Читать книгу: «Операция «Барбаросса»: Начало конца нацистской Германии»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Максим Коробов

Научный редактор: Сергей Кондратенко, канд. ист. наук

Редактор: Олег Бочарников

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Александра Казакова

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Елена Барановская, Лариса Татнинова

Верстка: Андрей Фоминов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Jonathan Dimbleby, 2021

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

⁂

Моим внукам Барни, Хлое, Максу и Артуру

Карты

Предисловие

Гитлеровское вторжение в СССР, начавшееся 22 июня 1941 года, стало самой масштабной, кровавой и варварской военной операцией в истории войн. По своим задачам операция «Барбаросса» – так фюрер назвал эту безумную авантюру – должна была стать решающей кампанией Второй мировой войны. Если бы он достиг своей цели и уничтожил Советский Союз, судьба Европы оказалась бы в его руках. В реальности, когда спустя меньше шести месяцев армии Гитлера достигли окраин Москвы, всякая надежда на осуществление его бредовой мечты о тысячелетнем рейхе рухнула.

Конечно же, вермахт – собирательное название сухопутных, военно-морских и военно-воздушных сил нацистской Германии – в ходе войны еще предпримет крупные наступления и одержит немало впечатляющих побед. Но эти триумфы будут эфемерны. К концу 1941 года нацисты уже потеряли сколько-нибудь реалистичный шанс выиграть войну. Еще на протяжении трех с половиной лет на земле Советского Союза будет проливаться кровь десятков миллионов жертв ужасной развязки, исход которой был предрешен. Как бы обескураживающе это ни прозвучало для тех, кто по понятным причинам считает, что доблестные войска союзников, высадившиеся на побережье Нормандии в июне 1944 года, сыграли решающую роль в победе над Гитлером, исторические факты говорят о другом.

Именно Великая Отечественная война, как Сталин назвал боевые действия на Восточном фронте, окончательно определила судьбу Гитлера, а не «День Д»¹. Это вовсе не означает, что те, кто пожертвовал своими жизнями во время высадки в Нормандии, сделали это напрасно. Напротив, прежде всего именно им миллионы жителей Западной Европы обязаны своей свободой и демократией – тем, чего советский диктатор лишит их соседей, обреченных после Победы оказаться в «сфере влияния» Кремля. Сталину удалось подчинить себе столь значительную часть послевоенной Европы, потому что именно его солдаты, а не западные союзники сокрушили Третий рейх на полях сражений. Хотя сроки и способы окончательного уничтожения нацистов определялись совместно США, Великобританией и Советским Союзом, именно провал операции «Барбаросса» стал важнейшим поворотным пунктом войны в Европе. После почти шести месяцев ожесточенной борьбы гибель нацизма стала неизбежной.

Я также не хочу приуменьшить масштаб человеческих страданий, перенесенных во время Первой мировой войны (потери только в битве на Сомме, продолжавшейся немногим меньше пяти месяцев, составили более миллиона человек) или в других сражениях Второй мировой (ведь в Сталинградской битве за тот же срок погибло примерно столько же людей). Однако ни один военный конфликт в долгой истории войн не достигал такого масштаба кровопролития, как операция «Барбаросса», когда за сравнимый период времени погибло, было ранено или пропало без вести почти в шесть раз больше людей.

Нацистское вторжение в Советский Союз застало Сталина врасплох и потрясло весь мир. Почти все думали, что Красная армия будет разгромлена в течение нескольких недель. Но уверенность немцев в победе оказалась преждевременной. В этой книге прослеживается ход операции «Барбаросса» с самого ее начала и до конца 1941 года, когда гитлеровские армии подошли к советской столице. Я не пытался подробно разбирать каждую отдельную битву, происходившую на трех фронтах огромного театра военных действий, и вместо этого сосредоточился на группе армий «Центр» – главной ударной силе вторжения, которая должна была возглавить наступление на Москву. Следя за продвижением этой группы армий, я во многом полагался на отчеты, дневники, письма и мемуары ее руководства, включая командующего группой армий генерала Федора фон Бока, его фронтовых командиров (включая самого прославленного танкового генерала Третьего рейха Хайнца Гудериана), а также офицеров и солдат, служивших под их началом. Многие из этих людей с бесхитростной откровенностью писали своим близким о страхе и восторге битвы; об убийствах, о товариществе, о тоске по дому; о бесконечных маршах по иссохшей под палящим летним солнцем земле; о вездесущей осенней грязи, в которой застревали машины и которая, подобно капкану, хватала в свои вязкие объятия ноги пехотинцев и лошадей, тянувших артиллерийские лафеты; о холодной зиме, когда температура упала до –35 ℃ и десятки тысяч людей теряли конечности из-за обморожений.

Операция «Барбаросса» не только не принесла нацистам гарантированной победы, но и стала источником ожесточенных споров между генералами на передовой и армейским верховным командованием в тылу. По мере углубления этого раскола начальник штаба сухопутных войск Франц Гальдер тщетно пытался играть роль посредника между ними и Гитлером, верховным главнокомандующим вермахта, чьи непредсказуемые решения превращали эту миссию в настоящий кошмар, о чем Гальдер каждый день открыто писал в своем военном дневнике. Кампания группы армий «Центр» против советских войск, которыми в основном руководил величайший полководец Сталина генерал Георгий Жуков, была беспощадной, напряженной и жестокой, как и боевые действия двух других групп армий – «Север» и «Юг». Однако и по своему масштабу, и по характеру она выходила далеко за рамки обычного военного конфликта.

Восточный фронт был полем битвы, на котором мужество проявлялось сполна, а верность долгу ценилась превыше всего, но где ни одна из сторон не придавала особого значения общечеловеческим нормам гуманности. Рыцарская честь уступила место ненависти – первобытному чувству, которое разжигали безапелляционные и жестокие приказы руководителей двух стран. Эти двое не только хотели лично руководить ходом боевых действий, но и требовали не давать никакой пощады и не проявлять милосердия к врагу. В этой титанической схватке законы и обычаи войны, установленные общепринятой в то время Женевской конвенцией, были отброшены.

Солдатам армий вторжения постоянно внушали, что их противник принадлежит к низшей человеческой расе, и войска действовали соответствующим образом. Как на поле боя, так и за его пределами с советскими военнослужащими и гражданскими постоянно обращались чудовищно. Старшие офицеры вермахта закрывали глаза на пытки и убийства, совершаемые подчиненными, и нередко сами отдавали приказы о расправах над людьми, которых считали политическими комиссарами, шпионами или партизанами. На такие кровавые эксцессы со стороны немецкой восточной армии (Ostheer) советские войска отвечали взаимностью и не испытывали угрызений совести, обращаясь с немцами как с насильниками и бандитами, по отношению к которым никакие карательные меры не казались чрезмерными. Смертоносное сочетание ненависти и страха служило оправданием для исключительной жестокости. Характерно, что описания подобных инцидентов, оставленные их участниками или молчаливыми наблюдателями, наполнены самооправданиями и даже бравадой, в которых лишь изредка можно различить нотки стыда или отвращения. Но какой бы ужасающей ни была правда, ни один рассказ об операции «Барбаросса» не может позволить себе ее игнорировать.

Большинством солдат Красной армии двигал либо патриотизм, либо стремление вернуть родную землю. Некоторые вдохновлялись идеологическими убеждениями, но всем было очевидно, что режим Сталина держится на страхе в неменьшей степени, чем на искренней поддержке народа. Уверенность советского диктатора, что он окружен идеологическими врагами, шла рука об руку с абсолютным безразличием к жизням других людей. Как в военное, так и в мирное время он без колебаний отправлял неугодных на смерть. Генералов расстреливали без суда и отправляли в тюрьмы по надуманным обвинениям. Солдатам, которые бежали с поля боя или сдавались в плен, оказавшись в безвыходном положении, угрожала смертная казнь, а их семьи ждал не только позор, но и потеря средств к существованию и права на пенсию. По указанию Сталина Ставка (советский орган высшего военного управления) организовала заградительные отряды², которые размещались за линией фронта и расстреливали тех, кто предпочитал спасаться бегством, а не погибнуть под натиском врага.

Несмотря на все это, советскому вождю удалось заручиться поддержкой подавляющего большинства населения: народ сплотился вокруг него ради общего дела. Как показывают письма и мемуары (некоторые из этих документов лишь недавно были обнаружены в ранее засекреченных советских архивах), солдаты и мирное население стойко переносили тяготы войны, объединенные общей целью – борьбой против захватчиков. Многие основные архитектурные достопримечательности Москвы были замаскированы, в городе ввели комендантский час. Под постоянными воздушными налетами рабочим удалось демонтировать тысячи промышленных предприятий стратегического значения для последующей транспортировки на Урал, где они были в безопасности и вскоре возобновили работу, быстро наращивая темпы производства. Осенью 1941 года, когда немцы вплотную подошли к внешнему кольцу еще не до конца укрепленной обороны Москвы, столица была переведена на осадное положение. Нарушителей порядка или комендантского часа расстреливали на месте. Под руководством Жукова десятки тысяч едва экипированных добровольцев – мужчин и женщин, молодежи и стариков – упорно возводили внутренние городские баррикады, рыли траншеи и устанавливали противотанковые ловушки в глубокой грязи или смерзшейся почве посреди суровой русской зимы. Режим, основанный только на страхе, никогда не смог бы добиться такой самоотверженной преданности. Без нее поражение было бы неизбежно.

Преступления против человечности, совершаемые на поле боя, по своему масштабу значительно уступали зверствам, которые нацисты творили за линией фронта. Советских военнопленных форсированным маршем гнали в тыл. Их избивали, унижали, лишали еды, воды и медицинской помощи. Десятки тысяч умирали, так и не дойдя до созданных на скорую руку лагерей военнопленных, куда их сгоняли как скот. Они толпились за колючей проволокой, не имея крыши над головой, водопровода, канализации и прочих элементарных средств выживания. От голода некоторые доходили до каннибализма, но большинство просто умирало. Эта книга документирует беспощадную жестокость, которая стала неотъемлемой составной частью операции «Барбаросса». К маю 1945 года в плену погибло около 3 млн советских солдат. Две трети из них умерли от голода или были расстреляны еще до конца 1941 года.

И это еще было не самое страшное. На восточных территориях, захваченных вермахтом в 1941 году, четыре айнзацгруппы (группы особого назначения, или «боевые команды») под руководством старших офицеров прочесывали город за городом, безнаказанно совершая массовые убийства. Создание айнзацгрупп было одобрено Гитлером и осуществлено высшим руководителем СС Генрихом Гиммлером и шефом Главного управления имперской безопасности Рейнхардом Гейдрихом, которые стали главными архитекторами холокоста. Изначально айнзацгруппы получили приказ уничтожать «евреев, занимающих партийные и государственные посты», но вскоре им дали негласное разрешение убивать всех евреев без разбора – мужчин, женщин и детей. Командиры айнзацгрупп были фанатиками, которые из «спортивного» азарта стремились превзойти друг друга показателями казней. По их приказам жертв хватали во время облав, отнимали у них личные вещи, расстреливали и сбрасывали в братские могилы. Эти убийцы действовали не в одиночку. Высшие генералы вермахта не только знали о роли айнзацгрупп, но и во многих случаях сами были причастны к их деятельности, хоть и яростно отрицали это после окончания войны. На всех территориях, оккупированных в ходе операции «Барбаросса», военнослужащие регулярной армии, подразделения местной полиции и другие военизированные формирования помогали убийцам выполнить свою миссию. Существует огромное количество доказательств – в официальных приказах и отчетах, в донесениях самих исполнителей, а также в показаниях свидетелей и немногих жертв, которым удалось выжить. Эти свидетельства настолько же неопровержимы, насколько и ужасающи. Ни одно описание операции «Барбаросса», претендующее на полноту, не может оставить их без внимания.

