Читать книгу: «Наследница свободы»

Пролог

Вечер. Тренировочный зал .

 
Я стою перед грушей. Руки в бинтах. Дыхание ровное.
 

 
Я знаю, что сейчас будет.
 

 
Удар. Кровь. Ещё удар.
 

Я не знаю, сколько их уже было. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу отца. Слышу его голос: «Ты — Хартфорд. Ты не имеешь права быть слабой».

Удар. Мне семь лет. Я стою перед зеркалом и кружусь в белом платье в цветочек. Счастье — одним словом. Оно длилось до тех пор, пока не пришёл отец. Увидев меня, он нахмурился, его лицо стало недовольным. Мои руки начали трястись — я знала этот взгляд. Он рывком сорвал с меня платье, разорвал его в клочья и швырнул в меня военную форму. Пуговица от платья отлетает и катится по полу. Я смотрю на неё. Я хочу её поднять. Но не могу. Слёзы и боль накрыли меня с головой.

Груша не успевает отлететь, как мой кулак настигает её снова.

Удар. Я ненавижу его. Я ненавижу этот дом. Я ненавижу себя за то, что не могу ничего изменить.

— Сука, — беззвучно выдыхаю я в пустоту.

Я падаю на колени. Кулаки в крови. В дверном проёме стоит мать. Виктория. Её глаза полны слёз и боли. Она не входит, не обнимает — только смотрит.Она открывает рот — и не говорит, её рука на дверном косяке сжимается. Я смотрю на неё и понимаю: она тоже жертва. Просто она сдалась давно.

Я поднимаюсь. Беру мокрую кофту, лежащую рядом на полу, и вытираю своё лицо. Мой взгляд падает на кулон, висящий на шее. Змея, обвивающая клинок. Мать подарила его мне на шестнадцатилетие, когда я ещё верила, что она меня любит. Тогда она улыбалась. Я помню её улыбку. Кажется, это было в другой жизни.

Я касаюсь пальцами холодного металла. Он всегда был со мной. Напоминал, что когда-то у меня была семья. Когда-то я была не просто «Хартфорд».

Я расстёгиваю цепочку.

Металл холодный. Я кладу его на скамью. И моя рука на секунду остаётся в воздухе. Я не хочу его отпускать. Но отпускаю. Мать вздрагивает. Она смотрит на кулон, потом на меня. В её глазах — понимание. И боль. Такая боль, что я почти хочу забрать его обратно.

Но я не забираю.

Я оставляю его ей. Как последнее «прощай». Как напоминание о том, что она потеряла. Как доказательство, что я больше не её дочь.

 
Я не хочу быть Хартфордом.
 

 
Я хочу быть просто Мирэль.
 

— Я не буду такой, как ты.

Эти слова вырываются из меня, как удар. Я вижу, как мать вздрагивает. Как её руки, сжимающие полотенце, начинают дрожать сильнее. Я знаю, что ей больно. Знаю, что она не виновата. Но я не могу её простить.

Я разворачиваюсь и выхожу.

Шаги гулко раздаются в тишине коридора.

Я не оглядываюсь. Я не хочу видеть, как она плачет. Я не хочу знать, догонит ли она меня.

 
За спиной — тишина.
 

 
Она не догонит.
 

 
Она никогда не догоняет...
 

Глава 1

Три дня назад. Утро. Подвал.

Я шла по коридору, и каждый шаг отдавался в груди. Стены здесь были серыми — не от краски, а от времени. Дом Хартфордов никогда не был тёплым. В нём всегда пахло сыростью, как в старом склепе. И этим запахом — табаком, виски, холодным потом отца. Он пропитал всё вокруг, и я чувствовала его даже сквозь закрытую дверь подвала.

Дверь в подвал была тяжёлой, обитой железом. Отец говорил, что это для безопасности. Но я знала — он просто хотел, чтобы я чувствовала себя в клетке. Каждый раз, когда я бралась за холодную ручку, у меня внутри всё сжималось. Как перед ударом. Как перед тем, как он заговорит.

Я слышала, как за ней тишина — та особая, подвальная тишина, которая звенит в ушах. Я перевела дыхание. И толкнула дверь. Она открылась с тихим скрипом — тем же, что я помнила с детства. В нос ударил запах пороха и бетона. И его запах.

Я сделала шаг. Лестница скрипнула. Третья ступенька. Всегда.

Он стоял внизу, у стойки, и начищал свой пистолет. Я видела, как он медленно проводит тряпкой по стволу, как будто это ритуал. Он всегда делал это перед тем, как заставить меня стрелять.

Отец был одет в идеально отутюженный костюм. Тёмно-серый. Он никогда не носил светлое — говорил, что это цвет слабости. Его волосы были зачёсаны назад, как у человека, который привык управлять всем, что его окружает.

Он даже не посмотрел на меня. Просто сказал, не поднимая глаз от пистолета:

— Ты опоздала.

— Я пришла, когда ты сказал, — мой голос прозвучал ровно. Без страха. Я сама удивилась этому.

Он поднял голову. Его взгляд был холодным и тяжёлым — как сталь, которую он сжимал в пальцах.

— Я сказал, ты опоздала, — повторил он. И в этом голосе не было сомнений. Только приказ.

Он перешёл на испанский — всегда так делал, когда хотел, чтобы я чувствовала себя чужой в собственном доме:

— ¿Me estás escuchando, hija? (Ты меня слышишь, дочь?)

Я понимала каждое слово. Но я не отвечала. Это было его оружие, его территория. Я знала, что на самом деле он ждал меня ровно в ту минуту, которую назначил. И что я пришла вовремя. Но он всегда говорил «ты опоздала». Это был его способ заставить меня чувствовать себя виноватой до того, как что-то начнётся.

