Читать книгу: «Совершенный порядок»

Глава 1

Сквозь ткань походного шатра дождь звучал так, будто небо пересыпало сухой горох из огромного мешка. Внутри пахло не мазями и ладаном, а кислым потом, карболкой и озоном — запахом не до конца угасшего «Натяжения». Орвин склонился над столом, на котором был распластан Хаундаэр. В пальцах лекаря пинцет из тусклого железа выуживал из рваной раны на плече нечто длинное, тонкое и опалесцирующее. Это была «Слеза Жреца» — паразитический сгусток чужой веры. Она извивалась, не желая покидать теплое мясо.

Хаундаэр лежал, глядя в провисший потолок шатра. Лицо его, с заострившимися скулами и родовой татуировкой Проклятых (узор из черных точек, уходящий от виска к скуле), было спокойно, но в провалах глаз тлела не боль, а глубокое, безысходное раздражение.

— Орвин, — голос Хаундаэра был сух, как треск ломающегося тростника. — Оставь это занятие. Если ты не заметил, эта конкретная зараза сожрала сухожилие и теперь лакомится костной тканью. Просто оттяпай руку по сустав. Ты сэкономишь мне время, а себе — нервные клетки, которыми ты так дорожишь.

Орвин даже не поднял глаз. Пинцет клацнул, Слеза упала в стеклянную банку с мутной жидкостью и тут же затихла, потеряв цвет.

— Оттяпать? — лекарь хмыкнул, и это было похоже на кашель прокуренного филина. — Какой ты щедрый, агент. Ты сначала рапорт о списании имущества напиши. Знаешь, сколько сейчас стоит протез из зачарованной кости на черном рынке? Твоей пенсии за триста лет выслуги не хватит.

Хаундаэр позволил себе тень улыбки. Высокомерную, как у принца крови, которому слуга осмелился возразить, но принц слишком устал, чтобы казнить дерзкого.

— Я не собираюсь писать рапорт, лекарь. Я написал прошение об отставке. На гербовой бумаге. Без орфографических ошибок. Я выхожу из игры.

На этих словах Орвин замер. Он медленно отложил пинцет, взял грязную тряпку, вытер пальцы и впервые за время процедуры посмотрел прямо в глаза Хаундаэру. И улыбнулся.

— Отставка? Ты? Хаундаэр Лалабар, чей индекс ликвидации в Агентстве приравнен к стихийному бедствию. Чей силуэт жрецы рисуют кровью девственниц на стенах храмов для отпугивания злых духов. Ты собрался выращивать кабачки? Или мемуары писать?

Он взял со стола невзрачный серебряный перстень — Грузило Хаундаэра — и небрежно бросил его на живот раненому. Металл глухо звякнул о пряжку ремня.

— Ты даже не доедешь до того тихого места, о котором мечтаешь. Твоя физиология, Лалабар, заточена под конфликт. Без внешней угрозы твой иммунитет сожрет твое же сердце от скуки. И ты это знаешь.

Хаундаэр скосил глаза на перстень. Кровавый камень в нем слабо пульсировал в такт его сердцебиению.

— Я устал, — протянул он тихо, и на секунду маска высокомерия дала трещину. — Я устал быть богом для тех, кто хочет оставаться червями.

Орвин вернулся к работе. В его пальцах блеснул скальпель.

— Поэтому ты нужен им, Хаундаэр. Боги нужны червям, чтобы было кого проклинать за свои несчастья. А теперь лежи смирно. Будет немного больно. Я должен выжечь остатки «Метки». Кричать разрешается. Плакать — нет.

Орвин лгал. Было не «немного больно». Было так, словно в плечо вбили раскаленный гвоздь и теперь проворачивали, не торопясь, любуясь заусенцами. Хаундаэр не закричал. Он издал тот самый короткий, сдавленный выдох, который издает человек, привыкший к предательству собственного тела. На виске у него вздулась и тут же опала жила. Родовая татуировка Проклятых — черный узор, уходящий от виска к скуле, — на секунду стала похожа на шевелящуюся плесень. Кожа отторгала чужеродное колдовство так же яростно, как и ее носитель.

— Вот и все, — Орвин бросил на железный поднос что-то похожее на сгусток свернувшихся чернил. От инструмента еще поднимался легкий дымок. — Будешь жить, пока Агентство не придумает для тебя что-нибудь поинтереснее. Руку я тебе сохранил. Писать прошение об отставке будет удобнее двумя руками.

В этот момент полог шатра дрогнул, и внутрь скользнула Квиласи. Дождь успел намочить ее светлые волосы, и теперь они прилипали к вискам, делая ее похожей на усталого ангела из дешевого храмового витража. В пальцах она машинально перебирала нитку простых деревянных бусин — свое Грузило. Взгляд ее, мягкий и слегка рассеянный, остановился на обожженной ране Хаундаэра, и в нем мелькнуло то особое выражение, какое бывает у матерей, глядящих на разбитую коленку ребенка: смесь жалости, укора и готовности немедленно все исправить.

— Орвин, — произнесла она тихо, но с той непреклонной уверенностью, которая заставляет даже старых лекарей подвинуться. — Ты опять жжешь, вместо того чтобы лечить. Отойди-ка.

Она опустилась на край походной койки, отложила бусины и положила ладонь на плечо Хаундаэра, чуть выше ожога. От ее пальцев пошло мягкое, золотистое свечение — не жар, а ласковое тепло, словно ранним утром солнце коснулось кожи. Хаундаэр скрипнул зубами, но через миг напряжение ушло из его челюстей. Боль отступала, уступая место глухому, терпимому нытью, которое можно было принять за усталость.

— Спасибо, Кви, — выдавил он, не открывая глаз. — А то этот коновал уже прикидывал, сколько будет стоить протез на черном рынке.

— Не за что, — отозвалась Квиласи, не убирая ладони. — Но, если ты еще раз полезешь под прямой удар Гемогноста, я позволю Элдорн таскать тебя за шкирку. Ты же знаешь, она это любит.

— Элдорн вчера грозилась использовать меня вместо тарана, — пробурчал Хаундаэр. — Кстати, где она? Опять кормит ездовых василисков?

— Снаружи. Строит им шалаш, чтобы не мокли. И заодно отчитывает квартирмейстера за то, что тот не выдал ей дополнительную «дырку» для фуража.

Орвин, укладывавший инструменты в саквояж, фыркнул:

— Опять вы со своим жаргоном. «Дырка»! Официально это «Портативный Энтропийный Карман», сокращенно ПЭК. Стоит такая игрушка, как годовой бюджет всего этого лагеря. А вы туда сено пихаете.

— Сено — это святое, — возразила Квиласи, и в голосе ее мелькнула тень улыбки. — У кого-то в «дырке» лежит запасной комплект отмычек и яды, а у меня — сухой корм для животных и запасные носки для всей группы. Приоритеты, доктор.

Хаундаэр невольно усмехнулся. В шатре стало чуть легче дышать. Снаружи, за толстой тканью, жил своей скрытой жизнью большой походный лагерь. Слышался гул голосов, перекличка часовых на сторожевых вышках, стук молотка по металлу — где-то в обозе ковали подковы. Ветер доносил обрывки фраз на трех языках и запах дыма от костров. Топазная Пустошь, нейтральная полоса, ничья земля, ночью превращалась в огромный кипящий котел, где бок о бок спали солдаты, агенты, мудрецы-тактики и простые погонщики. Все они ждали сигнала, чтобы двинуться к границе.

— Кви, — вдруг прохрипел Хаундаэр, глядя в провисший потолок шатра. — Ты ведь тоже считаешь, что я дурак?

Целительница убрала руку. Свечение погасло, оставив на коже лишь легкое, приятное покалывание.

— Нет, — ответила она спокойно. — Ты не дурак, Хаундаэр. Ты просто слишком долго считал, что не имеешь права на усталость. А теперь она тебя догнала. И это нормально.

Орвин защелкнул саквояж и поднялся, разминая затекшую спину.

— Нормально, — передразнил он. — Через два дня мы переходим границу материка, а наш главный оперативник мечтает о покое и пенсии. Скажи-ка мне, Амастасия, что вы, Просветленные, видите в будущем? Там нас ждет успех или полный провал?

Квиласи взяла свои бусины и принялась перебирать их снова. Взгляд ее на секунду затуманился, стал далеким, словно она читала строчки невидимой книги.

— Я не заглядываю в будущее по пустякам, Орвин. Но если тебе интересно, то я вижу много крови. Много лжи. И много надежды. Этой крови не обязательно быть нашей.

Полог шатра резко качнулся от сильного порыва ветра, и снаружи донесся низкий, раскатистый голос, похожий на грохот камнепада:

— Квиласи! Скажи этому упрямому интенданту, что, если он не откроет склад, я разнесу его вместе с его паршивой магией! У меня василиски некормленые!

Квиласи вздохнула, поднялась и направилась к выходу.

— Вот так и живем, — бросила она через плечо. — Хаундаэр, не смей вставать до утра. Иначе я лично наложу на тебя сонные чары. И поверь, они будут не из приятных.

Когда полог опустился, в шатре снова воцарилась тишина. Только дождь барабанил по ткани да где-то далеко, в самом сердце лагеря, мерно бил барабан — отбивал ритм для смены караула. Хаундаэр закрыл глаза. Спать не хотелось. Хотелось, чтобы это чувство — чувство, что его окружают не просто коллеги, а настоящие друзья, — длилось как можно дольше. Впереди лежал материк, полный фанатиков и кровавых ритуалов. Акрали. Гемогносты. Красные Отцы. Государство, которое умудрилось насолить всем соседям разом, и теперь те скинулись и наняли Агентство — стороннюю силу, чтобы навести там порядок. Толерантными прогрессорскими методами. Что ж, эти методы Хаундаэр знал слишком хорошо. Обычно они включали в себя много грязи, много крови и еще больше компромиссов с собственной совестью.

— Орвин, — не открывая глаз, спросил он тихо. — Ты веришь, что мы поступаем правильно? Что наше вмешательство — оно действительно нужно этим людям? Что мы не просто наемники, выполняющие контракт?

Лекарь помедлил, поправляя фитиль в масляной лампе. Свет дрогнул, тени метнулись по стенам шатра.

— Я верю, что те, кто нанимает Агентство, платят звонкой монетой, — ответил он наконец. — А насчет правильности... Знаешь, Лалабар, когда я вижу, как жрецы Акрали выкачивают кровь из живого младенца, чтобы предсказать погоду на завтра, я перестаю задавать себе такие вопросы. Спи. Завтра будет долгий день.

Хаундаэр ничего не ответил. Он лежал, слушая шум дождя и далекий бой барабана, и думал о том, что самое страшное в работе куратора — не риск умереть. Самое страшное — это привыкнуть. Привыкнуть к виду детской крови. Привыкнуть к тому, что ты решаешь судьбы народов, даже не спросив их мнения. Привыкнуть и однажды поймать себя на мысли, что покой и тишина страшат тебя больше, чем любая битва.

