Читать книгу: «Мудрец сказал…», страница 2

– Он совершенно прав! – воскликнул председатель и вдруг зевнул.

Глядя на него, стали зевать и остальные.

– Может быть, откроем окно, господа? – спросил Мо Да-нянь, вставая.

Никто не ответил. Так и не дотянувшись рукой до окна, он неловко стряхнул с колен пепел и снова сел.

– Никому нет до тебя дела, Мо Да-нянь! – промолвил Чжоу Шао-лянь, с присущей ему поэтической наблюдательностью заметив, что Мо от духоты так раскраснелся, будто его нарумянили.

– Председатель! – взмолился Мо Да-нянь. – Я изнемогаю. Заранее присоединяюсь к вашему решению и отправляюсь спать, а вы тут совещайтесь на здоровье.

– Великий председатель, извини меня! Мои черные зрачки и белые белки больше не в силах противостоять натиску отяжелевших век! – нараспев произнес Чжоу Шао-лянь, следуя за Мо Да-нянем.

– До завтра! – едва успел бросить им Мудрец.

– Председатель! – недовольно воскликнул Оуян Тянь-фэн. – Не можем же мы просто так разойтись. Надо решить – будем мы бить или не будем…

– Конечно, будем! – твердо сказал Мудрец, обращаясь к Оуян Тянь-фэну и У Дуаню, поскольку в комнате никого больше не осталось. – Итак, на общем университетском собрании я могу сказать от имени всей «Небесной террасы», что мы решили бить?

– Да, другого выхода нет! – поддержал председателя Оуян Тянь-фэн.

Тем временем Мо Да-нянь с Чжоу Шао-лянем вышли во двор и увидели первый снег, стыдливо белеющий на земле. Чжоу Шао-лянь запрыгал от радости и завизжал своим тоненьким голоском:

– Эй, ребята, выходите полюбоваться первым снегом! Он такой белый!

Мудрец кубарем слетел с постели и ринулся во двор. За ним последовали У Дуань и Оуян Тянь-фэн, но Оуян был мерзляком и во двор не вышел, а юркнул в свою комнату – грациозно, как кошечка. Раскинув руки, юноши полной грудью вдыхали свежий, морозный воздух. Снежинки попадали Мудрецу в нос, таяли на пухлых губах, а он хохотал, приговаривая: «Ох как здорово!» Чжоу Шао-лянь, стоя на крыльце, силился срифмовать к случаю несколько стихотворных строк, но вспомнил лишь одну древнюю строчку и попытался выдать ее за свою собственную:

– Северный снег проник на юг…

– Варварский снег заморозил всех! – машинально продолжил Мудрец. – Правильно я говорю? Это, кажется, стихи Ду Фу?¹²

– Там не «варварский снег», а «варварские тучи». Снег ведь белый, значит, во второй строчке для разнообразия должно быть серое! – буркнул Чжоу Шао-лянь и, недовольный, вошел в дом.

– Старина У! – крикнул Мудрец, тут же забыв о Чжоу. – У тебя остались еще сигареты?

– Ну-ка, дай ему пинка! – крикнул У Дуаню Оуян, высунувшись из окна.

– Мне пинка? Смотри не сломай пальчики на своей белой ножке! – Мудрец возмутился было, но тут же захохотал. Вместе с ним рассмеялись остальные и сразу забыли все, о чем они только что рассуждали.

Глава третья

Небольшие часы иностранного образца пробили шесть, и Чжао Цзы-юэ мужественно открыл глаза. «Пора вставать, – подумал он. – Рано вставать полезно для здоровья. Неплохо бы к тому же прогуляться по парку: у старых кипарисов, наверное, отросли седые бороды, а красные стены надели белые воротнички. Есть чем полюбо- ваться!»

В комнате напротив скрипнула дверь. Мудрец, не вылезая из-под одеяла, крикнул:

– Старина Ли! Ты куда?

– Хочу пройтись по первому снегу, – ответил Ли Цзин-чунь.

– Подожди, вместе пойдем!

