Читать книгу: «Ты слышишь меня?»

Пролог

Примечание для читателя: «— Все что написано вот так, в кавычках и курсивом — значит человек общается языком жестов».

Два трека перед главой — каждый под настроение главных героев.

Полный плейлист на Яндексе: https://music.yandex.ru/playlists/b9d7404f-c20d-01a4-a594-62d3229cef47?utm_source=web&utm_medium=copy_link

Приятного чтения!

Moonlight Sonata — Ludwig van Beethoven

Я — десятилетний мальчик в бархатном костюмчике, который кажется мне дико неудобным. Мне одновременно страшно и радостно.

За огромным чёрным роялем я кажусь себе крошечным, почти невидимым, но стоит пальцам лечь на клавиши — и я будто вырастаю. Я чувствую сдержанное внимание зала.

Кто-то покашливает. Где-то скрипит стул в передних рядах, а потом наступает глубокая тишина.

Сначала, подушечки пальцев ощущают лишь приятную прохладу клавиш, и в следующее мгновение я чувствую вибрацию.

Она рождается глубоко в недрах инструмента, проходит сквозь дерево корпуса, сквозь воздух и входит в мою душу. Я чувствую, как кровь начинает течь в такт мелодии.

Пальцы сами находят нужные ноты, скользят по ним плавно, как вода по гальке. Первый звук получается робким и словно серебряным, будто кто-то уронил в тишину стеклянную бусинку.

Следом мелодия меняется. Становится более полной, и начинается переплетение нот, образуя музыкальный узор, который я, казалось бы, уже давно забыл.

В мелодии есть грусть первого луча утреннего рассвета, который знает, что появится, теперь, только завтра, и в то же время — ликующая дерзость ветра, которому нечего терять.

Верхние ноты звенят, как капли дождя, упавшие в глубокий колодец и уходящие эхом в бесконечность пространства. А басы внизу гудят спокойно и мощно, как дышит царь зверей, согревающий своим телом землю.

Я закрываю глаза.

Внутри у меня разливается странное, давно забытое чувство целостности. Здесь, за этим роялем, мои руки знают и помнят всё. Мой мир цел и не распадается на мелкие осколки. Я чувствую, как по позвоночнику поднимается теплая волна дрожи, достигает затылка и рассыпается искрами из глаз. Моему восторгу нет предела.

Аккорд становится всё плотнее, пространство наполняется сияющими и красивыми звуками.

Кажется, еще мгновение — и я смогу раствориться в этой гармонии, стать частью этой идеальной атмосферы

И тут мелодия обрывается со звуком противного хруста, словно кто-то сломал позвоночник скрипке. Всё меркнет, и я вижу другую картину.

Я уже не на сцене. Я на заднем сиденье машины. В салоне пахнет цветами, что подарили мне после выступления.

Женщина оборачивается ко мне с переднего сиденья мутным силуэтом — я не понимаю что она говорит.

Мужчина ведёт машину — я вижу его затылок, его руки на руле.

Краем сознания я понимаю, что это мама и папа.

Я молча наблюдаю, как фары выхватывают из темноты разметку, дорожные знаки, мокрый после дождя асфальт. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу бокового окна и слипающимися от усталости глазами смотрю, как проплывают мимо огни вечернего города.

А потом режущая светом фар вспышка.

Какая-то машина несётся прямо на нас. Я помню, как у отца дёргается спина и как он пытается увести нас от удара.

Визг шин, женский вскрик. Я не успел ничего сообразить. Все происходит слишком быстро.

Машину заносит...

... и мир кувыркается с тошнотворным ощущением, словно реальность выворачивается наизнанку.

И все замерло.

Я теряю ориентацию в пространстве: там, где был пол, оказывается потолок, где был свет фар — тёмная бездна. Я мог бы упасть, но не могу понять, куда именно. Я чувствую, как мое тело скручено, чувствую, как что-то сильно давит на грудную клетку. Плечи вдавлены во что-то твёрдое, в шее болит от неестественного положения. Голова раскалывается надвое. В виске пульсирует острая боль. Она бьётся в такт моему сердцу, будто кто-то забивает гвоздь мне в череп.

Кровь приливает к глазам и голове.

В ушах стоит неестественная гулкая тишина, в которой гаснут последние обрывки сыгранной мелодии.

Все вокруг как-то неправильно. Металл погнут, стекла разбиты, какие-то разводы на том, что должно быть потолком. Предметы, которые я не успеваю разглядеть, выглядят чудовищно, неправильно, будто я вижу их сквозь мутную воду. У меня нет сил пошевелиться. Перед глазами все плывет.

И тут я замечаю, как что-то медленно капает. Кровь.

Она зловеще блестит в тусклом свете. Густые капли срываются и летят вниз.

Я смотрю на неё, и где-то на периферии сознания понимаю, что мои пальцы, которые ещё недавно творили прекрасную музыку, сейчас судорожно сжимают ремень, а внутри черепа нарастает холодный ужас.

Красота исчезла и остался только этот багровый, перевернутый мир, от которого пахнет железом, страхом и концом.

Тёмные силуэты родителей на передних сиденьях не шевелятся.

И тут, кто-то внезапно и грубо дёргает меня.

Я слышу звонкий детский крик и с ужасом, наконец-то, понимаю, что это кричу я сам.

Хруст стекла, боль, ещё один рывок — и меня тащат наружу, в холодный ночной воздух, пахнущий бензином и сырой землёй.

Вспышка. Оглушающий грохот.

Взрыв, ослепительное пламя за спиной и гробовая тишина.

Глава 1

тима ищет свет — новый день

Филипп

Я открыл глаза, резко сев на кровати и ловил ртом воздух, пытаясь успокоиться и подавить тошнотворные позывы. Футболка прилипала к телу от пота.

Я в секунду переключился на ощущения вокруг, смотря в одну точку на стене.

Каждый раз это помогало прийти в себя.

По стенам старого дома проходило далекое движение. Где-то на первом этаже, едва заметно, хлопнула дверь подъезда, и тут дом отозвался. Он был сравним с живым организмом, что передавал толчки по проводам и трубам на пятый этаж, в мою комнату, кровать, и отзываясь в кончиках пальцев.

Я чувствовал, как мир вибрировал вокруг. Дышал и жил своей жизнью. Я улыбнулся.

И тут я почувствовал, как кто-то, слишком шумный, проснулся.

Мой сосед Марк, и по совместительству лучший друг, никогда не передвигался по помещению как большинство людей. Он либо носился как угорелый, либо летал как полоумный, врезаясь в каждый второй угол. Пол под ним дрожал с такой интенсивностью, будто по квартире бегало небольшое стадо. Мы будто были созданы жить вместе — он слишком шумный, что хорошо для меня, но было бы катастрофой для слышащего человека.

Я почувствовал грохот, от которого моя дверь отозвалась низким гудением, как огромный барабан. Значит, Марк вышел из спальни на кухню.

Я упал обратно на кровать, чувствуя, как постепенно выравнивался пульс и смотрел в потолок. Белый, с небольшими трещинками и в полосках утреннего солнца. Пылинки танцевали в световых лучах свой хаотичный танец, а я позволял себе минуту просто лежать, наблюдая за этим балетом, подняв руку перед собой.

Судя по интенсивности ощущений, на кухне сейчас творился апокалипсис, и я улыбаюсь своим мыслям.

Марк — это единственный человек из знакомых, который способен устроить катастрофу в пустой комнате, просто войдя в нее.

Я снова сел на кровати, чувствуя, как матрас медленно возвращал первоначальную форму.

Натянув спортивки и переодев футболку, я вышел в пропитанный знакомыми запахами коридор — Марк уже открывал холодильник. Этот запах вчерашней еды плыл из кухни, смешиваясь с ароматом травяного чая из кружки соседа. Я шел босиком, чувствуя ступнями каждый стык ламината, почти каждую неровность, оставшуюся от прошлых жильцов и наших многочисленных перестановок.

Марк стоял посреди кулинарного хаоса в трусах и в одном носке, смотря на плиту с выражением лица, которое бывает у сапера, обезвреживающего мину. На плите стояла сковородка, извергающая масло во все стороны, и я буквально чувствовал, как брызги оседали на всём, что находится в радиусе поражения.

Рядом со сковородкой лежала гора продуктов: яйца, бекон, помидоры, сыр, зелень, полбатона белого хлеба, банка фасоли и йогурт.

Марк обернулся, увидел меня и расплылся в улыбке. Он освободил руки и показал:

«— Завтрак будет через пять минут. Садись».

Я подошел к кофемашине, по пути задевая взглядом разбросанные вещи. Джинсы Марка висели на спинке стула, рубашка скомкана на подоконнике, а второй носок, который, видимо, не был найден, висел на батарее.

Кофемашина ожила под моими пальцами, выпуская тонкую струю черного напитка, и я вобрал носом этот горький и насыщенный запах. Пар поднимался к лицу, оседая влагой на кончике носа.

Я сел за стол и наблюдал за другом. Он работал сразу на нескольких фронтах: левой рукой переворачивал бекон, потом положил лопатку и начал резать помидор прямо над сковородой, между щекой и плечом придерживая телефон за разговором, и одновременно пытался ногой закрыть дверцу холодильника, которую сам же и открыл совсем недавно. Я смотрел на это и чувствовал, как улыбка растягивает губы.

Марк заметил мой взгляд, бросил нож, положил телефон на столешницу и начал жестикулировать, не прекращая следить за сковородкой.

— Что ты лыбишься? — Спросили его губы. — Я, между прочим, тут стараюсь. Решил, что пятничный день надо начинать с нормальной еды, а не с твоей противной овсянки на воде.

Я поставил чашку на стол и ответил жестами:

«— Ты, видимо, решил устроить взрыв на кухне. Я просто жду приезда МЧС».

Марк показал мне средний палец, но продолжил улыбаться.

Я сделал глоток кофе и посмотрел в окно. Наш двор-колодец просыпался привычными признаками. В окне напротив милая женщина поливала цветы. На два этажа ниже выбивали ковёр — я видел ритмичные взмахи рук и представлял, как звуки этого хлопанья разносились по двору, отражались от стен, складываясь в гулкое эхо. Я ничего не слышал, но видел всё — в движениях, в ритме, в том, как потревоженные воробьи срывались с карниза и улетали прочь.

Марк поставил передо мной тарелку. На ней произведение абстрактного искусства, а проще говоря — заплывшие за края желтки яичницы, перемешанные с беконом и помидорами. Сыр расплавился неровными островками, зелень щедро рассыпана сверху, будто Марк пытался замаскировать последствия кулинарного бедствия. Но пахло так, что у меня свело скулы.

Я поднял глаза на Марка. Он стоял, уперев руки в бока, и выжидающе смотрел и показал:

«—Ну?»

Я показал большой палец и добавил:

«— Выглядит как после бомбежки. Но пахнет божественно».

Марк довольно кивнул. Он сел напротив, подхватил свою тарелку с огромной кружкой чая, в которой плавали два пакетика. Я видел, как коричневые ниточки свисали с края, как пар поднимался над кружкой, закручиваясь спиралями.

Мы ели. Точнее, ели мы оба, но сосед еще и говорил. Он всегда говорил во время еды. Помимо ураганных навыков, он обладал суперспособностью жевать и одновременно болтать не переставая. Я смотрел на его лицо, читая по губам и одновременно наслаждаясь яичницей.

— Короче, я вчера дописал ту статью, про которую тебе рассказывал. Про коррупцию в стройкомплексе. — От отпил чай из кружки, делая паузу. — Там такое, Фил! Такие схемы вскрылись, я офигел, когда разобрался. Мне главредактор сказал, что это может быть материал номера на первой полосе, представляешь? На первой! Я, конечно, всегда знал, что я гений, но чтобы такой

Я жевал и кивал в нужных местах. Я уже привык за восемь лет читать его речь по губам, когда он говорил быстро или перескакивал с темы на тему. И даже когда ел. Марк единственный, кто не пытался проговаривать речь и общаться со мной, как с больным. Он просто говорил. Как со всеми остальными.

— А эта идиотка, Евгения Малиновна. Из отдела рекламы, — продолжал Марк, смешно кривляя лицо, — опять написала вчера в полночь, что ей нужны правки. В полночь, Карл! Я ей кто, по твоему? Я написал, что сплю, а она взяла и обиделась. Представляешь? Человек работает в режиме 24/7 и думает, что все такие же психи-зомби.

Я проглотил кусок и показал жестами:

«— Ты ей ответил, тем самым давая понять что не спишь. Кто еще идиот?»

Я пожал плечами с невинным видом.

Марк посмотрел на мои руки, усмехнулся и показал в ответ:

«— Я писал статью. Это важней. А она хотела, чтобы я бросил гениальный текст ради ее дурацких правок. Как я мог тут промолчать?»

Мои плечи тряслись в беззвучном смехе.

«— И почему Малиновна?»

«— Потому что я так сказал. И потому что она закормила всю редакцию малиной. В ближайшие полгода я не хочу видеть ни одной ягоды в нашем доме!»

Мы сидели так ещё минут десять. Наш завтрак — это всегда его голос, которого я не слышал, и мои руки, которые говорили вместо меня.

Марк посмотрел на часы, округлил глаза и подскочил, едва не опрокинув стул.

— Блин, опаздываю! У меня же летучка в редакции в девять, а мне ещё через весь город пилить!

Он схватил со стула джинсы, быстро натягивая их и прыгая на одной ноге, и одновременно пытался засунуть телефон в карман и надеть второй носок. Рубашка полетела через голову. Пуговица запуталась в кудрявых каштановых волосах до плеч, Марк виртуозно выругался и наконец вырвался из оков ткани.

Я сидел и смотрел на это представление, не хуже мистера Бина и сделал глоток кофе. Марк обувался в кеды в прихожей, схватил рюкзак, потом забежал обратно на кухню и быстро показал жестами:

«— Сегодня буду поздно. Если что, пиши. И посуду оставь, я вечером помою. Честное слово».

Я показал:

«— Врешь».

Марк ухмыльнулся, подмигнул и исчез в коридоре. Через секунду хлопнула дверь ощутимым толчком и все затихло.

Я остался один.

Тишина.

Но для меня это слово ничего не значило. Для меня есть просто покой — состояние, когда мир переставал дрожать от чужого движения, когда вибрации становились ровными, глубокими и далекими, как дыхание спящего великана.

Я допил кофе, помыл свою и Марка посуду, потому что знал, что он «помоет вечером» только если я напомню раз двадцать, вытер стол, сложил разбросанные вещи на стул, чтобы не валялись где попало. Порядок надо соблюдать. Особенно если ты жил с человеком, который способен устроить торнадо из ничего. А может это определенный процесс хоть какого-то контроля в моей жизни.

Я залез в душ, и вода обнимала мое тело теплом. Я любил это чувство — когда струи бежали по лицу, по плечам, по спине, смывая остатки сна и покрывая мурашками пол тела. Пар застилал зеркало и прозрачные двери, капли собирались в ручейки и убегали в слив, унося с собой все лишнее. Я закрыл глаза и просто стоял под водой, чувствуя, как расслаблялись мышцы, как уходили все мысли, как тело становилось легким и пустым.

Из душа я вышел собранный с мыслями. В моей комнате всё на своих местах — книги на полке, одежда стопками в шкафу, ноутбук на столе и тетрадь, которую я не открывал уже пару недель.

Я выбрал широкие, темные джинсы, простую, белую футболку, сверху легкий худи оверсайз угольного цвета — в метро дуло, а я не люблю, когда холод касался шеи сзади.

Перед зеркалом задержался на минуту, разглядывая свое лицо. Зеленые глаза, черные корни волос. Я поправил вечно падающую светлую челку на лоб, которая едва скрывала старый шрам на лбу, переходящий на висок. Легкая небритость, серьга-кольцо в ухе.

Обычное лицо. Но девушки почему-то клеились как банные листы.

Марк говорил, дело во взгляде. Что я смотрел на людей как-то особенно — внимательно, глубоко, будто видел их насквозь. А я просто читал их эмоции и слова.

Чтобы понимать человека, я смотрел ему в лицо, в глаза, в рот. Надо было видеть каждое движение, каждый микро-мускул. Так я научился с детства, когда понял, что мир звуков для меня теперь закрыт, но мир лиц открылся под новым углом.

И это, честно говоря, гипер интересно. В большинстве случаев, люди говорили одно, а лица показывали совсем другое. Я видел эти расхождения каждый день.

Я мог с уверенностью доказать, что сериал «Теория Лжи» — не бред сумасшедшего.

Я взял телефон, проверил рабочий чат. Там, как всегда, уже кипела жизнь — кто-то просил помощи, кто-то кидал мемы, кто-то ругался на заказчика. Я пролистывал, запоминая важные моменты, и убрал телефон в карман.

Натягивая кеды и джинсовую куртку, я бросил на плечо рюкзак и вышел из квартиры, чувствуя, как замок защёлкнулся с мягким толчком, отдающим в ладонь.

Лифт пах чужими жизнями и каждый день эти запахи были абсолютно разные. Сегодня — это запах женских духами и утреннего кофе. Я прислонился к стене спиной и смотрел сквозь решетку. Четвертый, третий, второй

На улице светило раннее солнце и дул прохладный ветер, подхватывая мою челку. Апрель только начинался, но уже относительно тепло. Воздух весной всегда ощущался мной прозрачным, пахнущий уходящей зимой и приближающимся летом. Я любил это время, полное ощущений нового начала. Город просыпался тяжело, но потом набирал темп, и к девяти утра уже гудел, как растревоженный улей.

Я шел к метро, лавируя между прохожими, и смотрел на них, изучая жизни. Женщина с телефоном говорила быстро, раздражённо. Ее брови были сведены к переносице. Мужчина с псом тянул поводок, и между ними происходила безмолвная борьба, которую я видел в каждом движении.

А вот девушка в наушниках плыла как лань и улыбалась своим мыслям, не замечая никого, а я шел и думал: интересно, какую музыку она слушала? Какие голоса звучали в её голове?

Я слышал музыку очень давно. Это почти забытый звук, но я чувствовал её. Марк иногда ставил колонки на пол, а я ложился рядом, прижимаясь ухом к дереву, и чувствовал вибрацию. Так мы слушали его любимый рок или классику или, даже, оперу. У каждой музыки был свой ритм, своя глубина. Бас-гитара гулом гремела в груди, скрипка беспрерывно вибрировала на кончиках пальцев, разливаясь по телу, а фортепиано рассыпалось по позвоночнику разными тональностями и вызывала во мне особый трепет.