Он всё начищал пистолет. И я стояла на нижней ступеньке, как провинившийся ребёнок, хотя я уже давно не была ребёнком.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал? — всё ещё не глядя.

Я молчала, я не знала. Потому что он никогда не объяснял.

— Не знаю, — ответила я.

— Потому что я так сказал, — отрезал он. — Этого достаточно.

Отец поднял голову. И я встретилась с его взглядом — холодным, как сталь, которую он держал в руках.

Он протянул мне пистолет. «Астра 902» — его любимая игрушка. Инкрустированная золотом сталь, перламутровая рукоять с насечкой, которая врезалась в кожу.

Я взяла пистолет, и холод металла пронзил ладонь. Рукоять скользила в моих потных ладонях, я сжала её сильнее. Она не должна выпасть. Сердце билось в такт с дыханием, готовое вырваться из груди.

Тьма поглощала свет, холод проникал в душу, и реальность растворялась в тумане страха. Шум эхом отдавался, превращая меня в пленницу этого мира. Что-то зловещее таилось в металле, и я не могла отвести от него взгляд.

Сердце билось всё быстрее, предупреждая об опасности. Но я была на грани, и тьма застилала разум. Пути назад нет.

Пистолет был тяжёлым. Всегда таким. Он весил больше, чем моя рука могла держать, но я привыкла. Я привыкла к тяжести, к холоду, к тому, как он пахнет — порохом и сталью, как будто уже выстрелил тысячу раз.

Отец смотрел, как я беру его. Он ждал, что я содрогнусь. Что покажу слабость. Но я не содрогнулась. Я сжала пальцы на рукояти и подняла оружие.

— Хорошо, — сказал он. — По крайней мере, держать ты научилась.

Я стояла с пистолетом в руках, и мои пальцы привычно легли на спусковой крючок. С детства я знала это оружие лучше, чем своё отражение. Знала, что оно никогда не ошибается. В отличие от меня.

Отец стоял за спиной. Его дыхание ощущалось на моей шее - горячее, тяжёлое, как всегда перед тем, как он ударит..

— Расслабь плечи! Ты не швея, ты воин!

Его рука резко и грубо схватила мои плечи и поправила в нужном положении. Я сделала глубокий вдох. Плечи перестали дрожать под его стальной хваткой. В полумраке комнаты слабый свет из окна едва освещал предметы. Его дыхание обжигало ухо, предвещая что-то страшное.

Он знал мои слабости и использовал их, каждый раз оставляя меня в его власти. Моя судьба была в его руках, выхода не было. Страх поглощал мысли, я не видела пути к спасению. В этой комнате я была лишь пешкой в его жестокой игре.

Внутри меня бушевал шторм, но снаружи спокойствие и смирение. Голоса внутри успокаивали меня.

— Я не хочу быть воином... — да, я решилась сказать такое, но отец немедля меня перебил. Его рука на моем плече сжалась от злости доставляя мне боль.

— ¡Cállate! — прошипел он. — Eres una Hartford. No tienes derecho a ser débil. (Заткнись! Ты Хартфорд. Ты не имеешь права быть слабой.)

В этом языке было что-то жестокое. Как будто он говорил на нём только для того, чтобы напоминать мне, кто я.

Собравшись с мыслями я кивнула и подняла пистолет.

— Прицелься, — сказал он. — Представь, что это твой враг. Что ты хочешь, чтобы он упал.

Я направила пистолет в мишень. Бумажный силуэт человека. Я видела его тысячу раз. Но сегодня он выглядел по-другому. Он выглядел как отец. Или как я. Я уже не различала.

Я нажала на спусковой крючок.

Выстрел. Отдача ударила в плечо — резко, но привычно. Вкус пороха на губах. В ушах зазвенело, будто кто-то резко дёрнул за натянутую струну - так громко и внезапно. Пуля прошла в плечо, а не голову - плохо. Очень плохо.

Выстрел. В полутемном тире, где эхо выстрелов отскакивает от стен, словно зловещие голоса, я, четырнадцатилетняя, стою перед человеком, который превращает стрельбу по мишеням в жестокий ритуал. Он не просто учит меня стрелять — он испытывает мою стойкость, мою способность не отступать перед лицом боли.

Каждый промах сопровождается ударом по запястьям, каждый раз пистолет падает на пол, я смотрела, как он лежит на полу. Тёмная сталь на сером бетоне. Я знала, что должна поднять его. Что он ждёт, если я не подниму — он ударит снова. И каждый раз я поднимаю его, стиснув зубы. Слезами горю не поможешь. Я уже научилась не показывать слабость.

— Снова, — сказал он. — И не промахивайся.

Я прицелилась снова. Глубокий вдох. Я чувствовала, как он стоит за спиной, как его дыхание касается моей шеи. Горячее. Тяжёлое. Как всегда.

Я выстрелила. Пуля прошла мимо. Мишень даже не дрогнула.

Тишина. Он ничего не сказал. Просто схватил меня за запястье и выкрутил. Боль вспыхнула — острая, горячая, как будто кости зажали в тиски. Я услышала хруст. Пистолет упал на бетонный пол.

— Ты умеешь лучше, — сказал он. — Ты Хартфорд.

Я промахиваюсь, он ударяет по запястьям. Пистолет падает. Я поднимаю его. Промахиваюсь снова. Удар. Я не плачу.

— Я сказал: снова, — повторил он. Его голос был спокойным, ровным. Я знала — это хуже, чем крик.

Но в глубине души я понимаю, что это не просто тренировка. Это испытание, которое должно сломать меня. Однако я не позволю себе сломаться. Я буду бороться, даже если каждый выстрел будет отзываться болью, а каждый промах — ударом. Я буду стоять, пока смогу, и стрелять, пока не научусь попадать в цель без подсказок боли.

