Читать книгу: «(Бес)смертие»

«Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас…»

Как бы то ни было, хоронить людей – занятие не из приятных. Особенно если человек в гробу молод, ты ещё моложе, а над кладбищем нещадно палит солнце, будто надеясь прожечь самое траурное из всех чёрных платьев. Запахи дерева, свежескошенной травы, хвои и скорби смешиваются, покрывают горло вязким налётом, заставляют задыхаться. А дышать и без того трудно: слёзы текут, не останавливаясь.

– Душенька, неужели на твоём филфаке не рассказывали, что много плакать на похоронах – дурная затея?

Я вздрогнула, когда позади раздался тихий и низкий мужской голос. «Я плохо спала, просто показалось, – мелькнуло в мыслях, – чего ещё можно ожидать от травмированной психики…»

– Не показалось тебе. Видок здесь унылый, конечно, ничего не скажешь.

Медленно обернулась. За правым плечом стоял высокий парень в очках и ухмылялся; нижнюю губу ровно посередине рассекала тонкая трещинка.

– Лучше отвернись и не подавай виду, мать. Тебе всё равно никто не поверит. Но если захочешь поболтать – я услышу.

– Антон, вот скажи мне, ты совсем дурак или прикидываешься? – Я, как и было велено, отвернулась и смотрела прямо перед собой. Тёмные очки скрывали неподдельный шок.

– А как теперь узнаешь? – парень наклонился прямо к уху. – В любом случае, тебе теперь с этим жить. Тебе, не мне.

– Ксюш, пошли, – голос Маши, общей знакомой, выдернул меня в реальность. Вместе подошли к гробу, постояли несколько секунд.

– Мужик, ты любил плохо пошутить, конечно, но это уже перебор, – последние слова в очередной раз сменились глухим плачем.

Родственники, друзья, коллеги – все с ужасом и непониманием наблюдали, как закрывали гроб, как в лакированное дерево один за одним вгоняли гвозди. Удары молотка гулко разносились над кладбищем и отпечатывались в памяти. Безликий ящик на лентах опустили в яму. Горсти земли одна за одной бились о крышку.

Я отвернулась, лишь бы не смотреть, не запоминать, не застревать в этом дне. Антон всё это время стоял чуть поодаль и вертел в руке сигарету.

– Да не реви ты, подруга. Стоишь тут такая красивая, такая хрестоматийная, а нос распух – смотреть больно.

– …поедешь? – кто-то оказался рядом со мной и пытался что-то сказать. Судя по всему, звали на поминки.

– Я… Я останусь ненадолго здесь, а потом домой.

Когда все разъехались, я села на бревно прямо напротив свежей могилы и закурила.

– Господи, какой же бред. Мужик, ну не мог два дня потерпеть, что ли? Я только собиралась тебе написать, встретиться перед переездом, а ты…

– Взял и умер? Какая досада, – Антон сел рядом и чиркнул зажигалкой. – Люди имеют свойство умирать, Ксения как-тебя-там-по-батюшке. Иногда они делают это неожиданно. Такая большая девочка, неужели не в курсе?

– Ой, не язви, и так тошно, – следующие несколько затяжек сделали в тишине. Где-то высоко каркала надоедливая ворона.

– Устное народное творчество, первый курс. Нельзя много плакать на похоронах, а то душа покойника на земле останется.

Антон улыбался, во взгляде читалось неизменное «а что я такого сказал». Оба засмеялись – то ли искренне, то ли нервно.

– Да ну, врёшь же!

– А ты погугли, филологиня доморощенная, – парень достал очередную сигарету, – я тебе хоть раз врал?

Вытерев слёзы тыльной стороной ладони, я достала телефон и быстро набрала запрос в поисковой строке.

– «…обилие слёз на похоронах удерживает душу усопшего на земле…»

Не говоря больше ни слова, я встала, отряхнула платье и начала что-то искать в сумочке. Достала блестящий блистер, дрожащими руками выдавила в ладонь маленькую таблетку, разломила пополам, проглотила. Сделала глубокий вдох, медленно выдохнула и обернулась.

– Ну, ты же хотела повидаться? Чего таблетки-то жрать сразу?

– Молчи, зараза. Просто молчи.

Ловким и привычным движением выудив из пачки две сигареты, я оставила их на кресте и быстрым шагом пошла к кладбищенским воротам. Перед поворотом что-то заставило обернуться.

– Тебе с этим жить, не мне. Помни об этом.

Антон махал вслед, стоя у собственной могилы.

