой? Хагор в лес ушёл. – Она стала объяснять дорогу в лес, куда ушёл Хагор. Но как можно найти человека в незнакомом лесу?

– Дорога ведёт в заброшенное селение. Она там одна. Выводит к мосту, к реке, где и обрывается. Мост разрушен. Растащен по камешку, на починку домов, на ограду садов, – местными. Но если пройти вправо, ты увидишь тропинку. Она ведёт в лесок, а дальше выводит на полянку у реки. Он там. Ждёт тебя.

– Откуда же знает, что я приду?

– Как же не придёшь? Знает. Ждёт.

Антон присел на ступени, ведущие в их террасу при доме, всю заставленную горшками с растительной живностью. Только сейчас Антон заметил в ней их общую наследственную черту. Выраженную и в Гелии, её дочери, и у внучки Икринки. Прозрачные и живущие где-то в другом параллельном мире глаза, смотрящие оттуда с изумлением и сожалением о том, что тут настолько всё плохо, в то время как им открыто нечто прекрасное, непредставимое, чистое. И старение и болезни были бессильны над Инэлией, они не сумели омрачить её ангельское сияние.

– Сейчас поеду. Машина там пройдёт?

– Да езжай до самого леса. Дорога утрамбованная, широкая. А потом у моста оставь. Тут не тронет никто. Кому тут?

– Как вы сейчас живёте?

– Как всегда, – ответила она.

– Без неё и как всегда?

– Мы жили рядом, но не вместе, если ты об этом. Моя жизнь осталась всё той же. А у Хагора нет. Он жил только отражённой от неё жизнью. Своей жизни нет у него, уже давно. – Как то с трудом понимая своеобразие её языка, он спросил:

– То есть вам всё равно?

– Нет, конечно. Но я рада, что так получилось.

– Получилось? Что? Её гибель?

– Жизнь тут хуже гибели.

– Но это для кого как.

– Пройден слишком мучительный, слишком долгий путь, чтобы сорвалось то, что было начертано проектными мудрецами для восстановления утраченного. Он всё провалил, я не сумела, Гелия не захотела, а она исполнила.

– Что исполнила?

– Нашу Миссию.

– А я теперь как?

– У тебя впереди большая земная жизнь. Много работы, много путешествий, полётов и открытий, поисков. И много женщин. Их будет много. Разных, молодых и не очень. Ты забудешь её.

– Когда?

– Когда-нибудь.

– А сейчас что мне делать? Всё болит. Будто вчера я опять выполз из мертвецкой, где лежал в липкой луже, и во мне опять торчит ржавый штырь. Просыпаюсь и чувствую её рядом. Но её нет. Всё вокруг хранит её присутствие. Платья, мебель, посуда. Мне кажется, что вот сейчас откроется панель, и она войдёт, неся кофе на подносе. Мы будем его пить. Она полюбила кофе, хотя вначале плевалась. Иногда кофе варил я. Кто первым просыпался, тот и варил кофе. Потом мы валялись, болтали. Утром она была всегда весёлая, игривая. Ночью всегда печальная, в последнее время. Она боялась этого Луча. Но я не понимал, какой Луч? Что это? Думал, какая-то наследственная болезнь, от вас передалась, от матери тоже. Рудольф считал её мать больной психически. Правда, лечил весьма специфически. Расскажите мне о её матери, о Рудольфе, о её детстве. Как было всё. Мне важно всё знать о ней.

Инэлия села на пенёк, теребя серый, но с яркой вышивкой подол юбки. На плечах была накинута пелерина, та самая, под цвет листвы, розовато-золотистая. Эту пелерину Хагор и взял тогда с собой, чтобы отнести зачем-то в лес. Волосы женщины были белоснежные, и, казалось, они сверкают, как снег под солнцем, но вокруг было пасмурно. Они были завязаны сзади цветным лоскутом, как у девушки. И само лицо её при свете уходящего дня поражало молодостью и гладкостью, если не сказать, красотой.

«Милая же старушка», – подумал он непроизвольно, – «если бы не её седина и полоумие, она была бы и красоткой тут».

И она рассказывала просто и совсем без этих своих туманных завитушек, историю любви Гелии и Рудольфа.

– Как вы с нею жили там, у тебя? – спросила она после завершения рассказа. Но был ли это рассказ или показ наплывающих друг на друга голографических образов, Антон после погружения и последующего выныривания из чужих информационных потоков определить затруднялся.

И он тоже рассказывал и не сопротивлялся не назойливому, мягкому, но властному любопытству Инэлии, словно пытаясь её вытолкнуть из себя поскорее бессвязной, торопливой подневольной исповедью, хватая то одно прошлое событие, то другое. А Инэлия уже беспрепятственно входила в его душу, увлекаемая течением его быстрого словесного потока, как в зримую реку, всё глубже, всё дальше.

– Утром я бегал, но она спала. Она не любила вставать рано. Говорила, что от раннего пробуждения у неё плохое и подавленное настроение. И я видел это и сам. Но в бассейн мы ходили вместе. Там, на Земле, в Подмосковье, где я жил с мамой, был бассейн – здесь такого нет. Он был, как озеро. Для всех тех, кто жил в нашем жилом комплексе. Здесь бассейн маленький, в «ЗОНТе» на поверхности. Мы ходили, когда все работали, и там не было никого. Шеф давал мне возможность бездельничать. Только сейчас я понял, почему он был так терпелив к нарушению дисциплины. В отличие от прочих, кто был под его началом. Он суров и требователен. Внизу у нас очень суровый распорядок жизни. Там не забалуешь. Я, можно сказать, был баловнем здесь. Мне позволялось многое. Мне и Олегу. Давали нам возможность восстановиться после нашего падения на «Финисте». Мы же одни и выжили. Да еще в тюрьму попали. В местную.