– Ладно, встретимся у входа в парк. А то снега совсем мало – растает, как только взойдет солнце.

– Но не у входа, а в маленькой беседке на берегу озера! – крикнул ему вдогонку Чжао Цзы-юэ.

Хлопнула входная дверь. Ли Цзин-чунь, видимо, ушел. Мудрецу еще больше захотелось погулять, и он решил подняться, сосчитав до трех:

– Раз, два… Погуляем… по снегу… – Перед его глазами поплыли белые круги, они все уменьшались и уменьшались. Сосны вдруг стали красными, снег – зеленым, беседка – серой…

Солнце, медленно поднимаясь, выглянуло из еще не рассеявшихся облаков, с крыш закапали звонкие капли. Вошел слуга Ли Шунь, чтобы затопить печурку, и прервал сладкий сон Мудреца.

– Который час, Ли Шунь?

– Девятый, господин.

– На дворе распогодилось? – Чжао Цзы-юэ не спешил высовываться из-под одеяла, где было так приятно и тепло, хотя и не очень хорошо пахло.

– Давно уже, господин! Солнце высоко…

– Ну вот, теперь придется гулять не по снегу, а по грязи! – огорченно пробормотал Мудрец. – Впрочем, сон тоже полезен для здоровья. Какой же нынче день? Четверг! Утром занятий нет, так что можно и подольше поспать.

– Горячие бататы! – раздался из окна оглушительный, словно удары гонга, голос Чуня Второго – в прошлом влиятельного человека, принадлежавшего к окаймленному синему знамени¹³, а теперь простого разносчика. Мудрец в отчаянии залез с головой под одеяло:

– У, мать твою, как будто обязательно надо орать! Сидел бы в такой холод дома и не мешал людям.

– Каштаны! С пылу с жару! – не унимался Чунь Второй, заполняя своим голосом всю комнату.

– Нет, не даст он мне уснуть! – разъярился Чжао Цзы-юэ. – Будь я проклят, если не вздую этого мерзавца!

Он вскочил, кое-как натянул штаны, накинул теплый халат и выбежал из дома.

– А, господин Чжао, мой бог богатства, – заулыбался Чунь Второй. – Окажите честь, отведайте каштанов, в самом деле отличные!

Его почтительный тон немного успокоил Мудреца. А Чунь продолжал:

– Подойдите поближе, господин, взгляните на бататы. Разве не чудо?

Мудрец милостиво кивнул и приблизился. Нежно-желтые бататы в котле, подернутые облачком серебристого пара, и в самом деле были очень аппетитны.

– Сколько стоит тот, что в самой серединке? – спросил Мудрец, облизнувшись и сглотнув слюну.

– Неужели я стану с вами торговаться! Любой берите, который на вас смотрит! – Речь Чуня была слаще самих бататов. Если бы уличные разносчики делились на просто торгующих и мастеров своего дела, Чунь, без сомнения, принадлежал бы к мастерам.

Не выдержав, Чжао Цзы-юэ довольно усмехнулся. Чунь понял Мудреца без слов, подхватил двумя ножами высочайше утвержденный батат, положил его на тарелочку и аккуратно разрезал на шесть ломтиков. Потом неторопливо, но делая вид, будто торопится, зачерпнул деревянной ложкой соус, полил все шесть ломтиков и почтительно, обеими руками, преподнес тарелочку Мудрецу. Тот, окончательно смягчившись, присел на корточки прямо у котла и начал есть. Напротив уселась дрожащая от вожделения черно-белая собачка. Сморщив нос и глотая слюну, она глядела на Мудреца во все глаза, надеясь, что ей достанутся объедки или хотя бы шелуха от батата.

– Смотри, снег выпал, а не холодно! – сказал Мудрец.

– И то правда, господин! – поддакнул Чунь Второй. – Помяните мое слово, раз снег выпал уже в октябре, следующий год будет урожайным. Даже бедняки смогут полакомиться белой лапшой!

– Но ведь снега выпало совсем мало.

– Да, маловато, господин, маловато. Пожалуй, и вершка не будет!