В первые недели вторжения стремление убивать явно превосходило имевшиеся возможности. Однако со временем убийцы усовершенствовали свои методы, систематически расстреливая большие группы мужчин, женщин и детей – жуткое достижение, о котором они докладывали вышестоящим, сопровождая отчеты точными статистическими выкладками. В течение шести месяцев с начала нацистского вторжения, после серии чудовищных экспериментов с разными видами отравляющих газов, начали работу первые лагеря смерти, в том числе Аушвиц-Биркенау, также известный как Освенцим. Началась индустриализация массовых убийств. К Рождеству 1941 года в расстрельных рвах и газовых камерах был уничтожен первый миллион жертв гитлеровского «окончательного решения». По злой иронии судьбы самое ужасающее преступление XX века было единственным элементом созданной фюрером апокалиптической картины Третьего рейха, которому вплоть до последних месяцев войны не препятствовали поражения на фронте. Обойти молчанием этот аспект операции «Барбаросса» – значит оставить без внимания один из ее самых прямых и непосредственных итогов.

Чтобы полноценно описать гитлеровское вторжение в СССР, нужно учитывать не только его последствия, но и причины. Операция «Барбаросса» не возникла в историческом вакууме – она стала прямым следствием политического кризиса, который охватил Европу после окончания Первой мировой войны. Именно поэтому – возможно, к удивлению некоторых читателей – первая часть этой книги начинается с событий весны 1922 года, когда Советский Союз и Германия, еще недавно бившиеся насмерть на фронтах Первой мировой и ставшие изгоями для остального мира, подписали договор о сотрудничестве³. Этот дипломатический шаг оказался шоком для европейских демократий. Это был внезапный удар, который привел в замешательство британского премьер-министра Ллойд Джорджа и перечеркнул его кропотливые усилия по выстраиванию общеевропейского консенсуса во имя стабильного экономического развития, а значит, мира и безопасности.

Чтобы разобраться в операции «Барбаросса», нужно распутать тугой клубок политических интриг, разыгравшихся на европейской сцене. Без этого понять ее причины невозможно. А для этого придется описать ту смесь высокомерия и страха, которая заставила разобщенные демократии Западной Европы смотреть на СССР с антипатией. Это не только сделало осмысленный диалог с Кремлем невозможным, но и привело к тому, что большинство западных стран воспринимали неуравновешенного фюрера Германии как меньшее из двух зол. С момента краха Версальской системы до политического взлета Гитлера, сталинского террора в СССР и подписания пакта Молотова – Риббентропа, который в 1939 стал для Европы настоящим потрясением, официальные документы, письма, дневники и мемуары главных действующих лиц показывают, что европейские лидеры преследовали противоречащие друг другу или вовсе недостижимые цели. В результате континент неумолимо двигался к новой войне, которой никто не хотел (за исключением Гитлера и, возможно, Сталина, главной целью которого было избежать прямого вмешательства СССР в разгоравшийся конфликт), но которую никто не мог остановить.

Спустя год после начала Второй мировой войны, когда немецкие танки уже покорили бо́льшую часть Западной Европы, Гитлер решил отложить вторжение на Британские острова, чтобы сперва уничтожить СССР. У этого судьбоносного решения было множество причин, но непосредственным спусковым крючком для операции «Барбаросса» стали события на Балканах. Поэтому в этой книге особое внимание уделяется ожесточенной борьбе между Москвой и Берлином за контроль над этим взрывоопасным и стратегически важным регионом Европы. Когда в конце ноября 1940 года прямые переговоры между советским наркомом иностранных дел Вячеславом Молотовым и Гитлером зашли в тупик, вызвав раздражение обеих сторон, фюрер приказал своим генералам к следующей весне разработать детальный план вторжения в Советский Союз. В июне 1941-го, уже оккупировав Югославию и выбив англичан из Греции, он оказался в состоянии войны на два фронта.

Таким образом, операцию «Барбаросса» нельзя отделить от конфликта, быстро принимавшего глобальный характер, и это ключевой контекст, в рамках которого я рассматриваю немецкое вторжение. Спустя считаные часы после того, как стало известно, что вермахт вступил в войну с СССР, Черчилль, а через несколько дней и Рузвельт – в менее напыщенных выражениях – объявили о безоговорочной поддержке Советского Союза. Вскоре Вашингтон и Лондон заключили неожиданный союз с единственным в мире коммунистическим государством, а трое лидеров этого союза стали известны как «Большая тройка». Это было событие тектонических масштабов, которое напрямую повлияло не только на ход боевых действий на Восточном фронте, но и на всю послевоенную историю Европы. Поэтому в моем описании операции «Барбаросса» особое внимание уделяется не только военной кампании, но и напряженной человеческой и политической драме этого бурного, порой конфликтного, но крайне важного тройственного партнерства, когда дипломатические представители из Вашингтона и Лондона вновь и вновь отправлялись в Кремль, чтобы поговорить со своенравным советским диктатором.

Гитлеровское вторжение в Советский Союз изменило ход истории. Как следует из подзаголовка этой книги, я убежден, что последние шесть месяцев 1941 года стали самым важным периодом XX века. Операция «Барбаросса» была не просто роковой авантюрой – именно она привела Гитлера к поражению.

ЧАСТЬ I
Мир катится к войне

1. В начале пути

В пасхальный уик-энд 1922 года изысканный курорт Рапалло на итальянской Ривьере заполнили толпы состоятельных итальянцев, ценивших мягкий климат этого средиземноморского побережья. Спокойствие и сдержанная элегантность города издавна привлекали иностранцев, в особенности людей, интересующихся искусством и культурой. Ведь именно на улочках Рапалло Фридрих Ницше вынашивал идеи, которые позднее стали основой его знаменитого труда – философского романа «Так говорил Заратустра», который многим казался совершенно невнятным. Наслаждаться тихими аллеями и уютными кафе сюда приезжали Ги де Мопассан и лорд Байрон, а в те годы среди завсегдатаев города были поэт Эзра Паунд и английский эссеист Макс Бирбом, знаменитый своими изящными карикатурами на британских аристократов.

Рапалло украшали руины монастыря, древняя базилика с покосившейся колокольней, множество средневековых церквей и остатки двух за́мков. Один из них стоял на скалистом мысу возле гавани, которую он некогда защищал от нападений пиратов. Любители мест с менее почтенной репутацией могли найти здесь несколько укромных казино и даже парочку ночных клубов. Самым внушительным зданием был построенный в стиле неопалладианства отель Excelsior Palace, который мог похвастать более чем 140 номерами и бассейном с видом на море. Его гостями часто становились состоятельные люди и дипломаты, ценившие уединение и конфиденциальность.

Именно здесь в тот пасхальный уик-энд руководитель германского МИДа Вальтер Ратенау и советский нарком иностранных дел Георгий Чичерин со своими делегациями доводили до финального вида соглашение между двумя странами, которое обсуждалось на секретных переговорах в течение нескольких недель. Они прекрасно понимали, что Рапалльский договор, как его назовут позднее, был дипломатической бомбой замедленного действия, которая взорвется уже в пасхальный понедельник, всего в 40 километрах от Рапалло – в городе Генуе. Эффект взрыва обещал быть оглушительным, а сопутствующий ущерб – непоправимым.

Проходя через плотную толпу фотографов и журналистов к большому залу заседаний в палаццо Сан-Джорджо в Генуе, построенном еще в XIII веке, премьер-министр Великобритании Ллойд Джордж в тот понедельник, 10 апреля 1922 года, не имел ни малейшего представления, что замышлялось в Рапалло. Он излучал уверенность и решимость. После продолжительного тура челночной дипломатии ему в конце концов удалось склонить 34 европейские страны к участию в большой конференции, где, как он надеялся, их давняя вражда уступит место взаимопониманию, а подписанный международный договор – разумеется, благодаря его выдающимся переговорным талантам – принесет континенту долгожданные порядок и процветание.

Амбиции Ллойд Джорджа не знали границ. Накануне своего отъезда в Италию он заявил в палате общин, что Европа «раздроблена на куски разрушительной стихией войны» и его цель в Генуе ни много ни мало «восстановление единства» континента⁴. В духе сказанного он выбрал время своего появления в палаццо, рассчитывая на максимальный эффект. И не ошибся – делегаты поднялись со своих мест и наградили его долгими аплодисментами.

Британский премьер-министр был не только тщеславным политиком, привыкшим находиться в центре внимания, но и человеком с поистине стратегическим мышлением и мощным воображением. Как один из лидеров четырех союзных держав-победительниц – Великобритании, Франции, Италии и Соединенных Штатов, которые тремя годами ранее в ходе бесконечных споров сформулировали положения Версальского договора, – он одним из первых осознал, что Парижская мирная конференция не только не залечила глубокие раны Первой мировой, но и не сделала почти ничего, чтобы предотвратить их новое воспаление, чреватое катастрофическими последствиями.

В лучшем случае Версальский договор лишь наложил повязку на гноящуюся рану. Он провел новые границы на карте Европы, выкроив множество независимых государств на территориях, где этнические и культурные конфликты на протяжении более чем полувека до этого сдерживались властями четырех соперничавших друг с другом автократий. Европейский «баланс сил» – концепция, сформулированная в первой половине XIX столетия австрийским канцлером князем Клеменсом фон Меттернихом, архитектором Священного союза, и усовершенствованная «железным канцлером» Германской империи Отто фон Бисмарком, провозгласившим Второй рейх в 1871 году, – начал рушиться задолго до 1914 года. К концу Первой мировой войны он окончательно потерпел крах.

В Версале была расчленена Австро-Венгерская империя, некогда удерживавшая под своим шатким контролем огромные пространства Центральной и Восточной Европы. Теперь лишь сказочная архитектура ее столиц, Вены и Будапешта, напоминала об утраченном имперском величии Габсбургов. Подобным же образом Османская империя – «больной человек Европы», – изрядно потрепанная с краев задолго до начала войны, потеряла свои владения на Балканах, которые были конфискованы победителями и перераспределены между ее постоянно ссорящимися бывшими составными частями⁵. Неспокойный деспотический режим Российской империи пал жертвой большевистской революции. Царь Николай II, последний из династии Романовых, был убит, а крупнейшая страна континента оказалась втянута в пучину Гражданской войны. Не менее впечатляющим было крушение германского колосса, который под властью последнего кайзера Вильгельма II возвышался над Европой на протяжении жизни целого поколения, а ныне лежал разбитый и униженный.

Народы Европы, чья жизнь прежде четко регламентировалась указами самодержцев, вдруг оказались в хаосе обломков, оставленных войной, жертвами которой стали более 40 млн человек, включая почти 10 млн погибших на полях сражений солдат и более 6 млн мирных жителей за линиями фронта. Еще 10 млн стали перемещенными лицами внутри собственных стран или пытались пересечь наспех установленные в Версале новые границы, скитаясь в поисках убежища и пропитания. Хотя некоторые страны переживали послевоенный бум, внушавший осторожный оптимизм, бо́льшая часть европейской экономики лежала в руинах. На фоне растущей безработицы и повсеместной нищеты большинство людей испытывали горе и отчаяние. Постепенно становилось ясным, что Версаль, разбившись о скалы благих намерений и самообмана, не смог достичь своей высокой цели и выстроить основу для разрешения этого экзистенциального кризиса.

Самым амбициозным проектом, обсуждавшимся на Парижской мирной конференции, было создание международного форума по глобальной безопасности. Его основная идея заключалась в том, что все государства можно убедить перейти от борьбы за выживание к бескорыстному поиску международной гармонии. В знак уважения к президенту США Вудро Вильсону, питавшему романтическую надежду, что так мир можно будет сделать «безопасным для демократии», этот нравственно безупречный проект был воплощен в Версале в форме Лиги Наций. Это была грандиозная, но слишком хрупкая идея, которая не выдержала ударов, последовавших за катастрофой 1914–1918 годов.