* * *

– Помните, неделю назад я говорила, что всё отлично? Можно забыть, – я грустно улыбнулась женщине напротив. Психотерапевт поправила очки и нахмурилась.

– Ксень, выглядите и правда неважно. Что-то случилось?

Я выпалила всё на одном дыхании. Про то, как не поверила, когда получила злосчастное «Тоша умер». Про то, как взвыла на следующий день, увидев десяток пропущенных от коллег и сообщения во всех мыслимых мессенджерах. Где-то даже текст был одинаковым: «Ты нам нужна, Антон умер, завтра похороны». Умер, похороны, умер, похороны, умер, умер, умер. Антон умер. Завтра похороны.

Голосом Олега Басилашвили вселенная в пределах черепной коробки напоминала, что человек иногда внезапно смертен. Но это был про тех, остальных, за границами моей собственной реальности. Я к своим двадцати трём уже отгоревала ровно настолько, чтобы окружить себя бессмертными, вечно молодыми и звонкими, теми, кто будет скалиться в лицо хоть богу, хоть чёрту.

Умереть мог кто угодно. Но не Антон.

– Я сочувствую вашей утрате. Антон правда был для вас важным человеком.

Сказать по правде, Антон даже не был моим другом. Мы просто вместе работали и у нас были общие друзья за пределами офиса. Да, иногда болтали о всяком, перебрасывались низкосортными мемами и перешучивались, подглядывая друг за другом через офисную перегородку. Но дружить – нет, это слишком громко сказано. Это другой уровень эмоциональной близости, добраться до которого не получилось, а может, даже не было нужды.

Я вспоминала, как мы писали друг другу пьяными. Казалось бы, нормальный человек в современном обществе скорее откроет диалог с кем-то из бывших, но нет. У Антона была чуйка, и сообщения прилетали ровно в момент, когда я опрокидывала в себя очередной коктейль за стойкой бара в центре Нижнего Новгорода. Девятнадцатый год выжал меня без остатка, и я летела в яму, пытаясь смягчить дно всеми способами – а самым доступным, да и дешёвым, оказался алкоголь. Поэтому по вечерам мы шутили, что зрение и интуиция алкоголиков близки к рыбацким, а наутро в офисе лишь понимающе переглядывались.

Я вспоминала единственную ночь, которую мы провели вместе. Вопреки ожиданиям и стереотипам, ничего не было. Мы пришли ко мне, потому что с похмелья добираться до офиса двадцать минут пешком сильно проще, чем полтора часа по пробкам через весь город. На столе, прямо как по учебнику, красовались початая бутылка водки и сборник стихов. Моих стихов, написанных в течение предыдущих трёх лет. Недолго думая, Антон открыл книгу на случайной странице. Прочитал один стих, второй.

– А это хорошо. Нужен будет официальный голос для озвучки – ты знаешь, где меня искать.

– Лишь бы все знали, где меня искать, если утром не выйду на связь, – я с улыбкой салютовала полупустой кружкой. Позвать Тошу на озвучку казалось мне отличной идеей. Только новых материалов не подвезли, старые прочно застряли где-то между гландами и печёнкой. Через пару месяцев я придумала писать моноспектакль, и вот там был жизненно необходим мужской голос за кадром. Не написала, конечно же.

Я рассказывала психотерапевту, что та ночь стала немым криком отчаяния и одиночества. Момент, когда два циника скинули с себя килотонны брони и уснули в обнимку. Всё для того, чтобы не обсуждать случившееся наутро – и буквально унести тайну в могилу.

По сути похороны стали последним эпизодом моей жизни в Нижнем. Я планировала сделать всё вообще по-другому. Доехать до любимой – и к тому моменту уже бывшей – работы. Той самой, где мы познакомились годом раньше. Погулять по набережной, заехать в бар, пропитаться любовью и нежностью насквозь и забрать всё это в Первопрестольную. Отдельным пунктом – позвать Антона в гости. Как-то раз, в разгар карантина, мы придумали засесть с чем-нибудь вкусным и крепким на лоджии в моей съёмной квартире. Картинка вырисовывалась идеальная: я набросала подушек, поставила пепельницу. Потом я уволилась, села на антидепрессанты, провалилась в яму депрессии настолько окончательно, что даже кэрролловская Алиса летела не так долго. А потом Тоник взял и умер.

За час я рассказала всё, что вспомнила и чувствовала. Впрочем, писательского таланта, неоконченного филфака и десятка лет опыта не хватало, чтобы передать глубину боли. Невидимая рука методично проворачивала в моей груди ржавый кинжал, и зазубрины на лезвии рвали края этой раны в клочья. Даже слёзы уже закончились.