В метро, как всегда, я встал у двери спиной к стеклу.

Так я видел всех, кто входил и выходил, читал их лица, их разговоры и жизни. Напротив сидела компания студентов и галдела, размахивая руками. Я читал их разговор: кто-то рассказывал про вчерашнюю вечеринку, кто-то показывал что-то в телефоне, девушка с розовыми волосами спорила с парнем в очках.

Обычное утро, обычные люди. Совсем недавно я тоже был в похожей компании.

Я достал телефон и зашел в рабочий чат. Там уже прилетело сообщение от Дэна, нашего бэкендера:

«Фил, привет. Когда будешь на месте? Там по базе вопрос, посмотришь?»

Я напечатал:

«Через пол часа. Что за вопрос?» Дэн ответил скриншотом ошибки и парой строк объяснений. Я посмотрел, проанализировал и написал:

«Проверь индексы в таблице логов, скорее всего там перекос».

Дэн поставил лайк. Рабочий процесс не останавливался даже в метро.

Я вышел на своей станции и поднялся по эскалатору.

В офисе горели яркие лампы и круглые сутки стоял запах кофе. Я прошел через турникет, кивнул новому охраннику, он кивнул в ответ и я направился в сторону лифтов.

В лифте ехала женщина из бухгалтерии, она улыбалась и говорила что-то про погоду. Я показал большой палец и улыбаюсь. Она вышла на пятом, а я поехал дальше.

Восьмой этаж. Опен-спейс, мониторы и задумчивые лица. Я шел к своему столу в углу, у окна. Заметив, как машут коллеги, я кивал и махал в ответ. Я Сел, включил компьютер и посмотрел в окно, пока система загружается.

Город внизу жил своей жизнью. Машины ползли по набережной, встревая в пробки, люди бежали по переходам и дальше двигались в рассыпную, река блестела на горизонте, создавая блики. Я думал о том, как странно и в тоже время, невероятно устроен мир. Там, внизу, кипели страсти, звучали голоса, лилась музыка и смех, а я здесь, за стеклом, наблюдал за всем этим, как за немым фильмом и совсем не чувствовал грусти.

На экране загорелся рабочий стол, и я нырнул в код. Сегодня надо доделать интеграцию с банковским API, клиент нервный, сроки поджимают. Я любил срочную работу, заставляющую мозги работать быстрее, четче и без лишних мыслей. Только я и коды, только задачи и решения.

Через час ко мне подошел Дэн. Он сел на край стола и посмотрел на меня своими голубыми глазами, показывая на телефон. Я кивнул, открыв рабочий чат и увидел сообщение:

«Фил, я проверил индексы, ты был прав, перекос на 30 процентов. Перелил, теперь норм. Спасибо»

Я напечатал:

«Ок. Если что ещё — обращайся»

Дэн прочитал с моего телефона, улыбнулся, похлопал меня по плечу и ушел. Я возвратился к работе.

До обеда я успел дописать два блока, запустить тесты и получить три ошибки, которые надо править. Фиксировал их в трекере и пошел в столовую.

Я стоял в очереди из сотрудников бизнес-центра, разглядывая еду за стеклом, и вдруг почувствовал свербение в затылке.

Кто-то определенно смотрит на меня.

Я повернул голову и увидел девушку. Светлые волосы, карие глаза, веснушки на носу.

Новая тестировщица. Аня, кажется.

Она улыбнулась и подошла ближе. В руках у нее телефон и девушка что-то печатала. Через секунду мой телефон завибрировал. Я достал его и прочитал в рабочем чате:

«Привет! Мы вчера виделись, ты помог мне с багом. Я Аня. Ты Филипп, да?»

Я поднял глаза на неё. Она смотрела выжидающе, чуть склонив голову. Я напечатал ответ:

«Да. Привет. Баг починили?»

Аня прочитала, улыбнулась чуть ярче и снова начала печатать:

«Да, ребята помогли, спасибо. Ты тут всегда обедаешь? Может, подскажешь, что здесь нормальное, а что лучше не брать? Я первый раз в этой столовой, боюсь отравиться».

Я смотрел на неё, на её веснушки, на улыбку — приятная и добрая девушка, но что-то мне подсказывало, что она подошла не только про еду узнать. Я видел, как ее щеки покрывались едва заметным румянцем. Я напечатал:

«Гречка с котлетой безопасно. Рыбу не бери. Садись со мной, если хочешь».

Она прочитала, кивнула и показала большой палец.

Мы взяли еду и сели за столик. Аня говорила, а я читал по губам, потому что так быстрее, чем печатать каждую фразу. Она рассказывала, что переехала в Питер два месяца назад, что здесь никого не знала. Работа ей нравилась, но коллектив пока пугал. Я слушал и кивал.

Потом она заметила, как я смотрел на ее губы, и вдруг замерла. Она достала телефон и напечатала: «Прости, я немного забылась. Надеюсь ты всё понял что я сказала?»

Я кивнул.

Она улыбнулась и склонила голову как будто в реверансе, жестикулируя рукой — неумело и смешно:

— Спасибо за компанию.

Я улыбнулся и сложил колечко из большого и указательного пальца.

***

До вечера я погрузился с головой в работу. Исправлял ошибки, которые наловили тесты, писал новый код для интеграции, пару раз переписывался в чате с Дэном.

Аню я больше не видел. Наверное, сидела где-то в другом конце опен-спейса, но это даже к лучшему. Не хватало еще отвлекаться.

Ближе к вечеру, когда глаза уже начинали слезиться от монитора, а кофе в крови достигло критической концентрации, на столе завибрировал телефон. Сообщение от Марка.

Я взял смартфон, откинулся на спинку кресла и начал читать.

«Фил, привет! Ты еще на работе?»

Следом еще одно сообщение:

«Глупый вопрос, ты всегда на работе. Короче, экстренная ситуация! Помнишь, я утром рассказывал про статью о коррупции? Там такое дело: есть свидетель. Она работает в том самом стройкомплексе помощником юриста, у нее на руках документы, которые все подтверждают. Она согласилась поговорить, но сегодня ночью она улетает в отпуск на две недели. А я застрял на совещании, которое закончится, видимо, не скоро. У нас опять аврал и намечается сокращение штата. Я не могу вырваться никак. Фил, выручай! Встреться с ней вместо меня. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!»

Я вздохнул и напечатал ответ:

«Марк. Я же не журналист. Я айтишник. И, вообще-то, я глухой»

Через минуту прилетел ответ:

«Ты читаешь по губам лучше, чем я слышу своими ушами. Фил, ты справишься! Она классная девчонка, мы с ней списались, она знает, что приду не я, а мой друг с особенностями слуха. Она согласна, я ей все объяснил»

Я смотрел в потолок, размышляя. Офис ощущался ровным привычным гулом рабочего процесса.

Марк, конечно, не отстанет. Он умел быть убедительным. Особенно когда речь шла о его расследованиях.

«Почему именно я? Попроси какого-нибудь коллегу» — напечатал я, хотя уже знал ответ.

«Потому что ты единственный, кому я доверяю. Фил, ты мой камень, ты моя скала, ты мой бро. Ты не сольешь информацию, не напугаешь свидетеля и сделаешь все чётко. Пожалуйста, я тебя очень прошу. Это очень важно для меня. Если эта статья выстрелит, меня могут повысить до спецкора. Ты можешь себе это представить?»

Оооя то представлял

И представлял, как Марк будет потом ныть, если я откажусь.

А еще, я представлял его благодарный ужин. Марк умел готовить очень вкусно, хоть и устраивал армагеддон на кухне. Я усмехнулся своим мыслям.

«Ладно, подхалим. Где и когда?»

Марк прислал адрес кафе на Некрасова, время — через полтора часа, и следом прилетело еще одно сообщение:

«Я скину список вопросов в следующем сообщении. Ты просто покажи их ей и включи диктофон, хорошо? И потом скинь мне файл. Ты только запиши, а остальное я сам».

Я пролистал дальше и увидел длинный список. Вопросы про документы, схемы, фамилии и даты.

Марк подготовился основательно.

«Герда Мун? Серьезно? Такое имя бывает?»

«Бывает, я проверял. Она присылала паспорт для верификации. Папа из Норвегии, мама русская. Короче, норвежско-славянская смесь. Боевая девчонка. Ты ей понравишься, вы поладите».

«Я не должен ей нравиться. Я просто беру интервью».

«Ты всегда нравишься девушкам, Фил. Со своим рентгеновским взглядом. И вообще, одно другому не мешает».

Я закатил глаза. Марк в своем репертуаре.

«Я пошел, но с тебя ужин».

«Самый офигенный ужин, Фил! Честно-честно! Я куплю продукты и приготовлю лазанью, как ты любишь, с мясом и сыром. Много сыра!»

Я усмехнулся и убрал телефон в карман, выключил компьютер и собрал вещи. Дэн провожал меня удивленным взглядом. Еще бы, я обычно сидел до самого закрытия офиса, но сегодня планы поменялись.

Я вышел на улицу, и вечерний Питер ощущался запахом влажного асфальта, что бил в ноздри. Я набрал в легкие побольше воздуха и пошел к метро.

В вагоне я достал телефон и еще раз перечитал вопросы Марка. Они довольно конкретные:

«Когда вы впервые заметили несоответствия в документах?»;

«Кто из руководства, по вашему мнению, замешан в схеме?»;

«Есть ли у вас копии документов, которые могут подтвердить махинации?»

Я немного волновался, мысленно репетируя, как буду показывать их Герде.

Я вышел на Маяковской и пошел пешком. Некрасова — это красивые старые дома, узкие тротуары и дорогие машины у обочин, где ходили люди с деловым видом.

Кафе, которое указал Марк, оказалось маленьким заведением с большими окнами и вывеской на английском. Я зашел внутрь и огляделся.

В кафе было тепло и пахло корицей. За столиками сидели парочки и люди с ноутами и телефонами в руках. Я сканировал глазами зал и искал девушку, которая могла бы быть Гердой и, по всей видимости, нашел ее.

Глава 2

Филипп

Она сидела за дальним столиком у стены и смотрела в телефон. Темно-каштановые волосы были собраны в небрежный пучок, из которого выбивались светлые пряди.

Красиво.

На ее плечи был накинут вязаный кардиган фиолетового цвета, а перед ней стояла чашка с чем-то дымящимся. Она начала оглядываться, словно почувствовав мой пристальный взгляд и находит меня глазами. Девушка смотрела так, будто оценивала и подняла руку в приглашающем жесте.

Я подошел и сел напротив, рассматривая ее внимательные синие глаза и заметил как она чуть склонила голову и начала говорить:

— Ты же Филипп, верно? Марк сказал искать блондина в черной джинсовке и кедах. Надеюсь я не ошиблась и не пригласила за столик не того. — Я увидел, как она чуть закусила губу и свела брови, тщательно стараясь скрыть, что нервничала. — Я Герда.

Я кивнул и улыбнулся, чтобы немного разрядить обстановку. Достав телефон, открыл новую заметку и напечатал:

«Да, это я. Приятно познакомиться, Герда. Марк просил взять интервью. Он очень извиняется, что не смог прийти сам».

Я протянул ей телефон. Она прочитала и сдержанно кивнула, беря из моих рук телефон и печатая ответ:

«Ничего страшного. Работа есть работа. Я заказала тебе кофе, надеюсь, ты пьешь американо? Марк сказал, что вроде пьешь».

Я взял телефон и удивленно поднял брови.

Марк и об этом оповестил? Вот жук-сводник.

Я кивнул и показал большой палец. Герда показала в ответ два больших пальца и подозвала официантку жестом, показывая на пустое место передо мной. Та понимающе кивнула и ушла за барную стойку.

Мы сидели молча. Точнее, молчала она и мы смотрели друг на друга, а для меня это молчание как обычный диалог для других. Я слишком откровенно разглядывал ее и не мог, почему-то, остановиться. Это было выше моих сил. А она просто смотрела в глаза и ждала, когда я напишу следующее сообщение, казалось бы, нисколько не смущаясь. Удивительно.

«Ты готова начать? У меня есть список вопросов от Марка. Может, сфотографируешь на свой телефон? И можешь отвечать вслух — я прочитаю по губам и включу диктофон».

Она прочитала, потом кивнула, достав свой телефон, сфоткала и сказала вслух, четко артикулируя:

— Отличный план. Я, все-таки, буду говорить немного медленней, чтоб ты тоже все понял.

Я смотрел на ее полные губы и понимал, что это все же приятно — когда кто-то старался ради тебя. Обычно я читал речь, быструю, смазанную. А тут Герда говорила чуть четче, чем, должно быть, привыкла, но опять же, не как с больным, чему я был безумно рад.

Я включил диктофон на телефоне, положил его на стол экраном вверх.

Пройдя глазами по сфотографированным вопросам, она кивнула и начала говорить.

Я смотрел на ее лицо, на то, как двигались губы, как менялось выражение глаз, когда она рассказывала про документы, про странные переводы, и фамилии, которые мелькали в отчетах. Я почти забыл, что не обязан вникать — мне было интересно слушать ее глазами.

Потрясающая мимика и как будто сдержанная, но намерено. Занятно. — Подумал я и неосознанно запомнил каждое ее слово.

Мы прошли все вопросы, один за другим. Герда отвечала подробно, иногда жестикулировала, иногда закатывала глаза, когда речь заходила о начальстве. Я кивал, закрывая полуулыбку за ладонью и тыкал пальцем на следующий вопрос. Мне принесли кофе, но я забываю про него.

Когда вопросы заканчиваются, Герда откидывается на спинку стула и выдыхает. Я выключил диктофон и она тут же выхватывает мой телефон (хотя у нее в руках свой. Забавно) и печататает:

«Я все сказала. Надеюсь, Марку этого хватит. Документы я ему уже скинула на почту».

Я кивнул и напечатал ответ:

«Спасибо большое, Герда. Ты очень помогла. Марк будет прыгать от счастья».

Она прочитала и вдруг показала жестами — неумело, но старательно:

«— Ты хороший друг».

Я смотрел на ее красивые, тонкие пальчики с аккуратным маникюром и чувствовал, как в груди разливалось тепло. Потом напечатал в ответ:

«Спасибо. Откуда ты знаешь язык жестов?»

«Пока ждала тебя, кое-что подсмотрела в гугле».

Я сделал удивленное лицо.

Я видел, как она прятала улыбку за чашкой, хотя кофе уже выпит.

Почему она сдерживает свои эмоции? Это не похоже на стеснительность.

Мы сидели еще минут двадцать. Просто смотрели друг на друга и печатали всякую ерунду — про Питер, про то, что в Норвегии сейчас должно быть, прохладно (оказалось, что она летит в отпуск именно туда — повидать отца). Потом Герда смотрит на часы и округляет глаза.

Первая яркая эмоция. Красиво.

— Мне пора собираться, — говорит она вкрадчиво. — Самолёт не будет ждать.

Я киваю. Мы встаем, и у выхода из кафе она вдруг останавливается и смотрит на меня. Потом медленно говорит:

— Было приятно познакомиться, Филипп.

Как красиво дергается носик на последней букве моего имени. Загляденье.

Я печатаю ответ:

«Хорошего отпуска, Герда».

Наконец-то, она улыбается на прощание лучезарной улыбкой и исчезает в вечерней толпе. Я стою еще минуты три, смотря в сторону убежавшей девушки, а потом снова подношу телефон к лицу и вижу новое сообщение от Марка:

«Ну как?»

Я печатаю:

«Все сделал. Запись скину. И Марк...»

«Что?»

«Она красивая. С тебя две лазаньи».

«Ооо!»

Я улыбаюсь как идиот, толкая дверь кафе и иду в сторону Невы. Сам не знаю почему — просто ноги сами идут к воде, как всегда, когда нужно проветрить голову и разложить мысли по полочкам.

Апрельский мягкий вечер уже опустился на город. Фонари зажглись не везде, и тени прыгают под ногами, то удлиняясь, то исчезая позади меня. Я медленно иду, позволяя городу говорить со мной на том языке, который я понимаю лучше всяких слов.

Проспект Чернышевского гудит под ногами настойчивой и хаотичной вибрацией. Тысячи машин и ног. Тысячи жизней пульсируют на поверхности асфальта, и мое тело ловит это как антенна. Для других это просто дорога, но для меня — это живой организм.

Я сворачиваю на Воскресенскую набережную, и воздух меняется мгновенно. Я вдыхаю его, и легкие наполняются сразу всем: влагой от реки, сыростью старого камня, йодом и водорослями, хотя до моря далеко. А еще, чем-то неуловимым, что бывает только у воды — свободой, что ли. У нее свой глубокий и холодный запах, чуть сладковатый от гниющих барж и чуть горький от солярки, которую вечно льют в порту.

Я останавливаюсь у парапета и кладу ладони на гранит. Камень еще хранит едва уловимое тепло уходящего дня. Я провожу пальцами по поверхности, чувствуя шершавость, каждую трещинку и след времени, оставленный ветрами, дождями и солнцем.

Я закрываю глаза.

Но мир для меня не исчезает. Он становится иным. Таким, каким чувствую только я.

Я чувствую, как ветер касается лица. Не сплошным потоком, а отдельными прикосновениями. Вот он гладит щеку, залетая под воротник толстовки, и играет с волосами на затылке и лбу.

Я чувствовал город кожей. Иногда, едва различимой дрожью в подошвах, ощущался далекий гул метро под землей или мимо проезжающие машины.

Я открываю глаза и смотрю на медленную Неву, которая течет тяжело, как расплавленный металл. Вода черная, и в ней хорошо видны огни набережной и Литейного моста, и эти отражения дрожали и распадались на тысячу осколков, собираясь снова. Я замечал каждый блик и движение света. Для меня это не просто картинка — это моя жизнь. Такая, какой она стала.

Я смотрел на теплоход, который шел вверх по Неве и разрезал воду, создавая тяжелые волны.