Эта хрупкость с безжалостной очевидностью проявилась вскоре после того, как президент Вильсон вернулся из Версаля в Вашингтон, хвастливо заявив перед сенатом, что «наконец-то мир узнал Америку как спасительницу мира»⁶. Возможно, это льстило самолюбию некоторых американцев, которые хотели верить, что их сыновья не напрасно погибли на европейских полях сражений, но подавляющее большинство сенаторов США не разделяли восторга президента. Более того, они предпочли руководствоваться заветом своего наиболее почитаемого отца-основателя Джорджа Вашингтона, предупреждавшего, что Соединенным Штатам в будущем следует избегать «опутывающих союзов» с другими странами. Поэтому конгресс отказался как поддержать приверженность Вильсона идее Лиги Наций (что в результате ее крайне ослабило), так и ратифицировать Версальский договор, который ее породил.

В течение двух следующих десятилетий Соединенные Штаты практически ушли с европейской дипломатической сцены, отдав предпочтение политике отстраненного нейтралитета и позволяя себе лишь эпизодические – с выгодой для себя – вмешательства в дела Европы. Для многих американцев она вновь стала далеким континентом, о котором они мало что знали и еще меньше заботились. Лишь с началом Второй мировой войны в 1939 году президент Рузвельт почувствовал себя достаточно сильным политически, чтобы сообщить упирающемуся конгрессу, что «опутывающие союзы» вновь стали насущной необходимостью⁷. Тем временем европейцы должны были сами заботиться о своем спасении.

Версальский договор не только не сделал Европу «безопасной для демократии», но еще сильнее обострил напряженность, которая по разным причинам вскоре охватит континент. После многих недель мучительных, нередко ожесточенных споров победители наконец определились с данью, которую предстояло взыскать с поверженного германского левиафана. Чтобы навсегда устранить угрозу немецкого реваншизма, вновь образованный рейх, чьи лидеры даже не были допущены к переговорам, на которых решалась судьба их страны, лишался всех завоеваний, подвергался военным и экономическим ограничениям и обременялся финансовыми санкциями.

Когда только что избранные руководители Веймарской республики были приглашены выслушать свой приговор, подтвердились их худшие опасения. Молодая демократия должна была уступить обширные территории, которые либо были частью Германской империи с момента ее образования в XIX веке, либо оказались захвачены во время войны: Эльзас и Лотарингия возвращались Франции, Рейнская область попадала под оккупацию союзников, Саар передавался под французское управление на 15 лет, а часть земель отходила Бельгии, Чехословакии, Польше и Литве. Полный пересмотр границ, заложенный в Версале, растянулся на пять лет. Несмотря на то что по Версальскому договору Германский рейх⁸ по-прежнему оставался крупнейшим государством Европы к западу от Советского Союза, немцам казалось, что их великую страну расчленили – унижение, к которому добавилось решение союзных держав конфисковать африканские колонии. Рейхсвер (силы обороны рейха) решено было радикально сократить, что, по сути, превращало имперскую военную машину в военизированную полицию численностью не более 100 000 человек, лишенную права производить или иметь в своем арсенале броневики⁹, танки или военные самолеты. Еще более спорным был пункт об «ответственности за развязывание войны», который налагал на Германию огромные финансовые репарации в качестве компенсации за разрушения, к которым привела воинственность кайзера.

В соответствующем разделе Версальского договора первый параграф (статья 231) гласил: «Союзные и Объединившиеся правительства заявляют, а Германия признает, что Германия и ее союзники ответственны за причинение всех потерь и всех убытков, понесенных Союзными и Объединившимися правительствами и их гражданами вследствие войны, которая была им навязана нападением Германии и ее союзников». Несчастные руководители Веймарской республики оказались перед простым выбором: либо принять условия капитуляции, либо ожидать вторжения и оккупации союзными державами. Им оставалось лишь подписать документ там, где было указано. Хотя наложенные санкции и не были такими грабительскими, как позднее заявляли жертвы, – Германия, вопреки распространенному мнению, не оказалась совершенно «поверженной и беспомощной»¹⁰, – этого было достаточно, чтобы породить в немецком народе глубокую обиду и ощущение несправедливости. Договор воспринимался как жестокое и мстительное наказание за преступления, в которых сами немцы не считали себя виновными.

По другим причинам, которые вызывали не меньше разногласий, Россия также была исключена из Парижской мирной конференции. Как и президент Вильсон, Ллойд Джордж испытывал определенную симпатию к восстанию российского пролетариата против тирании царей, считая, что оно выражает законные требования радикальных перемен после веков угнетения. «Заявить, что мы сами подберем тех, кто будет говорить от имени великого народа, было несовместимо со всеми принципами, за которые мы сражались»¹¹, как он сообщил французскому премьер-министру Жоржу Клемансо. Эти слова отражали широко распространенную в Европе и на Британских островах позицию. Однако Клемансо, который был непреклонен в своем мнении, что Германия заслуживает карательных мер, наложенных на нее в Версале, настаивал на том, что любое дипломатическое заигрывание с большевиками лишь подстегнет революционные настроения среди обедневшего и враждебно настроенного рабочего класса Европы.

Французскому лидеру вторил британский военный министр Уинстон Черчилль, высказываясь еще жестче и не стесняясь в выражениях. «Цивилизация, – гремел Черчилль перед толпой во время избирательной кампании в ноябре 1918 года, – полностью искореняется на гигантских территориях, а большевики прыгают и скачут, подобно стае кровожадных бабуинов, среди руин городов и трупов своих жертв»¹². В отличие от Ллойд Джорджа, Черчилль считал, что новый режим в Москве не просто недоговороспособен, но и одержим идеей мировой революции. «Из всех тираний в истории человечества большевистская тирания – самая страшная, самая разрушительная, самая отвратительная», – обращался он к своим слушателям в Лондоне. По этому поводу Ллойд Джордж сухо заметил: «Его герцогская кровь восстала против поголовного истребления герцогов в России»¹³. Герцогская это была кровь или нет, придет время, когда события вынудят будущего премьер-министра заговорить с Москвой совсем иным тоном.

Европейский консенсус в пользу исключения русских и немцев из Версальской конференции был настолько прочным, что Ллойд Джордж не мог ему противостоять. В то самое время, когда в Париже делегаты расставляли в договоре последние точки над i, 180 000 солдат нескольких западных государств участвовали в Гражданской войне, которая разразилась в России после революции 1917 года. Союзники поддерживали Белое движение, боровшееся против большевиков, но их действия не были подкреплены четкой стратегией. В течение 12 месяцев войска медленно, со скоростью краба двигались к некоей туманной цели – лишь для того, чтобы вскоре после Версаля их отозвали назад без видимой причины, разве что в качестве демонстрации собственной нерешительности¹⁴. Таким образом, они не только не смогли заставить лидеров молодого коммунистического государства свернуть с революционного пути, но и еще больше усилили и без того растущее в Москве подозрение, что Запад объединился в стремлении подавить революцию и по возможности подорвать ее изнутри любыми доступными средствами. В последующие годы паранойя Сталина лишь укрепила это вполне обоснованное подозрение.

Накануне Генуэзской конференции Ллойд Джордж яснее осознал, что с двумя крупнейшими государствами континента больше нельзя обращаться как с изгоями. Они были слишком велики по территории и населению и к тому же слишком нестабильны, а потому опасны, чтобы их можно было просто игнорировать. Оба государства-парии нужно было вернуть за стол переговоров. Без их участия, считал он, невозможно найти выход из нараставшего европейского кризиса или создать устойчивую систему безопасности на континенте. В отличие от своих коллег, Ллойд Джордж понимал, что дальнейшая изоляция может подтолкнуть Германию и Советский Союз к сближению, заставив их забыть идеологические разногласия ради тесного экономического и стратегического партнерства. Такой союз мог разрушить хрупкий баланс сил в Европе. Поэтому в преддверии Генуэзской конференции Ллойд Джордж вложил изрядную долю своего политического капитала, чтобы заставить французов согласиться на участие Германии на переговорах и одновременно преодолеть отвращение ряда других стран-участниц (в том числе консерваторов из собственной шаткой коалиции) перед самой мыслью о том, что им придется сесть за один стол с революционерами-большевиками.

Хотя Москва и Берлин были недостаточно сильны, чтобы бойкотировать встречу в Генуе, ни одна из этих стран не была особенно рада приглашению на конференцию Ллойд Джорджа. Они прибыли в Италию, не питая особых надежд, что оковы, наложенные на них в Версале, будут сняты. За несколько дней до этого премьер-министр уведомил Чичерина, что СССР получит экономическую помощь, только если Кремль согласится выплатить Западу огромные долги и займы, полученные царским режимом до революции¹⁵. Чичерин был образованным интеллектуалом, унаследовавшим крупное состояние. Он много путешествовал и говорил на всех основных европейских языках. Он написал книгу о Моцарте и восхищался Ницше (неизвестно, правда, знал ли он о том, что Рапалло был одним из любимых мест отдыха этого философа). В то же время он входил в круг ближайших соратников Ленина и был убежденным большевиком. Очевидно, что он также был очень чувствителен и весьма обидчив. Итальянцы, сами того не желая, дали ему повод почувствовать себя оскорбленным, разместив его делегацию – вместе с немецкой – достаточно далеко от главного места проведения конференции в Генуе. Накануне его прибытия корреспондент The Manchester Guardian Артур Рэнсом, имевший хорошие связи в Москве (вскоре он прославится как автор серии детских книг «Ласточки и амазонки»), писал, что Чичерин заявил формальный протест: «Единственная связь с Генуей – длинная дорога, очень удобная для организации покушений… наш приезд в Геную может стать невозможным, если мы столкнемся с необходимостью ежедневно подвергать себя риску»¹⁶. Его протест проигнорировали. Если и были нужны примеры, подтверждавшие пренебрежительное отношение Запада к Советскому Союзу, это был один из них.

Его немецкий коллега Вальтер Ратенау, назначенный на пост министра иностранных дел только в январе этого года, был видным промышленником еврейского происхождения. Либеральный интеллектуал, известный своей порядочностью и терпимостью, он твердо настаивал на том, что Германия должна соблюдать условия Версальского договора, какими бы обременительными они ни были. Этим, а также своими высказываниями в пользу диалога с Советским Союзом он заслужил репутацию политика крайне левых взглядов. У него было ничуть не меньше оснований опасаться покушения, чем у Чичерина: накануне Генуэзской конференции он даже написал, что предчувствует гибель от рук той или иной группы фанатиков. Несмотря на свое отвращение к большевизму, который он высмеивал как попытку навязать народу России «принудительное счастье», он продолжал верить, что экономическое и политическое сотрудничество с СССР поможет предотвратить приход к власти немецких ультранационалистов, требовавших создания «Великой Германии».

С точки зрения рейха сделка с Кремлем имела и практический смысл. За три года, прошедшие после Версаля, Франция так и не смягчила свою позицию. Ке-дʼОрсе, как все называли французское Министерство иностранных дел, продолжало настаивать, что Германия обязана выплатить репарации в полном объеме, – эта бескомпромиссность существенно ограничивала возможности Ллойд Джорджа для дипломатического маневра. Британский премьер-министр находился под сильным влиянием выдающегося экономиста Джона Мейнарда Кейнса, который ушел в отставку из Министерства финансов в знак протеста против «отвратительного и мерзкого» обращения, которому Германия подверглась в Версале. Несмотря на это, Ллойд Джордж не мог предложить германскому правительству ничего утешительного: как бы он ни старался, добиться снижения выплат, которые, по его мнению, становились невыносимым бременем для истощенной казны рейха, было невозможно.

Несмотря на разногласия, Москва и Берлин имели достаточно общих интересов, чтобы договориться о сотрудничестве, которое позволило бы им обойти унизительные условия Версальского договора и вырваться из порочного круга изоляции и долгов, навязанных победителями в Первой мировой войне. Для этого двум континентальным гигантам требовалось лишь возобновить старые связи и приспособить их к новым условиям времени.