Глава 2

Утро над Топазной Пустошью вставало медленно и неохотно, словно солнце сомневалось, стоит ли вообще показываться над этим гиблым местом. Туман, густой и липкий, полз между палаток, приглушая звуки. Лагерь просыпался тягуче: где-то перекликались часовые, звенело железо в походной кузнице, и хрипло, надсадно кричал привязной грифон — ему, судя по интонации, опять не доложили мяса.

Хаундаэр шел сквозь эту утреннюю морось, сунув руки в карманы плаща. Плечо, вчера еще горевшее огнем, теперь только тупо ныло — спасибо Квиласи и ее золотым рукам. Рядом шагала Элдорн, и земля под ее сапогами едва заметно вздрагивала. Замыкала процессию Квиласи, на ходу перебиравшая свои деревянные бусины. Вид у нее был отсутствующий — то ли молилась про себя, то ли перебирала в уме список того, что еще нужно уложить в ПЭКи.

Шатер командующей стоял в центре лагеря, и по мере приближения к нему менялся сам воздух. Здесь не пахло навозом и походной кухней. Здесь стоял запах бумаги, сургуча и той особенной, тревожной тишины, которая всегда сопутствует местам, где принимают решения о чужих жизнях.

У входа, скрестив алебарды, стояли двое. На плече каждого сидело по шипокрылу — мелкие, с ворону размером, покрытые роговыми пластинами твари, которые провожали каждого проходящего немигающим взглядом четырех зрачков. Один из шипокрылов при виде Хаундаэра издал короткий скрежещущий звук, но тут же умолк — признал.

Внутри шатер был вдвое просторнее, чем тот, где лечили Хаундаэра. Посередине стоял длинный раскладной стол, заваленный картами, свитками и глиняными табличками с клинописью — такие использовали для секретных донесений, потому что глину легко раскрошить в пыль. Над столом нависала Олисара. Высокая, сухая, с седеющими волосами, стянутыми в тугой узел. На виске у нее, чуть ниже линии волос, тускло поблескивал вживленный камень — знак высшего ранга Просветленных. Камень был мутным, почти погасшим: Олисара не пользовалась Натяжением уже много лет. Говорили, что после одной из миссий она не могла смотреть на собственные руки без содрогания и с тех пор полагалась только на ум и опыт.

— Входите, — произнесла она, не поднимая головы. — Садитесь. Разговор будет долгим.

Элдорн опустилась прямо на пол, скрестив ноги. Квиласи присела на походный табурет. Хаундаэр остался стоять, скрестив предплечья на груди.

Олисара выпрямилась и обвела их взглядом. Взгляд был тяжелый, оценивающий — так смотрят на инструмент, от которого зависит исход сложной операции.

— Ваша группа утверждена как авангард Кураторов в материковой зоне Акрали, — начала она без предисловий. — Официальная легенда: вы — торговцы из Лиги Свободных Портов. Документы уже готовы. Хаундаэр — старший каравана, специалист по редким тканям. Квиласи — его помощница и переводчица. Элдорн — охранник и оценщик драгоценных камней.

Элдорн хмыкнула, поглаживая свой браслет-ПЭК.

Олисара развернула на столе карту. Хаундаэр подался вперед. Очертания Акрали напоминали рваную рану — островное государство, отделенное от материка узким, но бурным проливом.

— Акрали, — продолжила Олисара, обводя контур острова сухим пальцем. — Столица — Но-Паар. Государство закрытого типа. Граница охраняется силовым полем, которое генерируют храмы Гемогностов. Пройти сквозь поле можно только через официальные порталы. Портал на побережье один, и он находится под круглосуточным наблюдением.

— Значит, контрабанда исключена, — подытожил Хаундаэр.

— Именно. Поэтому вы идете легально. Торговое судно «Олуин» отплывает из порта Топазной Пустоши через трое суток. На борт вы подниметесь как обычные купцы. Ваши ПЭКи запрограммированы на безобидное содержимое — ткани, специи, несколько бочек вина. Это для досмотра. Все остальное получите на месте от нашего резидента в Но-Пааре.

— А резидент нас ждет? — спросила Квиласи.

Олисара помедлила.

— Ждет. Но связь с ним односторонняя. Он выходит на вас сам. Ваша задача — прибыть в Но-Паар, обосноваться там и начать сбор информации.

Она обошла стол и остановилась перед Хаундаэром. Разница в росте была не в его пользу — Олисара оказалась с ним почти вровень.

— Теперь о цели миссии, — произнесла она тише. — Государство Акрали на протяжении последних десяти лет ведет агрессивную экспансию. Их жрецы — Гемогносты, они же Сангвинаты, они же Красные Отцы — разработали технологию извлечения магической энергии из крови. Это не слухи и не пропаганда, Лалабар. Это задокументированный факт. Кровопускание для них — не ритуал в нашем понимании. Это промышленный процесс.

— Значит, они используют собственное население как топливо? — уточнила Квиласи.

— Они используют низшие касты, — ответила Олисара. — В Акрали жесткая иерархия. На вершине — жрецы и аристократия. Ниже — торговцы, ремесленники, военные. Еще ниже — крестьяне и чернорабочие. И в самом низу — каста «отверженных», которую они официально именуют «добровольными дарителями». Именно их кровь питает силовое поле и магическую инфраструктуру страны.

В шатре повисло молчание. Даже Элдорн перестала поглаживать браслет.

— Соседние государства, — продолжила Олисара, — пытались решить проблему дипломатически. Безрезультатно. Тогда был создан консорциум. Лига Свободных Портов, Горная Федерация, Островной Союз — все скинулись и наняли Агентство. Мы — сторонняя сила. Мы не представляем интересы ни одной из этих стран. Мы представляем только здравый смысл и условия контракта.

— И условия контракта гласят?.. — спросил Хаундаэр.

— Смена режима, — сухо ответила Олисара. — Толерантными методами. Вы должны найти способ демонтировать власть Гемогностов, не развязывая полномасштабной войны и не уничтожая государственность Акрали как таковую. Идеальный сценарий: внутренний переворот, возглавленный местными умеренными силами.

— А если умеренных сил там нет? — спросил Хаундаэр.

Олисара посмотрела на него долгим взглядом.

— Тогда ваша задача — сделать так, чтобы они появились. Вы — Кураторы. Вы работаете с реальностью, а не с мечтами. Найдите слабое звено. Завербуйте. Обучите. Поддержите. Если потребуется — уберите тех, кто мешает.

— Толерантными методами, — не удержался Хаундаэр.

— Толерантность, — отчеканила Олисара, — не означает бездействия. Она означает соразмерность усилий. Вы не армия. Вы — скальпель. Работайте точечно.

Она вернулась к столу и взяла три сложенных листка плотной бумаги.

— Ваши легенды. Выучите наизусть и сожгите. В Но-Пааре вас ждет наш человек. Его кодовое имя — Сойка. Больше я о нем ничего не знаю, и вам знать не положено. Сойка сам вас найдет. Пароль для контакта: «Кажется, в этом году поздняя весна». Отзыв: «Ничего, зато ранняя осень».

— Поэтично, — заметила Квиласи.

— Сойка — местный. У них там все поэтично. Даже пытки у Гемогностов проходят под пение гимнов.

Олисара выпрямилась и обвела всех троих взглядом, который не предвещал ничего хорошего.

— Теперь о том, о чем я не должна вам говорить, но я скажу. Отчеты нашего аналитического отдела расходятся. Одни утверждают, что режим Гемогностов трещит по швам — экономика в упадке, низшие касты бунтуют. Другие — что все это искусно срежиссированная ловушка для внешних сил. Акрали вполне могли намеренно спровоцировать соседей, чтобы заманить к себе Кураторов Агентства. Вы можете оказаться не охотниками, а дичью.

— Поэтому нас трое, — спокойно произнесла Элдорн. — Охотиться на нас — дело хлопотное.

— Поэтому вас трое, — согласилась Олисара. — Группа сбалансирована так, чтобы выжить в любой ситуации. Проклятый, Просветленная и Каменная. Некромантия, целительство и грубая сила. Если вы будете действовать слаженно, справитесь с чем угодно.

Она замолчала, давая им время переварить услышанное. За пологом шатра прокричал шипокрыл — значит, кто-то прошел мимо.

— Вопросы? — спросила Олисара.

Хаундаэр переглянулся с Квиласи и Элдорн. Вопросов было много, но все они касались деталей, которые станут ясны только на месте.

— Вопросов нет, — утвердил он. — Трое суток на подготовку. Потом — корабль.

— Верно. — Олисара кивнула. — И еще одно, Лалабар. Я знаю, что ты подал прошение об отставке.

Хаундаэр замер.

— В Агентстве нет секретов от командующих, — продолжила она. — Твое прошение лежит у меня на столе. Я его не подписала. И не подпишу, пока эта миссия не будет завершена. Не потому, что я хочу тебя наказать. А потому, что для этой работы нужен человек, которому уже нечего доказывать. Ты идешь туда не за славой и не за чином. Ты идешь, потому что по-другому не умеешь. Это и делает тебя ценным.

Хаундаэр молчал. Квиласи, сидевшая за его спиной, удивилась, но все равно чуть заметно коснулась его локтя — легкий, почти невесомый жест поддержки.

— И еще одно, — добавила Олисара, переводя взгляд на Квиласи и Элдорн. — Я не сомневаюсь в вашей компетентности. Но я хочу, чтобы вы понимали: Акрали — это страна, где реальность и вера переплетены так тесно, что разделить их почти невозможно. Вы столкнетесь не просто с врагами. Вы столкнетесь с системой, которая оправдывает чудовищные вещи именем божественного порядка. И вам придется решать, где заканчивается ваше право вмешиваться и начинается их право на самоопределение. Я не знаю ответа на этот вопрос. И никто не знает. Думайте сами. Для этого вы и Кураторы.

Она отошла к выходу и откинула полог, впуская в шатер сырой утренний воздух.

— Свободны. Квиласи, задержись ненадолго.

Когда Хаундаэр и Элдорн вышли, туман уже начал рассеиваться. Над лагерем занимался бледный, размытый рассвет. Гатаканати потянулась, и в ее суставах что-то гулко хрустнуло.

— Значит, мы теперь торговцы тканями, — прогудела она. — Никогда не торговала тканями.

— Ты и не будешь, — отозвался Хаундаэр. — Ты будешь молча стоять за моей спиной и выглядеть так, чтобы ни у кого не возникло желания проверить наш груз дважды.

— Это я умею.

Они двинулись сквозь лагерь. Мимо проплывали палатки, загоны для василисков, кузница, где уже стучали молоты. Грифоны на привязи провожали их круглыми глазами. Хаундаэр молчал, прокручивая в голове слова Олисары.

— Хаундаэр, — вдруг произнесла Элдорн, не поворачивая головы. — Ты веришь, что у нас получится?

Он помедлил.

— У нас всегда получалось, Эл. Почему сейчас должно быть иначе?

— Потому что раньше нас не отправляли менять режим целой страны втроем.

— Значит, это новый уровень доверия.

Элдорн хмыкнула. Что-то среднее между смехом и ворчанием.