Рядом со мной останавливается девушка. Она что-то говорит в телефон. Я вижу движения губ, жестикуляцию свободной руки. Она смеется, потом хмурится, потом снова смеется. Я не вникаю, о чем она говорит, но ее эмоции — открытое лицо, живые глаза и быстрые движения — говорят многое. Да, я не слышу ее голоса, но я вижу ее жизнь — прямо здесь, сейчас, в этом мгновении и думаю, что мир жизнь не обделила меня, а дала что-то большее.

Она уходит, и я снова остаюсь один с рекой и своими мыслями.

Я думаю о Герде. О ее синих глазах и о микро-морщинка в уголках глаз, когда она улыбнулась на прощание. О том, как она старательно артикулировала слова, как шевелились ее губы. Интересно, что она сейчас делает? Может, уже в аэропорту, пьет кофе и ждет своего рейса? Может, думает о чем-то своем. Может, вспоминает странного глухого парня, который смотрел на ее губы так внимательно, будто от этого зависела его жизнь.

А может, и не вспоминает. И это совершенно нормально. Какая нормальная девушка захочет возится с таким, как я?

Я снова смотрю на реку. Там, на другой стороне реки, зажигаются окна в домах. Тысячи окон, тысячи судеб. Кто-то ужинает, кто-то, может, ссорится или мирится, кто-то плачет или смеется. И я ничего из этого не слышу, но слишко ясно вижу — тепло лампочек в окнах, движения теней, задергивания штор. Вот тут свет погас, а там зажглось другое окно.

Для обычного человека город — это, как мне кажется, бесконечный шум. Но для меня он — книга, которую я читаю каждый день. Я читаю его по движениям улиц, по губам прохожих и вибрации мостов.

Я достал телефон и посмотрел на время. Десятый час. Марк, наверное, уже мечется по кухне в готовке обещанной лазаньи.

Я улыбнулся этой мысли и убрал телефон обратно.

Потом повернул боком к реке и медленно пошел вдоль набережной к Литейному мосту, перехожу на другую сторону реки, а дальше — к метро. Под ногами — гранитные плиты, каждая со своим рисунком, со своей историей. Я чувствую их холодную поверхность ступнями, даже сквозь тонкую подошву кед.

В метро спускаюсь медленно, считая ступени. В вагоне встаю у двери, лицом к салону, и смотрю на немногочисленных людей. Уставшие лица, закрытые глаза, кто-то читает, кто-то смотрит в телефон. Я вижу их всех. Я вижу их руки, их губы, их микродвижения. Парень напротив что-то шепчет девушке, прильнувшей к его плечу. Я читаю по губам: «Завтра все решится, не переживай». Она улыбается сквозь усталость.

Я отворачиваюсь к стеклу и смотрю на свое отражение. Обычное лицо. Обычный парень. Просто мир для этого парня звучит иначе.

***

Марк ставит передо мной тарелку с лазаньей, и от запаха у меня буквально подгибаются колени. Горячий сыр, томаты, специи. Показываю ему большой палец: гений.

Он довольно ухмыляется, садится напротив и подцепляет кусок вилкой. Я смотрю, как двигаются его губы, когда он жует и говорит одновременно:

— Ешь давай, а я пока кое-что покажу.

Я пробую лазанью и прикрываю глаза от удовольствия. Когда открываю, Марк уже тычет пальцем в ноутбук, который притащил с дивана.

— Смотри, — он разворачивает экран ко мне. — Пока ты там гулял, я решил покопаться. Чисто профессиональный интерес, смекаешь? — С загадочной улыбкой уверяет он.

Я смотрю на экран и не сразу понимаю, кого вижу, а потом до меня доходит, что это Герда. Волосы распущены, светлые пряди струятся вдоль лица, идеальный макияж, шелковая ткань молочного цвета на плечах. Она смотрит в объектив так, будто знает какой-то секрет, которого не знаю я.

Поднимаю бровь, смотрю на Марка.

— Ага, — кивает он. — Не просто модель, а одно из лиц люксовой косметики «Dior».

Он листает дальше. Герда с тюбиком тонального крема. Герда крупным планом и с темно-красными губами. Герда на развороте какого-то журнала, и там написано «Grazia Beauty».

— Видишь? — Марк тычет пальцем в экран. — Не какая-то там реклама в сети, а серьезный журнал. Наша новая знакомая, оказывается, звезда.

Качаю головой. Смотрю на эти фотографии и пытаюсь сопоставить их с той девушкой, которая сидела напротив меня в кафе. С небрежным пучком, из которого выбивались светлые пряди. С вязаным кардиганом, в который она куталась, хотя в зале было тепло. С неумелыми жестами, которые она подсмотрела в гугле, пока ждала меня.

«— Она не говорила об этом». — Показываю на пальцах.

— И как ты себе это представляешь? — Марк жует и одновременно четко проговаривает свою речь. — Представь: «Привет, я Герда, между прочим, меня в Топ-журнале моды публикуют, давай знакомиться?». Она, по всей видимости, без звездной болезни. А еще, судя по всему, не особо распространяется о своем «хобби». Я поэтому и копнул — интересно стало.

Киваю. Это правда. Она сидела напротив и не пыталась казаться кем-то другим. Ее мимика и жесты были слишком сдержанными.

«— Ну и как тебе?» — Марк откидывается на стуле и смотрит на меня с интересом.

«— Сюрприз, да? Офисный работник, документы, отчеты, а по выходным — лицо бренда. Или наоборот. Как думаешь, что у нее основное?»

Пожимаю плечами. Потом показываю жестами:

«— Не важно, в кафе она была совсем другой. И слишком сдержанной. А это — просто картинка». — Я показываю в сторону ноутбука, где на меня смотрит пронзительный взгляд синего океана.

Марк смотрит на мои руки, потом на мое лицо. У него на секунду пропадает обычная насмешливость.

— Оу, — говорит он, четко артикулируя. — Так ты уже... смотришь вглубь, да? Сразу суть видишь?

Чувствую, как уши начинают гореть. Отворачиваюсь к тарелке, делаю вид, что очень занят лазаньей.

— Ладно-ладно, — Марк поднимает руки, сдаваясь, но карие глаза — хитрые-прехитрые. — Молчу. Но если что — я только за. Герда — горячая штучка. И судя по интервью, у нее с головой порядок. А это — интригует.

Показываю ему средний палец, но без злости. По-дружески.

— А что? — он делает невинное лицо. — Я объективно. Ты сам сказал: «Она классная». А теперь выясняется, что она еще и фотогеничная до ужаса. Я теперь жалею, что сам интервью не взял.

«— Я такого не говорил» — Закатываю глаза и возвращаюсь к еде. Но краем глаза все еще вижу открытый ноутбук. Герда смотрит с экрана — идеальная, холодная, недосягаемая. И я снова вспоминаю, как она старательно выводила пальцами «Ты хороший друг» и как у нее смешно наморщился носик, когда она проверяла, правильно ли запомнила жест.

— Я и так все вижу. И кстати, — Марк жует, и я сосредотачиваюсь на его губах. — Я ей написал, что интервью супер, материал отличный. И спросил, долетела ли.

Смотрю на него выжидающе. Стараюсь, чтобы лицо было спокойным, но, кажется, получается плохо.

— И она ответила, — Марк тянет паузу, как истинный актер. — Говорит, все отлично. И передала привет...

Он замолкает, смотрит на меня с прищуром.

Пожимаю плечами, мол, и кому?

— Мне, — говорит Марк с пафосом. — Как официальному интервьюеру. — Я закатываю глаза.

— Но вообще-то она спросила, как там тот парень с телефоном, который так внимательно слушал. Это про тебя, если что.

Чувствую, как губы сами растягиваются в хитрой улыбке. Пытаюсь спрятать ее за стаканом с водой.

— Я ответил, — продолжает Марк, — Что парень с телефоном сейчас будет есть мою восхитительную лазанью и делать вид, что ему все равно. Но на самом деле ему очень даже не все равно. Надеюсь, я не ошибся?

Я молчу. Смотрю в тарелку, потом на свои руки, потом снова на Марка. Медленно жестикулирую:

«— Ты не ошибся. Мне не все равно. Но такой как я — не для нее».

Марк читает мои жесты, и его лицо меняется. Он становится серьезным — таким я вижу его редко.

— Слушай, — говорит он медленно, четко, чтобы я точно прочитал. — Ты сейчас за неё решил, что ей нужно, а что нет? А она, между прочим, сама спросила про тебя. Не про интервью, не про работу а про тебя.

Смотрю на него. Не знаю, что ответить.

— Она подсмотрела язык жестов по гуглу, пока ждала тебя, — продолжает Марк. — Для незнакомого парня, которого первый раз увидит. Спросила какой кофе ты любишь. Говорила медленно, специально для тебя. А теперь спрашивает про тебя.

Он крутит пальцем у виска. Я хмурюсь.

— Не знаю, может, я слишком наивный романтик, но это на что-то похоже.

Отворачиваюсь к окну. За стеклом — ночной город, огни, где-то там течет Нева, черная и тяжелая. Я думаю о её глазах. О том, как она улыбалась на прощание.

«— Когда она прилетает?»

Марк улыбается — довольно, широко, как кот, который добрался до сметаны.

— В субботу, через две недели, — говорит он. — А что? Идеи есть?

Допиваю воду, встаю, начинаю собирать тарелки. Марк смотрит на меня, и я вижу, как шевелятся его губы — он бормочет что-то себе под нос, достаточно четко, чтобы я понял:

— Ооо! Я пойду, пожалуй, попкорн куплю, интересно, чем этот сериал закончится?

Делаю вид, что не заметил, но прятать улыбку уже нет никакого смысла.

Глава 3

Герда

Сидя в такси, я открываю гугл на телефоне и набираю в поиске: «язык жестов, как будет «спасибо»?». Смотрю короткое видео, повторяю движение: рука к губам, вниз, вбок. Потом закрываю вкладку, краснея, словно меня застукали за чем-то неприличным.

Следующие пятнадцать минут пытаюсь убедить себя, что это просто вежливость. Мало ли, вдруг в Норвегии я встречу глухих людей (ага, конечно). Вдруг мне понадобится сказать «извините» или «где здесь туалет». Чушь. Я еду в горы, а не на конгресс сурдопереводчиков.

Но палец уже снова набирает новый запрос: «как на жестовом языке будет «гора»?»

Вздыхаю и бросаю телефон в сумку. Хватит.

После встречи с Филиппом, я приехала домой на Васильевский, схватила заранее собранный чемодан, проверила, на месте ли паспорт, и вызвала такси до Пулково.

В голове все еще крутится кафе на набережной, его внимательный взгляд, то, как он смотрел на мои губы, когда я говорила.

Той встречи не должно было случиться. Марк, журналист, позвонил за день до этого и взмолился: «Герда Мун, это Марк Лютеров. Я собираю материал по делу о коррупции в компании, в которой Вы работаете. Вы можете выступить как свидетель?». Я согласилась — работала я там недолго и особо ни с кем не подружилась. Да и начальник был полным козлом, который каждый божий день заставлял думать о смене работы. Вот и повод нашелся. Почему я там работала? Отличный вопрос.

Хорошо платили и не задавали лишних вопросов.

За полтора часа до назначенной встречи, Марк написал, извинился за то, что не сможет прийти, но вместо него придет его глухой лучший друг, Филипп Орловский. Я думала, что встреча будет супер скучной (с ним не поговоришь же нормально), и придет какой-нибудь забитый ботаник (стереотипы — хуже болезни).

А пришел он. Нет, он буквально приплыл. Знаете, есть такое выражение в актерстве — «чары присутствия» (это я подсмотрела у одного актера в соцсети). Вообще, по классике, этими чарами пользуются короли, боги или лидеры. Они почти ничего не делают, но пространство принадлежит им, так сказать, на автомате.

А есть те, которые, не имеют какого-то высокого статуса в обществе, но создают впечатления силы и власти. Филипп как раз из тех людей. Вопрос лишь один — играет или всегда такой?

Я сидела за дальним столиком у стены, просматривая результаты поиска в гугле, когда дверь кафе открылась. Вошел высокий, под метр девяносто блондин. Весь в черном — в модной джинсовке и слегка потертых кедах и широких джинсах. Он остановился на пороге, оглядывая зал. И когда его взгляд наткнулся на меня, я на секунду забыла, как дышать. Он смотрел не так, как смотрят обычно. Не оценивающе, не скользко. Он смотрел так, будто видел меня целиком — сразу всю.

А потом он подошел, сел напротив и я разглядела его светло-зеленые глаза и побелевший шрам на лбу, спускающийся на висок. Он достал телефон. И последующий час-полтора мы говорили — через экран, через привычные жесты, через взгляды. И это было... странно. Не так, как обычно. Я вела себя сдержанно, как привыкла, как умела лучше всего, но в конце дала слабину и это меня удивило.

Возвращаясь к моим сборам, машина приехала через пятнадцать минут. Я села на заднее сиденье и смотрела в окно на ночной Петербург, на освещенные мосты, на пустые набережные.

Мы заезжаем на ЗСД и мчим над Корабельным фарватером и далее — территория Пулково-3 — отдельный терминал для бизнес-авиации. Здесь все иначе: нет очередей, нет толп, нет этой привычной аэропортной суматохи. Отдельный вход, персональная встреча.

Я всегда чувствую себя неловко в таких ситуациях. Всю сознательную жизнь я зарабатывала сама: съемная квартира на Новосмоленской набережной, метро, съемки. Я сама плачу за свою жизнь и горжусь этим. Но до Норвегии с пересадками лететь долго, а отец настоял. Сказал: «Герда, это просто самолет. Не начинай. И потом, так быстрее — без пересадок долетишь за пару часов. Не лишай старика лишних часов с дочкой».

Я сдалась. Но буду честной, побыть принцессой — приятно.

Маленький бизнес-джет с эмблемой финансовой компании отца, ждет на летном поле. Стюардесса приносит кофе и сэндвичи, улыбается слишком приторно — хоть что-то привычное. Я сижу в мягком кожаном кресле, смотрю в иллюминатор на взлетную полосу и понимаю, что не могу выкинуть из головы его лицо.

Самолёт взлетает, Петербург остается где-то далеко внизу.

Всю дорогу до Норвегии я пытаюсь читать новый роман с нотами детектива, но строчки расплываются. Мысли сами возвращаются к отцу, к маме, к тому, как я оказалась здесь, в этом кресле, в этом самолете.

Мамы не стало, когда мне было шестнадцать. Ей было всего сорок пять, когда врачи сказали, что время пошло на месяцы. Полгода больниц, химий, попыток зацепиться за жизнь, а потом — пустота.

Я переехала в съемную квартиру, как только стала совершеннолетней. Я подрабатывала в кафе, параллельно учась в Петербургском университете на факультете иностранных языков. За часть обучения платила я, за вторую — папа (мои попытки отнекиваться тогда заканчивались провалом. Это сейчас я могу настоять на своем). Он держался как мог. Папа жил один в нашей старой квартире, пытался работать, пытался дышать. Мы поддерживали друг друга как могли. А потом он встретил Ингрид. Она приезжала в Петербург в командировку, он переводил ей встречу с партнерами (она знала русский, но поверхностно). Через год они поженились, и он переехал в Норвегию.

Это было два года назад. С тех пор мы виделись только по видеосвязи.

Он предлагал мне поехать с ним. Уговаривал. Даже особняк присматривал такой, чтобы и мне место было. Я не смогла. Тогда это чувствовалось как предательство. Уехать из города, где мама водила меня в Эрмитаж, где мы гуляли по набережной, где каждая скамейка в Летнем саду помнила её улыбку. Бросить всё это — значило бросить её. Пусть даже её уже нет.

К тому же я люблю Петербург. Люблю этот серый свет, разводные мосты, крыши, императорскую архитектуру. Люблю свою маленькую квартирку-студию на Васильевском. Иногда люблю свою работу помощника юриста (видимо уже бывшую), обожаю съемки в Dior. Сейчас уже поздно переезжать к папе под крылышко.

Отец встретил меня прямо у трапа. Норвежское, очень раннее утро ощущалось холодным ветром и запахом моря. Он ждал на летном поле, ветер трепал его седые волосы, и на секунду я увидела в нём того мужчину, который строил самодельные шатры из одеял и стульев в нашей питерской квартире. Он обнял меня крепко, но как-то неуклюже, будто я все еще хрупкая ваза.

— Герда, ты похудела, — это его коронное приветствие.

— Я в порядке, пап. Как ты?

Он рассмеялся:

— Все отлично. Я так соскучился! Поехали, Ингрид завтрак приготовила.

Дорога от аэропорта заняла около трех часов. Мы ехали на юго-запад, туда, где расположен Хардангер-фьорд — один из самых известных фьордов Норвегии. Я смотрела в окно и не могла оторваться. Дорога вилась вдоль воды, ныряла в тоннели, пробитые прямо в скалах, и каждый раз, когда машина выныривала наружу, открывались такие виды, что перехватывало дыхание и бежали мурашки.

Вода здесь была иного цвета, чем в Петербурге. Не черная, не серая — зелено-голубая, ледниковая. Вдоль берегов росли фруктовые сады — Ингрид потом расскажет, что весной, когда цветут яблони, сюда съезжаются туристы со всего мира. А над всем этим поднимались горы — огромные, древние, с шапками снега на вершинах, хотя внизу зеленела трава.

— Это Хардангер, — сказал отец, когда мы въехали на длинный мост. — Здесь мы живем. Второй по длине фьорд в Норвегии, между прочим.

Я смотрела на воду, на горы, на маленькие домики, разбросанные по склонам, и не могла поверить, что такая красота существует на самом деле.

Их дом оказался норвежским особняком, поделенным на два дома — двухэтажные строения с просторными террасами словно парят над водой, гармонично вписываясь в пейзаж. Сочные оттенки фасадов контрастируют с изумрудной зеленью склонов и голубизной воды. Снаружи особняк выглядел как вырезанный из скандинавской сказки дом.

Внутри всё оказалось совсем иначе.

Ингрид встретила нас в дверях — высокая, худая, рыжеволосая, с громким смехом и теплыми объятиями. Она тащила меня внутрь, показывала комнаты, а я рассматривала интерьер и удивлялась тому, насколько видеосвязь не передает всего. Стены внутри были светлыми, почти белыми, с огромными панорамными окнами, которые выходили прямо на фьорд. Современная мебель — прямые линии, никакой вычурности. На полу — подогрев, везде продуманный свет, на кухне — техника, которой я даже пользоваться не умею. И при этом в углах стояли старые сундуки, на стенах висели потрепанные карты, а на каминной полке — фотографии в потертых рамках.