Мудрец искоса поглядел на разносчика, потом на батат, который был уже почти съеден, и вдруг плюнул:

– Тьфу! Ведь я же не прополоскал рот! Это негигиенично! Тьфу, тьфу!

– Что вы, господин! Батат лечит от всех болезней, стоит его съесть, и никаких полосканий не нужно! – всполошился Чунь, опасаясь, как бы из-за преступного нарушения правил гигиены он не лишился нескольких медяков.

– Чепуха! Так я тебе и поверил!

Чжао Цзы-юэ в сердцах швырнул тарелочку на землю. Чунь Второй и черно-белая собачка разом бросились к ней, но собачка вместо остатков батата получила лишь пинок. Мудрец пошел в дом, приказал Ли Шуню вынести торговцу гривенник и подумал: «А батат действительно был вкусным!»

* * *

Ли Цзин-чунь учился на философском факультете университета Прославленной справедливости. Из-за выпуклого лба и худого лица он выглядел тщедушным, но взгляд его глаз был живым и очень твердым. Невысокий, слегка сутуловатый, он почти никогда не расставался со своим простым синим халатом и темно-синей суконной курткой, которые еще больше делали его похожим на аскета. Одни обитатели «Небесной террасы» уважали его, другие относились к нему с завистью и даже с ненавистью, но он неизменно был мягок и вежлив со всеми.

– Что же ты не пришел в парк, старина Чжао? – спросил он, возвратившись с прогулки и заглядывая к Мудрецу.

– Заходи, дорогой Ли! Я сам себя ругаю: проспал все на свете! – сокрушенно говорил Чжао Цзы-юэ, зачем-то пожелавший изобразить страшное раскаяние.

– Ничего, в следующий раз сходим!

Ли Цзин-чунь вошел, придвинул стул к печурке и сел.

– Послушай, – не то иронически, не то заискивающе улыбнулся Мудрец, – почему ты вчера не пришел на собрание?

– А зачем? Я ведь всегда говорю только резкости. К тому же заранее было ясно, что вы решите бить преподавателей, а я никак не могу согласиться с этим!

– Правда? Ну ладно, тогда послушай, как я читаю по-английски, мне как раз нужно кое-что повторить. – Мудрец, сам не зная почему, робел перед Ли Цзин-чунем. Обычно он вообще не думал об учебе, но при Ли Цзин-чуне изображал из себя настоящего книжного червя. Взяв со стола учебник и солидно откашлявшись, Мудрец начал: – A boy, a peach… – Он снова откашлялся и задумчиво «перевел»: – Одна всеобщая любовь, один съеденный зад!¹⁴

Ли Цзин-чунь рассмеялся:

– Хватит, отложи книгу, я хочу поговорить с тобой.

– Ты сам советуешь мне отложить книгу?! – удивленно воскликнул Мудрец. – Хорошо, я готов. – Он бросил учебник на стол и взял сигарету. На сей раз он вспомнил о своей опасной клятве не курить, но ведь Ли, наверное, не знает о ней.

Ли Цзин-чунь помолчал, обдумывая то, что хотел сказать, и тихо спросил:

– Дорогой Чжао, в конце этого года тебе исполнится двадцать шесть?

– Совершенно верно!

Чжао Цзы-юэ потрогал верхнюю губу с едва пробивавшимися над ней волосками и с удовлетворением подумал о том, что он уже зрелый мужчина, настоящий герой с головой тигра.

– Ты старше меня на два года, – продолжал Ли Цзин-чунь.

– Да, я тебе в старшие братья гожусь! – захохотал Мудрец и указательным пальцем важно стряхнул пепел с сигареты, как бы подчеркивая, что если отцы вправе курить опиум, то старшие братья могут баловаться по крайней мере табаком, это не мешало бы записать в конституцию.

– А что старший брат собирается делать в будущем?

Ли Цзин-чунь встал и, опустив голову, заходил по комнате.

– Не знаю!

– И не должен знать? – взглянул на него Ли Цзин-чунь.