— Или новый уровень цинизма. Ладно. Пойду проверю, как там наши василиски. Если их не кормить, они начинают смотреть на людей с гастрономическим интересом.

Она свернула в сторону загонов, а Хаундаэр остался стоять посреди лагеря, глядя, как туман окончательно тает над Топазной Пустошью. Впереди был остров. Закрытая страна. Силовое поле. Жрецы, превратившие кровь в валюту. И трое Кураторов, которым предстояло все это изменить.

Он коснулся пальцем перстня-ПЭКа. Холодный металл.

— Ткани и специи, — пробормотал он себе под нос. — Смешно.

И зашагал к своей палатке. До отплытия оставалось трое суток. Нужно было выучить легенду. И разобраться с тем, что Олисара деликатно назвала «отсутствием вопросов». Вопросы у него были. Просто задавать их пока было некому.

Глава 3

Берег Дракона встретил их запахом. Так пахнут только большие порты: соль, гниющая рыба, смола, которой конопатят борта, и едкий дым кузниц, кующих якоря. К этому букету примешивался еще один запах — сладковатый и тяжелый, — так пахли туши морских змеев, которых рыбаки свежевали прямо на пирсе. Говорили, что змеиное мясо — деликатес в Акрали, и местные купцы везли его туда целыми бочками, заливая рассолом с пряностями.

Город был тесным, шумным, пропитанным солью и рыбой. Три тысячи человек, как говорил местный трактирщик, — и все они, казалось, одновременно орали, торговались и тащили куда-то тяжёлые тюки. Для Хаундаэра, привыкшего к военным лагерям, это было слишком многолюдно. Кривые улочки, мощенные битым ракушечником, вели от постоялых дворов к складам, от складов — к тавернам, от таверн — снова к пирсам. В воздухе висела мелкая соленая пыль, оседающая на одежде и волосах. Кричали чайки, похожие на ободранные клочья тумана. Где-то бил барабан — портовые грузчики держали ритм, когда вкатывали на корабль бочки с вином.

Хаундаэр стоял у окна постоялого двора «Сломанный Якорь» и смотрел, как внизу, в узком переулке, два погонщика пытаются развести в разные стороны упирающихся вьючных ящериц. Ящерицы шипели, раздувая горловые мешки, и не двигались с места.

— У тебя такой взгляд, будто ты считаешь, сколько из них доживет до вечера, — раздался голос Квиласи за его спиной.

— Доживут, — ответил он. — Эти твари живучее, чем мы втроем вместе взятые.

Квиласи подошла и встала рядом. Она держала в руках глиняную кружку с горячим отваром — местной травы, от которой шел запах, напоминающий мяту и что-то горькое. За те трое суток, что они провели в дороге от лагеря до Берега Дракона, она почти не разговаривала. Хаундаэр знал, что она просто бережет силы. Просветленные вообще не любят тратить энергию на слова — каждое лишнее слово для них как разменная монета, которую лучше придержать на черный день.

— Элдорн уже на пристани? — спросил он.

— Да. Проверяет груз. Она говорит, что, если хоть одна бочка с вином окажется прокисшей, она лично спустит в трюм того, кто ее грузил.

— И спустит. Она человек слова.

Квиласи сделала глоток и чуть поморщилась — то ли от горечи, то ли от мысли, которая пришла в голову.

— Хаундаэр, — начала она, — я проверила наши ПЭКи. Трижды. Все чисто. Ткани, специи, вино. Никаких следов Натяжения.

— Ты ожидала другого?

— Я ничего не ожидаю. Я просто хочу убедиться, что на таможне нас не вскроют.

Хаундаэр промолчал. Он знал: таможня в Акрали — не просто осмотр груза. Это проверка силовым полем, а поле Гемогностов питается кровью и завязано на магию. Если кто-то из них проколется, если ПЭКи дадут эхо, — план рухнет, не начавшись. Он повернулся к Квиласи и взял кружку из ее рук. Сделал глоток. Отвар был действительно горьким.

— Слушай, — сказал он, — Олисара вчера говорила, что не знает, жива ли наша Сойка. Что контакт может быть утерян. И что тогда мы предоставлены сами себе.

— Я слышала.

— И тебя это не тревожит?

Квиласи посмотрела на него долгим взглядом. Потом взяла кружку обратно.

— Меня тревожит другое, — ответила она. — Меня тревожит, что ты до сих пор не рассказал нам, почему хочешь уйти. Не формально — «устал, надоело». А по-настоящему.

Хаундаэр снова отвернулся к окну. Ящериц наконец-то развели — они нехотя побрели в разные стороны, цокая когтями по ракушечнику.

— Может, я скажу тебе это, когда мы вернемся, — произнес он.

— Если вернемся.

— Ты же не веришь в «если». Ты Просветленная.

— Я Просветленная, которая слишком хорошо понимает туманность будущего.

Она поставила кружку на подоконник и направилась к двери.

— Собирайся. Через час грузимся. Если опоздаешь, Элдорн и тебя спустит в трюм.

Когда дверь за ней закрылась, Хаундаэр еще постоял у окна, глядя на серое небо и чаек, которые кружили над рыбным рынком. Потом взял плащ и вышел.

Пристань Берега Дракона тянулась на пол-лиги. Здесь теснились суда всех мастей: рыбацкие баркасы, купеческие галеры, военные нефы под флагами Лиги Свободных Портов и пара пузатых океанских шхун, которые ходили в далекие воды, куда даже Агентство не засылало своих Кураторов.

«Олуин» стоял у дальнего пирса. Это было крепкое двухмачтовое судно с обшивкой из темного дерева и носовой фигурой, изображавшей то ли дельфина, то ли дракона — резчик явно был пьян в процессе работы. На палубе уже суетились матросы, а на пирсе, широко расставив ноги, стояла Элдорн и наблюдала за погрузкой с таким видом, с каким полководец наблюдает за расстановкой войск перед битвой.

— Опаздываешь, — бросила она, когда Хаундаэр подошел. — Я уже решила, что ты передумал и уехал в отставку прямо сейчас.

— И бросить вас одних? — он покачал головой. — Кто тогда будет таскать ваши сундуки?

— Ты не любишь таскать сундуки.

— Поэтому я и стою здесь, а не там.

Элдорн хмыкнула и кивнула на корабль:

— Груз на борту. Капитан — старый морской волк по имени Даррас. Говорит, что ходит этим маршрутом двадцать лет и знает пролив как свои пять пальцев. Еще он говорит, что силовое поле Акрали в последние месяцы стало плотнее.

— Плотнее?

— Да. Раньше оно пропускало торговцев без проблем. Теперь — задержки, досмотры, иногда аресты. Даррас сказал, что его третьего помощника в прошлый рейс задержали на шесть часов. Допрашивали. Парень до сих пор заикается.

Хаундаэр посмотрел в сторону горизонта, где море сливалось с серым небом. Где-то там, за этой серой пеленой, лежал остров Акрали. И силовое поле, которое питалось человеческой кровью.

— Значит, идем как по лезвию, — произнес он.

— Как всегда, — отозвалась Элдорн. — Пойдем, капитан хочет предупредить нас о чем-то еще.

Капитан Даррас оказался сухим, как вобла, стариком с выдубленной ветром физиономией и отсутствующим левым ухом. Он стоял на капитанском мостике, вцепившись в штурвал, хотя корабль еще и не думал отчаливать.

— Пассажиры, — произнес он вместо приветствия. — Трое. Торговцы. Агентство. Я вожу Кураторов пятнадцать лет. Значит так: на борту я — бог. Вы делаете, что я говорю. Особенно ты, — он ткнул пальцем в Элдорн. — Я знаю твой тип. Сундуки не таскать, с матросами не драться. Уговор?

Элдорн усмехнулась. — Уговор. — Тогда отчаливаем через час.

Он отвернулся к штурвалу, давая понять, что разговор окончен.

Хаундаэр спустился на палубу. Квиласи уже была там — сидела на бухте каната, перебирая бусины, и смотрела на закат, который начинал разгораться над Берегом Дракона.

— Он знает, кто мы, — констатировал Хаундаэр, подсаживаясь рядом.

— Я знаю, — ответила она. — Я прочитала это в его взгляде, как только мы поднялись на борт.

— И молчала?

— А зачем говорить? То, что знает капитан контрабандистов, не имеет значения. Важно то, что знают таможенники Акрали.

Она повернулась к нему, и в ее глазах отразилось закатное солнце.

— Хаундаэр, — сказала она тихо. — Когда мы сойдем на берег, обратного пути не будет. Ты понимаешь это?

— Понимаю.

— И ты все еще хочешь идти?

Он посмотрел на море, на чаек, на дым над портовыми трубами, на Элдорн, которая внизу, на пирсе, давала последние указания грузчикам с таким напором, что те едва не падали в воду.

— Хочу, — ответил он.

И это была правда. Несмотря на усталость. Несмотря на прошение об отставке, которое осталось лежать на столе Олисары. Несмотря на все.

Он хотел идти.

— Тогда идем, — улыбнулась Квиласи и сжала его ладонь.

Через час «Олуин» поднял паруса и медленно, тяжело двинулся прочь от Берега Дракона. Порт уменьшался в размерах, превращаясь в полоску огней на фоне темнеющего неба. Впереди лежал пролив. А за ним — Акрали.

Хаундаэр стоял на носу и смотрел вперед. Ветер трепал его волосы, а холодные брызги оседали на щеках.

Где-то в недрах его перстня-ПЭКа ждали своего часа ткани и специи. Где-то впереди ждала страна, которая превратила кровь в индустрию.

А где-то глубоко внутри него самого ждало то, о чем он не поведал ни Квиласи, ни Элдорн, ни даже Олисаре.

То, ради чего он на самом деле шел в Акрали.

Но об этом — позже. Сейчас был только ветер, море и скрип корабельных снастей.

Глава 4

Зал Судебных Ритуалов в Но-Пааре был построен так, чтобы никто не забывал, куда попал. Пол из черного базальта, отполированного тысячами босых ног. Стены без окон. Свет — только от масляных ламп, подвешенных на цепях к невидимому в темноте потолку. Лампы чадили, и дым поднимался к сводам, где, как говорили, обитали духи предков, следящие за чистотой ритуала.

Адрамалих стояла в центре зала. Шэнбяо — тонкий клинок на длинной цепочке — покоился в ее правой руке, лезвие смотрело в пол. Острие почти касалось базальта, но не дрожало. Никогда не дрожало.

Напротив, в десяти шагах, стоял осужденный. Мужчина средних лет, из касты торговцев. Лицо бледное, но держится прямо. Ему дали право на судебный поединок — редкая милость, которую Комиссия Нравов даровала тем, кто осмеливался оспорить обвинение в ереси. Он сам выбрал меч. Он сам подписал бумагу, где черным по белому было сказано: в случае поражения его кровь отойдет Храму, а семья будет лишена касты. Он знал, на что шел. Она смотрела, как он поднимает меч, как дрожат кисти. «Таких, как он, я казнила сотни», — подумала она. И тут же поймала себя на том, что смотрит не на оружие, а на его пальцы — на обручальное кольцо. Она отвела взгляд.