Старина и современность здесь не спорили, а дополняли друг друга. Как будто дом помнил свою историю, но не собирался в ней застревать.

— Твоя комната наверху, — Ингрид повела меня по скрипучей лестнице. — Вид оттуда, скажу тебе, лучший во всем доме. Я завидую.

Она не преувеличивала. Комната оказалась небольшой, но с огромным окном во всю стену. За окном — фьорд. Спокойный, зеленовато-голубой, с редкими барашками волн. Где-то на горизонте темнели горы, а надо всем этим нависало небо — такое низкое, что казалось, до него можно дотронуться рукой.

Я стояла у окна и не могла отвести взгляд.

— Нравится? — спросила Ингрид из-за спины.

— Я такого никогда не видела, — честно ответила я по-норвежски, запинаясь.

— Это только начало, — улыбнулась она. — Завтра поедем на водопад Вёрингсфоссен, там вода падает с высоты почти двести метров. А послезавтра, если захочешь, Нанна или Эрик отвезут тебя на ледник Фолгефонна. Там воздух... ты таким воздухом не дышала никогда.

Я ей охотно поверила и, конечно же, она оказалась права.

Следующая неделя прошла в режиме абсолютного, пронзительного, норвежского счастья.

Мы ездили на водопад, и я стояла под холодными брызгами, задрав голову вверх. Я пыталась разглядеть, где кончается вода и начинается небо. Мы ходили в походы к леднику, где воздух был такой чистый и холодный, что кружилась голова, а лёд отливал нереальным голубым цветом. Мы сидели с удочками на берегу фьорда, и сын Ингрид, Эрик (мой ровесник), учил меня различать форель и лосося. Мы забирались на смотровые площадки, откуда открывался вид сразу на несколько фьордов, и я просто смотрела — часами, не в силах насмотреться.

Нанна, двадцатичетырехлетняя дочь Ингрид и по совместительству сестра-близнец Эрика, высокая и темноволосая девушка (они с братом очень похожи, только у Нанны глаза — голубые, а у Эрика — карие. Это называется «Разнояйцевые близнецы») , оказалась отличным гидом. Она знала здесь каждый камень, каждую тропинку. Нанна рассказывала про викингов, которые когда-то жили в этих фьордах, про то, как саамы перегоняли оленей через перевалы, про то, почему вода в ледниках такая голубая. Она показывала мне съедобные грибы и ягоды, учила отличать чернику от вороники, объясняла, почему нельзя срывать мох — он растет сто лет.

Ингрид познакомила меня с местной кухней. Я пробовала настоящего норвежского лосося — копченого, соленого, маринованного. Я ела оленину с брусничным соусом и удивлялась необычному вкусу.

Я училась печь лефсе — картофельные лепешки-блины, которые Ингрид сворачивала с маслом и корицей, и варить кашу из морошки, которую здесь называют «золотом севера».

Мы ездили на другой берег фьорда, в маленькие деревушки, где дома стоят прямо на воде на сваях, а вместо заборов — сушилки для рыбы. Мы заходили в старые деревянные церкви, которым по триста лет, и я вдыхала запах старого дерева и воска.

И каждый день я выходила на крыльцо и просто дышала. Воздух здесь был невероятный — прозрачный, хрустальный, с легкой горчинкой от сосен и солёным привкусом от фьорда, что придавало ему насыщенности. В Петербурге иногда я забываю, что значит дышать полной грудью.

Иногда, вечером, когда дом затихал, а в окно лился холодный северный свет, я ловила себя на том, что снова думаю о нём. О Филиппе.

О его взгляде. О том, как он искренне удивился, когда я показала ему «спасибо» на языке жестов — подсмотренное в гугле, неумелое, но от души. О том, как он напечатал в телефоне: «Откуда ты знаешь язык жестов?» — и я попыталась скрыть улыбку, но кажется, безуспешно.

Интересно, где он сейчас? Может, сидит в том же кафе, пьет свой американо? Может, думает о чём-то своем? Может, вспоминает девушку с синими глазами и гнездом на голове?

А может, и не вспоминает.

Позже, в тепле под одеялом, когда где-то внизу тихо переговариваются Ингрид и отец, а где-то далеко плещется фьорд, я позволяю себе думать о нем. Только чуть-чуть. Совсем немного.

Его руки были… красивыми. По-мужски. С длинными и ловкими пальцами с толстым, серебряным кольцом на большом пальце. Когда он «всматривался» в мою речь, он просто положил руки на кружку с кофе, и его пальцы лежали на керамике так красиво, что я засмотрелась. А потом он написал что-то в телефоне, и я увидела, как двигаются эти пальцы — плавно, точно, будто они живут своей жизнью.

Глухота… я думала об этом, тогда, перед встречей. Я испугалась. Не его, а себя. Своей неловкости. Но её не было.

Он живет в мире, где нет звуков моей любимой музыки, шума фьорда или треска поленьев в костре. И мне становится грустно. Но потом я вспоминаю его взгляд. И грусть проходит.

Этот взгляд я тоже часто прокручиваю в голове.

Я привыкла, что на меня смотрят. В Петербурге парни провожают глазами так, будто я мороженое, которое вот-вот растает, и надо успеть откусить кусок. Девушки же смотрят с холодным восхищением и капелькой зависти — мол, «повезло же с фактурой». Я к своей внешности отношусь спокойно — цвет волос, точеность фигуры или длина ресниц. Я выработала некий иммунитет на таких персонажей, которым моя внешность не давала покоя. Парней я тотчас же отшивала, а на завистливых курочек не обращала внимание (на сколько это было возможно). Конфликты пыталась обходить стороной, но отстоять своё могла, так сказать, плавно, чтоб человек вообще не понял что его только что обосрали. В бьюти-индустрии по другому никак, увы. А я метила попасть намного выше, чем просто фотографии в онлайн-глянце.

Возвращаясь к Филиппу — он смотрел совсем иначе, чем я привыкла.

Он не раздевал меня глазами. Он не оценивал. Его внимание не было привычно напускным, для публики. Он рассматривал так, будто я была книгой на незнакомом языке, которую ему ужасно захотелось прочесть. Он смотрел внимательно, глубоко. Иногда, когда я говорила, его взгляд опускался на мои губы, и это не было чем-то пошлым. Это было необходимо. Он «слушал» меня. Но все равно, от этого взгляда бегали стаи мурашек. Я чувствовала себя единственным человеком в комнате, хотя кафе было забито в вечер пятницы.

А может, я всё выдумала? Может, он на всех так смотрит? Я же не знаю, как ведут себя глухие люди в обычной жизни — никогда не доводилось встречать. Скорей всего он со всеми так — смотрит в глаза и на губы, потому что иначе он не поймет собеседника. Вдруг для него это механика, а я уже романизирую на пустом месте?

Я злюсь на себя.

— Хватит, — шепчу я сама себе. — Я скоро уеду обратно в Петербург и, скорей всего, мы больше никогда не встретимся.

Но сердце стучит глухо и часто, и перед глазами снова эти пальцы, сжимающие кружку с кофе и зеленые глаза.

***

Я просыпаюсь помятой от ночных размышлений.

— Чёрт бы тебя побрал встретиться мне перед отпуском, где я планировала отдохнуть с лихвой от сумасшедшей жизни, — рычу я в подушку, молотя кулаками матрас.

Я спускаюсь на кухню. Ингрид уже колдует у плиты, папа читает новости на планшете, а Нанна и Эрик о чем-то спорят вполголоса на норвежском. Я слушаю их краем уха, наливаю себе кофе и понимаю всё, что говорят в этом доме.

Странное чувство — понимать чужой язык как родной. Папа учил меня норвежскому с детства. Сначала просто отдельные слова, потом сказки, потом мы смотрели мультики на норвежском и обсуждали их. В школе я учила английский и немецкий, как все, а дома у нас был свой, тайный язык — папин. Мама не возражала, наоборот — подшучивала, что скоро мы начнем обсуждать её при ней, а она даже не поймет.

Теперь я сижу на кухне в Норвегии, пью кофе и понимаю, что Нанна утверждает, будто Эрик вчера уснул в девять вечера, как пенсионер, а Эрик защищается и говорит, что просто очень устал после похода на ледник. Я улыбаюсь в чашку.

Как ни странно, в этом доме русский понимают тоже все, но, когда доходит дело до разговора, что я, что они — перескакиваем с языка на язык, поэтому общение у нас получается на двух языках одновременно.

— Герда, — папа откладывает планшет, — Поступило предложение. Насколько я помню из наших созвонов, ты хотела посмотреть настоящие норвежские горы. Те, куда туристы обычно не ходят.

Я киваю, насторожившись.

— Нанна и Эрик собираются в небольшой поход на пару дней. В горы, к хижине, которая принадлежала ещё деду Ингрид. Места там дикие, красивые. Хочешь с ними?

Я смотрю на этих двоих. Нанна улыбается во все тридцать два зуба, Эрик улыбается и отводит взгляд.

Мне показалось, или у него уши покраснели?

— Если вы не против, — осторожно говорю я на норвежском.

— Нет, конечно, — Нанна пинает брата по ноге под столом. — Эрик у нас ответственный, будет за тобой присматривать, как за хрустальной.

Эрик закатывает глаза на сестру, но молчит.

Через два часа мы грузим рюкзаки в старенький «Ленд Ровер» Эрика. Дорога петляет вдоль фьорда, потом резко уходит вверх, в горы — серпантин, от которого у меня захватывает дух. С одной стороны — скала, с другой — обрыв, и где-то далеко внизу блестит вода.

— Не боишься? — спрашивает Нанна с переднего сиденья.

— Еще чего, — отвечаю я.

Эрик усмехается. Я ловлю его взгляд в зеркале заднего вида и думаю о том, какие у него красивые глаза. Карие, тёплые, с золотыми крапинками. И правда очень похож на мать, только в мужском варианте и не рыжий.

Машина остаётся на небольшой парковке у подножия. Дальше — пешком. Тропа идёт вверх, петляет между валунами, ныряет в карликовые берёзки, выныривает на открытые пространства, откуда видно всё сразу — фьорд, горы, небо.

Нанна идёт первая, насвистывает какой-то мотив, прыгает с камня на камень, как горный кролик. Эрик держится рядом со мной, показывает, куда ставить ногу, где скользко, где лучше придерживаться за выступ.

— Ты не обязан со мной нянчиться, — говорю я ему через час ходьбы. — Я не упаду.

— Знаю, — он улыбается. — Просто мне нравится помогать тебе.

Я улыбаюсь ему и мы двигаемся дальше.

К вечеру мы добираемся до хижины. Она стоит на небольшом плато, прямо у подножия скалы, с которой срывается тонкая нитка водопада. Хижина старая, бревенчатая, с почерневшими от времени стенами и травой на крыше. Внутри — две комнаты, печка-буржуйка, две двухъярусные кровати, застеленные оленьими шкурами.

— Кайф, — выдыхаю я, стоя у входа.

— Подожди до заката, — говорит Нанна, разгружая рюкзак. — Будет настоящий кайф под походную еду.

Они растапливают печь, пока я сижу на крыльце и смотрю, как солнце медленно сползает к горизонту, окрашивая снежные шапки в розовый. Потом мы ужинаем — здесь, в горах, походная еда кажется невероятно вкусной.

Когда темнеет окончательно, Нанна идет спать, а Эрик остаётся со мной у костра, который мы развели перед хижиной. Сидим молча, слушаем треск дров и далекий шум водопада.

— Знаешь, — говорит вдруг Эрик, — я рад, что ты приехала.

— Я тоже.

— Мама так переживала, понравится ли тебе здесь. Говорила, что ты городская, что тебе может быть скучно.

— Скучно? — я смеюсь. — Может показаться, что это так, но, когда тебя окружает такая дикая красота, хочется никогда не останавливаться и идти — по полям, по горам, под водопадами, над ними. Была бы моя воля — всю Норвегию бы прошла вдоль и поперек.

Он улыбается в темноте.

— Приезжай почаще — может и пройдешь. — Мы молчим какое-то время.

— Ты не такая, как я думал.

— А какая ты думал? — с интересом наклоняю к нему голову.

— Не знаю. Избалованная городом. — Я пожимаю плечами.

— С шестнадцати лет я привыкала жить без мамы, а потом и вовсе стала жить одна. На самом деле ничего особенного, таких, как я, миллионы, но, для меня — это важно, понимаешь? — я делаю паузу, смотря на огонь. — Всё это дает почву под ногами, и после достижения одной цели — нахожу новую. Папины деньги — это только если я сама разрешу.

— Я понял, — Эрик поднимает руки, сдаваясь. — Совсем не такая, как я думал.

Мы дружно посмеиваемся и сидим ещё какое-то время, потом я чувствую, что глаза слипаются, и иду в хижину. Нанна уже сопит на втором этаже одной кровати, Эрик показывает мне на нижний ярус, а сам ложится на другую.

***

Я просыпаюсь от того, что в хижине прохладно, а печка, видимо, прогорела еще ночью. Нанны уже нет, Эрик сидит у окна с кружкой, закутанный в плед.

— Доброе утро, — он оборачивается. — Нанна пошла встречать рассвет на скалу. Сказала, что мы можем подтягиваться, когда захотим. Ну и, конечно, если успеем. — Эрик усмехается.

Я выползаю из-под шкур, натягиваю куртку, серую шапку и выхожу на крыльцо. Утро невероятное — туман лежит в долине, как молоко, а вершины гор уже горят в лучах рассвета.

Мы быстро перекусываем, собираемся и идём к Нанне. Она сидит на огромном плоском камне, свесив ноги в пропасть, и смотрит куда-то вдаль.

— Опоздали, — говорит она, не оборачиваясь. — Самое красивое уже было.

— Кто-то много спит, — отвечает Эрик, ухмыляясь.

— Эй! — Я сажусь чуть поодаль и пихаю парня в плечо. — Я вообще-то в отпуске, мне можно. — Близнецы усмехаются.

Мы сидим и смотрим вдаль. Тишина здесь совсем другая, нежели внизу. Она звенит. Или это просто воздух такой разряженный? Кажется, все мои чувства, все мои переживания последних лет становятся здесь прозрачными.

Мы проводим весь день в горах. Поднимаемся выше, туда, где уже не растёт ничего, кроме мха и лишайников, где ветер такой сильный, что приходится держаться друг за друга, чтобы не упасть. Спускаемся к ледниковому озеру, и я трогаю воду — она обжигает холодом.

К вечеру я выматываюсь так, что ноги гудят. Мы возвращаемся в хижину, и пока я пытаюсь развести огонь в печке (безуспешно), близнецы выходят на улицу — за дровами.

Я остаюсь одна. Спички падают из рук, я чертыхаюсь и вдруг слышу их голоса снаружи. Хижина старая, а окно приоткрыто.

— Ты на неё смотришь, как побитая собака, — голос Нанны, насмешливый. — Это уже слишком очевидно, брат.

— Тебе показалось.

— Ага. Если мне показалось, то ты король Норвегии.

Пауза. Потом Эрик — тихо, почти неслышно:

— Я ничего не могу с собой поделать. Она… понимаешь, она...

— Ммм?

— Когда она рядом, мне хочется быть лучше. Сильнее, что ли. — Тяжело выдыхает Эрик.

Я замираю у печки, забыв про спички. Сердце колотится очень быстро.

— Ой, всё понятно. Она тебе нравится, — вздыхает Нанна. — Она через неделю уедет, ты же в курсе?

— Я знаю.

— И что будешь делать?

— Ничего. Просто буду рядом, пока можно.

Голоса стихают, слышен треск ломаемых веток. Я сижу на полу у печки и понимаю, что щеки горят.

Ч-чего???

Я перебираю в голове все наши разговоры, все его взгляды, все случайные прикосновения, когда он поправлял мой рюкзак или подавал руку на сложном участке. Как я могла не заметить? Или заметила, но не придала значения, потому что…

Потому что сама думала о другом…

Ох, Эрик… Он правда очень хороший. Красивый, высокий, широкоплечий, с этими карими глазами и мягкой улыбкой. Умный — он финансист, работает в компании отца, много читает, разбирается в музыке, которую я люблю. Добрый — я видела, как он возится с соседскими детьми, как помогает Ингрид по дому, как заботится о Нанне.

Но для меня он — брат. Просто брат. Не кровный, но родной.

Вспоминаю наши вечерние разговоры, когда папа передавал ему телефон. Это началось случайно — я позвонила отцу, он был занят, трубку взял Эрик. И мы проболтали полтора часа. О его работе, об учебе Нанны на втором высшем, о Норвегии, о моей жизни — совсем чуть-чуть, потому что я вообще не любитель рассказывать о себе.

Дверь скрипит, близнецы входят с охапками дров. Я делаю вид, что копаюсь в рюкзаке.

— Гер, ты чего сидишь в темноте? — Нанна подходит к печке. — О, даже не пыталась разжечь? Давай сюда спички, смотри, как надо.

Эрик проходит мимо, и я чувствую его взгляд на своей макушке.

Оставшийся день проходит как в тумане. Мы спускаемся с гор, я смотрю на пейзажи, но думаю о другом. Эрик ведет машину, изредка бросает на меня взгляды в зеркало заднего вида. Нанна дремлет на переднем сиденье.

Дома Ингрид накрывает ужин, папа расспрашивает о походе, я отвечаю односложно. Вечером забираюсь в свою комнату с книгой, но не читаю. Смотрю в окно на фьорд и думаю…думаю… думаю…

Стук в дверь. Тихий, осторожный.

— Войдите.

Эрик просовывает голову:

— Не спишь?

— Нет.

— Можно?

Я киваю. Он заходит, садится на пол у окна, прислонившись спиной к стеклу. После секундного колебания я сползаю с кровати и сажусь рядом, кутаясь в свой любимый кардиган. За стеклом — фьорд, черный в темноте, с редкими огоньками на том берегу.

Мы сидим молча. Долго. Потом он поворачивается ко мне.

— Герда…

— Эрик, я знаю.

Он замирает.

— Что знаешь?

— Сегодня утром. У хижины. Я слышала ваш разговор с Нанной. Случайно, честно. Мне жаль.

Он отводит взгляд и смотрит в пол. Мне становится невероятно неудобно за всю ситуацию.