До Первой мировой войны Австро-Венгрия, Османская империя, Россия и Германия – центральные державы¹⁷, продолжавшие доминировать на континенте, – постоянно заключали и расторгали союзы в попытках сбалансировать свои пересекающиеся и зачастую противоречивые интересы. Отношения между Россией и Германией искусно выстраивались так, чтобы избежать конфликта. Благодаря дипломатическому мастерству Бисмарка в 1887 году страны даже подписали секретный договор, метко названный «Договором о перестраховке», согласно которому стороны обязывались поддерживать благожелательный нейтралитет и при определенных обстоятельствах оказывать друг другу военную помощь. Хотя после отставки «железного канцлера» три года спустя сам договор не был продлен, тесные дипломатические связи, основанные на семейных узах и взаимовыгодных экономических отношениях, сохранились вплоть до самого начала Первой мировой войны.

Иными словами, Рапалльский договор 1922 года стал возрождением бисмарковской Realpolitik¹⁸: он требовал от Москвы и Берлина отказаться от горького наследия Первой мировой войны и посмотреть на ситуацию трезво. Лишь четырьмя годами ранее, в феврале 1918 года, германские войска пересекли демаркационную линию¹⁹, угрожая оккупировать обширные территории России, и без того сильно ослабленной в ходе Гражданской войны. Грозя этим дамокловым мечом, 3 марта 1918 года Берлин вынудил Ленина подписать Брест-Литовский мирный договор, условия которого были ничуть не менее суровы, чем те, что вскоре навяжут самой Германии на Парижской мирной конференции²⁰. Однако едва Версальский договор вступил в силу, и СССР, и Германия – в полном соответствии с политическими традициями XIX века – без колебаний начали секретные переговоры о восстановлении довоенных экономических связей, которые до 1914 года были исключительно важны для обеих стран.

Как ни странно, идея этих переговоров изначально возникла в берлинской тюрьме. В декабре 1918 года марксист-революционер Карл Радек по указанию Ленина отправился в Германию, чтобы помочь молодой коммунистической партии, которую возглавляла Роза Люксембург, разжечь революцию в стране, охваченной протестами. Радек не церемонился. Вскоре после его прибытия трения между правящей социалистической партией и коммунистами переросли в открытую уличную войну. Восстание спартакистов в январе 1919 года унесло жизни по меньшей мере 160 участников восстания и мирных жителей, а также более 30 бойцов военизированных формирований, присланных правительством для подавления мятежа. Люксембург схватили и расстреляли без суда. Радеку повезло больше: его арестовали и отправили в берлинскую тюрьму.

Несмотря на грабительские условия Брест-Литовского договора (который был аннулирован после поражения Германии в войне), отношение Берлина к Москве определялось новой Realpolitik. Поскольку и Германия, и Советский Союз считали себя жертвами Версальской системы, установление взаимовыгодных связей стало казаться им весьма желанной перспективой. Чтобы обозначить этот новый курс, германские власти перевели Радека в другую, гораздо более комфортабельную часть тюрьмы Моабит, где с ним обращались как с высокопоставленным дипломатом, а не опасным преступником. По его собственным словам, ему позволили открыть там «политический салон»²¹, куда наведывались ведущие германские промышленники и члены правительства, включая министра иностранных дел Ратенау. Ко времени освобождения Радека из тюрьмы и возвращения в Москву в 1920 году его дипломатия начала приносить плоды²². Торговые делегации, включая представителей крупнейшей компании Европы, производителя вооружений Friedrich Krupp AG, вскоре засновали между двумя странами, стремясь возобновить прибыльные довоенные операции.

В постверсальский период в европейской и американской прессе появлялись многочисленные сообщения о растущих коммерческих связях между Германией и Советским Союзом. В Берлине за несколько месяцев до Генуэзской конференции начали ходить слухи и появляться газетные заметки о готовящемся официальном соглашении между СССР и Германией. Несмотря на это, лорд Д’Абернон, ленивый и некомпетентный посол Великобритании в германской столице, либо не смог правильно интерпретировать эти сигналы, либо отнесся к ним с исключительной беспечностью, так и не предупредив Лондон. В результате премьер-министр пребывал в блаженном неведении о советско-германских переговорах до судьбоносного пасхального понедельника, когда ему сообщили о Рапалльском договоре. Его потрясение от этой новости могло сравниться разве что с яростью. Как «пионер личностной дипломатии»²³, он поставил на карту свой авторитет международного государственного деятеля, рассчитывая на успешный исход Генуэзской конференции. Он также понимал, что новый общеевропейский договор помог бы укрепить его пошатнувшуюся репутацию на родине, придав новый импульс его карьере премьер-министра. «Волшебник из Уэльса», которого многие считали «человеком, выигравшим войну», был полон решимости войти в историю как человек, обеспечивший мир на континенте. Но как только он услышал о сделке между Москвой и Берлином, заключенной за его спиной в Рапалло, он понял, что эти надежды пошли прахом. Условия договора он еще не знал, но этого и не требовалось – достаточно было того, что договор подписан.

Он был вне себя, хотя произошедшее вряд ли стало для него полной неожиданностью. Тремя годами ранее, когда лидеры Соединенных Штатов, Великобритании, Италии и Франции готовились подписать Версальский договор, он отправил Жоржу Клемансо секретную записку, предостерегая, что слишком суровое наказание, которого добивалась Франция для разгромленного агрессора, может привести к тому, что Германия «сделает ставку на большевизм и предоставит свои ресурсы, мозги, огромную организационную мощь в распоряжение революционных фанатиков, которые мечтают о вооруженном захвате всего мира большевизмом»²⁴. В пасхальный понедельник 1922 года казалось, что этот сценарий начал сбываться.

Ллойд Джордж был в ярости. Во время официального обеда для делегатов он обрушился с упреками на немецкую делегацию и публично обвинил Ратенау в «двойной игре»²⁵. Гнев премьер-министра был пронизан отчаянием. Все, чего он пытался достичь в течение десяти недель напряженных дипломатических усилий, оказалось разрушено. Даже известный своей двуличностью министр иностранных дел Великобритании лорд Керзон (который к тому же питал личную неприязнь к Ллойд Джорджу), узнав о произошедшем, с отвращением заметил: «Кажется, мы снова погружаемся… в то же болото предательств и интриг, что и в довоенные годы»²⁶.

В свойственной ему манере Ллойд Джордж быстро взял себя в руки, попытавшись заретушировать правду глянцевым лаком валлийского красноречия, которое, впрочем, никого не обмануло. По итогам еще трех дней беспорядочных споров газета The New York Times сообщила, что «участники конференции, казалось, предчувствовали надвигающуюся катастрофу и теперь ее делегаты заняты поисками козла отпущения. Это похоже на вечеринку, испорченную озорным мальчишкой, и вопрос теперь в том, кого назначить виноватым»²⁷. К 19 мая, когда дипломаты в последний раз покидали палаццо Сан-Джорджо, всем было ясно, что встреча не принесла никаких значимых результатов²⁸. Генуэзская конференция оказалась полным провалом, который поставил крест на подобных международных собраниях на целое поколение²⁹, а Ллойд Джордж вернулся в Лондон без пальмовой ветви «мира для наших времен», которая была ему так нужна, чтобы убедить коллег по рассыпавшейся коалиции, что у него еще есть политическое будущее. Как и ожидалось, в октябре 1922 года он был смещен с поста и больше не вернулся в первый эшелон британской политики. Человек, которого он упрекал в «двойной игре», заплатил за свою подпись под Рапалльским договором еще дороже – собственной жизнью. 24 июня 1922 года, когда шофер отвозил Вальтера Ратенау на работу, с его машиной поравнялся большой мерседес. Один из пассажиров открыл огонь из автомата, убив министра иностранных дел на месте. Он был не первым видным немецким политиком, который расстался с жизнью подобным образом, и, увы, не последним. Политические убийства становились «новой нормой» в Германии – стране, которая по-прежнему страдала от травм, нанесенных как войной, так и миром.

И в Версале, и в Генуе правительства Европы продемонстрировали, что, несмотря на общее желание исцелить раны мировой войны, они слишком разобщены, а их интересы слишком противоречат друг другу, чтобы этот замысел воплотился в жизнь. Без участия самого мощного государства западного мира они не смогли разработать четкий план восстановления, а без него, как предостерегал Ллойд Джордж, дальнейшие потрясения были лишь вопросом времени. Шок Рапалльского договора был предзнаменованием, указывающим, что две крупнейшие державы континента не позволят другим диктовать свою судьбу; что недавние враги, уничтожавшие друг друга на полях сражений, так или иначе готовы сотрудничать, чтобы вырваться из сложного положения, в которое их поставили. Рапалльский договор не был причиной разворачивающейся катастрофы, но, оглядываясь назад, можно сказать, что он лишь подтвердил жестокую истину: «война, которая положит конец всем войнам», на самом деле ничего не решила.

Хотя официально Рапалльский договор ограничивался гарантиями дипломатического и экономического сотрудничества, включая нормализацию отношений, взаимный отказ от каких-либо территориальных претензий и соглашение о благоприятствовании торговле и инвестициям, взаимопонимание между двумя сторонами шло намного дальше и имело гораздо более серьезные последствия. Договор обеспечивал дипломатическое прикрытие для тайных военных переговоров между Германией и СССР, направленных на обход жестких ограничений, наложенных на рейх, и на восстановление его военной мощи.

У Великобритании не было твердых доказательств этой угрозы, но Форин-офис³⁰ насторожился. В своей записке Керзону, отправленной через десять дней после того, как новость о Рапалльском договоре потрясла мир, один проницательный служащий Уайтхолла предупреждал: «Я убежден, что… между сторонами есть полное взаимопонимание относительно того, что немцы окажут русским помощь в строительстве армии, и в особенности военно-морского флота: такое сотрудничество может коренным образом изменить будущее Европы»³¹. Его предостережение не совсем соответствовало фактам. Хотя Советы и получали важную военно-техническую информацию, главным результатом договора было то, что немцы в обход условий Версаля смогли начать восстановление своих вооруженных сил вдалеке от любопытных глаз Западной Европы.

Буквально через несколько недель после подписания договора в Рапалло Москва дала согласие на создание летной школы рейхсвера в Липецке (460 километров к югу от столицы) и завода по производству химического оружия в Вольске (300 километров к югу от Самары). Под видом производства тракторов такие оружейные компании, как «Крупп» и «Юнкерс», открыли фабрики под Москвой и Ростовом-на-Дону. На испытательном полигоне недалеко от Казани немецкие офицеры отрабатывали тактические маневры, которые будут использованы в 1940 году при прорыве французских оборонительных линий и – по горькой иронии – против советских войск летом 1941 года. Хайнц Гудериан, который прославится на обоих фронтах как один из самых блестящих танковых стратегов Гитлера, позднее косвенно признавал значимость этого весьма циничного соглашения: «С 1926 года за границей работала опытная станция, где проводились испытания немецких танков…»³² В награду за щедрость Москвы советские офицеры получили возможность проходить обучение в германских военных академиях по программе обмена, где обе стороны весьма неплохо изучили организационные особенности и методы друг друга.

Военный союз был подкреплен торговым соглашением между двумя странами. В обмен на крупные займы большевистское правительство экспортировало в рейх огромное количество зерна. Только в 1923 году – сразу после голода, во время которого в западных областях России от истощения и вызванных им заболеваний погибли 5 млн советских граждан, – объем поставок превысил 3 млн тонн. Взамен Москва использовала кредиты немецких банков для закупки промышленного оборудования и запчастей, необходимых для восстановления военно-промышленного комплекса страны, который сильно пострадал в годы войны и революции.

Сбитые с толку и встревоженные, британцы обеспокоенно наблюдали за сближением двух континентальных гигантов. «Мы не можем допустить… гегемонию Германии или возможного русско-германского блока на континенте»³³, – заметил Остин Чемберлен, глава внешнеполитического ведомства Великобритании, в то время как его сотрудники старались выработать политику противодействия, пропитанную глубоким отвращением к коммунизму. Распространенное предубеждение Форин-офис относительно «непрестанной, хотя и не осязаемой опасности»³⁴, исходившей от СССР, привело Лондон к выводу, что Москва представляет более серьезную угрозу европейской безопасности, чем Берлин. Несмотря на Версаль, Великобритания попыталась отвадить руководителей Веймарской республики от общения с «русским медведем». При поддержке Франции, Бельгии и Италии Лондон разработал серию взаимосвязанных соглашений, призванных убедить немцев, что рейх больше не считается изгоем среди европейских демократий.