Мы купались совсем одни. Она превращалась в рыбку из моего сна. Этот сон был послан мне из будущего. Она плавала вокруг, брызгалась. Её хрустальный смех, брызги, касания сквозь воду, всё было как в том моём сне, но всё было реальным и ещё более прекрасным. Она была настолько земной девчонкой, такие игры были и немыслимы для местных, и я удивлялся, откуда всё это было у девочки из тёмной провинции? Эта наша земная свобода во всём, искренность и чистота в чувствах, тонкость в понимании малейших нюансов во мне, владение красивой речью. Кто всё это ей дал? Её же не воспитывали, как у нас на Земле? А она всегда всё знала, чувствовала, что я хотел и как надо. Читала в моей душе.

– Её всему учил Хагор. Он образован, ты не смотри, что он иногда и в подпитии. У тебя были девушки на Земле?

– Да. Но я не помню их лиц. Всё забыл, как полюбил. Даже Голубику. Вы о ней знаете? – Инэлия кивнула как-то особенно горестно. – Но это не была любовь. Хотя я был всегда так благодарен ей за её любовь ко мне. И на Земле всё было иначе. Мы дружим, мы все свободны в своём выборе, мы уважаем друг друга, не заявляем друг на друга прав собственности, как здесь. Но, если честно, всякое бывает. Я помню только одну. Она окликнула, а я был ещё в детстве тогда. Мы только разговаривали, но я её запомнил, одну из всех. Тогда всё и случилось.

– С нею?

– Нет. Но после этого я стал искать себе девушку. А до этого не было к ним интереса. То есть был, но я учился, жил будущим.

Мы ищем другие миры, другую жизнь, и похожую и не похожую на нашу. Поиск – это же смысл жизни. Без смысла какая же жизнь? Без познаний, без развития? А счастье, оно необходимо не только, как выражается Хагор, для души человека. Оно физически ему необходимо. Человек от счастья меняется и физически. Поэтому мы красивее жителей Паралеи, где столько неправды и неблагополучия, заброшенности отдельного человека, и всеобщей нелюбви к отдельно взятому человеку… – Антон поник, замолчал. Увлекшись, он забыл, что Икринки уже нет.

– Расскажи о своей маме, – попросила Инэлия.

– Мама? – Антон поднял голову. Он плакал, и был похож сейчас на маленького мальчика. Во всяком случае, было легко представить, каким он был в детстве. Перед Инэлией он не стыдился слёз. Она погладила его волосы, и он прижал лицо в её пелерину. Она была пропитана запахом тех ванильных кексов, рецептуру которых знала мама. Мама настраивала робота по утрам. Робот выпекал их для Антона, для утреннего кофе.

– У вас разве есть ванильные кексы? – спросил он.

– Ты хочешь кексы? Ванильные? – на каком языке говорила Инэлия? На его родном языке.

– Хочу. Я соскучился по ним. Здесь все презирают сладкоежек. Считают, что это женское качество. А я люблю сладкое. Но с Икринкой мы ели такие забавные и очень вкусные пирожные. Нэя нам заказывала в столице. У них название смешное – «сливочные бомбочки». – От запаха ванили, от ласки Инэлии Антона тянуло в сон.

– Рудольф сразу расшифровал меня. Что я маменькин сынок. Но при всех никогда надо мной не смеялся. Только наедине давал понять, что это качество надо в себе изживать…

Дальнейшие откровения Инэлии о дочери Гелии

– Моя дочь полюбила брата Нэи. Его звали Нэиль. Он был убит. Считается, что неизвестным бандитом. Немотивированно и жестоко. Ему сломали шею. И счастье Гелии тоже было сломано. Она говорила: «Мама! Я тоже осталась с ним, со сломанной шеей, бесчувственная, валяться в том дворике. Я до сих пор слышу в себе, как продолжает журчать та струя воды в маленьком водоёме, изливаясь из пасти смешного земноводного, возле которого он лежал. Нэиль говорил, что этот каменный зверёк был в своё время сделан их отцом для маленькой Нэи и для него. Он находился в их усадьбе. И когда их выгнали, то бабушка Ласкира приказала рабочим разобрать конструкцию и перевезти во двор того простого и общинного дома, где они стали жить. Я набирала в руки воду и лила на его лицо, пытаясь оживить его, напоить его. Это было безумие, но я этого не понимала. А когда поняла, что его уже нет, то я упала на него и умерла вместе с ним». Гелия всегда знала, кто это сделал. И я знаю не только имя и лицо, но и душу этого несчастного, приговорившего себя на грядущее Возмездие, которое не обманешь. И Нэя знает, что Рудольф не убивал её брата. И поскольку ты никогда не знал Нэиля живым, то к чему тебе имя его убийцы?

Убийца Нэиля оставил её наедине с человеком, который сам не хотел ей ничего дать из сокровищ своей души, он умел только брать. Может, у него этих сокровищ и не было? Он давал ей кучу камней, драгоценных, синтезированных и подлинных. И Гелия в отместку навсегда закрылась для него. Он давал ей мёртвые камни, а она ему мёртвое подобие любви. Любила ли она его прежде? Думаю, да. Мир Паралеи был для Рудольфа местом, где всё можно. Ведь точно так же думал вначале и Хагор. За ним не было внешнего контроля, или ему было многое позволено сверху, по умолчанию, по каким-то соображениям его земных начальников? Или он умел обходить все эти хитрые машинные устройства слежения. Он позволял себе то, что запрещала им строгая мораль и законы той космической структуры, к которой он принадлежал.

Пороки прошлого, накопленные предками, осели в глубинах его генетической памяти, и эти тёмные пласты были неведомы и ему самому. И в любви он был раздвоен, как и во всём остальном. Ласковость чередовалась с грубостью, а нежность с жестокостью. Уже тогда часто доводя её до слез перепадами своего отношения к ней и противоречиями своей натуры, он постепенно отталкивал её от себя.