— Эрик, — я беру его руку в свои две, — ты правда очень хороший. Ты красивый — я не знаю, говорил ли тебе кто-то, что у тебя невероятные глаза? Ты умный, добрый, заботливый. Ты тот парень, про которого пишут в книгах и снимают фильмы. Настоящий грин флаг. И любая девушка была бы счастлива быть с тобой.

— Но не ты, — тихо говорит он.

— Ты для меня — семья. Я люблю тебя, правда, но как брата. Как Нанну. Как Ингрид. Вы стали мне родными за эти годы, и я не хочу это потерять, понимаешь? Когда мамы не стало, в груди как-будто образовалась огромная дыра, но с приходом вас она начала затягиваться. Медленно, но так необходимо. Прости, если это прозвучало эгоистично.

Он молчит, смотрит в одну точку. Потом глубоко вздыхает и, наконец, поднимает глаза.

— Можно я всё-таки скажу? Просто чтобы ты знала. Чтобы я сам это сказал, а не ты подслушала.

Я киваю.

— Ты понравилась мне не здесь, — он обводит рукой комнату, дом, фьорд за окном. — Еще тогда, по видеозвонкам. Когда ты звонила отцу, а он давал трубку мне. Когда вы с Нанной болтали, а я делал вид, что просто сижу рядом. Ты никогда не говорила много о себе, и это меня зацепило. Ты не вываливала на всех свои проблемы, не жаловалась. Ты просто была — с улыбкой, с вопросами о нас, с этим своим спокойствием, жизнерадостностью. Я восхищался тобой. А когда ты приехала, и я увидел тебя, живую… — он качает головой. — Ты ходишь по дому босиком. Ты подпеваешь песням, которые играют по радио, даже если не знаешь слов. Ты смотришь на горы так, будто видишь их в первый раз в жизни, хотя, вот уже неделю окружена ими. Ты ешь мамин яблочный пирог и закрываешь глаза от удовольствия. Ты…

— Эрик, — останавливаю я его, потому что если он продолжит, я расплачусь. А еще мне неловко. — Я хочу сказать тебе, что, честно говоря, ты еще не знаешь всю меня. Какой я могу быть. — Мну я каждое слово. Эрик вздыхает.

— Я просто хотел, чтобы ты знала, какая ты в моих глазах. И чтобы знала, что дорожу тобой, как сестрой, однозначно. Но и как девушка ты необыкновенная, сильная и очень красивая. И мне очень жаль, если мои чувства будут для тебя бременем.

— Это не бремя, нет! — восклицаю я твёрдо. — Это просто факт. И знаешь что? Я надеюсь, что теперь, когда ты это сказал, тебе станет легче. Что этот груз перестанет на тебя давить. И ты сможешь двигаться дальше.

— Думаешь, сработает? — Иронично спрашивает Эрик.

— Уверена. Потому что ты заслуживаешь быть счастливым. С кем-то, кто будет смотреть на тебя так же, как ты сейчас смотришь на меня. Я очень сильно желаю тебе найти свою принцессу.

Он улыбается — грустно, но светло.

— Ага, найду свою Ариэль. Тут и вода близко как раз. А ты своего Кая не профукай.

— Вообще-то он был ей типо братом.

Мы вместе смеемся нелепому совпадению, что наши мамы фанаты сказок. А еще, я тут же вспомнила еще про одного персонажа любимой сказки. Диснеевской. Спящая красавица.

— Иди сюда.

Я придвигаюсь, и он обнимает меня крепко, но бережно, как обнимают что-то очень дорогое, что боишься сломать. Мы сидим так какое-то время, потом отстраняемся и ещё долго болтаем — о всякой ерунде, о работе, о том, как Нанна в детстве упала во фьорд и ее спасали всей деревней, о том, что я обязательно должна приехать зимой, когда здесь северное сияние.

Потом он встает, целует меня в макушку и уходит.

Я остаюсь одна у окна. Смотрю на тёмную воду, на редкие огни, на небо, где начинает проступать стая звёзд.

И думаю о том, что жизнь — странная штука. Здесь, в Норвегии, меня любит один удивительный парень. А я думаю о другом, который остался за тысячу километров, в Петербурге, и даже не знает, что я о нём думаю.

Я вздыхаю, забираюсь под одеяло, откладываю книгу на тумбочку и закрываю глаза.

Завтра будет новый день.

Глава 4

polnalyubvi, Найк Борзов — Станция «Любовь»

Герда

Телефон на тумбочке вибрирует настойчивей некуда.

Раз. Пауза.

Еще раз.

Я жмурюсь, прячу лицо в подушку, цепляясь за остатки сна, но третья вибрация уже вытаскивает меня из сна окончательно.

— Да чтоб тебя…

Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок, залитый холодным утренним светом. Норвегия просыпаться стремительно — здесь утро всегда чуть раньше, чем я готова. Снизу слышны привычные звуки: Ингрид возится с посудой, папа, скорее всего, уже листает новости, попивая чашечку дорогого кофе.

Я тянусь к телефону, щурясь. Неизвестный номер.

Открываю.

«Привет, это Филипп».

«Мне твой номер дал Марк».

«Надеюсь, ты не против?»

Я тру пальцами по глазу, перечитываю. Потом ещё раз, будто текст может изменить смысл.

«Как там Норвегия? Лосося уже замучила?».

Телефон снова вздрагивает у меня в руках, я дергаюсь, и он предательски падает мне на нос.

— Ай!

Потираю переносицу, и снова смотрю в экран.

Пишу:

«Привет. Норвегия норм. Марк в курсе, что раздает персональные данные без спроса?»

Отправляю — и сразу понимаю, что звучит глупо. Конечно в курсе. Сердце почему-то бьется слишком быстро.

Ответ приходит почти сразу:

«Марк в курсе всего. Он же журналист. Это профессиональная деформация. Я просто воспользовался привилегией лучшего друга».

Я усмехаюсь.

«И ради чего понадобилась твоя привилегия?»

«Хотел убедиться, что девушка с гугл-поиском добралась без приключений».

Я тихо фыркаю.

«Слабовато. И вообще, ты в курсе, что в Норвегии семь утра?»

«Да, я тоже умею пользоваться гуглом»

Я закусываю улыбку — бесполезно, она всё равно расползается. Снизу Ингрид зовёт папу, день уже начался, а я в этом маленьком светящемся прямоугольнике.

Новое сообщение:

«Прости, если разбудил. Думал, прочтёшь позже. Я полторы недели выбивал твой номер у своего «лучшего» друга — и как только получил, сразу написал. Не удержался»

«Судя по кавычкам, он больше не лучший?»

«Скажем так — его ждут насыщенные выходные :-)»

«Мне уже заранее жалко Марка»

«Не стоит. Мои приколы он выдержит»

Я смеюсь, спуская ноги с кровати.

«Ладно, я пошла завтракать. Норвежские блины ждут меня!»

«Иди. А я уже на работе»

Я улыбаюсь, иду в душ — и вдруг ловлю себя на том, что напеваю любимый мотив.

***

Следующие три дня мы переписываемся. Не постоянно, но как-то легко и без напряга. Утром, пока я пью кофе и щурюсь от слишком яркого неба. Вечером, перед сном, когда день уже закончился, и мысли начинают расползаться в разные стороны.

Днём мне не до телефона. Мы всё время куда-то едем, идём, смотрим.

Ингрид везёт нас в Норхеймсунд. Маленький городок, аккуратный, почти игрушечный, с населением около трех тысяч человек. В морском центре строят деревянные лодки, и я зависаю там дольше всех. Мужчина с бородой вырезает деталь из дерева, спокойно, без суеты. Я думаю о том, что у него, наверное, нет ощущения, что он куда-то опаздывает. И мне от этого немного завидно.

Пахнет деревом, смолой и морем. Очень чисто и умиротворяюще.

Нанна даёт мне молоток. Я почти попадаю себе по пальцу и смеюсь. Руки сразу становятся какие-то неуклюжие, непривычные.

На следующий день мы плывем на каяках по фьорду. Вода зелено-голубая, холодная до онемения. Я опускаю руку и сразу её вытаскиваю. Я смотрю на неё и вдруг думаю, что этой воде, наверное, больше лет, чем всему, что я знаю. И почему-то от этого становится спокойно. Мы заплываем в узкий рукав, куда нет дороги — только вода и скалы. Они стоят так близко, что, кажется, можно вытянуть руку и дотронуться. Непередаваемые ощущения — оказаться в месте, куда нельзя просто так попасть.

На следующий день мы едем на сыроварню. Маленькое место, почти домашнее. Женщина в фартуке, подруга Ингрид, даёт нам попробовать бруност, и я сначала морщусь, а потом беру ещё. Сладкий сыр — до сих пор не уверена, что это нормально.

Я думаю о том, что норвежцы вообще спокойно относятся к странным вещам. Просто живут с ними, и всё. Хотя, если посмотреть под другим углом, это для нас они странные. Для них — это обычная часть жизни.

— Ингрид, а какая русская еда для норвежцев кажется странной?

Она сначала смотрит на меня с лёгким удивлением, потом хмыкает.

— Ну… солёные огурцы и рассол, например. Я до сих пор не понимаю, как это можно любить. У нас, конечно, тоже есть ферментированные продукты, рыба, например, но овощи… — она поднимает руки, будто сдаётся. — А холодец? Как вообще можно было додуматься заставлять бульон застывать?

— А ты пробовала? — я улыбаюсь её реакции. — Я обожала бабушкин холодец. Она варила его каждый Новый год, сразу по три больших, железных лотка. И благодаря мне они исчезали очень быстро, — мы смеемся. — Я скучаю по этому вкусу.

Я на секунду замолкаю. Вспоминаю бабушку по маминой линии. Её не стало, когда мне было одиннадцать.

— Значит, у меня есть повод попробовать, — мягко говорит Ингрид.

Мы улыбаемся друг другу и идём дальше. Мы выходим в сад. Ингрид говорит, что чуть позже здесь всё расцветает так, что невозможно отвести взгляд. Я пытаюсь это представить и вдруг понимаю, что хочу увидеть это сама. Не просто услышать, а вернуться.

Вечером мы печём лефсе. Мука везде, Ингрид смеется, говорит, что у меня получается. И мне с ней удивительно легко. Настолько, что это даже немного смущает. Где-то внутри появляется странное чувство, почти вина. Будто я предаю маму. Глупо, но я всё равно его чувствую.

Потом Ингрид становится серьёзной.

— Герда, скажи честно, что у тебя на душе. Насчёт меня… насчёт всего.

Я смотрю на неё. Она волнуется, хоть и старается держаться спокойно.

— А почему я должна быть против? — пожимаю плечами я.

— Я не хочу заменить тебе маму, — говорит она осторожно. — И не смогу. Но мне бы очень хотелось теплых отношений с тобой. Я люблю твоего папу. И… тебя тоже. И если тебе когда-нибудь захочется поговорить, я буду рядом.

Я молчу. Раньше мне казалось, что это неправильно. Как будто место рядом с папой занято, и его нельзя занимать.

— Сначала я злилась, — говорю я тихо. — Мне казалось, что он предаёт маму. И меня.

Слова звучат тише, чем я ожидала. Ингрид кивает в немом понимании.

— А потом я поняла, что это эгоистично. Я хочу только одного — чтобы он был счастлив. С вами он… другой. Светится. И это главное. — Я беру её за руки.

— Спасибо тебе за то, что ты рядом с ним. Мне было страшно. Но когда я приехала сюда, я поняла, что он впервые за много лет на своём месте. — У неё на глазах появляются слезы. Она притягивает меня к себе и крепко обнимает. Мне вдруг остро не хватает этого — простого, теплого, родительского. Я обнимаю её в ответ, и глаза тоже наполняются слезами, но это уже не боль, а что-то светлое.

— Спасибо, — шепчет она мне в волосы.

Я только сильнее прижимаюсь, а потом, отстранившись, вытираю глаза тыльной стороной ладони.

— Так, давай спасать лепёшки, пока не натворили чего похуже, — говорю я, пытаясь разрядить момент.

Она смеется, и мы возвращаемся к кухонным делам.

Ближе к ночи, я выхожу на крыльцо. Здесь тихо. Темно, по-настоящему, без фонарей и чужих окон. Звёзды ярче, воздух плотнее, и мысли почему-то становятся глубже.

Я смотрю на небесную россыпь и думаю, что в таких местах легче верить, что всё сложится. Даже если ты пока не понимаешь — что и как.

Это странно и интересно одновременно. Именно родной Петербург всегда казался мне местом той самой глубокой философии. Именно там, сидя на набережных и слушая любимую музыку, я пережила самые трудные дни моих двадцати четырех лет. Именно там, я брала себя в руки и двигалась дальше. Интересно, как бы все сложилось, если бы я все-таки уехала с папой в Норвегию?

Телефон вибрирует в кармане куртки. Я ставлю чашку с горячим шоколадом на крыльцо и разблокирую телефон.

«Спишь?»

«Нет»

«Что делаешь?»

Я поднимаю взгляд и возвращаю на экран.

«Смотрю на звёзды и думаю»

«Моё любимое занятие»

Я думаю секунду.

«А что ты еще любишь?»

Пауза. Кажется, она тянется вечность. Я беру с крыльца чашку и делаю несколько неторопливых глотков. Ммм… Божественно.

Вижу, как побежали точки о наборе текста. Я в предвкушении.

«В последнее время, моим любимым занятием стало разглядывание одного онлайн-журнала моды».

От неожиданности я давлюсь напитком и заливаю себе ботинки со спортивными штанами.

— Чёрт!

Откуда он, черт возьми, узнал? Ответ приходит сразу же. Откашлявшись, пишу:

«Марк накопал?»

«В точку. Скажи, почему ты об этом не рассказала тогда, в кафе, и не упомянула ни разу в переписке?»

«Это сложно объяснить»

«Я люблю сложности. Может, расскажешь, при встрече?»

Хорошо, что я не сделала еще глоток, иначе бы история повторилась. Кажется, приезд в Питер будет весьма интересным.

«Хорошо. Когда? Я прилетаю в эту субботу днем».

«Я могу встретить тебя с самолёта?».

Вот это поворот. Я что, в сказку попала?

«А конь будет?» — Я прям вижу, по своей памяти, как он сейчас сидит и улыбается. Такой… мама дорогая. Герда, держи себя в руках, в конце концов! Надо заново учиться покерфейсу за последующие два дня.

«К сожалению нет, только я и машина».

«Ты имеешь в виду такси?»

«Нет, я имею в виду купленную мной машину».

Ещё один поворот. Чем дальше, тем интересней.

«Хорошо». — Написав все подробности о месте и времени, я поднимаюсь с крыльца, попутно дергая ногами как в каком-нибудь диснеевском мультике, пытаясь смахнуть хоть немного горячего шоколада, и топаю переодеваться.

После всех процедур и разглядываний концепции следующей съемки в Vogue beauty слышу, как стучат в дверь. По приглушенному голосу я понимаю, что это папа.

— Решил зайти к тебе. Послезавтра ты улетаешь.

Мы говорим спокойно. Я рассказываю про работу, про съёмки, про то, что иногда кажется, будто всё случайно. Как будто я просто оказалась в нужном месте.

Он слушает и потом говорит:

— Мама бы сказала, что ты говоришь глупости.

Я улыбаюсь.

— Она так и говорила, когда я размышляла при ней. На большинство моих размышлений, между прочим. — Мы оба смеемся над её особенностью все проблемы делать простыми и понятными.

— Я скучаю по ней, пап.

— Я тоже малыш. — Он обнимает меня крепко, совсем как когда-то и моё сердце и душа стали еще на унцию целей.

Когда он уходит, становится тихо. Я улыбаюсь, вспоминая все дни здесь. Это было самое лучшее путешествие в моей жизни — завораживающее и искреннее, Теплое и обволакивающее.

Завтра будет ещё один день. Потом — домой.

***

— Нанна!

— Да здесь я, дайте пошушукаться с единственной сестрой на дорожку! — Орёт она, чтоб внизу все услышали. — Мы похихикали и продолжили сборы. Нанна вызвалась помочь собрать мои вещи, хотя, мне кажется, что причина была совсем иная, так как она только и делает, что лежит на моей кровати и смотрит за процессом сборов. А еще молотит языком на русско-норвежском так, что я иногда не поспеваю.

— Эх, жаль что ты уже влюбилась!

Я чуть ли не спотыкаюсь об свою же ногу.

— Ч-чего? — Запинаюсь я, натягивая съехавший носок.

— Ой, да ладно тебе! Видела я, как ты не отлипаешь от телефона и постоянно лыбишься. Кто он?

— Блин, это так очевидно? — стону я, плюхаясь на чемодан и подпирая подбородок ладонями. — Жалкое зрелище?

— Почему сразу жалкое? И вообще, жалко только у пчелки. А я их ненавижу. Давай рассказывай.

Я рассказываю ей всё, параллельно собирая вещи: начинаю с переписки с Марком и заканчиваю позавчерашними договоренностями о встрече у самолёта.

— Вот это история. Не страшно тебе из-за того, что он глухой? — Переживания проходят складками между ее бровей.

— Скажу тебе больше — я в паническом предвкушении.

— Но, Гер, ты понимаешь всю ответственность?

Настала очередь хмуриться мне.

— Я понимаю, что ситуация не совсем стандартная, но он совсем не отличается от любого другого человека, внешне. Но знаешь, за тот час, что мы сидели в кафе, я разглядела нечто иное, нечто завораживающее.

— Гер, он же не какой-то цирковой зверёк…

— Я понимаю о чем ты… — я перебиваю ее, выставив ладонь вперед и замолкаю. Не понимаю, как объяснить ей, что я чувствую. Она продолжает за меня.

— Главное, чтоб ты была счастлива и…не забывала предохраняться.

— Наннааааа!!!

— Чтоооо? Я вообще-то серьёзно! — она даже не пытается скрыть улыбку и переворачивается на бок, внимательно глядя на меня. — У тебя всё на лице написано!

— Ох и расслабилась же я тут…— Я тяжело выдыхаю и пододвигаюсь к чемодану.

— Я не влюбилась, если ты об этом, — говорю я чуть быстрее, чем нужно. — Мы почти не знакомы. Просто переписываемся.