Плодом этого дипломатического наступления стал Локарнский договор 1925 года. По условиям соглашения немцы и французы окончательно согласовывали общую границу и отказывались применять силу друг против друга; Франция и Бельгия выводили войска из промышленного сердца Германии – Рура (который они оккупировали в 1923 году, когда рейх не смог выплатить ежегодные репарации); подтверждалась демилитаризация Рейнской области, предписанная в Версале; наконец, Германию формально вновь принимали в семью западноевропейских народов, пригласив вступить в Лигу Наций. Договор в Локарно приветствовали как соглашение, обеспечившее тот самый «мир для нашего времени», которого не удалось добиться в Генуе тремя годами ранее. Но это был очень хрупкий сосуд, который едва ли мог сдержать взаимные обиды и страхи, все еще терзавшие Европу.

Русские давили на Берлин, добиваясь отказа от условий Локарнского договора, и были огорчены решением рейха поддаться на уговоры Лондона. Чтобы заверить вечно подозрительную Москву в отсутствии намерений присоединиться к антисоветскому блоку, немцы поторопились подтвердить экономические и военные связи, зафиксированные в Рапалльском договоре. В апреле 1926 года, через четыре месяца после вступления в силу соглашения в Локарно, руководитель советского внешнеполитического ведомства Чичерин прибыл в германскую столицу, где обе стороны в рамках нового Берлинского договора обязались продлить срок действия пакта о взаимном нейтралитете еще на пять лет. Как с сожалением заметил Остин Чемберлен, немцы предпочли «служить и нашим и вашим»³⁵.

Хотя британские министры были недовольны позицией Веймарского правительства, куда более резкую реакцию у них вызывал большевистский режим, который они одновременно презирали и боялись. В кремлевском руководстве они видели олицетворение желания уничтожить свободу и демократию на Западе и заменить капитализм коммунизмом, который неизбежно приведет к «диктатуре пролетариата». Это отношение было отчасти оправданным, но в то же время близоруким. В бурные годы, последовавшие за приходом Гитлера к власти, оно нанесло серьезный ущерб дипломатическим отношениям между Лондоном и Москвой, что в итоге сослужило британским интересам дурную службу. Высокомерно отвергая советские претензии на статус «великой державы», Остин Чемберлен не только пресек все попытки Кремля получить западные займы, но и в типичном для Уайтхолла покровительственном тоне заметил: «У них явно завышенная самооценка. Они не настолько важны для нас, как они полагают, и они сильно льстят себе, если думают, что британская политика продиктована мыслями о них»³⁶.

Подобно своим европейским коллегам, британские министры испытывали раздражение от упорных, хоть и неуклюжих попыток Москвы подорвать западные демократические институты, в то же время претендуя на равный статус со своими идеологическими противниками. В случае с Великобританией примером была символическая поддержка Всеобщей стачки 1926 года, когда Москва сделала скромное пожертвование Британскому конгрессу тред-юнионов. Ссылаясь на это нарушение дипломатических норм со стороны аккредитованных в Лондоне советских дипломатов, преемник Ллойд Джорджа на посту премьер-министра Стэнли Болдуин разорвал дипломатические отношения с Москвой³⁷. После Локарно, где, по утверждению главы британского МИДа, правительство «сошлось в схватке с Советской Россией за душу Германии», основная цель Великобритании была однозначна: по словам Остина Чемберлена, необходимо было «накрепко привязать Германию к западным державам» и не допустить, чтобы рейх «поддался искушению» вернуться в объятия Советов³⁸.

Хотя следующее лейбористское правительство Рамсея Макдональда в 1929 году восстановило официальные отношения с СССР, противостояние между Лондоном и Москвой лишь укрепило убежденность Сталина, что Великобритания намерена мобилизовать европейские демократии для уничтожения большевизма. Взаимное недоверие и непонимание так сильно изуродовали англо-советские отношения, что в течение следующего десятилетия конструктивный диалог между Лондоном и Москвой был практически невозможен.

Но более непосредственным – и куда более разрушительным – ударом по хрупкой европейской стабильности оказался не большевизм, а биржевой крах 1929 года. В течение предыдущих пяти лет после сложных переговоров американские банки поддерживали на плаву немецкий рейхсбанк крупными займами, которые помогли компенсировать расходы на выплату репараций, наложенных на Веймарскую республику в Версале. В результате хлипкая немецкая экономика начала восстанавливаться и крупные производственные отрасли вновь обрели устойчивость. Финансовый пожар гиперинфляции, пожиравший жизни и средства к существованию в середине 1920-х, удалось потушить. Немецкие граждане почувствовали относительное благополучие и стабильность. Но когда мировая финансовая система внезапно рухнула, американцы отозвали свои займы и система жизнеобеспечения оказалась отключена. Немецкая экономика отправилась в свободное падение, промышленное производство упало, и за три года более 6 млн немцев – как белые воротнички, так и те, кто трудился в фабричных цехах, – остались без работы. Оказавшись в водовороте Великой депрессии, семьи теряли свои сбережения и начинали голодать, дети массово заболевали из-за недоедания. В атмосфере нищеты и негодования по стране стремительно распространился зловещий вирус – болезнь, которая зародилась в смуте послевоенной Германии и против которой, казалось, не существовало лекарства.

Маргинальное политическое движение, основанное 5 января 1919 года, которое в тот момент насчитывало всего 24 участника, называло себя Немецкой рабочей партией. Чуть более чем за десятилетие оно стало крупнейшей силой в рейхстаге. К тому времени оно называлось Национал-социалистической немецкой рабочей партией (НСДАП, или нацистская партия). Идеология этого движения была антисемитской и расистской, а методы – жестокими. Его лидером был безработный австрийский ветеран Первой мировой войны, который получил Железный крест (первого и второго класса) за храбрость, но так и не смог стать профессиональным художником. Гитлер внушил своим последователям, что немцы – расово чистый народ, которому суждено покорить Европу, истребив все неарийские народы. Ослепленные этой псевдонаучной теорией, они фанатично следовали за ним. Вскоре, поддавшись мессианскому красноречию Гитлера, на съездах нацистской партии стали собираться огромные толпы, которые с восторгом внимали ему, а затем вскидывали вытянутые правые руки в приветствии с криками «Sieg Heil!». А он тем временем вел их к катастрофе, которая окажется гораздо ужаснее всего, что навязали немцам победители в Версале.

Любой, кто продирался через тяжеловесные и однообразные пассажи в «Майн кампф»³⁹, не мог не заметить безграничную ненависть ее автора к «еврею», которого тот изобличал как «паразита», «пагубную бациллу» и «смертельного врага», от которого необходимо избавиться во что бы то ни стало. Искажая историю до гротеска, Гитлер утверждал, что именно эти «недочеловеки» в 1918 году вырвали из рук у немцев победу и вручили ее союзным державам. Затем они вступили в «извращенный и дегенеративный» сговор со своими коллегами-марксистами в веймарском правительстве и в результате произвели на свет Версальский договор, который был «инструментом неограниченного вымогательства и позорного унижения». Отвращение Гитлера к «международному еврейству» было неразрывно связано с его ненавистью к большевизму и неуемной жаждой Lebensraum – жизненного пространства, без которого немецкая «раса господ» не сможет вновь обрести свое истинное предназначение.

Гитлер обладал уникальным даром разжигать тлеющие в народе обиды и предрассудки, предлагая взамен путь к спасению – мессианский образ страны, восстающей из пепла, чтобы вновь стать великой мировой державой. Огромные аудитории, слушая его, доходили до экстатического исступления. Спустя чуть больше десяти лет методами уличного бандитизма и политических манипуляций национал-социалистам удалось овладеть сознанием нации – сперва на митингах, а затем и у избирательных урн.

Вначале же казалось, что у нацистов нет никаких шансов стать массовым движением. 8 ноября 1923 года они сделали первый шаг, организовав попытку государственного переворота против недавно назначенного комиссара Баварии, который должен был выступить с речью в мюнхенской пивной. На следующий день, рассчитывая, что расквартированный в городе гарнизон рейхсвера поможет им свергнуть веймарское правительство, они устроили марш с целью захвата ключевых государственных объектов. В ходе последовавших беспорядков баварская полиция открыла огонь, застрелив 15 участников шествия и случайного прохожего. Вместе с Рудольфом Гессом, одним из организаторов провального «пивного путча», Гитлер был арестован и осужден за государственную измену. Однако судья, симпатизировавший нацистам, не отправил его в обычную тюрьму, а назначил всего пять лет ареста с содержанием в крепости (Festungshaft), где Гитлер жил в относительном комфорте и уже через девять месяцев вышел на свободу. Поскольку его не привлекали к физическому труду, время заключения он посвятил написанию своей тяжеловесной, но пугающей книги, которая позже будет опубликована под названием Mein Kampf («Моя борьба»)⁴⁰.

На декабрьских выборах 1924 года нацисты смогли набрать только 3 % голосов, что дало им всего лишь 32 места в рейхстаге из 472. Но за шесть лет, на фоне разразившегося в стране экономического кризиса, они увеличили свою долю избирателей в шесть раз: на выборах 1930 года они получили 18 % голосов. Теперь они были силой, с которой приходилось считаться. Напряжение росло. Уличные столкновения между штурмовиками нацистской партии (известными как СА, или коричневорубашечники) и их соперниками из социал-демократической СПД и Коммунистической партии Германии обостряли нараставший политический кризис. В июле 1932 года нацисты получили 37 % голосов, что сделало их крупнейшей партией в рейхстаге, располагавшей 230 местами. СПД (бывшая правящая партия) и коммунисты сильно отстали со своими 21 и 14 % соответственно. Нацисты набрали больше голосов – 13 745 680, – чем остальные две партии, вместе взятые. Однако, поскольку ни одна другая партия не желала вступать с ними в коалицию, им пока еще не удавалось сформировать парламентское большинство. Результатом был политический тупик.

Четыре месяца спустя, в ноябре, в попытке найти выход из этого тупика президент Пауль фон Гинденбург (занимавший свой пост с 1925 года) распустил рейхстаг и объявил новые выборы. На этот раз поддержка нацистов сократилась на 4 %, но они вновь оказались крупнейшей партией и получили больше всего голосов. Поскольку более мелкие партии по-прежнему были не готовы объединиться в коалицию, чтобы помешать приходу Гитлера к власти, рейхстаг вновь оказался парализован. Гинденбург, пользовавшийся большим авторитетом как главнокомандующий кайзеровской армией во время войны, а с осени 1916 года фактически возглавлявший правительство, оказался в полной растерянности. Хотя он и стал живым воплощением образа отца нации, на самом деле это был уставший и ослабленный возрастом человек. Он явно не мог соперничать с Гитлером. 30 января, не видя другого способа преодолеть политический кризис, Гинденбург пригласил к себе лидера нацистов и официально назначил его канцлером Германии. 30 января 1933 года Гитлер принял присягу.

Это был знаменательный поворот событий. Обладая редким даром популистской риторики, Гитлер говорил людям именно то, что они хотели услышать: что самую могущественную державу Европы лишили законного места в мире, изгнали из ее собственных земель, отняли у нее право носить оружие и унизили финансовыми репарациями, которые – хотя их выплата прекратилась в 1932 году – он объявил причиной обнищания немцев.

Добавив к этой взрывоопасной смеси идею, что главная причина их нынешних невзгод – заговор еврейских плутократов, он сумел убедить в этом великое множество людей, в остальном вполне разумных. Они даже не пытались задаваться вопросом, действительно ли во всем виноваты плутократы и если это так, то в чем разница между еврейскими и нееврейскими плутократами. Они также предпочли не замечать, что, хотя некоторые евреи действительно были банкирами, большинство из них составляли обычные лавочники, торговцы и ремесленники, зарабатывавшие себе на жизнь в том, что сейчас назвали бы сферой услуг. Европа веками была пронизана антисемитизмом, и Гитлер лишь подогревал существовавшие предрассудки, придавая им нужное ему направление. В бурной атмосфере той эпохи шаг за шагом, наслаивая одну ложь на другую, он приобрел достаточно сторонников среди избирателей, что в конце концов позволило ему уничтожить те самые демократические институты, которые привели его к власти.