Ты знаешь озеро в горах, ближайшее к вашей базе? Я помню, как в детстве Гелия любила там купаться, и я приходила туда с нею, ради неё. Однажды было так жарко, что я тоже решила искупаться. И тогда меня окликнул тот человек с вашей базы. Он ничего не сказал, ни слова, а окликнул мысленно, но я услышала его зов, его тоску. Я подошла к нему, забыв о Гелии. У него были узкие глаза, лучистые и притягивающие своей необычностью и силой. Он хотел, чтобы я прикоснулась к нему, а сам не смел и шевельнуться. Боялся, что испугает меня, что я убегу. Но я не убежала, я прижалась к его прекрасному телу мужественного землянина. Я хотела любви, я совсем не была тогда старухой. Я томилась… И он обнял меня, стал целовать мою шею и плечи. Это было как ураган… Он взял меня на руки, он был сильный невероятно и унёс в чащу тех цветущих кустарников, где была тень, и не было никого. Было так, что я будто знаю его давно, а он меня. Я слышала, как звала меня Гелия на берегу, искала, но не видела, где я. И мне не было стыдно, нам было прекрасно с тем человеком… Хагор, когда я вернулась, а тот человек шёл следом неотвязно, стал кричать: «Инэлия! Инэлия»! – пугая меня своими свирепыми глазищами, только я никогда не боялась его. Я стала встречаться с тем человеком. Его тоже звали Рудольф. Но он был совсем другим. Этот теперешний Рудольф был тогда совсем мальчик и жил на своей Земле, даже не зная о существовании Паралеи. А тот был добряк, он был главным среди землян в ту пору. Он приходил купаться, а я его ждала. Вот как это было! А Хагору я сказала, если я стала женщиной, а ты так и остался Ангелом, то терпи.

– Рудольф Горациевич? Разумов? – Антон был безмерно удивлён не тем, что это был Разумов, а откровенностью самой Инэлии.

Но Инэлия не ведала стыда в своих откровениях, она проговаривала всё, как будто ей было важно облегчить себя, отдать ему свои ненужные ей давно воспоминания. Нисколько не интересуясь, надо ли это ему?

– Потом Хагор сменил наше место обитания, и я уже не могла попасть на то озеро. Причиной было то, что Паук вычислил его, и Хагор стал бояться за свою жизнь. Я родила ещё одну дочь. В пещере. Ребёнок не был нужен ни мне, ни Хагору. Вернее, я таила от Хагора свою беременность, боясь, что он вызовет Зелёный Луч. А когда девочка вышла из меня неожиданно легко, то потрясённый Хагор взял её и унёс, пока я валялась без сил. Потом он сказал, что отдал ребёнка одной бедной, бесплодной женщине далеко за пределами гор, так как ей это за счастье, а ему в обузу. Я помню эту нежеланную дочь. Она была похожа на своего отца. Глаза узкие, но личико её было выточено с такой тонкостью и соразмерностью, как и тельце её, обещая в будущем редкую для Паралеи красоту. Я солгу тебе, если скажу, что я переживала. Нет. Мне не было дано материнской любви к ней. Я любила только одну Гелию. Потому что любила её отца. А тот землянин, Разумов, как ты его назвал, он был нужен мне для моего постыдного внезапного телесного влечения. А потом, когда он снова увидел меня, уже спустя много лет, я сделала вид, что ничего не помню, а Хагор сказал ему, что я скорбная головой, и подло использовать несчастную калеку ради низкой похоти, не должной для высокоразвитых пришельцев. Больше он ни разу не подошёл ко мне. Очень выдержанный, очень волевой и благородный человек. Если бы он узнал о ребёнке, думаю, он страдал бы. Я и не стала ничего говорить. Да и старая я уже стала к тому времени. Стыдилась своего тела, своего несомненного увядания. Тут, на Паралее, это происходит прискорбно быстро. Не знаешь ты, какой тяжкий груз лежит на мне. Ведь эта девочка, когда выросла, вовсе не стала счастливой. Она… – Инэлия была безмятежна, говоря это, что и наводило на мысль о её несомненной умственной неполноценности. И Хагор вовсе не был настолько и неправ в своём диагнозе, – она сейчас в пустынях. Вот оно как всё обернулось.

– В пустынях? – повторил Антон. – И как её звали? Или вы этого не знаете?

– Почему не знаю? – довольно безразлично отозвалась Инэлия. – Знаю. Асия.

– Асия? – повторил Антон, вспомнив куклу в красном платье, подаренную ребёнку печальной и худой женщины Асии. Озадаченный странной исповедью, он продолжал сидеть среди цветов полоумной пришелицы из Созвездия Рай, как называли они с Хагором свою Родину.

– И вот представь себе, что должна была я чувствовать, когда это самое озеро стало любимым местом купания для моей дочери с её уже Рудольфом?

– Что? – спросил он глупо.

– Печаль, разумеется. Это был знак, что ей не будет счастья. Это озеро обмана и соблазна, это самое опасное из озёр, что находятся в горах. В нём особая вода. В нём живет недобрый дух. А ты думаешь, что природа не одушевленная? Что она не имеет своей собственной жизни, если не отражается в вашем человеческом весьма ограниченном восприятии?

. Да. Могла ли я удивляться, что она так торопится любить? Она льнула к нему и увивалась вокруг в жидком кристалле озера, сама подобная шелковому лотосу, нежнейшая и розово-белая. От них трудно бы отвести взгляд, и я любовалась, наблюдая их со стороны.

Я гуляла с малышкой, которую я бережно носила в сумке, сконструированной добрыми землянами с базы, в то время как матери и отцу было дело лишь до себя. Но я не роптала. Пусть, думала, наиграются, ведь столь недолог миг человеческого счастья здесь. Я уходила, всегда зная, когда это необходимо. Но Хагор как и всегда, темнея своим лицом, видя их вместе, следил за ними из скал, прячась там, но иногда и вылезал им на глаза. Чего он хотел? Злился на Гелию? Ненавидел Рудольфа? Думаю, всё вместе.

И ещё было другое в нём. Он любил Гелию вовсе не как дочь. Да ведь она и не была его дочерью.