– Мм… Наверное, должен.

Мудрец почувствовал некоторую неловкость и заскреб в затылке мясистыми пальцами, похожими на бананы. Потом выбрал из этих пальцев один, все тот же указательный, и начал ковырять им в носу.

– Может, подумаешь и сейчас скажешь?

– Ну разве так сразу сообразишь! – ответил Мудрец, пытаясь тем не менее изобрести ответ на ходу.

– А хочешь, я за тебя соображу? – спокойно и в то же время участливо спросил Ли Цзин-чунь.

– Конечно, хочу!

Чжао Цзы-юэ бросил недокуренную сигарету, стараясь не встречаться с Ли взглядом. Ли Цзин-чунь снова сел у печки:

– Мы учимся вместе почти что два года, и если ты считаешь меня настоящим другом, то…

– Ли, дорогой! – воскликнул Мудрец со всей искренностью, на какую только был способен. – Скажу тебе прямо: если я не ценю тебя, то я просто собака… dog, – вдруг вспомнил он английское слово, которое должно было придать его заверениям особую убедительность.

– Тогда мне хотелось бы объяснить, как я к тебе отношусь, – сказал Ли Цзин-чунь. – Я человек не очень общительный, но, если кто-нибудь мне нравится, я охотно ему помогаю; не важно, богат он или беден, обладает способностями или нет. Ведь твои деньги фактически не твои, а твоего отца, а уж мне до них вообще нет никакого дела. Твое расточительство мне не по душе. И все же с тобой можно дружить, потому что у тебя доброе сердце…

Мудрец вдруг почувствовал, какое у него доброе сердце и как радостно оно колотится.

– …Учишься ты, откровенно говоря, из рук вон плохо, – продолжал Ли Цзин-чунь, – но ты не бездарен – иначе не смог бы написать «Введение в игру в кости» и так искусно распевать арии из пекинской музыкальной драмы. В общем, ты добр, не без способностей, и очень жаль, если ты и впредь будешь вести бессмысленное существование.

– Ли, ты проник мне в самую душу! – вскричал Мудрец. Он дрожал каждой клеточкой своего тела, пыхтел и сопел, как паровоз, поэтому и произнес такую необычную для него, чуть ли не революционную фразу.

– Кто же виноват в этом? – спросил Ли Цзин-чунь, пропустив мимо ушей крик души Мудреца.

– Пожалуй, я сам, – ответил Чжао Цзы-юэ. При этом он покраснел, потом побледнел, потом позеленел, как великолепная заморская ткань, отливающая то красным, то серебристым, то зеленым.

– Конечно, ты сам, – согласился Ли Цзин-чунь, – но не следует забывать о дурных влияниях и соблазнах. У тебя много друзей, а есть ли среди них настоящие? Есть ли хоть один, которому до конца можно верить и считать, что он тебе друг, а не враг?

– Есть, Оуян… – ответил Мудрец.

– Ладно, каков бы он ни был, главное сейчас – чтобы ты проникся решимостью творить добро и искоренять зло!

– Вот увидишь, старина Ли! Я всей своей жизнью отплачу тебе за то, что ты поверил в меня! – воскликнул Чжао Цзы-юэ, вдруг почувствовав себя совсем другим человеком, истинным Мудрецом, позабыв даже про свой нос, похожий на клюв коршуна, который нависал над свиным пятачком. Ведь если закрыть глаза и слушать не ушами, а сердцем, просто представить себе невозможно, чтобы свиной пятачок произносил все то, что он сейчас произнес.

– Прежде всего надо избавиться от дурного влияния, а уж потом искать себе настоящее дело, – говорил Ли Цзин-чунь, становясь все серьезней.

– Чем же, по-твоему, я смогу заняться? – спросил Чжао.

– Возможны три основных пути, – задумчиво ответил Ли Цзин-чунь, выставив вперед три пальца. – Первый – это целиком посвятить себя какой-нибудь науке. Для тебя это путь трудный, потому что ты не умеешь сосредоточиться. Второй путь… У твоих родителей есть земля?