— Последнее слово, — произнесла Адрамалих. Голос у нее был низкий, ровный, без тени эмоций. Так говорят люди, которые давно перестали получать удовольствие от своего дела. Или никогда не получали.

Торговец поднял глаза. В них плескалось что-то среднее между страхом и надеждой.

— Я не еретик, — прохрипел он. — Я просто спросил, зачем Храму столько крови. Я не отрекаюсь от вопроса.

Адрамалих едва заметно качнула головой. Не ему. Себе.

— Принято.

Адрамалих качнула запястьем, и клинок сорвался с пояса. Цепочка звякнула, разматываясь, и лезвие, послушное движению, описало дугу в дюйме от горла торговца. Он даже не успел поднять меч. Она дёрнула — цепочка натянулась, клинок вернулся в ножны. Всё заняло меньше удара сердца. — Ты проиграл, — сказала Адрамалих.

— Я... я даже не...

— Ты проиграл в тот момент, когда решил, что на твой вопрос существует ответ, который тебе понравится. — Она убрала клинок одним неуловимым движением, и цепочка послушно обвилась вокруг ее предплечья, спрятав лезвие в ножны на поясе. — Ты будешь жить. Комиссия проявляет милосердие. Но твой вопрос будет передан в Храм для рассмотрения. Это значит — дополнительный налог кровью. Твоей. Твоей жены. Твоего старшего сына. Ты хотел знать цену любопытства? Вот она.

Торговец рухнул на колени. Базальт принял удар его тела с глухим равнодушием. Адрамалих повернулась и пошла к выходу. За ее спиной писарь Комиссии уже заносил в протокол исход поединка, а двое стражников поднимали осужденного. Она не смотрела. Ей было неинтересно.

Коридоры Комиссии Нравов были узкими и запутанными — лабиринт, в котором даже бывалые служащие иногда плутали. Но Адрамалих шла быстро, не глядя под ноги. Она знала здесь каждый поворот, каждую выбоину в камне. Она выросла в этих коридорах. Буквально: келья, где она спала ребенком, находилась в двух этажах над этим переходом, и по ночам она слушала, как в Зале Ритуалов звенят цепи и чей-то голос произносит приговоры.

— Адра.

Она остановилась. Из бокового проема выступила фигура в сером. Глава Комиссии, старый Тагма. Его внешность напоминала печеное яблоко — сморщенное, темное, с редкими белыми волосками бровей. Но глаза — глаза были молодые, цепкие, как у хорька.

— Тагма, — она склонила голову ровно настолько, насколько требовал этикет.

— Ты опять даровала жизнь.

— Он не был бойцом. Убивать его — дурной тон. Комиссия не цирк.

Тагма пожевал губами.

— Комиссия — это порядок. Порядок требует крови. Кровь питает поле. Поле защищает страну. Где в этой цепочке «дурной тон»?

— Там, где мы начинаем резать всех без разбора, — спокойно ответила Адрамалих. — Порядок — это не только страх. Это еще и расчет. Торговец теперь будет платить налог кровью до конца жизни. Его дети будут платить. Это выгоднее, чем труп.

Тагма помолчал, разглядывая ее. Она выдержала его взгляд.

— Ты слишком умна для палача, — заявил он наконец.

— Я не палач. Я — судебный дуэлянт. В этом разница.

— Разницы нет, когда клинок касается горла. — Тагма вздохнул и, шаркая, двинулся по коридору. — Через три дня прибывает торговое судно из Лиги Свободных Портов. Комиссии поручено усилить досмотр. Сама знаешь — слухи о внешних агентах. Будь готова.

— Я всегда готова.

Он ушел, а Адрамалих осталась стоять в полутьме, машинально поглаживая рукоять шэнбяо.

Тагма всегда так говорил с ней — с тех пор, как она себя помнила. Не как с подчинённой. Как с ученицей.

Она помнила день, когда он впервые взял её в Зал Судебных Ритуалов. Ей было двенадцать. Она жила в Комиссии уже восемь лет, но в Зал её не пускали — говорили, мала. В то утро он разбудил её затемно и сказал: «Одевайся. Сегодня увидишь, для чего мы работаем». Она оделась быстро — простая куртка, сапоги. Мантию ей ещё не выдали.

В Зале было холодно. На помосте ждал человек со связанными руками. Жрец читал приговор — глухо, монотонно. «За ересь. За отказ от крови. За подрыв Порядка».

— Он правда еретик? — спросила она тихо.

Тагма стоял рядом, сложив руки на груди.

— Нет. Торговец, который задавал неправильные вопросы.

— Тогда зачем мы здесь?

— Чтобы ты поняла разницу между правдой и приговором.

Палач шагнул вперёд. Клинок сверкнул. Адрамалих не отвела глаз. Когда они возвращались по коридору, Тагма спросил:

— Тебе не страшно?

— Страшно. Но я не хотела, чтобы он видел.

— Это хорошо. Но запомни: если тебе не страшно, когда убивают невиновного, — с тобой что-то не так. А если страшно — ты ещё человек.

Через год он начал учить её бою. Пришёл в келью, бросил на стол деревянный клинок: «Завтра на рассвете. В подвале». Она не опоздала. И на следующий день тоже. Он гонял её до седьмого пота, сбивал с ног, бил деревянным мечом по рёбрам, пока она не научилась уворачиваться. Никогда не хвалил. Только после особенно удачного выпада мог бросить короткое «Сойдёт».

Однажды она спросила, лёжа на полу: «Почему вы учите меня, а не старших?»

— Потому что старшие уже сломаны. Их учили подчиняться. А тебя я учу думать. Между «приказываю» и «исполняю» всегда есть зазор. В нём живёт твоя воля. Если ты её услышишь, ты не станешь просто палачом.

— А разве Комиссия не должна исполнять приказы?

— Должна. Но исполнять — не значит не думать.

В четырнадцать он привёл её в архив. Провёл мимо охраны молча, достал с полки старый свиток. «Здесь история. Не та, что на проповедях. Настоящая. Ты должна знать, что стоит за словами “Порядок” и “Кровь”». Она читала до вечера. Про Первый Храм. Про первых жрецов. Эти книги оправдывали кровавый режим тем, что без крови не будет магии Акрали, а без магии Карбоновые острова рухнут под натиском соседей с материка. Без лишних объяснений, чистая идеология. Когда она закончила, руки дрожали.

— Это правда? — спросила она.

— Да.

— Почему тогда кто-то спорит с правдой?

— Потому что правда опасна и всегда имеет две стороны. Но ты должна знать обе и уметь думать. Однажды, возможно, и тебе придётся выбирать. И если ты выберешь, не зная правды, — выберешь неправильно.

— А вы? Вы выбрали?

Тагма долго молчал.

— Я выбрал служить. Это не значит, что я согласен. Это значит, что я здесь, чтобы сделать систему чуть менее жестокой. Насколько это возможно.

— Это возможно?

— Иногда. — Он посмотрел на неё. — Вот ты. Ты можешь быть палачом, который рубит головы не глядя. А можешь быть тем, кто видит человека, стоящего на коленях. И когда-нибудь ты окажешься на правильной стороне.

— Откуда вы знаете?

— Не знаю. Надеюсь.

В шестнадцать она провела первую дуэль. Молодой гвардеец, обвинённый в трусости. Клинок дрожал в его руках. Она обезоружила его на третьей минуте и замерла, приставив остриё к горлу.

— Ты проиграл, — сказала она.

Гвардеец закрыл глаза. Она опустила оружие.

— Но ты не умрёшь. Комиссия проявляет милосердие.

Тагма ждал в коридоре.

— Почему?

— Вы сами говорили: смотри на человека.

— Я говорил не это. Я говорил: клинок — это не ответ. Это вопрос. И то, как ты на него отвечаешь, — это то, кто ты есть.

— Я смотрела. Он боялся. Он не предатель. Просто боялся.

Тагма кивнул и ничего не сказал. Но она видела: он доволен.

***

Адрамалих отняла ладонь от рукояти шэнбяо. В коридоре было тихо. Тагма, наверное, уже поднялся в свой кабинет. Она знала, что он, все равно не одобряет то, что она делает. Не потому, что это “его правда”, а потому что это опасно. Допросы без приказа, ночные прогулки по Нижнему Ярусу, разговоры с детьми — всё это было не по протоколу. Но он сам учил её: «Между “приказываю” и “исполняю” всегда есть зазор». Она просто расширила этот зазор. Чуть больше, чем он, возможно, имел в виду.

Она поправила шэнбяо и зашагала к лестнице, ведущей на крышу. Ей нужно было проветрить голову. Она ходила сюда, когда мир вокруг становился слишком душным.

Крыша Комиссии была запретной зоной. Формально. Но Адрамалих ходила сюда с двенадцати лет, и никто не осмеливался ей возражать. Здесь, на высоте десяти этажей над городом, ветер с пролива рвал волосы и уносил прочь запах лампового масла и старой крови.

Но-Паар лежал внизу, как раскрытая книга. Город террасами спускался к морю, и каждый ярус был выкрашен в свой цвет — белый, серый, красный. На нижних ярусах, у самой воды, копошился порт. Отсюда были видны мачты кораблей и силовое поле, висящее над проливом. Днем его не разглядеть — только легкое дрожание воздуха, как над раскаленной сковородой. Но ночью оно светилось багровым, и тогда весь город знал: Храмы работают, Кровь течет, Порядок неизменен.

Адрамалих подошла к краю и села, свесив ноги в пустоту.

В кармане у нее лежало письмо. Оно пришло три дня назад, без подписи, но она знала почерк, вернее уже догадывалась за долгую одностороннюю переписку. Мать. Женщина, которая родила ее неизвестно от кого и отдала в Комиссию, потому что незаконнорожденная дочь — это не наследница, а проблема. Письмо было коротким: «Будь осторожна. В проливе снова видят чужие паруса».

Чужие паруса.

Адрамалих достала письмо, еще раз пробежала глазами строчки и разорвала его на мелкие клочки. Ветер подхватил обрывки и унес в сторону моря — туда, где за силовым полем лежал мир, которого она никогда не видела.

— Чужие паруса, — прошептала она, глядя на горизонт. — Ну-ну.

Шэнбяо тихо звякнул у пояса, когда она поднялась. Пора было возвращаться. Внизу ждали протоколы, приговоры и бесконечная рутина порядка, который требовал крови.

Адрамалих не знала, что через три дня в порту Но-Паара пришвартуется «Олуин». Не знала, что трое чужеземцев сойдут на берег с документами торговцев тканями. Не знала, что ее жизнь — и жизнь всех, кого она знала, — вот-вот изменится навсегда.

Но, стоя на краю крыши под порывами соленого ветра, она чувствовала: что-то приближается. Что-то большое. Что-то, с чем ее клинку и ее крови еще не приходилось иметь дело.

Она улыбнулась. Впервые за долгое время.

Глава 5

Квартира Адрамалих находилась в Третьем Ярусе Но-Паара — достаточно высоко, чтобы не слышать вони порта, и достаточно низко, чтобы не видеть жрецов на верхних террасах. Компромисс, который она выторговала у Комиссии пять лет назад, когда устала ночевать в казенной келье.