После купания и своих игр, они всё же иногда брали у меня ребёнка, играли с нею. Это были короткие дни их семейной гармонии. Он гордился красотой своего ребёнка, считая свою репродуктивную способность просто гениальной.

«Видишь, малышка, каких красивых детей я способен подарить женщине», – говорил этот взрослый мальчик, не способный на ответственное отношение ни к матери ребёнка, ни к самому ребёнку.

Когда он предложил Гелии повторно стать матерью и жить в провинции, утонув в детях, которых ей щедро пообещал в любом количестве, то Гелия только посмеялась над его планами в отношении себя. Она перестала в нём нуждаться. Она не хотела больше детей никогда. Закат её чувства к нему был также неподвластен ей, как и закат Ихэ-Олы. Вот грело, вот светило только что, и вот воцарилась темень.

Прости меня за всё

Антон проснулся в маленькой комнате, на узкой и короткой кушетке, ноги его свисали вниз. Белый потолок был низок, и, казалось, что если он встанет, то упрётся в него головой. Было спокойно, тихо внутри и тихо вокруг. В окно лезли резные, розовые сверху и тёмно-зелёные с изнанки листья древовидного кустарника, с синими, как сливы, но круглыми плодами. Вдалеке гудели их жуткие поезда. Даль гасила эти звуки и, утратив резкость, они навевали даже какую-то романтическую грусть, напоминая о пространствах, по которым они мчатся.

Он понял, что это её девическая постель. Она спала тут. Смотрела в это окно. Мечтала. На столике из ажурного дерева валялись в пыли её девичьи и забытые, ненужные в другой жизни безделушки, ранее ценимые. Какие-то браслетики, камушки, возможно, и дорогие, но брошенные тут, как знак навсегда оставленной жизни здесь. Цветные картинки с изображением актрис в нарядных одеяниях. Он всё это лениво перебирал, не вставая. Нося свои бедные платьица, она мечтала о нарядах. Какая девушка о них и не мечтает? А это? Ездила в столицу с Хагором, покупала девичьи бессмыслицы, шкатулочки, гребни, какую-то мишуру. Он прижал к губам лаковую шкатулочку с бусиками, целуя не их, а её чистую юность, доверчивые мечты о будущем, почти физически ощущая то предчувствие любви, которое она тут оставила. Представлял себе рассыпанные по подушке тонкие светлые волосы, её маленькую, такую любимую грудку юной девушки, еле прикрытую ночной сорочкой, сшитой бабушкой из простой белой ткани, нежный живот, то, что ниже, золотистый треугольник, полностью умещавшийся в его ладони – своё родное сокровище… Почти реально видел её стопу с изящно выгнутым подъёмом и выточенными трогательными пальчиками. Как перетерпеть? Остыть? – Как говорит Инэлия – старая грешница.

– Выспался? – спросила Инэлия, входя и неся ему розовую чашечку с чем-то душистым, напоминающим чай с ванилью.

– У меня такие же чашки, – сказал он зачем-то, – у местных хороший вкус на бытовые мелочи. У нас всё это давно забыто. Осталось лишь в музеях. А так, всё предельно функционально, и в быту тоже. Комфорт, но без роскоши.

– Да, – сказала Инэлия, – дикарский вкус, чем дикарю и порадоваться? – Непонятно, шутила она или так считала?

– А это что? – спросил он о напитке, вспоминая напитки Нэи, тоже всегда необычные и вкусные. Нэя… Антон улыбнулся, вспомнив её голубенькие чашечки – бутончики в обрамлении фарфоровых листьев.

– Это дарят мне мои растения, цветы, ягоды и плоды. Коренья тоже бывают вкусные и питательные. Она всегда благодарят меня за мою к себе любовь.

– А, – сказал он. – Почему я уснул? Не помню, как сюда пришёл.

– Устал очень. Вот и отключился. Шёл сюда, а сам уже спал. Я проводила, а ты и не помнишь.

– Долго я спал?

– Нет.

– Дед вернулся?

– Поедешь к нему?

Уже темнело. Он встал, но голова не упёрлась в потолок, как ему казалось. Это было обманчивое впечатление. Инэлия ушла. А он стал осматривать комнату Икринки. Единственным ярким украшением её комнаты была кукла. Большая, почти как настоящая девочка, она сидела на плетеном стуле. Лицо куклы было невероятно искусно и тонко сделано, дорогая ручная работа. И она была похожа на Икринку. Портретное сходство было очевидное. Куклу делал мастер. Пунцовое платье было расшито камнями, а в светлых волосах, струящихся по плечам, блестели драгоценные заколки. Красные туфельки тоже были разукрашены кристаллами. Антон понял, что это подарок родителей. Память о детстве. Вот почему она купила тогда ту простенькую в сравнении с этой куклу, и тоже в пунцовом платье. Было ясно, что с куклой она никогда не играла. Она выглядела безупречно новой. С неё лишь бережно смахивали пыль.

И он вспомнил её рассказ о том визите отца. Стало тяжело дышать. Как мог он, Рудольф, быть так безразличен к подобному ребёнку? И за всё её заброшенное, в сущности, детство ничего, кроме этой куклы, не подарил он ей. Не сказал ни одного ласкового слова. А ведь, как говорил сам, боготворил её мать в те их молодые годы, когда родила она это дитя любви. И что? После того, как они покинули их земную базу, прошли годы, прежде, чем он захотел её увидеть. Любил своих женщин, но не любил своих детей. Как это может быть? И Нэю выкинул, или сама она ушла, зная, что и она ждёт ребёнка. И где теперь этот ребёнок? Из-за рассказов Икринки у Антона пропадало уважение к Рудольфу. До интимной жизни других людей ему и не было дела, но всё, что касалось Икринки, касалось и его. Остро и больно, если это было больно ей.