– Есть больше десяти цинов!¹⁵ – ответил Чжао и покраснел, вспомнив вдруг, как несколько дней назад он сражался в кости с сыном начальника земельного управления.

– Тогда накупи книг по агротехнике и разные сельскохозяйственные орудия, вернись домой, учись и одновременно практикуйся. Этот путь самый простой, надежный и в то же время полезный для крестьян. Третий путь… – тут Ли Цзин-чунь помедлил, – самый опасный, самый опасный! Я имею в виду общественную деятельность. Вести ее без настоящих знаний очень рискованно. Когда знания есть, но нет работы, можно умереть с голоду, но это почетная смерть. А невежда, жаждущий благополучия, похож на крысу, которая не только ворует еду, но и разносит чуму! Чтобы не уподобиться крысе, человек должен владеть собой и стараться приобрести хоть какой-нибудь опыт, поскольку опыт, даже отрицательный, безусловно полезен. В общем, надо во что бы то ни стало идти вперед в поисках истины! Доброе дело, пусть самое незначительное, всегда останется добрым делом!

Ли Цзин-чунь поставил локти на колени, подпер руками щеки и устремил взгляд на печку, где плясали огоньки, похожие на языки шаловливых мальчишек. Мудрец, приоткрыв рот, тоже смотрел на огоньки, и ему казалось, будто они его дразнят, смеются над ним…

– Ладно! – сказал Ли Цзин-чунь, вставая. – Извини, если я был слишком резок с тобой, надеюсь, ты меня правильно понял?

– Разумеется! – ответил Мудрец.

– Ты все же намерен выступить против экзаменов?

– Я тут ни при чем, ведь это целое движение.

– Хорошо, больше я об этом говорить не собираюсь!

– Спасибо тебе, старина Ли! – сказал Чжао, выходя вслед за Ли Цзин-чунем, и вдруг тихонько попросил: – Вернись!

– Ты хочешь мне что-нибудь сказать?

– Вернись, ну, на одну минутку!

Ли Цзин-чунь вернулся. Чжао чувствовал, как глаза его наполняются слезами, и изо всех сил старался скрыть свою слабость.

– Я вот что хотел тебе сказать: ты очень похудел, надо беречь себя! – Мудрец растроганно заплакал. Он не плакал, когда каялся в своих грехах, когда благодарил Ли Цзин-чуня, но собственная заботливость и доброта так его растрогали, что он не выдержал и слезы хлынули из глаз. Они словно лились из самых сокровенных тайников его души, в них все смешалось воедино: и благодарность, и раскаяние, и стыд, и надежда. Обычно Мудрец любил смешить людей или пускать пыль в глаза, но в этих случаях действовали только губы и язык, душа молчала. Сегодня он впервые понял, что такое дружба, когда два сердца неукротимо тянутся друг к другу. И сердце Мудреца заговорило, прорвавшись через броню мышц; он не смог сдержать слез, но эти слезы принесли ему облегчение. Казалось, сердце Мудреца все двадцать с лишним лет было погребено в самом дальнем уголке его тела, насквозь проржавело, и вот сейчас, когда его оттуда извлекли, в нем снова забурлила кровь.

Но разговаривать с Ли Цзин-чунем в коридоре или во дворе Мудрец не решился, поэтому и попросил его вернуться в комнату. Пока еще Чжао не хватало смелости и он стыдился показывать свою искренность на людях.

– Если хочешь мне помочь, научил бы меня заниматься спортом, – сказал Ли Цзин-чунь и ушел.

* * *

Оуян Тянь-фэн и У Дуань вернулись из университета и, едва войдя в ворота пансиона, стали звать:

– Старина Чжао! Старина Чжао!

Оуян Тянь-фэн в три прыжка подскочил к двери, рванул ее – не открывается. Тогда он вернулся во двор, приник к оконному стеклу и увидел, что Мудрец неподвижно сидит, обхватив голову руками.

– Ты что, свихнулся, Чжао? Открой сейчас же! – заорал Оуян.