Помимо идеологических разглагольствований Гитлера, заставлявших сердца избирателей биться быстрее, они имели весьма смутное представление о том, как именно их фюрер распорядится полученной властью. Его первое официальное обращение к нации 1 февраля 1933 года не прояснило ситуацию. Сделав акцент на «глубочайшей нищете» миллионов немецких мужчин и женщин, которая угрожала «катастрофой невиданных масштабов», он объявил, что его «первейшим долгом» является «восстановление единства духа и воли нашего народа (Volk)». Ради этой цели он пообещал вести «беспощадную войну против духовного, политического и культурного нигилизма». В речи, впрочем, не было упоминаний ни о еврейской «бацилле», ни о жизненном пространстве (Lebensraum).

Если бы избиратели смогли присутствовать на секретном совещании Гитлера с руководством армии, которое прошло через два дня, им открылась бы гораздо более ясная и зловещая картина. Противников нацистов, как он сообщил собравшимся генералам, нужно «стереть в порошок», а единственным способом борьбы с марксизмом должно быть его «полное уничтожение». Демократия – это «раковая опухоль», которую нужно вы́резать на корню. Потребность в жизненном пространстве, возможно, потребует завоевания новых земель с их последующей германизацией, для чего жизненно необходимо наращивать германские вооруженные силы. Одни слушатели были в восторге, другие пришли в растерянность. Но никто не высказал ни слова протеста. Как писал известный биограф Гитлера Ян Кершоу, «с каким бы пренебрежением они ни относились к этому вульгарному и горластому выскочке, перспектива восстановления мощи армии как основы для экспансионизма и немецкой гегемонии» совпадала с давними планами военной элиты Германии⁴¹.

Затем Гитлер обратился к ведущим промышленникам страны, пригласив их в принудительном порядке прибыть 20 февраля к нему на встречу, которая должна была состояться на вилле, принадлежавшей Герману Герингу, пилоту-асу Первой мировой войны и самому близкому сподвижнику фюрера. Геринг вступил в нацистскую партию в 1922 году после того, как выслушал одну из публичных речей Гитлера. Он принял участие в марше вместе с остальными лидерами «пивного путча» и был ранен, после чего его тайно переправили из Мюнхена в австрийский город Инсбрук. Из-за того, что в качестве обезболивающего использовался морфин, у него возникла наркотическая зависимость, и он некоторое время лечился в клинике. Вернувшись в Германию, он был избран в рейхстаг на выборах 1928 года. В июле 1932 года, когда нацисты стали партией большинства, они получили конституционное право назначить председателя рейхстага. Гитлер выбрал Геринга. После того как лидер нацистов стал канцлером, он назначил Геринга на пост министра внутренних дел Пруссии, что поставило под его контроль крупнейшие полицейские силы Германии. Объединив множество подразделений, он вскоре создал новую секретную полицию – гестапо, руководство которой позднее передал Генриху Гиммлеру.

Промышленники прекрасно понимали, что Геринг, как и Гитлер, не тот человек, от которого можно безнаказанно отмахнуться. Закончив свою речь словами, что дни парламентской демократии сочтены, а революционную левую угрозу, если потребуется, раздавят силой, Гитлер покинул виллу Геринга. Его заместитель продолжил развивать эту тему. Требуя финансовой поддержки, он призвал собравшихся пополнить истощенную партийную казну, чтобы обеспечить НСДАП победу на предстоящих выборах, назначенных на 5 марта 1933 года. Эти выборы, как объяснял им Геринг, «наверняка станут последними на десять, а возможно, что и на сто лет вперед»⁴².

Для некоторых из присутствовавших это было заманчивым обещанием, даже если ради него приходилось пойти на сделку с силами тьмы. Для тех, кто придерживался международного взгляда на экономику и политику, перспектива была не столь привлекательной, но от нее практически нельзя было уклониться. Семнадцать ведущих предприятий, как и требовалось, внесли в НСДАП 3 млн рейхсмарок, что стало мощным финансовым подспорьем для нацистской кампании в последние дни накануне голосования.

В конце месяца Гитлер сделал еще один шаг к укреплению своей власти. Под предлогом подавления мифического коммунистического мятежа, в организации которого он обвинил заговорщиков, якобы устроивших поджог Рейхстага 27 февраля, он без труда убедил Гинденбурга – непоколебимого консерватора – в необходимости немедленного ограничения гражданских свобод⁴³. В атмосфере, отравленной угрозами и насилием со стороны нацистских линчевателей-боевиков, более 17 млн избирателей отдали свои голоса национал-социалистам на выборах 5 марта, во время которых оппозиционным партиям было запрещено вести агитацию. Гитлер набрал 43,9 % голосов. Вооружившись этим мандатом, полученным в нечестной борьбе, он пошел еще дальше. Запретив депутатам от коммунистической партии присутствовать на парламентской сессии 23 марта (из-за последствий пожара в Рейхстаге заседание проходило в здании Кролль-оперы), он протащил через парламент так называемый Закон о чрезвычайных полномочиях. Этот закон с очень метким названием наделял Гитлера правом издавать указы без участия парламента и использовать силу по своему усмотрению для поддержания общественного порядка. До конца Второй мировой войны в Германии больше не будет выборов.

2 августа следующего года Гинденбург умер от рака легких в возрасте 87 лет. Начался всенародный траур. На государственных похоронах Гитлер постарался сыграть заметную роль, но к тому времени он уже ликвидировал все остатки немецкой демократии. Проведя показательный плебисцит, он упразднил пост президента и, приняв на себя его полномочия, сосредоточил в своих руках полный контроль над всеми государственными институтами, включая вооруженные силы. Фюрер и сплотившиеся вокруг него нацистские фанатики отныне могли свободно навязывать свою волю 67-миллионному населению. Они хорошо знали, чего хотят: сделать Германию доминирующей державой в Европе, вернуть территории, «похищенные» у них в Версале, уничтожить коммунизм, искоренить еврейскую «заразу» и создать Lebensraum для высшей арийской расы на землях Восточной Европы и прочих территориях, ныне населенных «неполноценными» славянскими народами. Для достижения этих целей германскую экономику нужно перевести на военные рельсы, а все препятствующие этому договоры и соглашения игнорировать или отменить. Способы, средства и сроки реализации этих планов были еще не ясны, но сами цели глубоко укоренились в сознании нацистов. Лишь немногие немцы пытались сопротивляться. Большинство – в той или иной степени – либо соучаствовали, либо покорно соглашались, либо подчинялись из страха. Третий рейх достиг зрелости.

2. Диктаторы и демократы

25 марта 1933 года, спустя два дня после того, как внесенный Гитлером «закон о чрезвычайных полномочиях» был одобрен рейхстагом, в газете The Manchester Guardian вышла статья без указания автора. Это было сообщение из Советского Союза от британского журналиста Малькольма Маггериджа, который с прошлого года был аккредитован в Москве. Он прибыл со своей женой Китти, «полный решимости», как он позднее писал, «отправиться туда, где, как я полагал, наступает новая эра» и с намерением получить советский паспорт вместо британского. Он был вовсе не одинок в этих мечтаниях. Среди множества левых интеллектуалов Великобритании, разделявших его взгляды, были Беатрис Уэбб – тетя Китти Маггеридж, которая вместе со своим мужем Сиднеем выступила соучредительницей Лондонской школы экономики, журнала The New Statesman и Фабианского общества, – и самый блестящий сторонник этого общества драматург Джордж Бернард Шоу.

Будучи горячим поклонником СССР, Шоу двумя годами ранее по специальному приглашению приезжал в Москву и провел там девять дней, занятый «установлением фактов». Его окружили заботой и вниманием, катая по столице в лимузине с открытым верхом в компании его попутчиков, лорда и леди Астор. Эта семья владела обширным Кливденским поместьем на берегах Темзы. Нэнси Астор была известной светской львицей, а в 1919 году стала первой женщиной, избранной в британский парламент. Аристократическая чета и драматург-социалист были поражены тем, что им показали в Москве. Их чествовали революционные писатели и художники, а затем пригласили в Кремль на встречу с Иосифом Сталиным. Шоу был в восторге. Чрезвычайно польщенный тем, что с ним обращаются как со старым другом, после трехчасового разговора со Сталиным он объявил о своем отъезде в Лондон в следующих выражениях: «Я уезжаю из государства надежды и возвращаюсь в наши западные страны – страны отчаяния»⁴⁴.

Одобрительная позиция Шоу как одного из самых заметных публичных интеллектуалов западного мира имела большое значение для Кремля, и после своего возвращения в Лондон он не разочаровал большевиков. Когда на пресс-конференции его спросили о перебоях с продовольствием и голоде в некоторых областях России, он заявил, что не видел в России «ни одного недоедающего человека, молодого или старого», и затем язвительно добавил: «Говорите, они пухнут от голода? Может быть, их впалые щеки раздуты из-за кусочков резины во рту?»⁴⁵

Такие ремарки от столь заметной фигуры во многом способствовали тому, что либеральная общественность на Западе примкнула к сторонникам коммунизма, которые клеймили всех критиков СССР как капиталистов-реакционеров или твердолобых представителей правящих классов, больше всего опасавшихся, что коммунистический вирус заразит миллионы голодных людей – мужчин и женщин, потерявших работу во время Великой депрессии. В отсутствие доказательств обратного было легко поверить, будто Советский Союз – рай на земле и образец для всего человечества.

Малькольм Маггеридж не был столь легковерным. Лишившись многих иллюзий после шестимесячного пребывания в сталинской России, он решил разобраться, есть ли у слухов о массовом голоде какие-то основания. В начале 1933 года он отправился в поездку, где вскоре столкнулся с ужасающей реальностью. В одном маленьком ярмарочном городке, как он сообщал, «гражданское население очевидным образом голодало… они не просто недоедали, как, например, большинство крестьян в восточных странах и некоторые безработные в Европе, а вообще почти ничего не ели на протяжении нескольких недель». Один из этих несчастных, беспокойно озираясь в страхе, что его могут подслушать, сказал ему: «У нас нет ничего, вообще ничего. Они все забрали». Маггеридж километр за километром проходил по пустым полям. Земля была не пахана, а домашний скот погиб. Закрома стояли пустые, и не было посевного зерна для следующего урожая. Повсюду, где он был, он видел лишь «отчаяние и растерянность»⁴⁶. Ему потребовалось совсем немного времени, чтобы понять, что он стал свидетелем гуманитарного кризиса, который разразился из-за стремления режима во что бы то ни стало – говоря неумолимым языком революции – «ликвидировать кулаков как класс» и учредить коллективные хозяйства на экспроприированных землях. Кулаки – мелкие землевладельцы, нередко имевшие более двух гектаров земли, что было достаточно для найма работников, – по мнению большевиков (часто справедливому), были внутренне враждебны революции и отказывались передавать государству свои земельные наделы и средства к существованию.

«Ликвидация», будучи важным этапом первой сталинской пятилетки, требовала от партийных работников изымать все имущество кулаков, а их самих выгонять из домов, которыми их семьи нередко владели на протяжении многих поколений. Операция не ограничивалась Кавказом и Украиной. В январе 1933 года начальство давило на партийных работников в богатых зерном районах Центральной России, пытаясь ускорить программу реквизиции и выселения. Первый секретарь обкома партии Центрально-Черноземной области комиссар Юозас Варейкис, готовый, как и его коллеги в других местах, с энтузиазмом выполнить любой приказ ради достижении поставленных Кремлем целей, объяснял своим товарищам, что им предстоит раскулачить от 90 000 до 150 000 крестьянских хозяйств, изгнать из домов от 12 000 до 13 000 кулацких семей, а также арестовать или казнить их «контрреволюционных» вожаков⁴⁷.