В этом тёмном мире, где свет надежды кажется недостижимым, я нахожу силу в своей решимости. Я стану сильнее, даже если для этого придётся пройти через ад. Я выживу и стану той, кого не так просто сломить.

 
«Я не боюсь темноты. Я боюсь только одного — стать похожей на него.»
 

Выстрел. Я прицелилась и спустила курок. Эхо выстрела разнеслось по комнате, а мишень с глухим стуком упала на пол. В этот момент я осознала, я целилась в него — в отца, в человека, который держит мою жизнь в бесконечном кошмаре.

Я опустила пистолет. Что-то внутри меня щёлкнуло. Не как выключатель, а как спусковой крючок. Я больше не хочу. Не хочу быть его мишенью. Не хочу быть его собственностью.

Я сделала шаг в сторону. Отец не заметил — он смотрел на мишень. Он всегда смотрел на мишень, а не на меня.

Направила оружие на стену, туда, где висел портрет матери в свадебном платье — единственное фото, где она "носила" улыбку. Виктория улыбалась не по-настоящему, но даже такая, вымученная, улыбка придавала теплоту и напоминала о том, что когда-то она могла улыбаться искренне. Я не попала в портрет, но этого и не требовалось. Я хотела, чтобы отец увидел — увидел, что я готова бросить ему вызов.

Грохот выстрела разорвал тишину. Штукатурка осыпалась. На стене осталась дыра.

Он смотрел на дыру в стене, затем перевёл взгляд на меня. Его лицо налилось кровью от ярости. Он схватил меня за запястье и выкрутил руку так, что я слышала хруст костей. Боль вспыхнула — острая.

— Ты что творишь, тварь?! — заорал он.

— Te estás buscando la muerte, niña, — прошептал он. — Y yo te la daré. (Ты ищешь смерти, девочка. И я дам тебе её.)

Я посмотрела ему в глаза. Впервые без страха.

— Ты можешь сломать мне руку, — сказала я. — Но ты не сломаешь меня.

Я не отводила взгляд, и в глубине души он это почувствовал. Сказала это вслух. И сама не поверила. Но я хотела, чтобы он поверил. Чтобы хоть на секунду задумался — а вдруг я права? Его хватка ослабла, и он отпустил меня.

Я знала, что он слаб передо мной в этот момент. Слаб перед моим решением бороться и не сдаваться. Я понимала, что больше не буду безмолвной жертвой в его игре.

Отец поправляет галстук, словно это может укротить бурю внутри него. Я же, стоя в тени, чувствую, как тьма сгущается вокруг. Я знаю, что завтрашний день принесёт нам обоим боль и разрушение.

— Ты поедешь со мной на это собрание, — говорит он, не глядя на меня. — И будешь делать то, что я скажу. Приведи себя в порядок. У меня на тебя планы.

У него никогда не бывает просто планов. Это всегда приговор для кого-то. И сейчас я чувствовала, что этим "кем-то" стала я. Я сжимала пистолет и думала: «Только бы не сломаться до того, как я узнаю правду»

Я молчу. Смотрю на его отражение в окне, где его силуэт кажется вырезанным из тьмы. Я знаю, что он пытается сохранить видимость порядка, но я вижу, как он борется с самим собой.

Он развернулся и уже взялся за дверь, но остановился. Повернулся. Посмотрел на меня так, как смотрел, когда я была маленькой.

— Ты очень похожа на неё, знаешь? — сказал он тихо. — На твою мать. Только она сдалась. Ты, я смотрю, нет.

Он усмехнулся. И вышел. Я не знала, было ли это комплиментом или угрозой. Может быть, и тем, и другим. Я слышала его шаги на лестнице — третья ступенька скрипнула.

Я остаюсь в тире одна, среди теней и воспоминаний. Моя рука пульсирует от напряжения, но я не отвожу взгляда от мишени. Я дрожу, но не от страха — от предвкушения.

Поднимаю глаза на портрет матери. Она смотрит на меня со старой, пожелтевшей фотографии. Я помню её улыбку, искреннюю и свободную.

— Мама, — шепчу я, — помоги мне пройти через это.

Никто не отвечает. Но в тишине мне кажется, что я слышу её голос: «Ты сильнее, чем думаешь, Мирэль. Ты можешь изменить свою судьбу».

Я сжимаю рукоятку пистолета так, что пальцы белеют.

«Она тоже была здесь, — подумала я. — Она стояла на том же месте, держала тот же пистолет. И она сдалась.»

 
Я не хочу быть как она.
 

 
Я хочу быть сильнее.
 

Я положила пистолет на стойку. Повернулась к лестнице. И ушла.

Третья ступенька скрипнула. И я улыбнулась. Впервые за долгое время.

Завтра я поеду на эту встречу. И я сделаю то, что должна. Но я буду не просто пешкой в чужой игре. Я буду той, кто изменит правила этой игры.

Глава 2

 
Мирэль.
 

День спустя. Вечер.

В комнате царит полумрак. За окном барабанит дождь, превращая улицы в грязное месиво из луж. Я лежу на кровати, укутавшись в мягкий плед. В моих руках книга. Обычная, с пожелтевшимим от времени страницами. Но стоит мне начать читать, как она оживает. Буквы перестают быть просто чёрными знаками на бумаге - они превращаются в голоса, в чей-то смех. Я перестаю замечать комнату, шум дождя за окном, течение времени. Реальность истончается, и я проваливаюсь в мир, где все мои фантазии переплетаются в единый узор, где нет ничего невозможного.

Дождь стучит за окном, словно кто-то настойчиво пытается привлечь моё внимание. Но я не отрываюсь от чтения. Моё сердце замирает на каждой странице, дыхание становится прерывистым, а мысли — тяжёлыми и мрачными.