Единственное, о чём я не сказала – голос. Антон постоянно был рядом и говорил со мной. Ровно со дня похорон он не отошёл от меня ни на шаг. Комментировал действия и мысли, осуждал идеи, мрачно шутил. Он был громче внутреннего голоса, с которым я жила всю жизнь. Он решил присвоить это место себе.

Выйдя из кабинета, я закурила и вызвала такси. Только на выезде из города стало ясно, что вместо домашнего адреса конечной точкой было Федяковское кладбище.

* * *

«Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас…»

Нестройные голоса мужиков из погребальной службы эхом разносились, казалось, на километры вокруг кладбища. В воздухе витали запахи дерева, свежескошенной травы, хвои и скорби, попавший в босоножки песок неприятно щекотал стопы. Смерть не имеет привычки выбирать подходящие даты. По её скромному мнению, торжество должно состояться при любом раскладе. Даже если на дворе июнь, в тени плюс тридцать пять, на похоронах кто-нибудь непременно падает в обморок, а я приехала отмечать день рождения.

– Поздравляю, ещё пару месяцев протянешь – и, как говорит одна наша подруга, станешь старше, чем Цой, – Антон поймал сигарету и щёлкнул пальцами. В нос ударил запах дешёвого табака.

– Больше бесит, что я стала ещё старше тебя. Нормально же общались, нет, надо было помереть. Дебила кусок.

– Да завязывай, Ксюш. Почти пять лет прошло, а ты всё дуешься.

Я отвернулась, прекрасно отдавая себе отчёт в бесполезности этого действия. Можно было хоть с головой укрыться – Антон узнал бы, что я вот-вот заплачу. А что самое обидное, от него даже под землёй не спрячешься. Но даже не это казалось мне самой вопиющей несправедливостью. Антон бросил меня. Ушёл ровно в момент, когда я нуждалась в нём больше всего. Когда во вселенной, ускользающей из-под ног, ожидание всего одной встречи делало жизнь если не прекрасной, то хотя бы терпимой.

– Два дня. Ты не мог подождать два сраных дня, а?

– Сердцу не прикажешь, крошка, – в такие моменты голос Тоши становился особенно мягким; я гоню от себя сравнение с елеем, лишь бы не вспоминать образок в холодных ладонях и венчик на бледном лбу. – Будь моя воля, я бы в целом предпочёл вечную жизнь. Быть мёртвым смертельно скучно, знаешь ли.

– Не знаю и знать не хочу. Всё равно сам виноват. Запустил себя, не сберёг и вообще – какого хрена, спрашивается?

Этот разговор повторялся несколько раз в год. В мой день рождения, день рождения Антона, годовщину смерти, годовщину похорон и вообще при любом удобном случае. Иногда Тоник отвечал обидой на обиду. Чаще всего – когда я рассказывала о нём что-нибудь хорошее и непременно заканчивала историю предложением: «А потом он, сука, взял и умер». Без этой фразы мне не удавалось окончательно принять внезапную смертность человека. Да и с ней, в общем-то, тоже.

Кто-то однажды сказал, что люди, которых полюбили писатели, самые счастливые на свете, потому что никогда не умрут. Они будут жить в произведениях. То и дело в каком-нибудь персонаже будет просвечивать тот самый взгляд, или жест, или манера речи, или ухмылка, или трещинка на вечно обветренной нижней губе.

Как выяснилось, с неудачно мёртвыми друзьями та же история. Стоит только задуматься о новой истории, Антон молча садится на край кровати и улыбается. Он знает, что стал бессмертным, пусть ценой этому стала его жизнь. И пока я жива, пока могу различать буквы на экране или в состоянии надиктовывать их, цель проста: сделать так, чтобы в самом конце бессмертными были мы оба. Чтобы ни одна строчка не канула в небытие.

– А нахрена ты опять эти хризантемы притащила? Ты же их ненавидишь.

– А в этом, друг мой, заключается самая великая ирония. Я ненавижу белые ромашковидные хризантемы так же сильно, как тебя в мёртвом состоянии.

Антон улыбнулся – искренне, тепло, по-настоящему.

– Будь я живым, тоже скучал бы по тебе.

– Но не от всего сердца?

– Но не от всего сердца.

Оставив пачку сигарет и цветы у памятника, я пошла к кладбищенским воротам. Перед поворотом что-то заставило обернуться.

– Мне с этим жить, Тош. Мне, не тебе.

Это был первый раз, когда никто не махал мне вслед. Это был последний раз, когда я говорила с Антоном.