Подойдя к столику, он открыл верхний ящичек. Там лежал голубой овал, а рядом красная коробочка с диском. На коробочку она наклеила сердечко. Конструкция была простейшей, но земного изготовления. Игрушка. Это был подарок её матери. Он вставил диск и увидел себя. Но себя ли? На него смотрело до того смешное и полудетское собственное лицо, что он не мог поверить, что он таким был. Откуда у неё это было?! Он держал в руке маленький лесной цветок, стоя в тёмной и стылой чаще, а мама, он помнил её негодование: – «Зачем? Ну, зачем»? Но он был всё равно обречён, этот странный посланник из будущего. Знак, который был ему дан. Чего он тогда так веселился? Волосы длинные, ниже ушей, он ими гордился, и девчонкам нравилось. Сделалось неловко за себя. А она, оказывается, вот каким его полюбила. И требовала, чтобы он вернул себе прежнее лицо. Да ни за что на свете ему уже не надо такого лица!

– Дурочка ты моя, – обратился он к ней, как будто она была рядом и была живой. – Как ты могла приравнять его ко мне, к тому, кем я стал. – И даже возникло что-то вроде ревности к тому дурачку из овала.

Она отталкивала следы прожитого, оставленные на его лице, но, в сущности, в душе, потому что ей самой тогда были неведомы страдания и страшные прозрения взрослой жизни. Она хотела, как и её мать, жить в хрустальных садах. Наверно, все девчонки такие. И он сам был другой, что ли?

Не любя свою тихую и, в общем-то, благополучную провинцию, она считала это место своего обитания самым худшим, что может быть. Но она никогда не видела их пустынь и свалок, мертвецов, не подлежащих воскрешению, ржавые и пыльные оттиски убитых цивилизаций на некогда прекрасном лике своей планеты. Даже свою мать она не видела мёртвой. От неё просто ничего не осталось. И то, о чём она не ведала, не хотела, было в нём, кого она так ждала и жаждала. Обещанное счастье со звёзд, сияющее, девственное, оказалось ощутимо подкопчённым. К тому же, он успел и побывать чьим-то мужем, успел овдоветь, где же хрустальная незапятнанность? К кому было прильнуть? К бабушке, не любящей никого, доброй, но отстранённой от всего на свете? К отчуждённому столько лет отцу, к несуществующей уже матери? К подружке из сиреневого кристалла Нэе, предпочитающей всему на свете её же отца, невыносимого самой Икринке? Кто оставался? Дед, конечно. Всё понимающий, но совсем не добрый, Хагор. Он от всего этого спасал, обещая восхождение вверх по Зелёному Лучу, в мир сверкающих, беззаботных, чистейших и бессмертных Кристаллов. Антон с хрустом свернул диск, зажав в ладони.

Вошла Инэлия. Неслышно и скользяще подошла к кушетке, и всё заправила. Сложила бережно девичью сорочку, выпавшую из-под подушки, словно кто-то опять будет тут спать и грезить об обещанном звёздном женихе. Но ведь он потому так и любил её, что утратив навсегда, в двадцать лет, веру в высший смысл бытия и во вселенскую гармонию, вдруг нашёл всё это в ней, в её глазах, когда пялился на неё в вагоне громыхающего поезда. Осязая мысленно её ангельское лицо, всё её невозможное, но реальное существование, вот тут, рядом. И даже коленку можно было потрогать. А что оценил бы тот, из овала? Ещё одну экзотическую бабочку с другой планеты? Которая мимолётно отразилась в живом янтаре его глаз, как сказала когда-то незнакомка на Земле. И ещё вопрос, захотел бы он оценить её в человеческом масштабе, а не как очередную диковинку из мира инопланетной, пусть и чарующе-прелестной, но флоры-фауны. Ведь, кажется, так и оценивал Рудольф её мать, так же оценивал Нэю. И Олег свою Колибри, запечатлев чужую трагическую жизнь в кристалле в виде получеловека – полуптицы.

Но он полюбил её, как не сумел полюбить Голубику, и никого до Голубики, потому что он стал совсем другим человеком, не похожим на улыбающееся видение в овале. Ведь надо было ещё суметь оценить её уникальность, её данность свыше в падшем мире. Для спасения души после спасения тела.

А этот? – он разжал ладонь, глядя на плоский смятый кружок диска. Оценил бы разве?

Разливанные речи Хагора у мелеющей реки

Пьяный полубезумный тролль сидел у костра на берегу погибающей реки. Остался лишь болтливый ручей, иссякающий в своём быстром течении в неведомом провале, где исчезла и река. И были они подобны друг другу – этот старик и мутный ручей, мелкие и жалкие, имеющие в своём прошлом непредставимую теперь ширь и глубину.

Старик болтал сам с собой, собеседник был ему и не нужен, а ручей журчал ему в ответ из своего широкого, не по мере ему теперь русла, и был не виден в сумраке. Русло казалось огромным оврагом, наполненным сгущенной тьмой. Жалобно чернел остов кривого моста, скрипя былым воспоминанием о тысячах пар ног, бегавших по нему. Детских – топочущих, старых – шаркающих, мужских – уверенных. Женских – вечно спешащих, девичьих – милых и лёгких. И если ручей ещё был нужен многим тут водяным жизням, и даже рыба водилась и радостно размножалась в нём, то мост обречённо повис над пустотой, бывшей некогда рекой, вот-вот готовый рухнуть от первой же предосенней бури.

Когда-то тут золотился и розовел песок пляжа, визжали забавные дети, гордились собою юные девушки, купались весёлые парни. Никому уже было не дано войти в ту исчезнувшую реку. Тёмен и пуст был берег, и погребены те образы в береговом песке, неразборчивые, как и те следы прошлой жизни и радости от неё.

Почему возникли эти мысли, Антон не понимал, но сегодня было особенно тоскливо и уныло. Или он своё внутреннее отражение мира принимал за сам мир вокруг.