Дом был старый, с толстыми стенами из пористого черного камня — такие строили еще во времена Первого Храма. Лестница скрипела на каждом пролете, а на площадке второго этажа вечно тянуло жареным луком. Соседи — семья красильщика с четырьмя детьми. Адрамалих знала их всех по именам. Иногда она приносила младшей, Лиане, сладкие лепешки из храмовой лавки. Лепешки были ритуальные, с начинкой из меда и мака, и девочка каждый раз спрашивала, правда ли, что их освящают кровью. Адрамалих каждый раз отвечала «нет». И каждый раз лгала.

Сегодня лепешек не было. Сегодня она просто хотела тишины.

Она отперла дверь, скинула сапоги у порога и прошла босиком по холодному полу в кухню. Кухня была крошечная — плита, стол, полка с горшками. Над плитой висел пучок сушеных трав, которые она покупала у травницы с Нижнего Яруса. Ромашка, мята, что-то еще — она не помнила названия. Травница сказала: «От тяжелых снов». Сны у Адрамалих были тяжелые с детства.

Она растопила плиту — без магии, вручную. Магия крови хороша в бою, но кипятить воду с ее помощью глупо. Когда язычки пламени заплясали под чугунной конфоркой, она поставила чайник и села за стол.

На столе лежал вчерашний хлеб. Рядом — миска с остывшей похлебкой. Она ела медленно, глядя в стену.

Стена была непустая. На ней висела единственная вещь, которую она обрывками помнила из детства, — небольшая гравюра в деревянной рамке. На гравюре был изображен дракон. Не тот дракон, которого рисуют в храмах — крылатый, изрыгающий пламя. А старый, облезлый, свернувшийся кольцом на вершине скалы. Он смотрел в море, и в его позе было что-то бесконечно печальное.

Адрамалих помнила, как спрашивала: «Почему он грустный?»

Отвечали: «Потому что он последний. И он знает, что после него драконов не будет».

Тогда она не поняла. Теперь — понимала.

После ужина она зажгла лампу и достала из сундука у кровати кожаный футляр. Внутри лежали инструменты для ухода за шэнбяо: маленький оселок, масленка, ветошь из мягкой замши. Она села обратно за стол, разложила все перед собой и начала работать.

Клинок она вынула из ножен первым. Он всегда был холодным — даже в жару, даже если держать его у тела. Сталь Карбоновых Островов имела особый состав: в нее добавляли толченый черный жемчуг, который добывали у восточного побережья. Говорили, что такой клинок может рассечь не только плоть, но и Натяжение.

Адрамалих не знала, правда ли это. Она ни разу не встречала противника, способного плести Натяжение в бою. Но проверять не хотелось.

Она провела оселком по лезвию — медленно, размеренно. Сталь пела под металлом. Этот звук она любила больше всего. Он был чистый, без примесей. Не то, что голоса в Зале Ритуалов.

Цепочка требовала больше времени. Каждое звено нужно было проверить на микротрещины, протереть маслом, убедиться, что крепления не разболтались. Она работала почти час, полностью погрузившись в процесс. Руки двигались сами, мысли текли медленно и вяло.

Она думала о торговце, которого пощадила сегодня. О его жене и сыне, которые теперь будут платить налог кровью. О том, что он, скорее всего, проклинает ее сейчас — за милосердие, которое обошлось дороже смерти.

«Я не палач», — говорила она Тагме.

А кто?

Когда шэнбяо был собран и убран в футляр, Адрамалих вышла на балкон.

Балкон был крошечный — два шага в длину, полтора в ширину. Но с него открывался вид на пролив. Ночью силовое поле светилось багровым, и весь город засыпал под этот мерный, пульсирующий свет. Он был похож на сердцебиение огромного зверя, который спит под островом.

Адрамалих облокотилась на перила. Внизу, на улице, было тихо — только стражник прошел, звякая амуницией, да где-то заплакал ребенок. Лиана. Опять не спит.

Она думала о том, что через три дня придет корабль.

Внешние агенты — так сказал Тагма. Агенты. Шпионы. Враги.

Но она почему-то не чувствовала злости. Только любопытство. Какие они, люди из-за пролива? У них другая кровь? Другая магия? Они тоже пьют чай перед сном и смотрят на звезды?

Она подняла голову. Звезд не было видно за багровым свечением поля. Звезды были только в книгах храмовой библиотеки.

— Ладно, — произнесла она вслух. — Посмотрим.

Ветер с пролива принес запах соли и чего-то еще — едва уловимого, чужого. Так пахнет воздух перед грозой.

Адрамалих вернулась в дом, заперла балкон и легла в постель. Сон пришел не сразу. Но когда пришел — был без сновидений.

Глава 6

Зал Государственного Совета находился на Верхнем Ярусе Но-Паара, в самом сердце Храмового Квартала. Сюда не долетали запахи порта и крики грузчиков. Здесь пахло ладаном, старым деревом и чем-то еще — металлическим, солоноватым, — что непосвященный принял бы за благовония, но Адрамалих знала: это кровь. Кровь была повсюду в этом здании. Ее добавляли в известь, которой белили стены. Ее подмешивали в масло для ламп. Жрецы утверждали, что так здание становится частью силового поля, частью божественного порядка. Адрамалих полагала, что это просто дурновкусие.

Она вошла в зал одной из последних. Шэнбяо, как всегда, покоился у пояса — с оружием в Совет допускали только ее. Привилегия заместителя главы Комиссии Нравов. Или, как она подозревала, тонкий расчет: пусть все видят, что у власти есть клыки.

Зал был огромен. Высокий стрельчатый потолок терялся в полумраке, и только центральный круглый стол был ярко освещен подвесными лампами. Вдоль стен стояли гвардейцы в глухих красных доспехах — личная стража Гемогностов. Их лица были скрыты шлемами, и со стороны казалось, что они не живые люди, а часть интерьера.

За столом уже собрались все.

Во главе сидела Королева. Элисандра Первая, владычица Карбоновых Островов, защитница веры, хранительница пролива — и еще дюжина титулов, которые придворный церемониймейстер произносил на каждом официальном приеме. Адрамалих смотрела на нее и видела то, что не видели остальные: глубокие тени под глазами, слишком резко очерченные скулы, пальцы, сжимающие подлокотник с такой силой, что побелели костяшки. Королева была уставшей. Не той усталостью, которая проходит после хорошего сна, а той, которая копится годами и становится частью профиля.

Слева от нее сидел Верховный Гемогност — Азариэль. Тучный, лысый, с багровыми прожилками на щеках. Его ритуальная мантия была расшита золотыми каплями, и каждая капля символизировала тысячу литров крови, собранной Храмом за год. По самым скромным подсчетам, на его мантии было больше сотни капель. Он восседал так, будто трон под ним — не королевский, а его собственный.

Справа от Королевы — лорд-канцлер Ульрих, сухой старик с видом школьного учителя. Он отвечал за внешнюю политику и, как подозревала Адрамалих, за то, чтобы у Королевы не оставалось времени на самостоятельные решения.

Далее, по кругу: командующий гарнизоном, главный казначей, глава портового надзора, секретарь Совета, пара жрецов рангом помладше. Всего — человек пятнадцать.

Адрамалих заняла свое место — не за столом, а чуть позади, у стены. Она не член Совета. Она — инструмент. Инструментам не положено сидеть.

— Все в сборе, — произнес Азариэль, и его голос прокатился по залу, как масло по воде. — Начнем.

Секретарь Совета — мелкий, вертлявый человечек из касты писцов — вскочил и зачитал повестку. Пять вопросов. Первые три — рутина: налоги, ремонт силовых генераторов, конфликт с рыбаками на восточном побережье. Адрамалих слушала вполуха. Она знала, ради чего все собрались. Это был четвертый вопрос.

— Четвертый вопрос, — объявил секретарь, и его голос дал петуха. — Доклад о чужеземцах, прибывших на торговом судне «Олуин» месяц назад.

Азариэль поднял пухлую ладонь.

— Докладывает лорд-канцлер.

Ульрих поднялся. Он разложил перед собой несколько листков пергамента, хотя Адрамалих была уверена, что он знает текст наизусть.

— Трое чужеземцев, — начал он. — Документы в порядке. Легенда — торговцы тканями и пряностями из Лиги Свободных Портов. Прибыли, сняли дом в Среднем Ярусе. Ведется наблюдение. За месяц — ничего подозрительного. Покупка товаров на рынке, посещение двух храмов в качестве зевак, одна экскурсия в Предгорья Плача с местным проводником.

— Проводника допросили? — перебил Азариэль.

— Допросили. С пристрастием. — Ульрих произнес это так, словно речь шла о проверке бухгалтерской книги. — Ничего. Говорит, они и правда интересовались местными достопримечательностями. Особенно — старыми руинами эпохи Первого Храма.

— Руинами? — переспросил командующий гарнизоном. — Это стратегический интерес?

— Это типичный интерес богатых туристов, — сухо ответил Ульрих. — Они скучающие торговцы. У них много денег и мало ума. Я не вижу угрозы.

— А я вижу, — вдруг произнесла Адрамалих.

Все повернулись к ней. Королева подняла глаза — впервые за весь Совет. В них мелькнуло что-то, что Адрамалих не смогла распознать. Предостережение? Поддержка?

— Агент Комиссии Нравов желает высказаться? — Азариэль чуть улыбнулся. — Прошу.

Адрамалих оттолкнулась от стены и шагнула вперед, к столу.

— Месяц — достаточный срок, — начала она. — Если бы это были простые торговцы, они бы уже начали закупать товар для обратного рейса. Что мы видим? Они снимают жилье. Они нанимают проводников. Они бродят по руинам. Торговцы не ведут себя так. Так ведут себя разведчики.

Ульрих поморщился.

— У нас нет доказательств. Только подозрения. На основании одних подозрений мы не можем арестовать иностранных граждан. Это вызовет дипломатический скандал.

— А мы не должны арестовывать, — возразила Адрамалих. — Мы должны усилить наблюдение. Внедрить агента. Дать им возможность совершить ошибку — и взять с поличным.

— У Комиссии Нравов есть свободные агенты для такой работы? — спросил Азариэль с легкой насмешкой.

— У Комиссии Нравов есть я, — ответила Адрамалих ровно.

Повисла пауза. Азариэль переглянулся с Ульрихом. Казначей что-то зашептал на ухо командующему гарнизоном.

Королева поставила локоть на подлокотник и прижала пальцы к виску.

— Адра, — произнесла она. — Достаточно.

Голос был тихий. Уставший. Но в нем прозвучало что-то, что заставило Адрамалих замереть. Не «агент Комиссии». Не «госпожа заместитель». Просто «Адра». Так ее не называли в этих стенах никогда.

Королева подняла голову. Их взгляды встретились.

— Твоя инициатива оценена, — протянула она тем же ровным, официальным тоном, каким произносила все свои речи. — Но лорд-канцлер прав. У нас нет оснований для активных действий. Продолжайте пассивное наблюдение. Если чужеземцы нарушат закон — Комиссия Нравов вмешается. Не раньше.