— Герда, — она приподнимается на локтях и смотрит уже серьёзнее, — Дело же не в том, как это называется, а в том, как это ощущается. Ты сама-то понимаешь, что у тебя к нему?

Я замолкаю. Кручу в руках свитер, но не вижу его.

Понимаю ли я?

— Вот в том-то и дело, что нет, — тихо отвечаю я. — Я вообще не понимаю, что это. Он просто… он. С ним спокойно. Без этих игр, без попыток казаться кем-то другим. Парни именно так и ведут себя со мной — фальшиво, пытаясь понравится мне какими-то вычурными способами. Но они забывают, что я не просто красивая картинка. У меня тоже есть чувства и мозги. — Нанна чуть наклоняет голову.

— Паршиво. И тебя это пугает? Что он может оказаться таким же?

Я усмехаюсь.

— Нет. Я верю, что он такой, каким я его знаю. Хоть и не долго. Дело во мне. Когда есть какие-то эмоции, они сразу понятны. А тут…не важно — я пожимаю плечами. — Я даже не знаю, это просто вежливость или нет.

— В смысле?

Я поднимаю на неё взгляд.

— Он хочет встретить меня в аэропорту. И я не понимаю, это просто… ну, по-человечески помочь, довезти, или… — я запинаюсь, подбирая слово. — Или это что-то большее?

Нанна тихо хмыкает, но уже без насмешки.

— А тебе самой как хочется, чтобы это значило?

Я не отвечаю сразу.

Хочется ли мне, чтобы это было «что-то большее»? Сама не знаю.

Я вспоминаю его сообщения. Спокойные, немного с иронией. Вспоминаю его тёплый взгляд.

— Я не хочу придумывать лишнего, — наконец говорю я. — Правда. Просто… — я делаю паузу. — Мне с ним интересно. И этого пока достаточно.

Нанна смотрит на меня внимательно, будто пытается понять, где я сама себе вру.

— Слушай, — говорит она уже мягче. — Даже если он просто хочет помочь, это не делает всё остальное «ничем». Люди редко просто так хотят встречать кого-то в аэропорту. Особенно, если можно было просто сказать «возьми такси».

Я усмехаюсь.

— Логично.

— Конечно логично. — Она садится и тянется за моей кофтой, складывая её в чемодан. — И вообще, тебе не обязательно сейчас всё понимать и раскладывать по полочкам. Встретитесь, посмотришь, как он себя ведёт, как ты себя чувствуешь. Там и станет ясно. Наслаждайся жизнью.

Я киваю, но внутри всё равно остаётся лёгкое напряжение. Не тревога. Скорее ожидание.

— Ты иногда говоришь слишком разумные вещи.

— Но-но! Я вообще-то всегда их говорю.

Я смеюсь и закрываю чемодан.

— Ладно. Посмотрим.

— Вот именно. — Она встает и тянется (как будто она одна мои вещи собирала). — Сначала долети, потом посмотри на него вживую, а потом уже решай, что это было. Вежливость или что-то интереснее. Если что — пиши. Я буду ждать подробности.

Я поднимаюсь следом и беру чемодан.

Перед глазами вдруг на секунду всплывает картинка: аэропорт, его машина и он.

И почему-то от этого внутри становится чуть теплее.

— Пошли, — говорю я, обнимая Нанну за плечи.

И на этот раз я правда чувствую, что впереди что-то начинается.

Глава 5

polnalyubvi — Давай уедем в Питер

Герда

Самолёт касается земли так мягко, что на секунду возникает ощущение, будто ничего не произошло, будто я всё ещё нахожусь где-то между Норвегией и Петербургом, в том самом пространстве, где можно не принимать решений и не объяснять себе собственные чувства. А может — я просто продрыхла весь полёт и не заметила, как мы приземлились.

Я не спешу вставать, позволяя этой иллюзии продлиться чуть дольше, чем нужно. Сидя в почти пустом салоне, машинально провожу пальцами по подлокотнику, словно пытаюсь зацепиться за эту тишину, которая так необходима сейчас в моей голове.

Возвращаться всегда сложнее, чем уезжать, и дело даже не в расстоянии или времени, а в том, что, возвращаясь, ты неизбежно сталкиваешься с тем, что не успел до конца пережить или принять. Именно в этот момент в голове всплывает голос Нанны перед отлетом — спокойный, уверенный, лишенный всякой драматичности, но от этого еще более точный.

«Герда, живи и наслаждайся жизнью. И не выдумывай лишнего».

Я тихо усмехаюсь, открывая глаза. Легко сказать. Но, что раздражает сильнее всего — она права, и я это прекрасно понимаю.

«Дворецкий» мини-джета катит мой чемодан и скрывается из вида. Я поднимаюсь, беру сумку, поправляю длинную кожаную юбку винного цвета и направляюсь к выходу. С каждым шагом чувствую, как внутри постепенно возвращается привычная собранность, которая всегда включается в моменты, когда нельзя позволить себе выглядеть растерянной.

В открытую дверь дует прохладный петербургский воздух, мгновенно касаясь лица — влажный, чуть тяжелый, знакомый до мельчайших деталей, и вместе с этим воздухом приходит ощущение, что я действительно вернулась. За две недели стало заметно теплей.

Я делаю шаг на трап и сразу замечаю его и вся моя собранность улетучивается в тот же миг.

Филипп стоит ближе к лестнице, чем остальные («дворецкий» переговаривает с каким-то парнем у черной машины, которая стоит чуть дальше) и смотрит. Так же, как тогда в кафе. Не скользяще, не поверхностно, не оценивающе — а внимательно, сосредоточенно, будто он не просто видит меня, а считывает, как текст, в котором важно не пропустить ни одной детали.

Выглядит от так же как тогда, в кафе. Властно, вальяжно и при всем при этом очень мило и по мальчишески. На нём спортивные брюки цвета хаки и простая серая толстовка.

Я начинаю спускаться, стараясь не сбиваться с ритма и не споткнуться об собственные нервы, но ловлю себя на том, что его взгляд ощущается слишком явно, и от этого появляется странное, непривычное чувство — как будто я вдруг становлюсь слишком заметной.

Когда до земли остается один шаг, он делает неожиданное для меня движение вперед и протягивает руку, спокойно и без всякой демонстративности, как будто это естественный жест, не требующий никаких объяснений.

Я на секунду задерживаю взгляд на его ладони, и в этой короткой паузе успеваю подумать о его длинных и красивых пальцах. Поднимаю глаза на его полуулыбку и дружеский взгляд, вкладывая руку в его крепкую ладонь.

И почти сразу чувствую, как по коже проходит короткая, предательская дрожь, слишком явная, чтобы её можно было списать на холодный воздух.

Я чуть сильнее сжимаю пальцы, будто проверяя, не показалось ли мне, но ощущение никуда не исчезает, и это раздражает меня куда сильнее, чем хотелось бы признать. Я совершенно сбита с толку своей реакцией на такую мелочь.

Он держит руку спокойно, уверенно, чуть дольше, чем требуется, и не отпускает даже тогда, когда я уже стою на земле. Я собираюсь сказать что-то нейтральное, чтобы вернуть контроль над ситуацией, но взгляд цепляется за экран его телефона, который он плавно поднимает до уровня моих глаз.

«Добро пожаловать домой, норвежская принцесса».

Я смеюсь, не успевая отфильтровать реакцию, и в этом смехе слишком много облегчения, будто он разряжает напряжение, которое появилось между нами буквально за несколько секунд.

— Серьезно? — хмыкаю я.

Он слегка пожимает плечами и опускает мою руку, разведя руки в стороны. Улыбаясь, он подносит телефон к лицу и его красивые пальца (да, у меня фетиш на красивые мужские руки, и что с того?) ловко тыкают по экрану:

«Тебе очень идет отдохнувший вид».

— Спасибо, — отвечаю я, чувствуя, как голос становится мягче, чем я планировала и смущаюсь, а потом резко подбираю все свои невидимые слюни и отвожу взгляд.

И именно в этот момент кто-то стремительно появляется рядом.

— Я надеюсь, я не вмешиваюсь в какую-то особенно важную сцену, потому что если да, то я готов сделать вид, что меня здесь не было, хотя, если честно, врать я не умею.

Я поворачиваюсь к нему, оценивающе скользя взглядом сверху вниз, и понимаю, что вижу его впервые. Кудрявые каштановые волосы до плеч, немного неряшливый вид в светлом бомбере, кеды и широкие джинсы. Парень очень похож на Джареда Лето. А самое главное — совершенно не скрываемая полуулыбка альфа-самца, которую я видела очень много раз в свой адрес.

— Зависит от того, кто ты и зачем ты здесь, — отвечаю я спокойно, не спеша делать выводы и скрещиваю руки на груди.

Он улыбается шире, будто такой ответ его только подогревает.

— Отлично, значит, начнем с простого. Марк.

Он делает короткую паузу после причудливого реверанса, явно ожидая реакции, которой не происходит. Честно говоря, я сразу поняла, что это тот самый журналист, но поиздеваться над такими я всегда любила.

— И это должно мне что-то объяснить? — уточняю я.

— Вообще-то «это» — мое имя, но, судя по твоему выражению лица, я немного переоценил свою узнаваемость.

— Немного — это мягко сказано, — отвечаю я.

Он тихо смеется и качает головой.

— Ладно, уточняю. Марк Лютеров, тот самый журналист.

Я прищуриваюсь, вспоминая, и только сейчас картинка как будто складывается.

— А, тот самый, который профилонил встречу и который раздает персональные данные налево и направо?

— Справедливо, — он кивает, взъерошив кучерявую копну. — Но можешь не благодарить. — Хитрая самодовольная улыбка. Такие орехи надо щелкать по одному месту — самолюбию.

Я на секунду возмущаюсь и перевожу взгляд на Филиппа, и в этот момент он опускает глаза в телефон.

«Прости. Я не мог его не взять. Он бывает очень убедительным».

Я едва заметно улыбаюсь.

— Ничего, — говорю я, снова глядя на Марка. — Я оценила, как ты любишь нагло занимать много пространства.

— Это называется харизма, — отвечает он.

— Это называется отсутствие тормозов.

— Я предпочитаю первую версию.

— Кто бы сомневался.

Он смотрит на меня чуть внимательнее, и в этом взгляде появляется интерес, уже без прежней легкости.

— Слушай, а ты всегда так разговариваешь или это я попал в немилость?

— Ты просто говоришь быстрее, чем думаешь, — спокойно отвечаю я. — Мне приходится компенсировать.

— Это уже звучит как вызов.

Филипп снова пишет. Я читаю:

«Он не остановится».

Я коротко улыбаюсь.

— Так, все, — Марк хлопает в ладоши, словно возвращая разговор в практическую плоскость. — Предлагаю переместиться в машину, пока мы окончательно не ушли в обсуждение характеров и знаков зодиак.

— Ты сейчас переживаешь за астрологию или за то, что разговор начал идти не по твоему сценарию? — спрашиваю я, идя рядом с Филиппом.

— Я переживаю за эффективность, — отвечает он, открывая дверь машины.

— Тогда тебе стоит начать с себя.

Он смеется, и на этот раз без попытки что-то доказать.

— Она мне определенно нравится — говорит и одновременно показывает на пальцах Филиппу.

Я сажусь на заднее сидение машины и рядом со мной опускается Филипп. Какое-то время, которое, честно говоря потеряло для меня бег, мы смотрели друг на друга молча. Неожиданно, он слегка наклонился в мою сторону, поднял руку и осторожно, почти невесомо, заправил выбившуюся светлую прядь волос за моё ухо и наклонил голову на бок.

И в этот момент я отчетливо понимаю, что проблема вовсе не в том, что я думаю слишком много. Проблема в том, что рядом с ним я начинаю думать совсем иначе. Ведь, я же никогда не влюблялась, верно? Скорей всего нет.

***

Машина выезжает с территории аэропорта, и на секунду возникает странное ощущение, будто все вокруг чуть замедляется — как если бы город не спешил принимать меня обратно, а давал время привыкнуть к мысли, что я снова здесь.

Марк что-то говорит, активно жестикулируя одной рукой, второй уверенно удерживая руль. Я уверенно киваю и улыбаюсь и мой взгляд соскальзывает на Филиппа.

Он сидит рядом спокойно, почти неподвижно, и при этом создается ощущение, будто он все равно включен в происходящее глубже, чем мы оба вместе взятые.

Я чуть поворачиваюсь к нему и тыкаю в плечо.

— Скажи честно, — начинаю я, не до конца понимая, почему задаю именно этот вопрос, когда он поворачивается всем корпусом ко мне. — Ты всегда так смотришь на людей или это какая-то… выборочная история?

Он не удивляется, будто ожидал, что я к этому приду. Опускает взгляд в телефон и печатает чуть дольше обычного.

«После того как я потерял слух, мир стал… более физическим. Я не слышу, но чувствую больше. Людей — тоже».

Я читаю, и внутри что-то чуть сдвигается.

— В каком смысле «чувствуешь»? — уточняю я, уже не отводя взгляд.

Он снова печатает, теперь быстрее:

«Тактильность, движение, напряжение в теле, микромимика. Когда человек говорит, он не только произносит слова. Он выдает себя всем остальным. Я просто… не отвлекаюсь на лишнее. В моем случае на звук. А еще у меня есть вкусы и запахи».

Я невольно усмехаюсь.

— То есть ты сейчас видишь обо мне больше, чем я о тебе?

Он чуть склоняет голову, будто оценивает формулировку, и отвечает:

«Я вижу то, что ты не всегда озвучиваешь. Это не совсем одно и то же».

— Это звучит даже немного опасно, — замечаю я.

Он хмыкает. Я смотрю на него дольше, чем собиралась, и вдруг понимаю, что этот разговор уже вышел за пределы обычного знакомства. И мне не хочется его останавливать.

— И что ты сейчас видишь? — спрашиваю я, почти провокационно.

Он не отвечает сразу. Смотрит. Я смотрю в его бездонные глаза в ответ, не мигая. Герда, главное не выдай себя.

«Только то, что ты слишком сдержанная. Твоё лицо не всегда выдает то, что ты на самом деле думаешь или чувствуешь. Я не экстрасенс, Герда. Только наблюдатель. Лучший чем ты».

— Ладно, — говорю я, чуть заметно выдыхая, — это уже похоже на хороший психологический анализ. Ты случайно не подрабатываешь?

— О, нет, — тут же влезает Марк, не упуская момента, — он подрабатывает тем, что сводит с ума девушек одним взглядом. Ты просто попала под раздачу.

— Ты сейчас завидуешь или рекламируешь? — спокойно уточняю я.

— Я сейчас пытаюсь не потерять сюжетную линию, — отвечает он. — Потому что, если вы продолжите в том же духе, я начну чувствовать себя третьим лишним в этой машине.

— По моему ты тормозишь с правильными выводами, — бросаю я, не задумываясь.

Он фыркает, но улыбается.

— Жестоко. Очень жестоко. Я между прочим тебя из аэропорта забрал, а ты вот так сразу…

— Ты это сделал не из альтруизма, — перебиваю я. — А потому что тебе нужно от меня ещё что-то. И потому что ты любопытная журналистская задница. — Я скрещиваю руки на груди, а Марк заливается смехом. Поворачиваю голову к Филиппу и вижу, как он тоже смеется (видимо прочитал мой выпад по губам) и немного смягчаю нахмуренное лицо. Хоть я и не слышу его смеха, но видеть его широкую улыбку и подрагивающие плечи — любопытно, и я сама невольно начинаю улыбаться.

— Ну, во-первых, не что-то, — он поднимает палец, отсмеявшись, — а как минимум один хороший подкаст. А во-вторых, я умею совмещать приятное с полезным.

— В твоем случае это звучит как угроза.

— В моем случае это звучит как план.

Я качаю головой, но улыбаюсь.

— Ладно, планировщик, давай к делу, пока ты окончательно не ушёл в самопрезентацию.

Он тут же оживляется.

— Вот, это уже разговор. Значит, смотри: ты упомянула в переписке, что позвонила им еще в Норвегии?

— Да, — киваю я. — Как только поняла, что возвращаться туда не собираюсь.

— И что ты им сказала?

— Что больше не готова закрывать глаза на то, что происходит, и что не хочу иметь к этому козлу никакого отношения.

— Прямо так?

— Почти. Формулировки были чуть более… юридически корректными.

Марк усмехается.

— Жаль, я бы послушал первую версию.

— Она не для интервью. — усмехаюсь я.

Я на секунду перевожу взгляд на Филиппа. Он ловит этот взгляд, и я вижу, как чуть меняется выражение его лица — почти незаметно, но достаточно, чтобы это почувствовать.

Телефон снова оказывается у меня перед глазами:

«Ты уже решила, что будешь делать дальше?»

— Пока нет. И, если честно, впервые за долгое время меня это не пугает.

Марк кивает, но уже без шуток.

— Это нормальное состояние, кстати. Самое опасное — когда у тебя есть план, который тебе не нравится, но ты его все равно выполняешь, потому что должен, вопреки желаниям.

Я удивленно смотрю на него.

— Неожиданно.

— Иногда я тоже себя не узнаю, — отвечает он. — Но это редкие моменты, не привыкай.

Мы все на секунду замолкаем, и в машине появляется другая тишина — уже не неловкая, а спокойная, наполненная. Я смотрю в окно, на знакомые улицы, и понимаю, что возвращение оказалось совсем не таким, как я ожидала и тут мне приходит мысль.

— Мне казалось, что две недели назад тебе срочно нужно было мое интервью, потому что твои сроки горели. — Что-то тут не сходится. Филипп что-то жестикулирует Марку, а второй смотрит через зеркало заднего вида и смеется. Только вот Филипп…что? Возмущается?

— Что Филипп говорит? — Марк секунду думает.

— Может, когда-нибудь узнаешь. — Подмигивает он, а я сижу в недоумении.

***

Машина катится по набережной, а я смотрю в окно на знакомый до боли Петербург. Сфинксы, Академия художеств, Нева — тяжёлая, чёрная, в огнях. Две недели назад я вылетала отсюда в Норвегию, думая, что вернусь к той же жизни, к тому же бесконечному бегу по кругу. А вернулась — и всё изменилось. Или изменилась я?

Марк что-то рассказывает о своей статье, размахивая руками, но я слушаю вполуха. Взгляд всё время возвращается к Филиппу.