– Не войти дважды в один и тот же поток, – откликнулся на его размышления старик из сумрака, уже не удивляя замшелой земной мудростью. Как будто он посетил некогда букинистические хранилища старых-старых книг для собирателей ветхости. Или же был некогда в подземном городе любитель этой ветхости, да тот же доктор Франк, у него в личном планшете хранятся колоссальные информационные собрания по земной древности. Хотя и оставалось загадкой, кто и когда приобщил Хагора к овладению земными языками, также как и Инэлию?

– Гераклит. – Антон вспомнил уроки старого монаха – любителя поговорить о забытой и отринутой земной мудрости. – Он был неправ. Он был материалист в том смысле, что не ведал об информационной и неуничтожимой матрице Вселенной.

Старик сидел спиной к Антону и закрывал собою пламя небольшого костра. Он чистил рыбу.

– Рыба есть тут?

– Рыба ищет не только где глубже, но и где чище, – отозвался старик.

– И ты её ешь, что ли? Мелкоту эту?

– А что? Вкусная. Вот и варю. Её вот жду. Иногда приходит. Но редко. Надоел я ей. Я ем рыбу, она смотрит. Молчит. Хотя нет. Просила передать, чтобы ты слушал своё сердце, а не слушал слова человека, закованного в холодный и безверный рассудок, как в железный доспех. Не верь ему. Всмотрись в прошлое, просто поверь, что всё было не зря, для тебя. Пусть и настолько неожиданно всё закончилось, оборвалось, расшиблось. Ибо каждая песчинка, звезда и слезинка, всё подсчитано нашим Творцом.

– Уверовал? – спросил Антон, – а говоришь, не читаешь религиозных книг. А откуда они у тебя?

– Что мне книги? Я читаю книгу живую, ту, что вокруг. «Если зерно не умрёт в земле, оно и не прорастёт». «Пришёл сеятель и засеял поле. Придёт время, и придут жнецы. И отделят зёрна от плевел». Будешь со мной суп? Брезгуешь? Ну, как хочешь. А я совсем опростился тут, живя с местными людьми. Да и ты с ними жил душа в душу, было и время. Это Рудольф у вас там – небожитель из подземелья.

– Рудольф сказал, что у вас нет уже баз в горах. Все взорваны.

– И что?

– Он боится не тебя, не Инэлию, а шпионов Паука.

– А чтобы они там и нашли? Рудольф-то много чего понял? Камни и камни. Чего он там понял? А те как поймут?

– А Паук?

– Паук – он и высунуться боится из сердца своей страны – невольницы. Сидит там в своей весьма ограниченной паутине. А знаний своих никому не передаёт. Боится. Один там. А все его самые верные агенты погибли. Да хоть взять и Рудольфа. Много он в кристаллах-то мудрости нашёл? А ведь даже синтезом их занимается. И что? Расшифровал он хоть один мой Кристалл? Даже тот, что носит на себе? А Паук? Он давно уже деградировал. По-другому правда, чем я. Но всё равно. Как неизбежно деградирует всякий, вступивший на путь зла, и повернувшийся спиной к Вседержителю. Что узрит он во тьме?

– Но ты его боишься, Паука?

– Да, – сознался старик. – Почему ты так безоговорочно веришь своему шефу? Сам-то он кто? Ты понимаешь? Большие игры Большого Космоса? Неужели ты не видел, не чувствовал, что она была живым существом с живой душой? Как же иначе могли слиться ваши жизни и породить нечто третье – жизнь вашего ребёнка? И Жизнь, и смерть приходят через одну калитку. Возможна ли жизнь без смерти? Спроси себя и ответь. А смерть без жизни это что? Её нет. Смерть это и есть вычитание жизни. А может быть, она, Икринка, была послана, чтобы найти лекарство исцелить не только наш мир? В чём состоял эксперимент? Как называет его твой шеф. А по мне лучше – контакт. Жизнь, смерть это разные состояния, через которые мы проходим, и обе эти силы проявляют себя в мире. А человек точка, где они сцепились. Свет-мрак, материя – антиматерия, любовь – ненависть, добро – зло, всё это зачем? И человек, как может он соединять в себе не соединимое? Вы, люди – сознание своей планеты, её понимание своей конечности, её страдание и её пронзающая радость от сопричастности к жизни бесконечной Вселенной, её стремление к преодолению энтропии. Но дезорганизованный мозг всегда способен погубить даже цветущий организм, ввергнув его в разрушительные страсти, а то и направив замутнённой головой в омут. Безумец часто ненавидит собственное существование, стремясь его сбросить с себя, но это возможно только вместе с собой, и никак иначе. Согласись, что подобные зловещие пробы были в вашей истории не раз. Творец, Он кто? А Энтропизатор – он кто? Ясно, что это не одно и то же. В чем ты подобен Творцу? Он мера, создавшая мир. Всему есть мера, измерение, но в вашей книжной истине, что человек есть мера всех вещей, скрыта самая большая ложь. Ибо мера Бога и мера человеческая не могут быть равны. Человека легко обмануть, соблазнить, заточить под орудие разрушения собственного дома, перепрограммировать его в формате убийцы и извращенца. И всё же между Творцом и его творением есть знак равенства. Это любовь. Нет любви, живая душа всегда это поймёт, всегда почувствует ледяное веяние ненависти, и будет бежать от невыносимой пустоты. Подумай вот о чём. Ваша Солнечная система создана из звёздного вещества погибших некогда миров. Она создавалась по некой информационной матрице, которая не подлежит материальному уничтожению, ибо природа её иная, и не думаешь ты, что когда-то ты был воплощён в иных мирах, и все мы воссоздаемся после распада наших старых миров в мирах уже новых. И, наверное, более близких к той цели, ради которой мы воскресаем. Душа же проходит некий путь обогащения, а у иных и распада. Ваши старые учёные называли период рождения и становления вашей планеты «фазой Гадеса», то есть фазой ада. Почему? Потому ли, что она плавилась раскалённой и клокочущей массой, представить которую не под силу человеческому воображению? Какие грехи прошлых миров уничтожались в ней? Как думаешь? Чтобы воссоздать новую жизнь. И дать ей новый шанс. И что за зловещую тайну хранят в себе планеты ледяные? Мёртвые ли они? Как вместить это в себя? Как понять? Как чью-то погибель, или так и неудавшуюся попытку воплотиться в горячую и всегда неповторимую жизнь? Зачем они, эти необитаемые миры с их неудачными шарами планет, лишенных живого мерцания? Может быть, они чей-то ад? Приговор чьим-то вселенским злодейским проектам?