Адрамалих сжала зубы. Ей хотелось спорить. Хотелось сказать, что пассивное наблюдение — это форма вежливого бездействия, и что если ждать, пока чужеземцы сами себя раскроют, они успеют сделать то, ради чего прибыли. Но она видела лицо Королевы — уставшее, напряженное, — и промолчала.

— Слушаюсь, — сказала она и отступила к стене.

Азариэль удовлетворенно кивнул.

— Тогда переходим к пятому вопросу, — объявил он.

Пятый вопрос касался увеличения квот на сбор крови с Нижнего Яруса. Адрамалих больше не слушала. Она смотрела на Королеву и пыталась понять, что произошло только что. Почему «Адра»? Почему именно так? И почему этот короткий, почти интимный оклик прозвучал так, словно Королева просила ее не о дисциплине, а о чем-то другом? О доверии? О терпении?

Через час Совет закончился. Все потянулись к выходу. Адрамалих задержалась у дверей, делая вид, что поправляет крепление шэнбяо. Она ждала, пока зал опустеет.

Когда последний гвардеец вышел, Королева осталась за столом одна. Она смотрела на разложенные бумаги отсутствующим взглядом.

— Ты хотела что-то сказать? — спросила она, не поднимая глаз.

Адрамалих подошла ближе.

— Почему вы остановили меня? Вы знаете, что я права. Эти чужеземцы — не торговцы.

Королева подняла голову. Усталость в ее глазах была такой глубокой, что на мгновение Адрамалих почувствовала укол вины.

— Потому что, если бы ты начала действовать, — тихо поведала Королева, — они бы тебя сломали. Не чужеземцы — эти. — Она едва заметно качнула головой в сторону двери, за которой скрылись жрецы. — Ты думаешь, они дали бы тебе довести расследование до конца? Они не хотят находить шпионов, Адра. Им выгоднее, чтобы шпионы были. Это повод закрутить гайки. Увеличить квоты. Усилить влияние Храма.

Адрамалих смотрела на нее. Впервые за долгое время она видела перед собой не Королеву — символ власти, — а просто женщину. Женщину, которая что-то теряет.

— Что им нужно? — спросила она шепотом.

— Власть, — ответила Королева. — У них есть силовое поле. У них есть кровь. У них есть паства. А у меня... — Она не договорила. Взяла со стола листок с повесткой, смяла его в кулаке. — Уже ничего. Кроме способности просить тебя помолчать. И я тебя прошу. Сейчас не время. Слышишь?

Адрамалих кивнула. Медленно.

— Я слышу.

Королева отпустила смятый листок. Тот упал на стол.

— Иди, — сказала она. — И будь осторожна. Ты нужна мне живой.

Адрамалих развернулась и пошла к выходу. У самых дверей она остановилась и, не оборачиваясь, произнесла:

— Я всегда осторожна.

Королева ничего не ответила.

Когда дверь закрылась, Адрамалих прижалась спиной к холодному камню коридора и закрыла глаза. В голове билась одна мысль — не о чужеземцах, не о жрецах, не о силовом поле. «Ты нужна мне живой». Так говорят не подчиненному. Так говорят тому, кого боятся потерять.

Она открыла глаза и зашагала к выходу. Шэнбяо мерно покачивался у пояса.

Глава 7

Таверна «Слепой Василиск» ютилась в подвале старого купеческого дома на пересечении двух узких улиц. Вывеска над входом изображала василиска с бельмами вместо глаз — то ли шутка хозяина, то ли предупреждение: здесь слепы к тому, кто ты есть, лишь бы платил звонкой монетой. Заведение было из тех, где не задают вопросов. Две трети посетителей — местные торговцы и ремесленники, еще треть — редкие чужеземцы, которым хватило ума не совать нос в Верхний Ярус. Гул стоял плотный, как овечья шерсть: смех, звон кружек, скрип половиц, надсадный кашель старика в углу, который, кажется, жил здесь постоянно.

Хаундаэр сидел спиной к стене, вытянув ноги под грубым деревянным столом. Перед ним стояла кружка с местным элем — кисловатым, слабым, но лучше того, что подавали в порту. Квиласи пристроилась слева, рассеянно кроша хлеб на тарелке. Элдорн — напротив, заняв собой почти весь угол. Ее кружка выглядела в ее ручище как игрушечная, и она уже опустошила третью.

Место они выбрали неслучайно. Угол был глухой, сзади — каменная кладка без окон, слева — перегородка, отделявшая их от лестницы. Любой, кто захотел бы подслушать, должен был пройти через весь зал.

— Месяц, — произнес Хаундаэр негромко, глядя в кружку. — Ровно месяц.

— Тридцать два дня, — поправила Квиласи. — Если считать по местному календарю.

— Я считаю по-нашему. Месяц — это достаточно кругло, чтобы звучало весомо. Тридцать два дня звучит как оправдание. А мне не нужно оправдание, мне нужен Сойка.

Элдорн хмыкнула и сделала глоток. Она сидела, заняв собой весь угол, и молчала. Квиласи говорила о страхе, Хаундаэр — о месяце ожидания. Элдорн вертела в пальцах зазубренный осколок камня — подобрала где-то на улице. Она всегда что-то вертела. Камень её слушался. Люди — нет.

— Может, Сойка — миф. Может, его вообще не существует. Может, Олисара нас разыграла, чтобы мы тут побегали, почувствовали себя полезными, а потом вернулись и сказали: «Ой, извините, контакта не было».

— Олисара не разыгрывает, — возразил Хаундаэр. — Она играет всерьез и до конца. Если она сказала, что Сойка есть, значит, он есть. Вопрос в другом: что с ним случилось?

— Или что случилось с нами, — тихо добавила Квиласи, поднимая глаза. — Мы месяц бродим по городу. Мы сняли дом. Мы купили ткани, специи, даже зачем-то двух василисков — спасибо Элдорн. Мы ходили в храмы. Мы нанимали проводников. Мы сделали все, чтобы выглядеть как настоящие торговцы. Если Сойка жив и на свободе, он должен был выйти на связь. Значит...

— Значит, он либо мертв, либо не может, либо не хочет, — закончил Хаундаэр. — И все три варианта мне одинаково не нравятся.

Повисла пауза. Где-то в дальнем углу таверны грянул взрыв хохота — компания красильщиков праздновала удачную сделку. Их радость была громкой и пьяной.

Квиласи пододвинула к себе кружку с остывшим травяным отваром, который здесь называли чаем, хотя от настоящего чая в нем была только горячая вода.

— Мне не нравится это место, — поморщилась она.

— Таверна? — спросила Элдорн. — Таверна нормальная. Эль так себе, но жить можно.

— Страна. Мне не нравится эта страна.

Квиласи обхватила кружку ладонями, словно пыталась согреться, хотя в подвале было душно. Бусины ее Грузила тихо щелкали, перебираемые пальцами.

— Здесь все пропитано страхом, — продолжила она. — Ты чувствуешь? Я захожу на рынок — и чувствую его. Я иду по улице — и он висит в воздухе, как гарь. Люди улыбаются, торгуются, растят детей, а под этим — липкий, холодный ужас. Ужас перед жрецами. Ужас перед Комиссией Нравов. Ужас перед соседом, который может донести.

— Поэтому мы здесь, — напомнил Хаундаэр. — Чтобы этот ужас убрать.

— Я знаю. Но я не знаю, получится ли. Я лекарь, Хаундаэр. Я могу заживить рану, вылечить болезнь, вытянуть яд. Но страх — это не болезнь. Это воздух. Как лечить воздух?

Хаундаэр ничего не ответил. Он смотрел в кружку.

— Ты сегодня молчаливее обычного, — заметила Квиласи, обращаясь к Элдорн.

— Я всегда молчаливая. Просто обычно вы не замечаете.

— Мы замечаем.

Элдорн хмыкнула и отложила камень. Он остался лежать на столе — маленький, серый, ничем не примечательный. Квиласи потянулась и накрыла его ладонью.

— Мы замечаем, — повторила она.

— Воздух лечат ветром, — вдруг произнесла Элдорн.

Квиласи и Хаундаэр одновременно повернулись к ней. Элдорн пожала плечами — движение, от которого стол едва не сдвинулся с места.

— У нас на севере есть поговорка. Когда в долине застаивается туман, жди мора. Но если приходит ветер — туман уходит. Мы — ветер. Слабенький пока, но ветер.

— С каких пор ты стала философом? — усмехнулся Хаундаэр.

— С тех пор, как ты стал нытиком. Кто-то же должен думать о хорошем.

Квиласи тихо рассмеялась. Смех у нее был мягкий, как шелест страниц, — редкий звук в последние недели.

— Ладно, — сказал Хаундаэр, отставляя кружку. — Давайте подведем итоги. Что мы знаем за этот месяц?

Элдорн показала жест, что готова загибать пальцы.

— Первое. Государство держится на крови. Буквально. Силовое поле вокруг острова питается от храмовых генераторов, а генераторы — от ритуальных кровопусканий. Это не религия. Это промышленность.

— Второе, — продолжила Квиласи, — жрецы Гемогностов контролируют не только поле, но и сбор налогов, и суды, и образование. Королева существует, но я не слышала, чтобы она принимала хоть одно самостоятельное решение за последние годы. Ее функция — церемониальная.

— Третье, — Хаундаэр понизил голос, — в городе есть Комиссия Нравов. Они следят за порядком и, судя по слухам, карают за любые отклонения от доктрины. Глава Комиссии — некто Тагма. Но есть еще заместитель. Женщина. Говорят, она лучший боец на островах. Имя не называют — только титул: «Клинок Комиссии». Я бы хотел знать о ней больше. Она — потенциальная угроза. Или потенциальный союзник.

— Союзник? — Элдорн скептически хмыкнула. — У фанатиков не бывает союзников.

— Она не фанатик. Я копал под нее — осторожно. Говорят, она часто дарует жизнь на дуэлях. Это необычно для Гемогностов. Обычно они забирают кровь до последней капли.

— Может, просто слухи, — предположила Квиласи.

— Может. Но слухи не возникают на пустом месте.

Они замолчали. Таверна гудела своей жизнью. Хозяин — толстый лысеющий мужчина с фартуком в пятнах — разливал эль за стойкой. Две девушки из местных разносили тарелки с жареным мясом и вареными овощами, ловко лавируя между столами. Никто не обращал на троих чужеземцев внимания. Привыкли.

И в этот момент дверь таверны отворилась.

В зал вошла женщина, и гул голосов не стих — он изменился. Так меняется шум прибоя, когда волна вдруг натыкается на скрытый риф. Смех стал тише, разговоры — приглушеннее, несколько голов повернулись ко входу и тут же отвернулись. Хаундаэр это почувствовал затылком — старая привычка, въевшаяся в позвоночник. Он скосил глаза.