В течение нескольких недель хаос, спровоцированный этой узаконенной этнической чисткой, привел к тому, что запасы хлеба в этом чрезвычайно плодородном регионе начали подходить к концу. Шесть месяцев спустя начальник регионального отделения ОГПУ (государственной тайной полиции) был вынужден телеграфировать Варейкису, что урожай после весеннего сева не убран, а зерно «гниет и прорастает». В мае 1933 года начальник ОГПУ сообщал: «Только в деревне Борисовка более тысячи человек умерли от голода… В целом ряде деревень трупы умерших уже долгое время не убирают… Колхозники покидают деревни и направляются в города».

Начальство, ничуть не смущаясь подобными сообщениями, которые нескончаемым потоком поступали в Кремль, требовало еще более жестких мер. Сталин поручил эту задачу Вячеславу Молотову⁴⁸. Как председатель Совета народных комиссаров и ближайшее доверенное лицо Сталина, он нес прямую ответственность за проведение программы «ликвидации» и «коллективизации». Черноземье имело ключевое значение для успеха этой программы. Расположенный примерно в 700 километрах к юго-западу от Москвы, этот регион с его 350 000 квадратных километров высокоплодородных земель был одной из главных житниц столицы. С присущим ему ледяным хладнокровием Молотов не принимал в расчет умиравших от голода крестьян, продолжая делать все, чтобы экспроприации в Черноземье продолжались без всяких послаблений. В личной телеграмме Варейкису он указывал комиссару, оказавшемуся в затруднительном положении: «Ни о каких отклонениях от плана… не может быть и речи… смягчающие обстоятельства не учитываются»⁴⁹. Крестьян, призывавших к неповиновению, надлежало высылать в другие области СССР, а в случае сопротивления – расстреливать на месте.

Убежденные коммунисты – такие как Лев Копелев⁵⁰, вместе с тысячами других молодых партийных работников направленный в сельскую местность для проведения раскулачивания, – были готовы платить эту цену:

И в страшную весну 1933 года, когда я видел умиравших от голода, видел женщин и детей, опухших, посиневших, еще дышавших, но уже с погасшими, мертвенно-равнодушными глазами, и трупы, десятки трупов в серяках, в драных кожухах, в стоптанных валенках и постолах… Видел и все-таки не сошел с ума, не покончил с собой… А по-прежнему верил, потому что хотел верить⁵¹.

Много лет спустя он изменит свое мнение, но в то время он, молодой и образованный человек, был убежден:

Мировая революция была абсолютно необходима, чтобы восторжествовала справедливость… Но еще и для того, чтобы потом не стало границ, капиталистов и фашистов. И чтобы Москва, Харьков и Киев стали такими же огромными, такими же красивыми городами, как Берлин, Гамбург, Нью-Йорк, чтобы у нас тоже были небоскребы, улицы кишели автомобилями и велосипедами, чтобы все рабочие и крестьяне ходили в красивой одежде, в шляпах и при часах⁵².

Эта картина, как он признавался, настолько затмила ему разум, что он проникся настоящей ненавистью к кулакам. «Я был убежден, что мы – бойцы невидимого фронта, воюем против кулацкого саботажа за хлеб… но еще и за души тех крестьян, которые закоснели в несознательности… не понимают великой правды коммунизма»⁵³.

Многие из жертв голода жили на юге страны⁵⁴, и именно здесь кулацкое сопротивление коллективизации было наиболее упорным. Зная, что урожай конфискуют местные власти – по произвольным и невыполнимым нормам, установленным Молотовым для обеспечения продовольственного изобилия в городах, – многие крестьяне опускали руки и отказывались работать на своих полях. Тем кулакам, которым хватало смелости и смекалки прятать урожай, грозила «ликвидация» в самом прямом и ужасном смысле слова. Подписанный лично Сталиным в 1932 году указ Политбюро сделал «кражу» зерна преступлением, караемым смертной казнью. Крестьянину достаточно было спрятать всего один мешок, чтобы оказаться перед расстрельной командой.

Сотни тысяч крестьян, избежавших расстрела на месте, погибли от голода, жажды и болезней во время долгого изнурительного пути из родных деревень в отдаленные районы страны. Когда поезда, везущие этих несчастных, останавливались, трупы вытаскивали и складывали рядом с вагонами, чтобы затем прямо здесь же похоронить их. Неисчислимое их количество осталось в безымянных могилах. Те, кому удалось выжить – «административные переселенцы», как их официально называли, – в поисках пищи в чужих негостеприимных землях вынуждены были рыться на помойках и попрошайничать.

Страдания переселенцев были велики. В мае 1933 года неназванный госслужащий, потрясенный представшим перед ним зрелищем, докладывал:

В поездках я часто был свидетелем того, как административные выселенцы бродили по селам, словно тени, в поисках куска хлеба или отходов. Они едят падаль, режут собак и кошек. Селяне держат двери на замке. Те, кому удается войти в дом, падают перед хозяином на колени и со слезами просят куска хлеба. Я видел несколько смертей на дороге между селами, в банях и в сараях. Я сам видел голодных агонизирующих людей, ползущих на четвереньках по обочине. Их забрала милиция, и они умерли спустя несколько часов⁵⁵.

При всем бесстрастном усердии партийных работников по сбору первичной статистики установить точное количество погибших за время массового голода 1932–1933 годов так никогда и не удалось. Вероятно, Сталин и не собирался ликвидировать крестьянство вообще, ограничившись только кулаками, но массовая голодная смерть была прямым следствием его политики. Вероятно, не менее 10 млн⁵⁶ советских граждан умерли в результате казней, голода, болезней и депортаций во внутренние районы страны⁵⁷.

Мало кто на Западе осознавал масштаб этой катастрофы. Во многом это было заслугой хорошо отлаженной советской пропагандистской машины, которая работала как внутри страны, так и за рубежом. Она хвалила, поддерживала, а иногда и финансировала послушных и доверчивых. Так, на самом пике геноцида Бернард Шоу вместе с 20 другими известными личностями опубликовал в The Manchester Guardian возмущенное письмо, утверждая, что во время их визитов в СССР никто из них не увидел доказательств

рабской эксплуатации, лишений, безработицы и циничного неверия в возможность перемен… Везде мы видели полный надежд и энтузиазма рабочий класс… [который был] свободен в рамках, установленных самой природой, а также ужасным наследием тирании и некомпетентности их прежних правителей… По нашему мнению, продолжение нынешней клеветнической кампании стало бы настоящей катастрофой…⁵⁸

Шоу был не одинок. Некоторые другие знаменитости международного масштаба были не менее идеологически ангажированы, в том числе писатели-романисты Г. Дж. Уэллс и Андре Жид. Артур Кестлер, который в это время жил в Москве, своими глазами видел умиравших от голода детей, хоть и не признавал этого долгие годы. В его описании это были «жуткие младенцы с огромными недержащимися головами, тонкими, как палочки, руками и ногами и раздутыми выпирающими животами»⁵⁹. При этом жертв голода он изображал «врагами народа, которые предпочитали просить милостыню, а не работать»⁶⁰.

Самым влиятельным из большевистских попутчиков был уроженец Ливерпуля журналист Уолтер Дюранти, московский корреспондент газеты The New York Times. Бесстыдный апологет советской системы, Дюранти руководствовался не столько идеологическими убеждениями, сколько стремлением вести комфортный образ жизни в Москве, который полностью зависел от благосклонности Кремля. Чтобы сохранить свой привилегированный статус, он был готов облить грязью любого, кто критиковал его излишне оптимистичные репортажи о жизни в СССР, публиковавшиеся в одной из самых авторитетных американских газет. Если кто-нибудь – пусть даже косвенно – сомневался в правдивости его материалов, реакция Дюранти была совершенно беспощадной.

Весной 1933 года молодой репортер New York Evening Post Гарет Джонс, вопреки запрету на поездки на Украину, в течение десяти дней пешком ходил из деревни в деревню, где видел доведенных до отчаяния крестьян, «которые ели корм для скота». Джонсу удалось получить визу для въезда в СССР благодаря советскому послу Ивану Майскому, желавшему снискать расположение бывшего премьер-министра Дэвида Ллойд Джорджа, у которого Джонс работал советником по иностранным делам. Однако это не повлияло на его объективность. Услышав от крестьян слова «хлеба нет, мы умираем», он честно описал их трагическое положение. В других обстоятельствах его душераздирающий репортаж, опубликованный в нескольких газетах США и Великобритании, вызвал бы значительный резонанс⁶¹. Однако Дюранти, который несколько месяцев назад получил Пулитцеровскую премию за освещение событий в СССР, моментально набросился на журналиста-новичка. Пользуясь своим статусом, он решил заткнуть Джонсу рот и обвинил его в том, что тот создал «страшилку»⁶². В своем малодушном стремлении сохранить хорошие отношения с советским руководством большинство аккредитованных в советской столице представителей западной прессы поспешили занять сторону своего коллеги Дюранти⁶³. Хотя тому и пришлось скрепя сердце впервые признать, что Россия столкнулась с «недостатком продовольствия», который мог привести к массовому недоеданию, Дюранти заверил читателей The New York Times, что «всякие слухи о голоде в России… раздуты враждебной пропагандой»⁶⁴. Пока репутация пулитцеровского лауреата в США продолжала укрепляться, Джонс был полностью (и, как впоследствии окажется, буквально) уничтожен своими оппонентами⁶⁵.

В Великобритании Маггеридж также переживал период затмения. Став свидетелем того, как отряд милиции конвоировал колонну голодных крестьян из деревни, он писал: «Самое худшее в классовой войне то, что она никогда не заканчивается. Сначала расстреливают и переселяют отдельных кулаков, затем группы крестьян, затем целые деревни»⁶⁶. Он задавался вопросом: «Почему же такое множество очевидных и фундаментальных фактов о России проходит мимо внимания даже самых серьезных и интеллигентных людей, которые там побывали?»⁶⁷ Если его вопрос и вызвал какую-то реакцию, то это было скорее недоверие, чем шок. Беатрис Уэбб, которая за несколько месяцев до этого сама вернулась из восьминедельной поездки в Москву, была озадачена, как она выразилась, «удивительно истеричной клеветой Малькольма на Советский Союз», в которой он «ярко и дерзко изобразил картину голода и гнета среди крестьян на Северном Кавказе и Украине»⁶⁸. Такая готовность некритически впитывать кремлевскую пропаганду была широко распространена не только среди либеральной интеллигенции, но и – что еще показательнее – в европейских посольствах. Западные правительства располагали независимыми источниками информации, которых было достаточно, чтобы понять: Маггеридж и Джонс не преувеличивают. Но по дипломатическим соображениям они предпочитали не заострять на этом внимание.

В полном согласии с политикой британского правительства, балансировавшего между отвращением к СССР и тревогой по поводу прихода Гитлера к власти, высокопоставленный дипломат Форин-офис Лоуренс Кольер проявлял показательное равнодушие. Отвечая на встревоженный запрос одного депутата, он писал: «Правда состоит в том, что мы, конечно же, располагаем кое-какими сведениями о голоде… Однако мы не хотим предавать их огласке, так как это вызвало бы недовольство советского правительства и нанесло бы ущерб нашим отношениям»⁶⁹. Таким образом, смертоносный голод на Украине, Кавказе и в некоторых областях самой России был практически проигнорирован внешним миром.

Лишь спустя несколько десятилетий оценка Маггериджем массового голода 1932–1933 годов как «одного из самых чудовищных преступлений в истории, настолько ужасного, что в будущем люди вряд ли смогут поверить в то, что такое происходило на самом деле»⁷⁰, была в конце концов признана правдивой⁷¹. В большинстве случаев те, кто хоть сколько-нибудь интересовался событиями в СССР, были склонны разделять точку зрения Дюранти, который непринужденно повторял слова, приписываемые то Робеспьеру, то Наполеону: «Нельзя приготовить омлет, не разбив яиц»⁷². Готовя это блюдо, Сталин с полной ответственностью за происходящее разбил 10 млн яиц. А вскоре разобьет еще больше.