Стук в дверь прерывает меня. Я вздрагиваю и откладываю книгу на колени. Сердце начинает биться быстрее, а в голове проносятся тревожные мысли.

Я поднимаюсь с кровати и подхожу к двери. Рука на ручке замирает на секунду. Осторожно открываю её, и в комнату заходит моя мать. Её лицо выражает беспокойство и тревогу. Я стою перед ней. Взрослая. Самостоятельная. И всё ещё беззащитная.

Мать долго не решалась начинать диалог первой. Долгая тишина и мрачное непонимание висели между нами. Я ощущала, как каждый миг приносит всё больше напряжения. Но всё изменилось, когда Виктория протянула мне чёрную коробку.

— Мирэль, присядь пожалуйста и отрой, － сказала еле слышно. Она всегда говорила тихо, будто боялась, что кто-то её услышит.

С удивлением и настороженностью я пошла и села на край кровати, сразу не решалась открыть. Как только я хотела спросить от кого это, она тут же, будто знала что я спрошу, ответила.

— Это от Ричарда.

Она никогда не называла его моим папой или отцом. Ни разу. Только "Ричард" — сухо, официально, словно они чужие. Впрочем, так оно и было. По рассказам мамы, он с ней не церемонился: если нужно было — угрожал, если нужно было — поднимал руку. Она быстро смирилась, сломалась, потеряла все эмоции. А потом, когда я родилась, он ждал сына. Хотел наследника, воина, того, кого можно воспитать по своему подобию. С тех пор он тренировал меня, не давая поблажек. Никогда не щадил.

Конечно я видела как она нервничает, теребит край своего рукава. С надеждой на что-то хорошее я выдыхаю и открываю коробку.

Платье. Оно пахнет чем-то неуловимым, но знакомым. Не духами, нет. Лавандой? Возможно. Но это не просто запах. Он пробуждает в памяти образы, которые лучше бы забыть. Мать ненавидела лаванду – с такой силой, что запах этого цветка стал для неё символом всего, что она презирала. Я закрываю глаза, но запах всё равно проникает в ноздри, вызывая странное чувство тревоги.

Оно выполнено из гладкой, плотной ткани насыщенного чёрного цвета, который ассоциируется с ночью и мистикой. Никаких кружев, никаких излишеств. Слегка приталенный крой — не для красоты, создаёт ощущение строгости и сдержанности.

Смотря на это изящное платье и принимая информацию, что это от отца, я заметно напрягаюсь. Всё детство, когда －моё желание носить платья было выше меня, он мне запрещал это делать. А сейчас передо мной вся моя детская мечта.

— Ричард не взял тебя на собрание. Это плохой знак, — я чувствовала, что она что-то знает, или недоговаривает.

— Для меня это значит только одно. Мне не нужно наряжаться, — с радостью и облегчением сказала я, но смотря на мать опять напряглась. Она выглядит очень подавлено, слишком напуганна. Но чем?

— Нужно, Мира.. Сегодня придут гости.

Виктория нежно берёт в руки платье из тонкой ткани, аккуратно раскладывает его на кровати. Она чувствует, как дрожат пальцы, и старается унять волнение. А я стою перед ней, такая взрослая и самостоятельная, но в то же время всё ещё такая беззащитная.

Мать застёгивает молнию на платье, и её руки слегка подрагивают. Она чувствует, как на глазах наворачиваются слёзы. Это слёзы не только от нежности и любви, но и от осознания того, что дочь стоит на пороге взрослой жизни, где её ждут не только радости, но и испытания.

Она проводит рукой по моим волосам. Я оборачиваюсь к зеркалу, смотрю на своё отражение. Мать видит в моих глазах отражение своих чувств — смесь тревоги и надежды.

— Мира, я обещаю, что все наладиться..

— Объясни нормально, к чему ты меня готовишь?

Ничего не понимая, перебиваю её. Я желала договорить возмущение, но прислушалась. Кто-то зашёл домой. Отец. Что? Он явно не один. Посмотрев на Викторию замечаю её тихий кивок "Нам пора спускаться, Ричард не любит когда опаздывают".

Спускаясь на первый этаж в гостиную, я услышала шёпот матери: «Будь хорошей девочкой». В голове проносились мрачные мысли, пока я шла к неизбежному. Я видела, как мама осталась около лестницы, стараясь не показываться отцу.

Войдя в комнату, я увидела отца в дорогом деловом костюме, и сердце сжалось от недоброго предчувствия. Рядом с ним стоял человек, от которого веяло холодом и опасностью. Его молодость не спасала от ощущения угрозы, которое он источал.

Я заставила себя натянуть улыбку и села рядом с отцом. В гостиной повисло напряжение, словно перед бурей.

В тот момент я поняла, что оказалась в центре чего-то тёмного и необратимого. И что возврата к прежней жизни уже не будет.

Этот мужчина, словно воплощение мрака, не давал мне покоя. Высокий и зловеще молодой для того совета, который он собирался мне преподнести, он смотрел на меня так, будто я — товар на чёрном рынке, а не живое существо. Сейчас, в этой комнате, он был не просто участником аукциона, он был его воплощением — безжалостным и неотвратимым.

Отец, чувствуя моё напряжение, решил начать диалог. Он встал с бокалом дорогого виски, но вместо тоста произнёс:

— Мирэль, ты знаешь, кто этот человек?

Я посмотрела на них, пытаясь скрыть страх за маской равнодушия. Моя осанка была прямой, но внутри всё дрожало.

— Вероятно, что не знаешь. Тогда будь добра, познакомься с судьбой, которую тебе уготовили.

В этот момент Доминик хмыкнул. Его голос был низким, почти демоническим, когда он произнёс:

— Хартфорд. Basta de circo. No tengo tiempo para juegos. (Хватит цирка. У меня нет времени на игры.)