Женщина была молода. Очень молода — куда моложе, чем можно было ожидать, судя по реакции зала. Высокая, с той особой, почти неестественной статью, которая дается либо годами тренировок, либо кровью. Кожа бледная до полупрозрачности — такая бывает у тех, кто редко видит солнце или проводит слишком много времени в храмовых подземельях. Светлые, почти белые волосы стянуты на затылке в тугой узел, но несколько прядей выбились и падали на плечи — мягкие, как шелк. Глаза — красные. Не воспаленные, не налитые кровью, а именно красные: цвет старого рубина, цвет запекшейся капли на белой ткани. Она обвела зал этим взглядом медленно, без страха и без вызова, как человек, который привык к тому, что на него смотрят.

Одета она была в дорожный плащ темно-синего сукна, но плащ был распахнут, и под ним виднелась мантия. Красная. Кружевная. С золотым шитьем по краю — ритуальные символы, слишком сложные, чтобы считываться с первого взгляда, но достаточно узнаваемые, чтобы понять: эта женщина имеет отношение к Храму. Мантия облегала фигуру, как ножны облегают клинок, и двигалась вместе с ней — ткань струилась, переливалась в свете масляных ламп. Хаундаэр вдруг поймал себя на мысли, что красота этой женщины была того рода, который вызывает не восхищение, а тревогу. Так красиво отточенное лезвие. Так красив пожар, когда смотришь на него с безопасного расстояния. Безопасного ли?

Элдорн перестала жевать. Квиласи замерла с кружкой на полпути.

Женщина тем временем скинула плащ, не глядя бросила его на крюк у входа и двинулась через зал. Она шла легко, бесшумно, не задевая столов. Посетители расступались перед ней, как вода перед форштевнем, хотя она не делала ни единого жеста, который можно было бы счесть приказом. Просто люди чувствовали: ей лучше уступить дорогу.

Хаундаэр ожидал, что она пройдет к стойке или к отдельному столу. Но она не прошла. Она остановилась прямо перед ними.

— Добрый вечер, — произнесла она. Голос был низкий, ровный, обволакивающий — голос человека, который привык, что его слушают. — Вы позволите?

Она смотрела на Хаундаэра. Красные глаза мерцали в полумраке, как угли, но в них не было угрозы. Только интерес.

Хаундаэр переглянулся с Квиласи. Та едва заметно пожала плечами. Элдорн просто молчала.

— Прошу, — и Хаундаэр указал на свободный табурет.

Женщина села. Мантия легла вокруг нее волной. От нее пахло чем-то странным: не духами, не благовониями, а сухой грозой. Так пахнет воздух перед ударом молнии.

— Адрамалих, — сказала она просто. — Я видела вас здесь раньше. Вы не местные.

Когда Адрамалих села за стол, Квиласи почувствовала её боль. Не физическую — ту, что глубже. Старую, застарелую, как неправильно сросшийся перелом. Она ничего не сказала. Просто подвинула к ней кружку с отваром.

— Торговцы из Лиги Свободных Портов, — ответил Хаундаэр, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я — Хаундаэр. Мои спутницы — Квиласи и Элдорн.

— Торговцы, — повторила Адрамалих, пробуя слово на вкус. — Ткани? Специи?

— И то, и другое. Еще кое-что по мелочи. Ваш город — отличное место для закупок.

— Наш город — отличное место для многих вещей, — подтвердила Адрамалих. — Но ткани и специи — это скучно. Вы сами так не считаете?

Она не улыбалась, но в ее голосе проскользнуло что-то похожее на усмешку. Квиласи чуть наклонила голову.

— Что же, по-вашему, не скучно?

— Люди, — ответила Адрамалих, поворачиваясь к ней. — Люди, которые приезжают на остров и остаются здесь на месяц. Которые снимают дом, нанимают проводников, бродят по руинам. Которые не спешат уезжать. Это интересно.

Элдорн поставила кружку на стол.

— Вы следили за нами?

— Я за всеми слежу. — Адрамалих позволила себе легкий, почти незаметный вздох. — Это моя работа. Но я здесь не по работе.

— А зачем? — спросил Хаундаэр.

Адрамалих посмотрела на него долгим взглядом. Молчание затянулось.

— Мне стало любопытно, — хитро улыбнулась она наконец. — Я редко вижу чужеземцев, которые не боятся. Вы не боитесь. Это... освежает.

Хаундаэр не нашелся что ответить. Он чувствовал, как Квиласи напряглась рядом, как Элдорн молча оценивает расстояние до двери. Адрамалих заметила это. И улыбнулась еще раз — медленной, чуть кривой улыбкой, которая делала ее черты еще красивее и еще опаснее.

— Я не причиню вам вреда, — подытожила она. — Если бы я хотела, я бы не стала приходить в таверну. Я просто хотела познакомиться. Наш остров — он необычный. А вы — необычные гости на этом острове. Мне показалось, что нам стоит знать друг друга в лицо.

— Знать — для чего? — спросила Квиласи.

Адрамалих перевела взгляд на нее.

— Пока не знаю. Может быть для того, чтобы однажды, когда мы встретимся в другом месте и при других обстоятельствах, нам не пришлось начинать разговор с оружия.

Повисла пауза. Где-то за спиной Адрамалих красильщики затянули песню — пьяную, фальшивую, — и на этом фоне молчание за их столом казалось почти оглушительным.

— Это звучит как предупреждение, — сказал Хаундаэр.

— Это звучит как вежливость, — возразила Адрамалих. — В нашем государстве вежливость — редкая роскошь. Цените.

Она поднялась. Движение было легким, текучим — мантия колыхнулась и замерла.

— Я задержалась дольше, чем собиралась, — фыркнуоа она, глядя на Хаундаэра. — Доброй ночи, торговцы. Надеюсь, мы еще увидимся.

Она развернулась и пошла к выходу. У двери взяла плащ, набросила на плечи и, не оборачиваясь, вышла в ночь.

Дверь закрылась. В таверне словно стало легче дышать — гул голосов начал возвращаться к прежней громкости, как будто кто-то невидимый повернул рычаг.

Хаундаэр выдохнул.

— Это была она, — произнес он тихо.

— Кто — она? — спросила Элдорн.

— «Клинок Комиссии». Женщина без имени. У нее есть имя. И она только что сидела за нашим столом.

Квиласи сжала бусины в ладони.

— Она не пыталась нас напугать. Она пыталась нас понять.

— И что теперь? — спросила Элдорн.

Хаундаэр долго смотрел на дверь, за которой исчезла Адрамалих.

— Теперь, — сказал он, — мы знаем, что нас заметили. И что нас не арестовали. Это либо очень хороший знак, либо очень плохой. Я пока не понял.

Он взял кружку и сделал долгий, медленный глоток. Эль был теплым и безвкусным.

Глава 8

После ухода Адрамалих они просидели в «Слепом Василиске» еще около часа. Квиласи ушла первой — сослалась на усталость, но Хаундаэр знал: она хочет побыть одна и перебрать в голове все, что они услышали, да она и не любила такие места. Таверна – это место для боли, которую она хорошо чувствовала. Возможно, у старика в углу ныла спина. У разносчицы натертые ноги. Этот фоновый шум невозможно игнорировать, как игнорируют шум прибоя. Элдорн задержалась ровно на столько, чтобы допить десятую кружку, после чего хлопнула его по плечу, сказала: «Не гуляй долго, Проклятый», — и удалилась. Хаундаэр остался один. Спать не хотелось. Мысли после встречи с красноглазой незнакомкой были слишком громкими, слишком быстрыми. Ему требовалось движение.

Он вышел из таверны и зашагал вниз по улице — туда, где Средний Ярус перетекал в Нижний.

Но-Паар ночью был другим. Днем он притворялся обычным портовым городом: шумным, деловитым, немного суетливым. Ночью же он обнажал свои кости. Улицы Нижнего Яруса были узкими и кривыми, дома жались друг к другу, как озябшие псы. Фонарей здесь почти не жгли, и свет давали только окна верхних этажей да багровое зарево силового поля над проливом — вечное, пульсирующее, как сердцебиение огромного зверя.

Хаундаэр шел, засунув руки в карманы плаща. Встречные попадались редко: запоздалый рыбак с корзиной, две женщины в темных платках, старик, тянувший за собой тележку с каким-то хламом. Никто не смотрел ему в глаза. Никто не здоровался. Это было удобно.

Он свернул на набережную. Здесь обдавало солью, гнилыми водорослями и дымом — где-то жгли мусор, хотя официально это было запрещено. У парапета, направив взор, к проливу, сидел человек. Он был закутан в такое количество тряпок, что трудно было понять, где заканчивается одежда и начинается тело. Рядом стояла пустая бутылка. Человек смотрел на алое свечение поля и что-то бормотал — не то молитву, не то песню без мелодии.

Хаундаэр замедлил шаг. Он знал этот тип людей. В каждом городе, на каждом материке были такие — выпавшие из системы, потерявшие касту, добровольные или невольные изгои. Они видели больше, чем аристократы из Верхнего Яруса, и говорили больше, чем торговцы на рынке. Им просто нужно было задать правильный вопрос.

Он подошел и сел на парапет в нескольких шагах от человека. Тот не обернулся.

— Доброй ночи, — поприветствовал Хаундаэр, глядя на пролив.

— Ночи, — отозвался человек после паузы. Голос был сиплый, но не старый. — Доброй она бывает только у тех, у кого есть постель.

— У меня есть постель, но я все равно здесь.

Человек наконец повернул голову. Из-под слоя тряпок и грязи на Хаундаэра глянуло лицо — лет сорока, может, больше, трудно сказать. Глаза темные, умные, без той мутной пленки, которая бывает у пьяниц. Он не был пьян — он был просто очень, очень уставшим.

— Ты не местный, — констатировал он.

— Торговец. Из Лиги Свободных Портов.

— Торговец, — человек хмыкнул. — Вы все теперь торговцы. Раньше приезжали миссионеры, потом — ученые, потом — дипломаты. Теперь — торговцы. Интересно, кто приедет следующий?

Хаундаэр достал из внутреннего кармана плоскую флягу — местный самогон, который он купил на рынке и еще не успел распробовать. Протянул человеку.

— Меня зовут Хаундаэр.

Человек посмотрел на флягу, потом на него. Взял. Сделал глоток, поморщился — то ли от крепости, то ли от вкуса.

— Оррик, — представился он, возвращая флягу. — Бывший красильщик. Бывший налогоплательщик. Бывший человек, если верить храмовым книгам.

— Что значит — бывший?

Оррик пожал плечами — движение вышло дерганым, как у куклы.

— Когда твою дочь забирают в храм на «добровольное служение», а ты задаешь вопросы, тебя сначала штрафуют. Потом штрафуют еще раз. Потом приходит Комиссия Нравов и говорит: ты нарушил квоту, твоя кровь больше не считается чистой, ты не можешь работать в гильдии. И вот ты здесь. — Он кивнул на пролив. — Смотришь на зарево.

Хаундаэр помолчал.

— Дочь вернулась?

— Из храма не возвращаются. — Оррик произнес это так, словно объяснял прописную истину. — Из храма выходят. Но это уже не те люди. У них глаза становятся как стекло. Они улыбаются и говорят, что счастливы. А ты смотришь и думаешь: где моя девочка, которая боялась темноты?