Чжао Цзы-юэ медленно встал, с понурым видом подошел к двери и откинул крючок. Друзья ворвались в комнату, У Дуань – с особым шумом, так как на нем были иностранные кожаные туфли, а не китайские тапочки с подошвой из прессованной материи.

– Ты что, в самом деле рехнулся? – спросил Оуян.

Тот ничего не ответил, потому что его сердце по-прежнему находилось как бы во рту, а язык – в сердце, и у него не было ни сил, ни желания разъединять их, чтобы говорить с кем-либо, по крайней мере с Оуяном, на лице которого застыла пленительная, словно нарисованная, улыбка. Оуян взял Мудреца за плечи и стал трясти, как трясет цветок пчела, стремясь высосать из него хоть капельку нектара и унести на своих мохнатых лапках немного пыльцы. Мудрец почувствовал, что должен подчиниться этой красивой пчеле, хоть он и не похож на цветок, а если и похож, то на самую простую астру. В общем, отмалчиваться было невозможно, и он промямлил:

– Прошу вас, не шумите, мне нездоровится… – Мудрец взглянул на розовощекого Оуяна и попытался улыбнуться, но губы его не послушались, и на лице застыла полуулыбка-полугримаса.

– Послушай, завтра мы играем с «торговцами», после обеда – тренировка, а ты, старый хитрец, главный нападающий, больного разыгрываешь! – кричал и ругался Оуян, но в его прекрасных устах любое слово казалось благозвучным.

– За футбол докторскую степень не получишь! – отрезал Мудрец, решив вдруг наказать нежные барабанные перепонки Оуяна, и его голос прозвучал не менее решительно, чем первый выстрел Синьхайской революции¹⁶.

– Нечего с ним разговаривать, давай лучше потащим его на обед! – воскликнул У Дуань. – Тут наверняка какая-то тайна…

У Дуань недаром носил прозвище Секрет, потому что во всех явлениях, кроме тайн природы и премудростей науки, которыми совершенно не интересовался, видел скрытую сторону, подлежащую просвечиванию рентгеновскими лучами. Когда ему попадался хромой рикша, он, садясь в коляску и вылезая из нее, как бы ненароком пинал эту подозрительную ногу, чтобы проверить, в самом ли деле она хромая. Зато после проверки прибавлял рикше несколько гривенников. Таким образом, он и не думал обижать бедняка, а просто стремился до конца его понять; лишние гривенники У Дуань считал естественной платой за эксперимент. Сейчас он взял шапку из искусственного соболя, нахлобучил ее Мудрецу на голову, вынул из ящика стола кошелек и сунул ему в карман. Он отлично знал, где лежит кошелек и даже сколько в нем денег, – иначе не оправдал бы своего прозвища.

– Никуда я не пойду, мне действительно нездоровится! – запротестовал Мудрец, не понимая, зачем им понадобилось тащить его куда-то, когда можно было поесть прямо в комнате.

– Пойдем, пойдем! – засмеялись У Дуань и Оуян, подхватили Чжао под руки и буквально понесли, как драконы – жемчужину¹⁷.

Едва они вышли на улицу, как к ним подлетели рикши:

– Господин Чжао, садитесь ко мне!..

– Нет, ко мне!

– Да вы не слушайте их, они хромые!

Взгромоздив сияющую жемчужину на одну из колясок, драконы рявкнули:

– Рынок «Восточное спокойствие»!

У Дуань, успевший удостовериться, что среди рикш нет хромых, сидел разочарованный.

Снег на улицах давно растаял; пешеходы, лошади и колеса смешали талую воду с землей и превратили ее в густое, липкое, блестящее месиво. Но рикши, демонстрируя ловкость ног (ведь бывает не только ловкость рук!), пробирались по этому месиву, балансируя, пританцовывая, разбрызгивая ногами грязь, и наконец добрались до «Восточного спокойствия».

– Вас ждать, господа? – спросили рикши.

– Вот еще выдумали! Вы хотите, чтобы мы вернулись домой грязные, как свиньи?! – отрезал У Дуань, опасаясь, как бы окружающие не поняли, что у него нет собственного, арендованного рикши – ведь это была его тайна!