Отец замялся. Я впервые видела его таким — растерянным. Доминик говорил на его языке, но так, будто этот язык принадлежал ему одному.

Ричард замялся и повернулся ко мне, словно ища поддержки в моём неверии и непонимании. Неужели он действительно кого-то боится?

— Это Доминик Вено.

В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина. Я почувствовала, как воздух стал густым и вязким, наполненным предчувствием чего-то ужасного. Отец явно хотел потянуть немного времени, но один взгляд Доминика изменил все планы Ричарда.

— Ты выйдешь за него, — сказал отец. Его голос был ровным, но я видела, как дрожит его рука.

— Нет, — ответила я.

Его глаза наполнились злостью за моё непослушание в присутствии Вено. Ричард коротко кивнул Доминику — мол, оставайся здесь, нам нужно отойти. Не сказав ни слова, только этот скупой жест. А потом его пальцы сомкнулись на моём запястье, словно стальные клещи. Он дёрнул меня на себя, не давая опомниться, и поволок через коридор в другую комнату. Я едва успевала переставлять ноги, спотыкаясь о собственное сопротивление, которое он просто не замечал.

Перед тем как войти в комнату, мать коснулась моей руки. Она всё ещё стояла в коридоре —может, слушала, может, ждала. Её пальцы были холодными, но в этом прикосновении чувствовалась отчаянная нежность. Словно она пыталась передать мне что-то важное, то, что не могла сказать словами. "Я не хочу этого, Мира, —прошептала она. —Прости меня". Но отец лишь замахнулся на неё. Резко. Без слов.

Она развернулась и ушла. Я смотрела на дверь и понимала: она просит прощения за то, что не защитила меня. За то, что сдалась. За то, что я теперь — её замена.

Пока мы шли он ругался на своем испанском.

— ¡Desobediente! — прошипел он. — ¡Me avergüenzas delante de él! (Непослушная! Ты позоришь меня перед ним!)

Я не ответила. Я знала, что любое слово станет ещё одной искрой в его гневе.

С силой он затолкнул меня в комнату.

— Ты не понимаешь, Мирэль. Мой бизнес рушится. Кредиторы стучатся в каждую дверь. Если я не получу деньги через неделю, мы потеряем всё.

— И поэтому ты продаёшь меня?

Он подошёл ко мне. Я впервые увидела в его глазах нечто, похожее на страх.

— Это не просто деньги, — сказал он тихо. — Двадцать лет назад Вено спас меня. Он дал мне шанс, когда у меня ничего не было. Я обещал ему, что однажды верну долг. Он выбрал тебя.

— Он выбрал меня, — повторила я. — А ты согласился.

—Ты думаешь, я хочу этого? Ты думаешь, у меня есть выбор? Ты не знаешь его. Ты не знаешь, на что он способен.

— У тебя нет выбора? — выпалила я на повышенном тоне.

— Так быть не может. У тебя же целый клан, у тебя люди, ты не можешь просто так...

—Заткнись! — оборвал он меня, почти с ненавистью. —Ты даже не знаешь, о чём говоришь. Не лезь туда, где ничего не понимаешь.

Я смотрела на отца. Я искала в нём сочувствие, слабость, любовь? Я находила только страх.

— Ты боишься его, — сказала я. — Поэтому ты отдаёшь меня.

Он не ответил. Но я видела правду в его глазах.

— Я сделаю это, — сказала я. — Но не ради тебя. И не ради денег. Я сделаю это, чтобы ты оставил мать в покое. Чтобы она была в безопасности.

Он посмотрел на меня. Я не знала, что он чувствовал. Может быть, облегчение. Может быть, горе.

— Она будет в безопасности, — сказал он. — Ты тоже будешь. Вено не тронет тебя.

— Я не боюсь Вено, — ответила я. — Я боюсь только одного — стать как ты.

Грубо толкнув меня прочь из комнаты мы вернулись в гостиную.

Отец достаёт бумаги, и сердце замирает в груди. В глазах Вено — не просто пристальный взгляд, а нечто большее, что проникает в самую глубину души.

Я чувствую, как страх матери, её боль и отчаяние окутывают меня. Я понимаю, что могу стать следующей в этой страшной игре судьбы.

Вено молчит, но его присутствие заставляет меня дрожать. Я вижу в его глазах что-то тёмное и бездонное, что пугает меня до глубины души.

Страх перед будущим, перед неизвестностью, перед неизбежным — всё это сливается в один мощный поток, который уносит меня в пучину отчаяния,это решение не сулит ничего хорошего.

Тень падает на бумаги в руках отца, и я понимаю, что это мой приговор. Я должна принять его, чтобы выжить в этом тёмном мире, где каждый шаг может стать последним.

Отец подаёт бумаги. Контракт о браке. Я читаю пару строк и осознаю: меня продают в другой клан для «укрепления мира». В груди вспыхивает ярость, но я знаю, что моё мнение никого не волнует.

Я поднимаю голову, и в глазах вспыхивает огонь.

— Вы не имеете права! — кричу я.

— Ты сделаешь, что я скажу, — произнёс отец. Он наклонился к моему уху. — O la tiro a la calle. A tu madre. ¿Entiendes, hija? (Или я выкину её на улицу. Твою мать. Понимаешь, дочь?)

Я смотрела в его глаза. Я знала, что он не шутит. В этом языке была вся его жестокость.

Я не поверила своим ушам, но сердце уже пронзила острая боль. В глазах потемнело, и мир вокруг словно потерял краски. Вдали, около гостиной, всё ещё стояла Виктория — хрупкая и беззащитная. Я знала, что она будет рыдать всю ночь, и от этой мысли становилось ещё страшнее.

Я любила её больше жизни, и готова была на всё, чтобы защитить от этого монстра. Но что я могла сделать? Мои руки были связаны, а сердце — в тисках отчаяния.