Он сидит рядом, положив одну руку на колено, другой придерживает подбородок, и смотрит куда-то вдаль. Пользуясь моментом, я разглядываю его точеный профиль, длинные пальцы, одежду. Не могу оторваться.

Машина резко тормозит, и внутренности делают кульбит. Марк вдруг хлопает себя по лбу и говорит:

— Точно! Я же обещал кофе. Вы тут посидите, я быстро.

Он выскакивает, не дожидаясь ответа, и я остаюсь с Филиппом наедине. Тишина в салоне становится плотной, почти осязаемой. Я чувствую, как колотится сердце, и ненавижу себя за это.

Филипп поворачивается ко мне, и в полумраке его глаза кажутся почти прозрачными. Он достаёт телефон, печатает — экран светится в его руках.

«Ты устала? Я заранее попросил Марка на обратном пути взять нам кофе».

Я читаю и качаю головой:

— Оу, я… спасибо. Очень любезно с твоей стороны. Но я совсем не устала.

Он чуть склоняет голову, и я вижу, как на губах появляется легкая усмешка. Он снова печатает.

«Ты очень милая, когда смущаешься».

Я заливаюсь краской ещё больше, а Филипп улыбается шире и снова печатает. Я останавливаю его и показываю на свои губы:

— Ну нельзя же так делать.

Он печатает.

«Как?»

— Вот так просто говорить такие… такое…

Я смотрю, его забавляет моя реакция. Он усмехается и печатает.

«Теперь я точно знаю, что буду делать каждый раз».

Ах ты… ах… что… да как такое… да чтоб тебя. Я вижу, как Филипп начинает смеяться, и слышу… что? Что-то похожее на тихий рокот. Мои глаза округляются, и Филипп это замечает. Он тут же перестаёт смеяться и отворачивается к окну.

— Там очередь была, представляете? В десять вечера! Хотя чего я удивляюсь, вечер субботы! — Марк раздаёт кофе, и я беру свой, радуясь паузе. Нужно перевести дыхание.

Кофе обжигает, и я морщусь. Филипп медленно поворачивается ко мне, и в его взгляде я вижу… вину? За что?

Марк отпивает свой кофе и вдруг говорит:

— А давайте я вас тут высажу. Погода шикарная, Нева, романтика. А я поеду, мне ещё материал перепроверять до утра.

Я не успеваю возразить. Филипп уже кивает, открывает дверь и выходит, обходя машину, чтобы открыть мою. Марк подмигивает мне в зеркало заднего вида:

— Не благодари. И присмотри за ним, он у меня слишком серьёзный, когда надо расслабиться.

— Я вообще-то не… но…

Не успеваю я возразить, как дверь открывается и Филипп протягивает руку в привычном жесте. К этому можно привыкнуть. Улыбаясь своим мыслям, вкладываю свою руку в его тёплую ладонь и вылезаю из машины.

Мы стоим на тротуаре. Я прижимаю к груди стакан с кофе и чувствую, как горят щеки. Рядом — Филипп. Он смотрит на меня сверху вниз (даже моим ста семидесяти пяти сантиметрам на каблуках не удалось с ним сравняться), и я понимаю, что нужно что-то сказать, что-то сделать, но мысли куда-то разбежались и помахали ручкой. Предатели!

Он делает шаг ко мне и протягивает руку. Снова. Не настойчиво, не требовательно — просто предлагает, будто спрашивает: «Можно?»

Я смотрю на его ладонь. Широкую, с длинными пальцами, серебряное кольцо тускло блестит в свете фонарей. И я вдруг вспоминаю, как эти пальцы заправляли прядь волос за моё ухо в машине. Как лежали на кружке с кофе в кафе. Как двигались, когда он печатал на телефоне.

Я вкладываю свою руку в его. Он сжимает пальцы — спокойно, уверенно, но без той настойчивости, которая бывает у парней, когда они пытаются заявить свои права. Просто держит. И мы идём.

Нева шумит где-то внизу, за гранитным парапетом. Вода чёрная, тяжёлая, в ней отражаются огни набережной и Литейного моста, и эти отражения дрожат, распадаются на тысячу осколков и собираются снова.

— Здесь красиво, — говорю я, чтобы сказать хоть что-то. — Я редко бываю на этой набережной. Всё больше Васильевский, а тут…

Замолкаю, потому что не знаю, что сказать дальше.

Филипп не отвечает. Он просто идёт рядом, его пальцы всё так же сжимают мои, и я чувствую тепло его ладони. Он не смотрит на Неву, не смотрит на огни. Он смотрит то на дорогу, то на меня.

Я ловлю себя на том, что начинаю говорить быстрее, чем нужно, будто боюсь, что если замолчу, станет неловко.

— В Норвегии было… невероятно. Ты не представляешь. Мы ездили к водопаду, и вода была такая холодная, что у меня перехватывало дыхание. А потом мы ходили к леднику. Воздух в Норвегии потрясающий. Прозрачный. Как хрусталь.

Он смотрит на меня, потом залпом выпивает кофе, выбрасывает пустой стаканчик в урну и берёт телефон.

«Хотел бы я подышать этим воздухом. Что тебе ещё понравилось?»

— Горы, — добавляю я тише. — Мы поднимались на смотровую площадку, и я смотрела вниз, на фьорд, и думала: как же я раньше не приезжала? Столько лет папа звал, а я…

Я не договариваю. Потому что дальше нужно было бы сказать: «А я боялась. Боялась, что если уеду, то потеряю связь с мамой окончательно. Что если впущу в свою жизнь что-то новое, то старое перестанет иметь значение». Но это слишком личное. Слишком откровенно для первого… для чего? Для первого свидания? Мы же на свидании?

Он останавливается. Я тоже. Мы стоим у парапета, его рука всё ещё держит мою, и я вдруг замечаю, что его большой палец медленно водит по тыльной стороне моей ладони. Легко, почти невесомо. Как будто он не уверен, что ему позволено, но не может остановиться.

И от этого прикосновения по коже бегут мурашки.

Он опускает глаза на наши руки, потом поднимает на меня, и в его взгляде я читаю что-то… нежность?

Он печатает одной рукой, не отпуская мою, и я читаю:

«Я вижу, что тебя что-то тревожит, и очень хотел бы узнать что именно, но сейчас главное, что ты вернулась».

Я смотрю на экран, и внутри что-то переворачивается. Не больно, нет — будто расправляются крылья, которые я держала сложенными так долго, что забыла, что они есть.

— Да, — говорю я тихо. — Вернулась.

Мы идём дальше. Я рассказываю про Нанну и Эрика, про то, как училась печь лефсе, про сыроварню и про сладкий сыр, от которого я сначала морщилась, а потом съела три куска. Он слушает — не перебивает и не задаёт вопросов. И я понимаю, что он из тех людей, которые умеют быть здесь, в моменте. Полностью. Не отвлекаясь на телефон, не прокручивая в голове свои дела, не придумывая, что ответить. В наше цифровое время — это редкость.

Он смотрит, как я рассказываю про горы, и улыбается уголком губ. Он не спрашивает про работу в Dior, не пытается намекнуть на фотосессии, не интересуется, сколько я зарабатываю. Ему интересна я. Та, которая стояла под водопадом и замёрзла до костей. Та, которая ела самый вкусный яблочный пирог. Та, которая сейчас стоит перед ним, чувствует его пальцы на своей руке и не знает, что с этим делать.

— Филипп, — говорю я, когда мы доходим до Литейного моста. — Почему ты отвернулся от меня в машине?

Он смотрит на меня и едва заметно напрягается.

— Прости, я-я… просто… я не поняла твоей реакции.

Он поднимает свой взгляд к моему и смотрит с нескрываемым любопытством. Потом печатает на телефоне. Чёлка падает ему на глаза, и у меня тут же чешется рука поправить её. А еще чешется язык спросить откуда у него на лбу шрам.

«Если без подробностей, то мне неловко от своего смеха с голосом. Марк говорил мне, что он похож на гогот страуса».

Я читаю и хмурюсь:

— Твой Марк может идти лесом, потому что это неправда. Но мне интересно другое: ты можешь говорить?

Филипп усмехается и строчит в телефоне.

«Это долгая история, и, возможно, ты когда-нибудь узнаешь её, но если вкратце, то я умею разговаривать».

— Но… а как…

«А сейчас я хочу просто погулять. С тобой».

Я всё понимаю, киваю, и мы идём дальше. Погуляв еще полчаса, решаем, что уже поздно и надо двигаться ближе к дому. Он предлагает проводить меня, и я не отказываюсь — расставаться совсем не хочется. Предлагаю сесть на автобус. Он согласно кивает, и мы сворачиваем к остановке.

Автобус приходит почти сразу. Мы заходим, и я иду к задней площадке, где меньше людей. Филипп идёт за мной, и я замечаю, как он смотрит по сторонам, оценивая пространство. Он встаёт у поручня лицом к салону, я встаю напротив.

Автобус трогается, меня качает, я хватаюсь за поручень. Филипп на мгновение касается моей спины — поддерживает, но тут же убирает руку, будто боится, что это будет слишком.

Я смотрю на него в тусклом свете автобуса. Он стоит близко, но не в моём личном пространстве. Он смотрит на меня, и в его зеленых глазах я вижу что-то, что заставляет сердце биться чаще. Не настойчивость, не желание обладать — а что-то другое. Более глубокое. Более тихое. Я чувствую запах его духов — что-то апельсиновое, терпкое, крышесносное. Я подавляю в себе желание прижаться к нему.

Я отвожу взгляд и смотрю в окно. Город проплывает мимо — витрины, фонари, редкие прохожие. Я чувствую его взгляд на своём затылке, на щеке, на руке, которая держится за поручень.

На какой-то остановке в автобус заходит компания парней, они громко разговаривают. Занимают все сиденья спереди, и в салоне становится шумно. Я смотрю на Филиппа, проверяя, как он. Он спокоен. Лицо ничего не выражает, но я вижу, как он следит за ними — за их губами, за жестами. «Герда, он же не какая-то цирковая зверушка», — проскальзывают в голове слова Нанны, и я поспешно отвожу глаза. Мне становится немного грустно. Не от жалости — я ненавижу, когда меня жалеют, и уверена, что он тоже. А от того, что я никогда не узнаю, как звучит его голос. Как он смеётся. Как говорит моё имя.

Я поднимаю на него глаза, и он смотрит на меня, и в этот момент я забываю, что мы в автобусе, что вокруг люди, что уже поздно и ноги ноют от ходьбы на высоких каблуках. Я просто стою и смотрю в его красивые глаза, обрамленные темными ресницами и густыми бровями, и мне кажется, что я могу смотреть так вечность.

Автобус дергается на светофоре, меня снова качает. На этот раз его рука ложится мне на талию — увереннее, чем в прошлый раз, но все еще осторожно, будто он проверяет границы. Я чувствую тепло его ладони через ткань водолазки, и по спине пробегает дрожь.

Я не отстраняюсь. Он убирает руку, когда автобус выравнивается, и внутри меня разливается разочарование.

Мы выходим на Василеостровской, и я вдруг осознаю, что мы уже почти у моего дома.

Мозги почти расплылись, молодец, Герда.

— Я здесь живу, — говорю я, показывая на угловой дом, к которому мы подошли. — Спасибо, что проводил.

Он кивает и мы стоим не зная, как попрощаться. Обычно парни в такой ситуации либо лезут обниматься, либо пытаются поцеловать, либо сразу пропадают. Он просто стоит, смотрит на меня и улыбается — той своей легкой, чуть ироничной улыбкой, которая делает его одновременно дерзким и уязвимым. И вдруг его взгляд меняется со скоростью света. Этот взгляд выбивает почву из-под моих ног. Он приближается и поднимает руку. Сначала осторожно гладит мои волосы сзади — я чувствую, как по затылку побежали мурашки, — а потом перемещает руку на мою щёку и гладит лицо подушечкой большого пальца. Я стою и не могу пошевелиться. Потом он так же внезапно отстраняется и одними губами произносит: «Спокойной ночи» — и жестикулирует. Тут же его взгляд меняется на привычный, ласковый, а я вспоминаю, что вообще-то нужно дышать.

— Это «спокойной ночи» на жестовом? — хриплым голосом выдыхаю я глупость, лишь бы замять неловкость.

Он кивает, и я улыбаюсь. И тут меня как будто по голове ударили.

— О боже, — я хватаюсь за голову. — Мой чемодан!

Смотрю на Филиппа, и он, кажется, уже всё понял. Он печатает, и я читаю:

«Остался в моей машине».

— Блин, — я закрываю глаза рукой. — Я такая идиотка. Там все вещи, паспорт, косметика…

Он печатает, и я вижу, как его пальцы летают по экрану:

«Я сейчас напишу Марку. Он привезет завтра. Или я сам привезу, если хочешь».

— Нет-нет, — я качаю головой. — Не надо, я сама…

«Герда», — он показывает мне экран, и моё имя на нём выглядит… по-особенному. Будто он вложил в эти буквы что-то, чего не говорят вслух.

Я смотрю на него, и он смотрит на меня, и в этот момент я понимаю: он не такой, как все. И мне страшно. Не от того, что он глухой, а от того, что он другой. Что он видит меня по-настоящему. Что он не пытается ничего получить. Что он просто… здесь. Со мной.

— Ладно, — говорю я тихо. — Пусть привезёт. Или ты. Как удобно. — Заикаюсь я, лишь бы побыстрее сбежать от… чего? От своих мыслей рядом с ним? От него самого?

Он кивает, и я наконец открываю дверь. Оборачиваюсь на пороге:

— Спокойной ночи, Филипп.

Он смотрит на меня и улыбается. Затем кланяется в реверансе — это выглядит смешно и мило.

Дверь закрывается, и я прислоняюсь к стене в подъезде, чувствуя, как колотится сердце.

Я не влюбилась. Я просто… встретила кого-то, кто не пытается меня обмануть. Кто не видит во мне картинку. Кто смотрит так, будто я — целая вселенная, которую он хочет изучить.

И от этого кружится голова.

Я поднимаюсь в квартиру, переодеваюсь, ложусь в кровать и смотрю в потолок. В голове прокручивается весь сегодняшний день: встреча в аэропорту, его рука, его взгляд, его пальцы, медленно скользящие по моей ладони. Как он слушал про Норвегию. Его рука на моей талии, на щеке. Как смотрел на прощание.

Телефон вибрирует на тумбочке. Я хватаю его, надеясь увидеть сообщение от него, но это Марк:

«Герда, твой чемодан в машине. Фил сказал, что завтра привезет. Или я. Короче, не потеряется. Сладких снов!»

Я пишу:

«Спасибо, Марк. И тебе».

И тут же новое сообщение. На этот раз от Филиппа:

«Я сам завтра привезу чемодан, если ты будешь дома. Если нет — оставлю у консьержа».

Я смотрю на экран и улыбаюсь. Пишу:

«Завтра я дома. Привози. И спасибо за вечер».

«И тебе. Спокойной ночи, принцесса».

«Спокойной ночи, Филипп».

Я откладываю телефон, переворачиваюсь на бок и смотрю в окно. За стеклом — ночной Питер, фонари, крыши.

Я закрываю глаза и вижу этот прощальный реверанс, переворачиваюсь лицом в подушку и пищу как полоумная.

Глава 6

Герда

Звонок в дверь врывается в мой сон, как топор по стеклу.

Я даже не сразу понимаю, где я. Подушка, одеяло, сбившаяся простынь — всё это удерживает меня в каком-то полусне, где я только что стояла под водопадом в Норвегии, а рядом смеялся Филипп.

Звонок повторяется.

— Иду, — хриплю я, хотя меня всё равно не слышат.

Я сползаю с кровати, натыкаюсь на угол тумбочки, чертыхаюсь сквозь зубы и шаркаю к двери босыми ногами. В голове — вата. Спала я, кажется, всего ничего. Вчера вернулась, рухнула и даже не разобрала чемодан. Спасибо Марку, который привёз его… хотя нет, это должен был сделать Филипп. Но он же сказал, что сам привезёт. Завтра. То есть сегодня. Погодите, мне не привозили чемодан…

Я распахиваю дверь, и тут же хочу провалиться сквозь землю.

На пороге стоит Филипп.

В светлых джинсах, в простой темной футболке, с легкой курткой на плечах. Рядом — мой чемодан. На ногах — те самые кеды, что были на нём в кафе.

Он смотрит на меня с лёгкой улыбкой, которая тут же становится чуть шире, когда он видит меня.

Я представляю, как выгляжу. Волосы — отдельное произведение искусства, вдохновленное, ураганом. Один глаз почти не открывается, на щеке след от подушки, а на мне — старая растянутая футболка с диснеевскими принцессами, которая давно просится на тряпки, а внизу — одни трусы. Черт!

Я хватаюсь за голову, пытаюсь пригладить волосы, но они, как назло, встают дыбом с новой силой (это я замечаю краем глаза на зеркале за спиной Филиппа), потом пытаюсь приспустить футболку, но понимаю, что поздно пить боржоми.

Филипп спокойно наклоняет голову вбок и изучающе разглядывает меня. Во рту все пересыхает, потому что опять я вижу тот самый темнеющий взгляд. Тот самый, который был вчера вечером, когда он гладил мою щеку.

Он достает телефон из кармана джинсов и печатает одной рукой.

«Привет», — пишет он на телефоне.

«Я встретил соседку с кошкой, сказал, что мне нужна Герда. Она открыла дверь, сказала, что я могу подниматься на третий этаж». — Ну спасибо, тетя Тамара.

Он опять печатает:

«Но если бы я никого не встретил, я бы сидел и ждал, пока ты ответишь на мое сообщение».

Я смотрю на него, хлопая глазами. Мозг отказывается соображать.

Филипп.

Стоит в моей прихожей.

С моим чемоданом.

Смотрит на меня с этим своим спокойствием, и я вдруг остро ощущаю, что у меня даже нет лифчика. Под футболкой с принцессами. Господи, как же ужасно я выгляжу сейчас!

— У тебя что, своих дел нет? — выпалила я резче, чем хотела. Голос звучит грубо, даже для меня самой. — Почему у тебя привычка будить меня с самого утра?

Филипп замирает. Его улыбка гаснет, и я вижу, как его лицо становится спокойным — тем самым ничего не выражающим спокойствием. Он слегка хмурится, будто понимает, что перегнул палку. Я вижу это. И меня накрывает волной стыда.