Волна ударила о парапет, и брызги долетели до них. Хаундаэр сделал глоток из фляги. Самогон был отвратительным.

— А у тебя кто-то был? — спросил Оррик, поняв, что заставил собеседник глубоко задуматься.

— Была. Давно, — потом осекся, и резко изменил тему. — Я здесь провел совсем немного времени, — сказал он. — Пытаюсь понять, как устроен ваш город. Ваша страна. Но чем больше слушаю, тем меньше понимаю.

— Это потому, что ты слушаешь не тех. Ты, наверное, ходишь по Верхнему Ярусу, разговариваешь с купцами и чиновниками. Они тебе рассказывают про божественный порядок и про то, что кровь — это дар. А ты спустись сюда, — он обвел жестом набережную, — и спроси у любого. Тебе расскажут, что квоты растут каждый год. Что детей забирают все раньше. Что жрецы говорят: так нужно для защиты острова. Но от кого мы защищаемся? От Лиги? От Горной Федерации? Они нападают? Или они просто хотят торговать, а мы закрылись от них, как от чумы?

Оррик замолчал, тяжело дыша. Хаундаэр слушал, не перебивая.

— Прости, — осекся Оррик через минуту. — Я не должен был. Ты торговец, тебе это неинтересно.

— Торговцам интересно все, что влияет на цены, — ответил Хаундаэр. — А война и квоты влияют на цены.

Оррик усмехнулся. Усмешка вышла кривая.

— Тогда запиши в свою торговую книгу: если так пойдет дальше, через пять лет здесь некому будет покупать твои ткани. Половина Нижнего Яруса либо сбежит, либо ляжет в землю. И храмам будет не с кого брать кровь. Тогда они начнут брать со Среднего Яруса. А потом — друг с друга. Я видел, как это бывает. Кровь — это как соль. Сначала она приносит прибыль, потом — привыкание, потом — голод. А голод не утолить.

Хаундаэр не ответил. Он смотрел на мрачное свечение и думал о том, что Олисара, наверное, знала это с самого начала. Знала и послала их сюда не просто для смены режима. А для того, чтобы они сами увидели, к чему приводит магия, построенная на чужой боли.

— Скажи, Оррик, — произнес он тихо. — Если бы у тебя была возможность что-то изменить — прямо сейчас, — что бы ты сделал?

Оррик долго молчал.

— Я бы не стал ничего менять, — промычал он наконец. — Я бы просто ушел. Но уходить некуда. Поле не выпускает.

— А если бы выпускало?

Оррик посмотрел на него долгим взглядом.

— Тогда бы я спросил: зачем ты задаешь такие вопросы, торговец? Торговцы не спрашивают о таких вещах. Они спрашивают о пошлинах и маршрутах. Ты не торговец.

Хаундаэр выдержал его взгляд.

— Я — человек, который хочет понять, — сказал он. — Этого достаточно?

Оррик помолчал. Потом взял флягу, которую Хаундаэр все еще держал, и сделал еще глоток.

— Этого достаточно, — ответил он. — Для меня — достаточно.

Они просидели на парапете еще около часа. Говорили о другом: о рыбе, которая ушла из пролива из-за поля, о старых временах, когда храмы еще не собирали кровь, а торговали пряностями, о женщине с красными глазами, которую Оррик видел однажды — она спускалась в Нижний Ярус и говорила с детьми, просто так, без протоколов. Хаундаэр слушал и запоминал.

Когда он наконец поднялся, небо над проливом начало сереть. Багровое свечение стало бледнее.

— Спасибо, Оррик, — поблагодарил он.

— За что? — удивился тот.

— За разговор. Я купил здесь много тканей, но этот разговор — лучшая сделка за месяц.

Оррик хмыкнул. Кажется, он был польщен.

— Приходи еще, — сказал он. — Я всегда здесь. Меня трудно не найти.

Хаундаэр кинул ему флягу — в ней оставалось еще на треть. Оррик поймал ее неожиданно ловким движением.

— Это не подачка, — предупредил Хаундаэр. — Это плата за консультацию.

— Тогда сделка закрыта, — усмехнулся Оррик. — Иди, торговец. У тебя усталый вид. Выспись.

Хаундаэр зашагал вверх по улице — туда, где Средний Ярус встречал рассвет серым, безрадостным светом. Он думал о дочери красильщика, о храмовых квотах, о красноглазой женщине, которая говорит с детьми. И о том, что задание, которое начиналось как шпионская рутина, с каждой ночью становится чем-то большим. Чем-то, от чего труднее отмахнуться.

Где-то вдалеке закричал василиск — просыпался порт.

Когда Хаундаэр поднялся с парапета и оставил Оррика досматривать зловещий пейзаж над проливом, он не пошел сразу домой. Он двинулся в обход — длинным, путаным маршрутом, который пролегал через три яруса, два рынка и один заброшенный храм. Отчасти это была привычка: Куратор, проработавший два десятка лет, не ходит прямыми путями. Отчасти — нежелание оставаться наедине с четырьмя стенами. Но главным образом — потребность думать. Думать медленно, без свидетелей, под мерный ритм собственных шагов.

Он свернул с набережной в лабиринт переулков Нижнего Яруса. Здесь даже ночью не спали: где-то плакал младенец, где-то переругивались два голоса — мужской и женский, — и слова были резкими, но без злобы, так ругаются люди, которые устали вместе и вместе же будут уставать дальше. В окне второго этажа горела свеча, и на занавеске колыхался силуэт — женщина склонилась над колыбелью. Хаундаэр отвел взгляд. Чужая жизнь, чужая усталость. Не его дело.

Он думал об Оррике. О бывшем красильщике, который потерял дочь и касту, но не потерял способности говорить о своей стране с горькой, почти клинической точностью. «Ты не торговец», — сказал он. И был прав. Хаундаэр давно заметил: легенда, какой бы безупречной она ни была, никогда не обманывает тех, кому уже нечего терять. Эти люди видят насквозь — не магией, а тем особым чутьем, которое вырабатывается у загнанных животных.

«Я бы просто ушел. Но уходить некуда».

Он повторил про себя эту фразу. Она зацепилась за что-то внутри — за тот самый крючок, на котором у него висело собственное прошение об отставке. Олисара не подписала его. И правильно сделала, думал Хаундаэр теперь. Куда бы он ушел? В уединенный дом на побережье? В горы? В тишину, где нет докладов, легенд и квот на сбор крови? Он представил себе эту тишину — и не смог. Воображение рисовало только Оррика, сидящего на парапете, и багровое свечение над проливом, и женщину с рубиновыми глазами, которая говорит с беспризорниками.

Он тряхнул головой и прибавил шагу.

Средний Ярус встретил его запахом свежего хлеба. Пекарня на углу уже работала — свет в окнах, пар из подвальной двери, мальчишка-подмастерье таскает мешки с мукой. Хаундаэр купил у него горячую лепешку, просто так, без повода. Мальчишка уставился на чужеземца круглыми глазами, принял монету, пробормотал «благодарю, господин» и скрылся в подвале. Хаундаэр откусил лепешку. Она была пресной и чуть подгорелой, но тепло чувствовалось даже сквозь перчатки.

«Господин», — хмыкнул он про себя. — Ты даже не знаешь, мальчик, кто из нас кому господин. Я пришел сюда, чтобы изменить твою страну. Но пока что твоя страна меняет меня.

Он думал об Оррике. О его дочери, которая теперь — сосуд. И о той, чьё имя он не произносил уже много лет. Агентство. Совместная миссия. Он пришёл слишком поздно. Забрать смог только перстень — Грузило с камнем цвета запёкшейся крови. Она выбрала этот цвет. Сказала: “Чтобы ты не забывал, какая у тебя работа”. Он не забыл. Ни работу. Ни её.

Эта мысль была неприятной, и он отложил ее в сторону, чтобы додумать позже.

Он поднимался все выше. Улицы становились шире, дома — богаче, фонари — чаще. Верхний Ярус был уже близко. Здесь жили чиновники, жрецы средней руки, богатые купцы. Здесь было тихо — та тишина, которая стоит денег. Хаундаэр замедлил шаг у перекрестка, раздумывая, не свернуть ли к храму Первого Кровопускания, где он еще не был. Но тело требовало отдыха. Даже Проклятый не может обходиться без сна вечно.

Он пошел дальше и вдруг остановился. На углу, у закрытой лавки ювелира, сидел василиск. Маленький, размером с кошку, — не охранный и не ездовой, а просто домашний, из тех, кого держат в лавках для отпугивания крыс. Чешуя у него была тусклая, с проплешинами, одно ухо надорвано. Он сидел, обернув хвост вокруг лап, и смотрел на Хаундаэра. Не шипел, не отводил взгляда. Просто смотрел — так, словно знал его.

Хаундаэр присел на корточки.

— Потерялся? — спросил он вполголоса.

Василиск моргнул. Хаундаэр достал из кармана остаток лепешки, отломил кусочек и положил на мостовую. Василиск понюхал, потом осторожно взял угощение и исчез.

Хаундаэр выпрямился и пошел дальше. Он не знал, зачем это сделал. Может быть, ему просто захотелось, чтобы хоть кто-то в этом городе не задавал вопросов.

У дома его встретила тишина. Окна не горели. Квиласи, видимо, уже спала. Элдорн, судя по отсутствию храпа, еще нет. Он поднялся на крыльцо, отпер дверь своим ключом и вошел.

Внутри было тепло. Благоухало сушеными травами — Квиласи развесила их по кухне, — и чем-то еще, едва уловимым: то ли воском, то ли старой бумагой. Хаундаэр скинул сапоги, повесил плащ на крюк и прошел на кухню. Там, на столе, стояла кружка с остывшим травяным отваром и лежала записка. Почерк Квиласи, ровный и мелкий:

«Если вернешься поздно, разбуди. Я хочу знать, что ты жив».

Он усмехнулся, смял записку и сунул в карман. Разбудить? Нет уж. Пусть спит.

Он сел за стол, положил руки на столешницу и на минуту закрыл глаза. Где-то далеко, за стенами дома, пульсировало багровое поле. Где-то на набережной сидел Оррик и смотрел в пролив. Где-то в Верхнем Ярусе женщина с красными глазами, возможно, тоже не спала. И Сойка — невидимый, неслышимый, неосязаемый — все еще где-то был. Или не был.

— Разберемся, — сказал Хаундаэр вслух, открывая глаза.

За стеной что-то гулко стукнуло — это Элдорн ворочалась во сне, задевая стену плечом. Хаундаэр встал, налил себе холодной воды из кувшина и выпил залпом.

Завтра будет новый день. Новые наблюдения. Новые разговоры. Может быть — новые ответы. А может быть — ничего. Но он знал одно: после сегодняшней ночи Но-Паар перестал быть для него просто местом задания. Он стал городом, где бездомный красильщик говорит правду, где уличный василиск берет хлеб из рук, где женщина-клинок приходит в таверну знакомиться.

И это что-то меняло. Что именно — он пока не понимал. Но чувствовал: меняло.