В темноте затаилось нечто большее, чем просто угроза. В этой комнате, пропитанной страхом, я чувствовала, как прошлое и настоящее переплетаются в зловещий узор. Тени шевелились, словно живые существа, и в их движениях читалась насмешка.

Всё же у меня нет другого выхода. Я должна поставить свою подпись на этом проклятом документе и вручить его отцу. Его зловещий взгляд и ледяное дыхание угрозы нависли надо мной, словно тень от зловещего присутствия, которое невозможно избежать.

Этот документ — лишь начало, я чувствую это в каждой клетке своего тела. Ручка дрожит в моих пальцах, словно живой организм, предчувствующий собственную гибель. Я смотрю на мать, её лицо — маска, скрывающая что-то непостижимое. Она лишь отворачивается, как будто ей больно, что её присутствие в моей жизни угасает вместе с чернилами на бумаге. Я ставлю подпись, и в этот момент что-то внутри меня действительно умирает. Не просто умирает, а растворяется в бездне, оставляя лишь пустоту и холод. Подпись на нём — это согласие на судьбу, которую мне уготовили, и я не в силах её изменить.

Доминик встаёт, подходит ко мне, протягивает руку для рукопожатия. В его глазах нет ни капли тепла, лишь холодный расчёт. Он почти не смотрит на меня, говорит тоном приказа: «Завтра утром за тобой приедет машина. Собери вещи. Мирэль».

Отец уходит, даже не взглянув на меня. Он взял документы и скрылся в своём кабинете, словно я — пустое место. В этот момент я понимаю, что в этом доме нет места для моих чувств. Холод одиночества окутывает меня, словно мрачное покрывало. Стены давят, и я чувствую, как тьма проникает в самые глубины души.

Я знаю, что он вернётся к своим делам, а я останусь одна в этой удушающей тишине. В этом доме, где каждый уголок пропитан холодом и безразличием, я чувствую себя забытой и обречённой. В этой тьме мои чувства — лишь слабый отблеск света, который быстро поглотит мрак.

Отец ушёл в кабинет. Дверь закрылась с глухим стуком. Я осталась стоять посреди гостиной. Одна.

Точнее, почти одна.

Доминик не ушёл. Он стоял у окна, спиной ко мне, и смотрел на дождь. Его силуэт был тёмным, неподвижным, как вырезанным из тьмы. Я хотела уйти. Но что-то удерживало меня на месте.

— Ты знаешь, кто твой отец? — спросил он, не оборачиваясь.

Я молчала.

— Я знаю, что он жестокий, — ответила я наконец.

Он усмехнулся. Коротко. Без тепла.

— Он не просто жестокий, — сказал он. — Он контролирует половину города. Полицию. Суды. Прессу. Если он захочет — он сотрёт человека с лица земли. И никто не задаст вопросов.

Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Я знала, что отец влиятелен. Но не думала, что настолько.

— И всё равно он боится тебя, — добавил Доминик тихо.

Я подняла на него глаза. Он повернулся. Его лицо было в тени, но глаза блестели, как два уголька.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что он согласился отдать тебя мне. А я — не тот, кому отдают дочерей просто так. Он боится, что ты станешь сильнее его. Поэтому он держит тебя в клетке. И поэтому он продал тебя. Чтобы ты не смогла стать больше, чем он.

Я смотрела на него и не могла дышать. Его слова падали, как камни. Тяжёлые. Холодные. Правдивые.

— Ты пугаешь меня, — сказала я.

— Нет, — ответил он. — Я предупреждаю тебя.

Он подошёл ко мне. Близко. Слишком близко. Я чувствовала его запах — холодный, как зимний воздух, с едва уловимой горчинкой. От него веяло стужей, и от этого становилось трудно дышать.

— Ты не сбежишь, Мирэль. Не потому что я тебя не отпущу. А потому что он найдёт тебя. Везде. Он — власть. И пока ты его дочь — ты его собственность.

Он замолчал. Смотрел на меня. Долго.

— Но ты можешь стать чем-то большим, — сказал он тихо. — Если выживешь.

Он развернулся и пошёл к выходу. Я смотрела ему вслед. Сердце колотилось где-то в горле.

Дверь закрылась. Я осталась одна. С дождём. С тьмой. И с мыслью, которая жгла:

«Он прав. Я не сбегу. Но я стану чем-то большим.»

Я чувствую, как по спине пробегает холодок. В этом жесте — предупреждение, предвестие чего-то ужасного. Я знаю, что должна подчиниться, но сердце сжимается от страха.

Доминик оставил меня одну в темноте. Я слышу, как его шаги затихают в коридоре, и меня охватывает отчаяние. Я вскакиваю с места и бросаюсь в свою комнату.

Я изо всех сил пытаюсь закрыть дверь бесшумно. Если я не сделаю всё тихо, отец может ворваться сюда и начать обвинять меня в том, что я нарушаю его покой. Я закрываю дверь и прижимаюсь к ней спиной, чувствуя, как по коже бегут мурашки.

В темноте моей комнаты я ощущаю себя словно в ловушке. Я знаю, что за этой дверью — мой кошмар. И мне приходится прятаться здесь, в этой тёмной комнате, чтобы избежать его гнева. Я сползаю по стене на пол, пытаясь собраться с мыслями и успокоиться. Но страх всё равно не отпускает меня.

Слезы начинают стекать по моим щекам, и я не могу их остановить. Я чувствую, как они текут, но не могу вытереть их. В этой темноте я чувствую себя одинокой и беспомощной. И в темноте моя рука невольно сжимается в кулак.

Я думаю о том, что он может сказать мне. Как он может снова обвинить меня в том, в чем я не виновата. Как он может снова причинить мне боль своими словами. Я не могу справиться с этим. Я не могу вынести ещё одного раза.