– Куда же мы пойдем – в «Абрикосовые цветы» или «Сливу в золотой вазе»?

Это были харчевни, недавно открытые сучжоусцами – уроженцами города, славившегося своими красивыми женщинами.

– Все равно! – ответил Мудрец, с унылым видом протискиваясь сквозь толпу вслед за Оуян Тянь-фэном и У Дуанем. Все люди казались ему сейчас какими-то бездушными марионетками. В витринах мелькали флаконы парижских духов, пестрые резиновые игрушки, привезенные из Нью-Йорка. Кому все это нужно? Улыбающиеся красавицы, еще более ослепительные, чем манекены, алчно устремляли на витрины горящие, как алмазы, глаза. Одни, гордо вскинув голову, заходили в магазин, намереваясь удовлетворить свои агрессивные стремления; другие, щупая кошельки, украдкой глотали слезы и шептали:

– Ничего хорошего здесь нет…

«Разве это жизнь?» – думал Мудрец. Теперь ко всему, что он видел, мгновенно добавлялся вопросительный знак: «„Абрикосовые цветы“? „Слива в золотой вазе“? Я сам?»

– Пойдем в «Абрикосовые цветы», выпьем шаосинского желтого! – заявил У Дуань и подмигнул: – Тамошняя хозяйка – такая красотка!

Они поднялись на второй этаж и для начала заказали пачку сигарет. Мудрец закурил, морщины на его лбу разгладились, и он забыл, что к сигаретам тоже нужно добавлять философский вопросительный знак.

– Чжао, дорогой, открой нам свою тайну! – не выдержал У Дуань.

Оуян укоризненно взглянул на него, хотя его улыбающееся лицо тоже выражало любопытство, и спросил:

– Что будешь пить?

Мудрец откинул назад голову и выдохнул струйку дыма. Его намерение решать важнейшие проблемы человеческой жизни несколько ослабло, но он не собирался сразу от него отказываться, чтобы не прослыть легкомысленным.

Оуян Тянь-фэн едва заметно усмехнулся непонятно чем, даже не губами, и стал совещаться с У Дуанем насчет вина и закусок. Когда официант все принес и расставил на столе, Мудрец, сохраняя полное безразличие, немного закусил и стал изучать рекламу виноградного вина «Пять звезд», висящую на стене.

– Старина У, – предложил Оуян, – давай сыграем в фигуры!¹⁸

– Давай!

Мудрец, продолжавший изучать рекламу, надеялся, что его тоже пригласят и тогда он сможет отказаться, продемонстрировав тем самым свою твердость. Но его не пригласили.

– Ну вот, из трех раз ты проиграл всего один! – сказал У Дуань Оуяну, налил ему рюмку, а себе – две и повернулся к Мудрецу: – Ну, ты мастер отлынивать от выпивки.

Мудрец промолчал.

– Оставь его в покое, – вмешался Оуян. – Он явно нездоров. Раз уж он сказал, что не будет пить, значит, не будет. Видишь, он даже смотреть на вино не желает! Просто молодец!

Чжао почувствовал облегчение: Оуян Тянь-фэн умел подобрать ключик к его сердцу. Сообразительные люди не всегда стремятся радовать собеседника; порою они, напротив, разжигают его тоску или гнев и доводят их до высшей точки, после чего приходит неожиданное успокоение, слезы уступают место смеху. Так рассердившийся ребенок, не зная, на ком сорвать злость, горько плачет, а бабушка говорит ему: «Ну вот, поплакал, и полегчало!» Человеку, не привыкшему болеть, в критический момент полезно сказать, будто он выглядит гораздо лучше, и тогда лекарства начинают действовать с удесятеренной силой. Тому же, кто находит в болезнях удовольствие, надо порекомендовать еще какие-нибудь лекарства, пусть самые невероятные, и он обрадуется: ваше сочувствие и умение наслаждаться «красотой болезни» подействуют успокаивающе.