Антон приходил не ради его бормотаний. Сидя у костра, старик посасывал из фиолетовой фляжечки свою наливку и бормотал, не нуждаясь в слушателе. Но Антон знал, что этот бормотун приготовил ему нечто, даже не знал, знать он и не мог, а предполагал, что гибель Икринки не совсем и гибель, а какая-то игра. И старик её каким-то чудом вернёт, и что старик продолжает где-то с нею видеться. Но где? Каким образом?

– Она жалела тебя всегда, бравый ты боец. Как маленького мальчика, который заблудился в лабиринтах Космоса, но возомнил себя носителем Вселенской Миссии. Она и была Ангелом, который всегда по ту сторону от инфернальной бездны. Не понял разве? Вот твой Венд, Рудольф, так сказать. Он очень закрытый субъект, потому как есть, что прятать. А ты открытый. И она ничего от тебя не скрывала. Но ты не всегда мог её постичь. А отец её никого не любит. Ему не дано. Потому и пытается всё понять рассудком. Из её матери смастерил себе отмычку, которой открывал сейфы здешних инфернальных бесов. А до сих пор уверяет, что любил её неземной любовью. Именно что, неземной. И ничего в ней не понял, и погубил, в конце концов. Сверх человек – белокурая бестия! По ту сторону добра и зла.

– А ты неплохо осведомлен об истории человеческой мысли.

– Вернее, об истории заблуждений человеческой мысли. Он, Венд, всегда любил вашу историю, пока не понял, что она вся выдумка. Тем ни менее, образы устлали, как камушки дно реки, дно его души. Ложные они там, нет ли, создал-то их он сам. Ему нравились древние воители, их своеволие. Он припозднился со своим рождением. И вдруг попал в прошлое. Всё можно! Вот он тут и развернулся, всё наружу вышло. Паралея очень красивый, но больной мир. В нем кишат ужасные бациллы. Больной организм пытаются лечить разные врачи. У них нет единого консилиума, и разнородные лекарственные агенты разных лекарей тоже не только лечат, но и ведут меж собою войну. Иногда это идет ко благу, а иногда только ухудшает состояние. Спросишь, почему так запустили? Почему поздно вмешались? Но разве здоровый человек приходит к врачу? А врач идет к здоровому? Все события тут развернулись ужасающе быстро. И тебя, и твоих землян, кто-то же сюда направил? Вы-то думаете, просто случайно всё произошло. Особенно с тобой тут курьёзный же случай приключился. Собирался мальчик галактические бабочки – флору иную для мамы привезти из другого мира. А кто-то тебя и присмотрел.

– Кто?

– Откуда мне и знать?

– А вы с какой планеты?

– Я-то? Я живу здесь, на Паралее, как видишь. Она и станет моей могилой. А что? Возьмёшь меня собой на Землю? Вылечишь от алкогольной зависимости. Шучу я, конечно. Я всего лишь отработанная рухлядь. Моя Миссия давно исчерпана.

– На что вы тут живёте? У вас же нет натурального хозяйства?

– А я наливками торгую на базаре. Шучу опять. У меня же есть база в горах. А там есть всё. А этот-то, Рудольф, вообразил, что он всё постиг во мне. Всё нашёл и взорвал.

– Почему вы не улетели, если всё выполнили?

– Я бы объяснил, да ты не поймёшь. Просто будет ложь, а сложно – не знаю для этого слов. Нет тут таких понятий. И у тебя их нет. Мы можем прибыть лишь в один конец. Вы – Космонавты, а мы – Миссионеры без права возврата. Моя девочка металась, она не хотела быть жертвенной. Она получила от вас, людей, жажду жизни, телесной любви. И вдруг всего лишиться? Чего вы так спешили с ней? Всё произошло слишком стремительно. Контакт сработал, генетический продукт, это если по-вашему, получен, цель достигнута. И её призвали. Всё, девочка, отлюбила. А дело любви изъяли из неё.

– Ваш мир не может быть справедливым. В нём нет доброты.

– Вот они её и получат теперь. Создадут там твоё подобие. Доброе, великодушное и прекрасное. Твоё и её. И, возможно, он, совсем другой, чем мы, будет иметь право возврата после своей, уже ему предназначенной Миссии. А может, они создадут целую планету твоих потомков. Новых человеков.

– Потомки? Вот вы говорите, что Бог живёт в будущем. Он проектирует наш мир настоящего из своего вечно недостижимого будущего. Но ведь я, она, мы жили в настоящем. Что мне будущее без неё?