Он же привёз мой чемодан. Он встал рано, нашел время, приехал черт знает с какого конца города. А я… я стою тут, нечесаная, и набрасываюсь на него, потому что мне стыдно за свой внешний вид?

Герда, как низко ты пала.

— Прости, — выдыхаю я, чувствуя, как горят щеки. — Прости, это я… дура. Я не хотела. Просто…

Я запинаюсь, потому что не могу сказать «просто я выгляжу как пугало и мне неловко, что ты это видишь».

— Проходи. Пожалуйста. Я сейчас сделаю чай. Или кофе. У меня есть и то и другое.

Он стоит, глядя на меня с какой-то осторожностью. Мне хочется провалиться сквозь землю. Как вообще можно было такое ляпнуть?

Он отрицательно качает головой, жестикулируя: мол, нет-нет, я пойду.

Я вижу, как он делает шаг назад, и что-то во мне взрывается. Я не хочу, чтобы он уходил. Не после того, как я так дурацки себя повела.

Я вылетаю в коридор с босыми ногами, перекрывая ему путь. Сама не знаю, что делаю. Просто встаю в дверном проеме, опираюсь плечом о косяк и скрещиваю руки на груди. Смотрю на него хмуро, но, кажется, в моём взгляде читается что-то ещё, потому что он останавливается и поднимает бровь.

Я тыкаю пальцем на свою квартиру.

— Заходи, — говорю я почти требовательно. Но тут же спохватываюсь и добавляю тише: — Пожалуйста. Правда. Я… я не хотела быть грубой. Просто… не ожидала тебя увидеть. В такое время. Но я рада. Правда.

Он смотрит на меня с прищуром, и я вижу, как лёгкая усмешка возвращается на его лицо. Он кивает, перешагивает порог, и я наконец, выдыхаю.

Он заходит в коридор, оглядываясь. Я закрываю дверь и чувствую, как сердце колотится где-то в горле.

— Я сейчас, — бормочу я, сбегая в спальню, пытаясь прикрыть пятую точку.

Я быстро натягиваю шорты и свежую футболку, пытаясь хоть как-то причесаться пальцами. Смотрю на себя в зеркало — вид всё равно тот ещё. Но хотя бы теперь я не выгляжу как персонаж фильма ужасов.

Когда я возвращаюсь в коридор, Филипп все еще стоит там. Чемодан он оставил у стены. Я замечаю, как его взгляд скользит по стенам, по дверям, по всему, что можно увидеть из прихожей.

— Проходи, не стой, — говорю я, показывая в сторону гостиной.

Он стягивает кеды, наступая на пятки носками и проходит, и я иду за ним, наблюдая, как он входит в комнату. Я уехала две недели назад. Вернулась вчера вечером, рухнула спать, даже не включила свет в комнате. Но, в общем-то, здесь более-менее прилично. Если не присматриваться.

Пыль на подоконнике и на полках — да, можно было бы и протереть, и пропылесосить тоже не помешало бы, но катастрофы нет.

Филипп проходит стеллаж с книгами и подходит к комоду, на котором стоят фотографии в рамках. Я подхожу ближе, мне вдруг становится любопытно, что он увидит (а то я же не знаю что там стоит).

Первая — я с мамой. Мне там лет пять или шесть, мама сидит под большим железным грибом на детской площадке, я залезла ногами на сиденье и обнимаю ножку гриба. Моя любимая фотография. Мама здесь такая молодая, с длинными волосами и светлых джинсах. Эти дни почти стерлись из памяти — остались мелкие обрывки.

Филипп смотрит на неё долго, потом переводит взгляд на другую. Свадебная фотография родителей. Папа в костюме, мама в простом белом платье, они стоят на фоне какого-то старого петербургского двора и смотрят друг на друга так, будто весь мир существует только для них двоих.

Третья — я на выпускном в университете. В облегающем черном платье, с дипломом в руках, серьезная и немного растерянная. Я помню этот день. Помню как позже рыдала в подушку, что мама не увидела меня с дипломом.

Филипп склоняет голову, рассматривая фотографии. Я стою рядом, переминаясь с мысков на пятки, и чувствую, как он читает мою жизнь, фотографию за фотографией. И, почему-то мне не страшно.

Он оборачивается и показывает мне телефон:

«Красивая. И мама у тебя красивая».

— Да, — говорю я тихо. — Она была… удивительная. — Он смотрит на меня с пониманием и отворачивается.

Он ещё раз смотрит на фотографии, потом отходит к окну. Я вдруг замечаю пыль на комоде, на подоконнике, и чувствую легкий укол совести.

— Ты не будешь против, если я быстренько протру пыль? — спрашиваю я. — Я быстро. Пока ты здесь… рассматриваешь. Можешь посмотреть книги, ну, если они тебе интересны.

Филипп качает головой — мол, конечно, не против.

Я иду на кухню, открываю нижний шкафчик, достаю тряпку. Возвращаюсь в гостиную, и в тот момент, когда я уже собираюсь начать, он вдруг подходит ко мне сзади, вплотную. Я чувствую его тепло всем телом. Чувствую свежий запах геля для душа и апельсиновые нотки. По спине и рукам поплыли предательские мурашки. Я было, хотела развернуться, но он протягивает руку и мягко выхватывает тряпку у меня из рук. Я разворачиваюсь с недоуменным лицом.

— Что ты… — начинаю я, но он уже показывает на тряпку, потом на себя. Я смотрю на него, не понимая.

— Нет, — говорю я, качая головой и посмеиваясь. — Нет-нет, ты не будешь убираться у меня в квартире.

Он достает телефон из кармана и начинает печатать. Я жду, чувствуя, как во мне поднимается какое-то странное, почти детское возмущение.

«Я хочу помочь. Здесь нет ничего такого. Давай вместе. Быстрее будет».

Я читаю и не знаю, что ответить. С одной стороны, мне ужасно неловко. С другой — он стоит передо мной, держит эту тряпку и смотрит так, будто для него это самое обычное дело в мире.

— Ладно, — сдаюсь я.

Он кивает, и мы начинаем. Я беру вторую тряпку, и мы молча двигаемся по комнате. Он протирает подоконник, я — полки. Он — комод, я — журнальный столик. Работаем быстро, слаженно, будто делали это уже сотню раз.

Я украдкой наблюдаю за ним, закусывая губу. Он двигается спокойно, без суеты, аккуратно обходит рамки с фотографиями, не сдвигая их с места. И мне становится тепло от того, что он здесь. В моей квартире. Я засматриваюсь на его большие и аккуратные ступни в коротких белых носках, на косточки на щиколотках (на красивые мужские ноги у меня тоже фетиш, и что вы мне сделаете?). А еще, это чертовски сексуально. Поверьте мне на слово.

Через десять минут мы заканчиваем. Я оглядываю комнату — стало заметно свежее. Я бегу к окну и распахиваю настежь форточку, потому что резко стало нечем дышать. Потом поворачиваюсь к Филиппу, который наблюдал за мной все это время. Черт.

— Спасибо, — слегла запинаюсь я. — Правда. Не ожидала… что ты будешь мне помогать убираться.

Он пожимает плечами и берет телефон с комода:

«Мне не сложно. И потом, стало легче дышать».

Я улыбаюсь и смотрю на него. На его светлые волосы, которые снова падают на лоб. На спокойное, внимательное лицо.

— Филипп, — говорю я, чувствуя, как внутри поднимается какая-то новая, непривычная смелость. — Я обещала завтрак. Пойдём на кухню? У меня там… ну… кофе вкусный.

Он кивает, и я иду вперёд, чувствуя его шаги за спиной. На кухне я включаю кофемашину, достаю две чашки.

— Садись, — говорю я, показывая на маленькую барную стойку у окна.

Он садится, и я вожусь с кофе. Руки немного дрожат — то ли от недосыпа, то ли от того, что чувствую пристальное внимание на макушке.

Я ставлю перед ним чашку, себе — вторую. Делаю глоток и начинаю доставать ручной миксер и все ингредиенты.

— Прости ещё раз, — говорю я, глядя куда-то сквозь кухню. — За то, как встретила. Я просто… не выспалась. И не ожидала. Думала, ты приедешь днём или вечером.

Он смотрит на меня, потом печатает:

«Ты тоже прости меня, что так внезапно нагрянул и разбудил».

— И это… ничего. Даже хорошо. Надо входить в режим после отпуска. Надеюсь, ты никуда не спешишь?

Он поднимает одну бровь как будто спрашивая — что ты имеешь ввиду?

— Ну, вдруг тебе куда-нибудь срочно нужно бежать. Хочу сделать панкейки. Я их так люблю и пеку всегда больше, чем могу съесть. Будешь? — Господи, что я несу? Провалиться мне сквозь землю и не вылезать оттуда никогда.

Филипп смотрит на меня поверх своей чашки. Его пальцы обхватывают фарфор, и я замечаю на них то же серебряное кольцо.

«Я никуда не спешу».

Я выдыхаю и кажется, произношу что-то наподобие «хихик». Хорошо, что он не слышит моего позора. И чувствую, как напряжение, которое держало меня с самого утра, начинает понемногу отпускать.

Я стою у плиты, иногда смотря, как он макает панкейк в сгущенку и прикрывает глаза от удовольствия. На душе становится тепло и трепетно. На кухне стоит тишина, иногда прерываемая звуками готовки, и в ней нет ничего неловкого — только свет, заливающий кухню, запах кофе, сладкой выпечки и его присутствие.

Я сажусь напротив и принимаюсь за свой завтрак.

«Я же сказал что ты из рода принцесс»

Я хмурюсь, не совсем понимая о чем он, а потом как понимаю. Моя утренняя футболка. Он ее запомнил. Блеск.

— Знаешь, а я ведь действительно мечтала о жизни принцессы, — вздыхаю я, смотря на свои пальцы, в которых зажат панкейк. — Я выросла на «Золушке» и… на «Красавице и чудовище». И на других подобных мультика про красивых принцесс, прекрасных принцев и хеппи эндах. Вот, только те части, где им приходится проходить испытания — я не учла. — Филипп двигает по столу свой телефон.

«Ты про карьеру модели?»

— Очень громко сказано — карьера. Когда объявили кастинг о наборе моделей для Dior, я тут же отправилась на него, с восторгом, с предвкушением. Я была на последнем курсе универа и верила что вот он, мой путь. Я представляла как буду сниматься в рекламе как Шарлиз Терон или ходить по подиуму как Белла Хадид. Как зал будет смотреть на меня с восхищением и одобрением. — Я отпиваю остывшийся кофе и поднимаю взгляд на Филиппа, который ловит каждое мое слово.

— Реальность оказалась намного жестче. Чтобы пробиться на подиум и стать амбассадором, нужно пройти очень тернистый путь. Для начала найти нормального агента — не мошенника. С этим пунктом мне не повезло.

Филипп молчит, только отодвигает чашку в сторону, давая понять, что весь во внимании.

— Первый агент забрал мои фотографии и пропал. Второй… второй оказался тем ещё умельцем. Он организовал съемки, взял деньги вперед, а я, как наивная идиотка повелась… ну и тоже провалился сквозь землю. Потом был третий, который просто сказал: «Ты симпатичная, но на подиум не потянешь. Снимайся в каталогах, бери, что дают».

Я кривлю губы, вспоминая, как это прозвучало тогда. Будто пощечина.

— Но я же упертая. Думала: докажу. Начала ездить на кастинги сама. Москва, Питер, на два дня в Казань срывалась. Иногда по три кастинга в день в Волгограде, в Нижнем Новгороде, с одним бутербродом в кармане, потому что некогда и потому что модели полагается быть стройной, а мои параметры всегда были «на грани». Я тогда почти не ела. Кофе утром, вода в обед, если повезёт — овощи на ужин. Депрессии, нервные срывы…сейчас вспоминаю — и страшно становится. А тогда казалось, что это просто плата за мечту.

Филипп смотрит внимательно. Я вижу, как его пальцы на столе чуть заметно сжимаются, но он не перебивает.

— Съемки были и есть. Иногда неплохие. Даже несколько раз для онлайн глянца. Я видела свои фото на страничках сайтов, и думала: ну вот, ещё чуть-чуть, и меня заметят. Но дальше этого «чуть-чуть» не заходило. Я оставалась в базе, мне звонили, когда нужна была «девушка с симпатичным лицом для фона» или на подмену. Я соглашалась. Потому что отказываться нельзя, если хочешь, чтобы о тебе помнили. Денег с этого… хватало на съёмную квартиру и еду. Если повезёт — ещё и на проезд оставалось.

Я усмехаюсь и кручу пустую чашку в руках.

— А ещё, на пути очень много людей, которые ждут, когда ты споткнешься и полетишь куборем. Девушки-модели — это отдельная вселенная. Снаружи они все улыбаются и говорят «какая ты красивая», а внутри всей кухни — постоянная конкуренция. Я не раз ловила на себе взгляды, которые говорили: «Куда ты лезешь? Твоё место — в каталогах дешевого белья». Я делала вид, что не замечаю. Но однажды мне подсыпали что-то в кофе перед важными съемками. Меня тогда пол дня выворачивало наизнанку, а одна «подруга» смотрела на меня с таким искренним сочувствием, что меня тошнило уже от её жалости.

Филипп поднимает бровь. Я киваю.

— Да. И такое бывает. Парни, кстати, не отставали. Одни — сценаристы и фотографы — сразу давали понять, что дорога на подиум лежит через их колени. Другие были вроде бы нормальными парнями, пока я не узнавала, что они встречаются или встречались с кем-то из тех самых девиц, которые меня терпеть не могли. Я так и не поняла, то ли это была подстава, то ли просто… им было всё равно, кто я. Главное, чтобы красивая девочка была рядом.

Я делаю глубокий вдох.

— В какой-то момент я поняла, что не пройду дальше. Не потому, что некрасивая или бездарная. Просто у меня не хватило… цинизма, что ли. Или наглости. Или готовности переступать через себя или через кого-то. Я не хотела быть частью этого. Не хотела каждое утро просыпаться с мыслью, кому сегодня нужно угодить, кого обойти, чью ногу поцеловать или на чьих коленях попрыгать, чтобы получить те самые софиты и аплодисменты.

Я смотрю на Филиппа и вижу, что он слушает так, будто каждое слово отпечатывается у него где-то глубоко внутри.

— Я нашла вторую работу. Помощник юриста. По сути ассистентка. Подай-принеси-распечатай. Там никто не спрашивал, сколько я вешу и с кем я сплю. Просто работа. И никто не пытался подставить. И… я втянулась. Но и тут — сомнительные встречи, бумаги проектов не по профилю… Съёмки остались, но я перестала за них держаться. Как перестала держаться за мечту о подиуме.

Филипп берет телефон. Я смотрю, как он печатает, и почему-то боюсь того, что он напишет. Боюсь жалости. Боюсь, что он скажет что-то вроде «ты сдалась».

«Ты прилетела из Норвегии на частном самолете. Я не спрашивал, но… это как-то не вяжется с твоей историей».

Я усмехаюсь. Господи, ну конечно. Мини-джет, дорогостоящая поездка. Он же не идиот.

— Это самолёт моего отца. Не мой. У него есть финансовая компания. Он акционер, что-то в этом роде. Я никогда особо не вникала. Когда мама… когда ее не стало, мы долго приходили в себя. И потом, у него появилась новая семья, другая жизнь. Они очень хорошие, но я не смогла уехать. — Я запинаюсь. Потом вздыхаю и продолжаю.

— Я не люблю брать у него деньги. Только в совсем крайних случаях. И этот отпуск… — я отвожу взгляд, потому что говорить об этом неловко. — Это был подарок. Он сказал: «Ты слишком много работаешь, возьми билет, отдохни». Я не хотела сначала, но он настоял. И я… согласилась. Потому что очень хотела увидеть фьорды, увидеть папу.

Филипп кивает. Медленно, будто укладывает услышанное в какую-то свою внутреннюю систему координат.

«Я понимаю. Про деньги. У меня тоже были времена, когда легче было не брать, чем брать и чувствовать себя должником».

Я смотрю на него с легким удивлением.

— Да, — выдыхаю я. — Именно. Должником. Я не хочу, чтобы кто-то думал, будто я… не знаю… живу за чужой счёт. Поэтому я сама снимаю квартиру, сама плачу за всё. Съемки приносят неплохой доход, если считать по меркам обычной жизни. На жизнь хватает. Даже на маленькие радости иногда остаётся. Просто… это не та жизнь, о которой я мечтала. Но я перестала себя жалеть. Честно. Научилась отбиваться от всего этого дерьма.

Я поднимаю на него глаза, и в его взгляде нет ни жалости, ни снисхождения. Только какая-то тёплая внимательность, от которой у меня снова начинает щипать в носу.

Филипп снова берёт телефон. Печатает чуть дольше, будто подбирает слова.

«Ты говорила, что выросла на сказках, где были испытания, которые нужно пройти. Может, ты уже прошла свою часть испытаний и скоро все изменится, а принц где-то задерживается в пробке. Или ищет нужный этаж».

Я читаю и сначала просто моргаю. Потом смеюсь. Выходит хрипловато, но искренне.

— Очень тонкий намек.

Он пожимает плечами, но я вижу, как в уголках его глаз собирается лёгкая усмешка.

«Стараюсь. Но насчёт твоей мечты — не сдавайся». — Он задумывается, потом пишет, потом стирает последнее слово и пишет заново, — «…ты светишься, когда рассказываешь про все это».

Я смотрю на экран, и внутри у меня что-то переворачивается. Теплое, щемящее, совсем неожиданное.

— Правда?

Он кивает.

«Ты говоришь иначе. Быстрее. И улыбаешься не так, как когда говоришь про что-то другое».

Я опускаю взгляд в пустую чашку, пытаясь понять куда деть этот ком в горле.

— Спасибо, — говорю тихо. — Правда. Мне… мне никто такого не говорил.

Филипп молчит. Я чувствую, как его взгляд касается моего лица, и мне становится легко. Как будто я скинула что-то тяжелое, что тащила на себе очень долго.

— Знаешь, — поднимаю я голову, и улыбка выходит сама собой, — а панкейки получились вкусные.

Филипп смотрит, усмехается, и печатает:

«Я требую добавки»