Моё дыхание становится прерывистым, и я чувствую, как воздух в комнате становится тяжелее. Я закрываю лицо руками, пытаясь спрятаться от своих мыслей. Но они не уходят. Они продолжают крутиться в моей голове, как карусель, которая никогда не остановится.

Почему он всегда такой? Почему он не может просто оставить меня в покое? Я не хочу больше жить в этом страхе. Я не хочу больше прятаться. Я хочу быть свободной. Но как мне это сделать? Как мне выбраться из этой ловушки?

Слезы текут все сильнее, и я чувствую, как моё сердце разрывается от боли. Я не могу больше сдерживаться. Я падаю на пол и начинаю громко плакать, выплёскивая всю свою боль и отчаяние.

Я плачу о том, как мне тяжело, как я устала от всего этого.

Я плачу о том, что хочу, чтобы все это закончилось...

 
Доминик.
 

Дождь барабанил по крыше машины, когда я вышел. Дом Хартфордов выглядел именно так, как я ожидал. Старый, холодный и мрачный. Он словно источал все тайны и страдания, которые окутывали его жильцов невидимой пеленой отчаяния.

Я знал, что Ричард будет дрожать передо мной. Он всегда дрожал. Но дело было не в деньгах, которые я дал ему двадцать лет назад. Дело было в том, что я знал о нём всё. О его тёмных делах, о его преступлениях, о том, как он разрушал жизни близких.

Когда я вышел из машины, Ричард уже направлялся ко мне, держа в руках второй чёрный зонт. Его движения были неловкими, словно он пытался скрыть дрожь в руках. Он думал, что это знак уважения, но я видел сквозь эту маску. Его страх был очевиден — страх оступиться, страх быть разоблачённым. Этот зонт, который он так старательно выбирал, был лишь жалкой попыткой придать себе уверенности.

Я не был гордым, когда он протянул мне зонт. Мы молча вошли в его мрачный особняк, где безликие слуги с безжизненными лицами приняли моё пальто и бесшумно унесли его в неизвестность. В воздухе витал запах сырости и увядания, словно сама тьма обволокла это место.

Из полумрака лестницы появилась она — дочь Хартфорда. Её красота была холодной и безжалостной, как лезвие ножа в ночи. В её глазах читалась не просто борьба, а что-то более глубокое и мрачное. Она была не просто красивой оболочкой, а воплощением силы и тайны.

Её движения были напряжёнными, кулаки сжимались, когда Ричард говорил о контракте. Я видел, как она борется с собой, как пытается сохранить контроль над своей судьбой в этом аду.

— Я сделаю это, — сказала она хрипло. — Но не ради тебя. И не ради денег. Я сделаю это, чтобы ты оставил мать в покое. Чтобы она была в безопасности.

Всю нашу беседу я не сводил с неё глаз, словно пытаясь проникнуть в её тёмную сущность. В её бездонных зрачках я видел нечто зловещее, что манило. В них таилось нечто большее, чем я мог себе представить, нечто, что, возможно, не следовало бы знать.

В этот момент я понял, что она не просто пешка в игре. Она была игроком, который мог изменить правила. Она была тем, что я искал — силой, способной противостоять тьме.

Я подошёл к ней, взял её холодную руку. В ней чувствовалась не только сила, но и боль.

— Завтра утром за тобой приедет машина, — сказал я. — Собери вещи, Мирэль.

Это был не просто приказ. Это было обещание. Обещание, что она станет частью чего-то большего, чем этот дом, чем её отец, чем я.

Я отпустил её руку. И почувствовал, как мои пальцы всё ещё помнят холод её кожи. Это меня разозлило.

Я не должен был чувствовать ничего .

Но что-то во мне не дало мне покинуть её. Я видел, что она тоже не может уйти, что-то нас тут держало, что-то необъяснимое.

— Ты знаешь, кто твой отец? — спросил я, продолжая смотреть в окно на их сад, в котором шёл проливной дождь. Я слышал её тяжёлое молчание.

— Я знаю, что он жестокий, — ответила Мирэль.

Я усмехнулся. Это хрупкое существо стоит и трясётся над своей судьбой. Я начал же пояснять ее судьбу.

— Он отдал тебя мне. А я — не тот, кому отдают дочерей просто так. Он боится, что ты станешь сильнее его. Поэтому он держит тебя в клетке. И поэтому он продал тебя. Чтобы ты не смогла стать больше, чем он.

— Ты пугаешь меня, — сказала Мира.

— Нет. Я предупреждаю тебя.

Я подошёл ко ней. Близко. Слишком близко.

— Ты не сбежишь, Мирэль. Не потому что я тебя не отпущу. А потому что он найдёт тебя. Везде. Он — власть. И пока ты его дочь — ты его собственность.

Дальше наступила тишина, я смотрел на неё слишком долго, и она даже смогла отвести свой взгляд. Я не стал ждать и развернулся и пошёл к выходу.

Я вышел под дождь, который барабанил по моим плечам. Но я не чувствовал его. Я чувствовал только её взгляд. Взгляд, который говорил о многом. О борьбе, о силе, о выборе.

Она сломается или станет сильнее. Я хочу увидеть, что она выберет.

Я сел в машину и посмотрел на дом Хартфордов. В окне мелькнул её силуэт.

— Una chica interesante... — прошептал я. (Интересная девушка...)

Дождь барабанил по крыше, и я улыбнулся. Впервые за долгое время.

Глава 3

Утро. Дом Хартфордов.

Я проснулась от тишины.

В доме всегда было тихо по утрам, но сегодня эта тишина была другой. Она давила. Как будто дом уже выдохнул меня и ждал, когда я уйду.