– Вот и она так говорила. Хотела, как Фауст из немецкой поэмы, записанной в компьютерной книжке немца Франка Штерна: «Остановись мгновенье, ты прекрасно!» Франк, ваш доктор, чтец чужих небылиц, похожих на правду, и сочинитель правдивой повести своей жизни, похожей на небылицу. Что ей, маленькой влюблённой девочке до Вселенской Миссии? Переданной ей по наследству от неудачной матери? Её мать тоже хотела жить настоящим. А какая у неё была тут жизнь? Инфернальная изнанка, вот что у неё и было. Она была порченая. Вот почему её и не взяли. Не годная ни к какой Миссии. Не того нашла. Поэтому нашли тебя. Паук сбросил ваш звездолёт. Весь ресурс угрохал на то, чтобы сорвать Миссию. А ты жив. Паук и Гелию туда впихнул. Обманом. Думал, что я отдам ей весь свой ресурс, чтобы она жила. Но я всё отдал тебе. Проник туда. Ты погиб в своей спасательной камере, задохнулся. Твой друг нет. Тот Олег. Он один и выжил по-настоящему. Его чудом отбросило. А я под видом одного из спасателей-военных нашёл тебя и отдал тебе ресурс своего живого Кристалла. Ты и воскрес. А ты думал? И Гелию не спас. А мог бы. Но зачем? Она была обречена по любому. Или ты думаешь, что тогда, когда нож убийцы пронзил твою сердечную мышцу, и тебе никто не мог придти на помощь, и мозг твой был обречён на физическую гибель, это твои земные технологии открыли возможности твоего повторного воскрешения? Нет. Это сделал тот маленький человек, похожий на ребёнка – уродца. Хорх-Арх – Знахарь. Думаешь, он случайно под облаву попал? Ты, и не зная этого, был главной линией начертанного чертежа событий, а мы вспомогательные, но те, на которых ты и удержался.

– Ты забавный сочинитель, дед.

– А то. Вот кто нас с тобой сочинил, узнать бы. В лицо бы взглянуть, спросить, за что? А он ответит, вы моё самовыражение в этом придуманном мною мире. Вы моя боль. Вам больно, потому, что больно мне. Вам непонятно, потому, что мне непонятно. Вы стремитесь к счастью, потому, что я этого хочу. Вы это я.

– А Тон-Ат, он был причём?

– При всём. Меня держал под контролем. Так думал.

– Тон-Ат был кто?

– Муж Нэи. А Рудольф, то есть вы, земляне, ничего о нём не знали. А Гелия настолько ненавидела Рудольфа, что постоянно шпионила против него и провалила не одну его спецоперацию, вернее, вашу земную. Паук много чего о вас знает. А вы о нём? Ничего. Но ещё Гелия попала и по приговору нашего мира. Она обрекла свою дочь на рождение тут. Ведь то, что не особенно её там жаждали, не отменяло её Миссию. Она могла и войти в Зелёный Луч. Даже обязана была. Но не захотела. Никто и не принуждал. Моя Икринка знала, что могла бы родиться в прекрасном мире кристаллического совершенства. Постигни, какую муку она несла в своём сердце? Живом и похожем на твоё, земном сердце.

– А вы что делали на островах Архипелага?

– Забыл я всё. Помню лишь, что я не был мужем Инэлии, а был я вроде её телохранителя. Нас внедрили в разные слои их чудовищного мира. Я не помню, от кого она родила там дочь, или я и не знал этого. Пропил я свои дары тут, свою память залил я отравой. Помню лишь бессвязные обрывки прошлого.

– Помнишь ты всё. Не хочешь рассказывать. И не надо.

– Твой Венд всегда видит зло там, где его и не было. Во мне, в дочери своей. Особенность мышления у него такова. А мы здесь бессильны против того же, против чего бессильны и вы. Мы тут такие же. Мы бессильны против энтропизатора. Мы тут стареем, болеем, умираем. Те, кто покидают наше Созвездие, покидают и его защитные поля, и сразу поражается чёрными квантами энтропизатора. Мы начинаем разрушаться, как и всё вокруг. Постепенно, но неумолимо, не остановимо. А оружия у нас нет. У нас там есть только наша защита. Само же оружие против неотменяемой никак и никем энтропии, нельзя создать, сидя в закрытом и закавыченном от всего, блаженном закутке. Мы трусы. Редкие смельчаки уходят во тьму внешнюю и добывают, жертвуя собою, то, что и служит делу создания Вселенского оружия Жизни. Энтропизатор убивает целые миры, звёзды и Галактики, но спасение даже в поражённом организме, всегда начинается с одной единственной малой его части, с точки Воскрешения.

Встречи, которых не желаешь, а жить без них не можешь

Хагор сидел на прежней полянке. На его плече сидел зверёк с мордочкой улыбающегося лемура. Похожие зверьки жили в зоне лесопарка и леса в ЦЭССЭИ. Они были вроде мелких обезьянок, а привыкнув к человеку, становились назойливыми попрошайками.

– Тоже вот, малая жизнь, а доброту понимают все, – вздохнул дед, – доброта только и не дает злым мирам упасть во тьму внешнюю.

– Тьма внешняя – это что?

– Это не я придумал. Это было написано в одном из ваших апокрифов: «Тьма внешняя для грешников, без возможности исправления грехов».

Икринка не была мне внучкой. Никем, по вашим понятиям. Но всем для меня. Я любил её сильнее, чем бабку Инэлию. Хотя и не так, как люблю я до сих пор мать её несчастную. Но не буду о ней. А Инэлия? Забыл я, какой она была. В Архипелаге она жила в их высшей касте, но была изгнана в их низший мир. За что? Да за сущий пустяк. Она нарушила закон их мира, а там закон нарушать нельзя. Это тут, относительная конечно, но вольница. А там, на островах, не так. Как ни мечтает Паук о светлой гармонии устроения здешнего социума, до этого далеко. Он там пока что притаился, в своём укромном углу, на одном из островов. Плетёт свою сеть-паутину, что-то выжидает, выверяет, трудится, одним словом. С землянами опять же, войны ведёт как с захватчиками той горной страны, где остались руины прежней цивилизации с её запрятанными тайнами. Ну, так вот. Вышвырнули Инэлию из богатой усадьбы. А была она гордостью своего отца, шедевр, настоянный на веках отбора. И вдруг шедевр упал в нижнюю грязь. Обысно люди из высших сословий становились как бы притравкой для местных низов. А она жила там прекрасно, ей всюду, как у вас говорится. «с милым рай в шалаше». И родила она пречудесного ребёнка, но пребывала в помрачении рассудка., Девочка же чудо, семечко неведомого мира проросло на чуждой почве и расцвёл бутон изысканный. Паук её выкрал, хотел сделать частью своего Рода. А я у него дитя выкрал, поскольку Инэлия мне принадлежала.