Я лежала на кровати и смотрела в потолок. Вчерашние слёзы высохли, но под глазами осталась тяжесть. Я не спала. Я просто лежала и считала минуты до того момента, когда за мной приедут.

В моей голове больше не было места для размышлений о будущем. Голос Доминика звучал в моей голове: «Завтра утром за тобой приедет машина».

Я знала, что в скором времени машина приедет. И я знала, что не смогу убежать.

Я встала, подошла к окну. За стеклом было серое утро, дождь кончился, но небо всё ещё нависало низко, тяжелое и сырое.

Решив хотя бы на миг вырваться из этого мрака, мои пальцы дрожали, когда я включала свет в ванной комнате. Вода казалась ледяной, но я умыла лицо, стирая с него следы ночи. Тени под глазами были слишком глубокими, чтобы их скрыть, я нанесла на лицо макияж, пытаясь придать ему оттенок белизны, который казался бы светом в этом царстве тьмы. Мои движения были механическими, как будто я выполняла ритуал, который давно утратил смысл.

Я смотрела на своё отражение в зеркале, и мне казалось, что я вижу не себя, а кого-то другого, кто заблудился в этом мире и не может найти дорогу назад.

Я подошла к окну и увидела, что у ворот уже стоит машина. Чёрная, массивная, она казалась хищником, затаившимся в предрассветной серости. Её очертания казались зловещими, словно она пришла за своей жертвой.

Я взяла сумку, которая казалась пустой, но внутри таилось нечто большее, чем можно было предположить. Несколько вещей, собранных в спешке, как осколки прошлого, которые я не могла оставить. Среди них － рукопись, над которой я трудилась, словно в бреду, и фотографии, на которых запечатлены лица, которые я больше не могла видеть. Я не хотела ничего, что напоминало бы мне об этом доме. Каждый предмет здесь был проклят, каждый уголок － отравлен воспоминаниями. Я взяла только то, что имело истинную ценность: мою боль, мои страхи и мои надежды, которые уже давно превратились в пепел.

Я вышла в коридор, где царил полумрак. Стены давили на меня, словно хотели удержать здесь, в этом доме, полном тайн и боли.

— Мирэль...

Голос матери доносился откуда-то издалека, словно сквозь пелену тумана. Я повернулась на звук и увидела её в конце коридора. Она стояла, кутаясь в старую шаль, словно пытаясь защититься от чего-то невидимого, но ужасного. Её глаза были красными и опухшими — она не спала всю ночь.

— Мама, — произнесла я, и мой голос эхом отразился от стен. — Не надо.

Она сделала шаг ко мне, и я заметила, как дрожат её руки.

— Я должна, — прошептала она, и в её голосе прозвучала боль. — Я хочу, чтобы ты знала... Я всегда любила тебя. И ненавидела то, что не могла тебя защитить, что не смогла уберечь от этого дома, от этого кошмара.

Она приблизилась ко мне, и я почувствовала, как её дыхание обжигает моё лицо.

— Ты сильнее, чем я, Мира, — продолжала она, и в её словах сквозила горечь. —Ты сильнее, чем я. Но это не значит, что ты справишься. Ты не готова к тому, что ждёт тебя за пределами этого дома.

Мать хватает меня за руку. Ее пальцы впиваются в мою кожу и не отпускают. Секунду. Две. Время тянется, как вязкая смола, и я чувствую, как воздух вокруг нас становится густым и тяжёлым. А потом, будто нехотя, её рука начинает медленно сползать с моей. Это движение кажется мне зловещим, как если бы сама тьма, что всегда пряталась за её спиной, теперь отпускает меня.

Я хотела возразить, сказать, что не верю ей, что смогу преодолеть всё. Но слова застряли в горле, и я лишь молча обняла её. В последний раз.

В этом объятии была вся горечь и безысходность моего положения. Я понимала, что должна уйти, что должна вырваться из этого кошмара, но часть меня всё ещё цеплялась за этот дом, за эту семью, за эту боль.

— Я не стану как ты, — прошептала я ей в плечо.

Виктория кивнула, её губы дрожали, но голос был твёрд: «Не отпускай меня».

Охранник, чьи глаза скрывались за тёмными стёклами очков, наконец взглянул на часы. Его голос прозвучал холодно, как зимний ветер: «Дамы, поторопитесь, у меня тоже есть свои дела».

Я села на заднее сиденье машины. Водитель — молчаливый мужчина в чёрном костюме — даже не посмотрел на меня. Он просто завёл двигатель, и машина тронулась.

Я смотрела в окно, но не видела ничего вокруг. В голове эхом звучали слова, которые решили мою судьбу. Дом Хартфордов и всё, что с ним связано, медленно исчезало в тумане прошлого, как корабль, тонущий в океане отчаяния.

Я не плакала. Слёзы — это слабость, а я должна быть сильной. Внутри меня бушевала буря эмоций, но на лице не дрогнул ни один мускул. Только холод и пустота. Отец даже не проводил меня. Не вышел. Не сказал ни слова на прощание. Словно я была не дочерью, а чужим человеком, которого просто отправили по делам.

Город проплывал за окном, но улицы не приносили мне облегчения. Всё, что я знала, осталось там, за поворотом. А впереди меня ждала неизвестность, окутанная мраком.

Я закрыла глаза, пытаясь отгородиться от реальности. Но тишина в машине лишь усиливала напряжение. Я слышала биение собственного сердца, которое отбивало ритм страха и тревоги.

Шум города стихал, улицы становились шире, дома — выше и реже. Мы выехали за город, где темнота казалась более плотной, а воздух — более тяжёлым.

Я открыла глаза, когда машина начала замедляться. Перед нами стоял особняк — огромный, чёрный, холодный. Он смотрел на меня множеством тёмных окон, словно лицо без эмоций.