В марте 1933 года в США в должность вступил новоизбранный президент Франклин Рузвельт. Его главной задачей было положить конец Великой депрессии. Европа была в смятении, в Германии пришел к власти Гитлер, а в Советском Союзе население подвергалось беспощадным репрессиям. В отличие от своего предшественника Герберта Гувера, Рузвельт был «интернационалистом»⁷³, но в наследство ему достались изоляционистский конгресс и страна, охваченная бедностью и лишениями. Пытаясь дать людям надежду посреди экономического бедствия, он начал инаугурационную речь одним из самых известных своих афоризмов. «Позвольте мне выразить твердое убеждение: единственное, чего нам следует бояться… это сам страх», – заявил он, давая понять, что его приоритетом было «во что бы то ни стало преодолеть» то, что он назвал «чрезвычайной ситуацией в нашем доме»⁷⁴. В то время, когда социальная деградация, безработица, недоедание, в некоторых районах почти доходившее до голода, угрожали разорвать общественную ткань нации, международные отношения неизбежно отходили далеко на второй план перед лицом острой необходимости перезапустить надломленную капиталистическую систему Америки.

Решением, которое выбрал Рузвельт, стал «Новый курс», и в первые месяцы президентства он полностью сосредоточился на его реализации. Но сложное положение, в котором оказалась Европа, не ускользнуло от его внимания. Рузвельт не хотел просто наблюдать за кризисом со стороны. После неудач в Версале и Генуе и весьма скромных успехов в Локарно европейские правительства вновь пытались согласовать свои противоречивые интересы, надеясь заложить основу для экономической стабильности и стратегической безопасности. Поставив перед собой задачу защищать интересы США в мировой экономике, Рузвельт отправил представителей на две важные международные конференции, которые проходили параллельно, но имели разную повестку – одна в Лондоне, а вторая в Женеве.

На открывшейся в июне Всемирной экономической конференции в Лондоне очень скоро выяснилось, что американские переговорщики, действуя по поручению президента, были ничуть не более расположены к отказу от протекционизма как основного средства борьбы с Великой депрессией, чем их европейские коллеги. В результате 27 июля 1933 года конференция была фактически сорвана своим самым важным участником. В феврале 1932 года в Женеве началась претенциозно названная «Всемирная конференция по разоружению». Вскоре и она зашла в тупик: Франция заявила, что сперва следует договориться о безопасности и лишь затем – о разоружении, в то время как Германия требовала снятия ограничений, наложенных Версальским договором, чтобы снова вооружиться ради обеспечения собственной безопасности. Взяв шестимесячную паузу, в феврале 1933 года делегаты собрались вновь, уже чувствуя на себе зловещую тень только что установившегося в Германии нацистского режима. Но это лишь укрепило решимость Рузвельта добиться «очень, очень определенного» успеха в Женеве.

В доказательство своей доброй воли он распорядился сократить американскую армию, которая и так имела весьма скромный размер в 140 000 военнослужащих (всего на 40 000 больше, чем Германии было позволено иметь по Версальскому договору). Этот шаг встретил яростное сопротивление со стороны Военного министерства США. В ходе бурных споров в Белом доме начальник штаба армии генерал Дуглас Макартур, как сообщалось, выразил надежду, что когда США проиграют следующую войну и «простой американский парень, лежа в грязи с вражеским штыком в животе и вражеским сапогом на горле, произнесет свое предсмертное проклятие», то он прохрипит имя Рузвельта, а не Макартура⁷⁵. Рузвельт был взбешен таким вопиющим нарушением субординации, и Макартур был вынужден отступить. Но генерал не смирился. Много лет спустя он вспоминал: «Меня чуть не стошнило прямо на ступени Белого дома»⁷⁶.

Инициатива президента не принесла результатов. Несмотря на его обращение ко всем 54 участникам с призывом «полностью ликвидировать все наступательные вооружения», дипломаты в Женеве продолжили поддерживать военный протекционизм, как их коллеги в Лондоне – протекционизм экономический. Дело так и не сдвинулось с мертвой точки. Последний удар был нанесен в октябре 1933 года, когда по поручению Гитлера германская делегация (возглавляемая Йозефом Геббельсом, недавно назначенным министром народного просвещения и пропаганды) покинула переговоры. Вдобавок немцы одновременно вышли из Лиги Наций (в которую Веймарская Германия была принята в 1926 году), мотивируя свой шаг отказом других держав предоставить Третьему рейху право на военный паритет. Получив горький урок в Лондоне и Женеве, Рузвельт решил хотя бы на время увести Соединенные Штаты с политической арены по ту сторону Атлантики, устало заметив: «Нам предстоит пережить период отказа от любого сотрудничества… в течение следующего года или пары лет»⁷⁷.

У этого отступления было одно важное исключение: Советский Союз. В октябре 1933 года президент вызвал двух своих самых доверенных помощников: Генри Моргентау, главу Сельскохозяйственного кредитного управления, которому в ближайшем будущем предстояло стать министром финансов, и Уильяма Буллита, опытного дипломата, который в 1919 году приезжал в Москву и пытался заключить мирное соглашение для прекращения Гражданской войны в России (он представил проект соглашения Уилсону, но конгресс отказался его поддержать). В отсутствие успехов в других частях Европы Рузвельт поручил им установить контакт с Москвой в надежде улучшить отношения между Белым домом и Кремлем – или, как он выразился на пресс-конференции, объясняя эту неожиданную инициативу, между «двумя великими странами, двумя великими народами»⁷⁸. Превосходя своих противников-изоляционистов в конгрессе в стратегическом воображении, он полагал, что сближение с Москвой даст милитаристскому режиму в Токио четкий сигнал о недопустимости агрессивной политики в регионе, где пересекаются интересы СССР и США. В 1931 году японцы уже оккупировали Маньчжурию, что снова обострило давний пограничный спор с СССР, и, следуя лозунгу «Азия для азиатов», готовились к дальнейшей территориальной экспансии, что угрожало прямым столкновением с США в Тихом океане.

Москва не мешкала. После 16 лет дипломатической изоляции (с тех пор, как США приняли решение разорвать отношения после прихода большевиков к власти в 1917 году) соблазн восстановить официальные связи с самым мощным государством мира – и последней крупной страной, формально все еще не признавшей СССР, – был непреодолим. Уже через несколько дней советский нарком иностранных дел Максим Литвинов – изворотливый переговорщик, про которого говорили, что «он может сухим пройти через воду», – был на борту самолета, следующего в Вашингтон, куда он прибыл 8 ноября. Литвинов был идеальным кандидатом для этой миссии. Когда-то он был революционером-эмигрантом и вел жизнь, полную взлетов и падений, колеся по всей Европе и секретно закупая оружие, которое затем переправлялось в Россию для большевистской фракции запрещенной Социал-демократической рабочей партии (РСДРП). Он жил в Лондоне, где в 1903 году в здании Лондонской библиотеки встретился с Лениным, жил в одном доме со Сталиным во время V съезда РСДРП в 1907 году и женился на англичанке⁷⁹. Теперь, в свои 57 лет, он был интеллигентным и великолепно образованным дипломатом, искушенным в жизни и прекрасно подготовленным для того, чтобы выстраивать непринужденные отношения со своими западными коллегами. Его сопровождал вездесущий Уолтер Дюранти, чьи приторно хвалебные статьи о сталинской диктатуре в The New York Times обеспечили ему не только долговременную благодарность Кремля, но и восхищение Госдепартамента США.

Первые сигналы не обнадеживали. Переговоры на официальном уровне забуксовали почти сразу же после вступительных любезностей, и через два дня стороны оказались в тупике. Это побудило Рузвельта лично вмешаться в происходящее, и он пригласил Литвинова в Белый дом для разговора с глазу на глаз. Вдвоем они быстро установили контакт, настолько при этом очаровав друг друга, что к концу вечера набросали проект «джентльменского соглашения» между двумя правительствами.

Литвинов с радостью согласился на два ключевых условия. Во-первых, он должен был подтвердить, что правительство СССР не станет вмешиваться во внутренние дела США через пропаганду или подрывную деятельность, – пункт, который был не более чем жестом доброй воли и вряд ли стоил бумаги, на которой был написан. Второе условие – уважение религиозных прав американских граждан, живущих в СССР, – был более важен. Вопрос свободы вероисповедания имел большое значение для католической церкви и поэтому всерьез рассматривался в Вашингтоне как с политической, так и с моральной стороны.

Во время Великой депрессии несколько тысяч граждан США, разочаровавшись в таявших перспективах осуществления американской мечты, соблазнились заманчивой картиной рая для рабочих, которую для них рисовали такие люди, как Дюранти. Изображая советскую действительность в розовых тонах, он среди прочего уверял своих читателей, что все концентрационные лагеря ГУЛАГа «представляют собой нечто вроде коммун, где каждый живет сравнительно свободно, не в тюремных условиях, но при этом обязан трудиться на благо общества… Это определенно не заключенные в американском смысле слова»⁸⁰.

И главное – там была работа. В 1931 году Генри Форд подписал сделку стоимостью в 40 млн долларов на строительство завода в Нижнем Новгороде (расположенном почти в 320 километрах от Москвы), на котором должна была производиться сборка 75 000 седанов несколько устаревшей модели «А». Более 100 000 американцев выразили желание там трудиться, и 10 000 были приняты на работу. К 1931 году в Москве проживало достаточное количество американцев, чтобы сделать рентабельным выпуск англоязычной газеты Moscow News. Школы с преподаванием на английском языке открылись в четырех советских городах – Москве, Ленинграде, Харькове (где располагался тракторный завод), Нижнем Новгороде⁸¹.

Хотя многие из этих искателей приключений вскоре разочаровались в большевистском режиме, их неудачный опыт мало повлиял на отношение к Советскому Союзу в США. Гораздо важнее было то, что множество законодателей и религиозных деятелей испытывали отвращение к коммунизму и атеизму, поэтому любое открытое соглашение с Москвой не смогло бы ускользнуть от их критики.

Чтобы успокоить скептиков в конгрессе, Литвинов с радостью согласился выплатить до 150 млн долларов в счет погашения задолженности, остававшейся после Первой мировой войны, что было несколько меньше 600 млн, на которых настаивал Госдепартамент, но вполне достаточно, чтобы заключить сделку. Утром 17 ноября 1933 года Литвинов и Рузвельт подписали договор, установив дипломатические отношения между двумя правительствами впервые со времен большевистской революции. Убедительные фальшивки Дюранти в The New York Times не определили отношение Вашингтона к Кремлю, но, несомненно, устранили некоторые весьма существенные препятствия на пути к этому сближению. Если бы американская общественность была встревожена правдой о сталинской «ликвидации» кулаков и массовом голоде среди советских крестьян, Рузвельт, который всегда был чувствителен к настроениям нации, был бы вынужден держать советского министра иностранных дел на расстоянии.

В реальности все опасения Рузвельта по поводу публичной реакции на его заявление о том, что Америка готова распахнуть свои объятия первому коммунистическому государству в мире, были быстро рассеяны. Соглашение было тепло встречено руководителями бизнеса и даже конгрессом, за исключением нескольких скептиков. Не менее значимым было то, что основные церковные конфессии, получив заверения, что их прихожане – в отличие от русских верующих – не будут подвергаться преследованиям со стороны большевистского режима, не стали протестовать. Политическое чутье Рузвельта его не подвело.

Первый официальный посланник президента США в СССР прибыл в Москву, намереваясь открыть новую эру согласия между двумя идеологическими соперниками. Уильяма Буллита, чей первый визит в Советский Союз в 1919 году не был забыт, приветствовали в Кремле как старого друга. Расточая радушие и поражая экстравагантностью, редкой даже по стандартам тех дней, новый посол распахнул двери американского посольства для всех сколько-нибудь значимых персон Москвы. Весь город только и говорил о приемах, которые он устраивал. По крайней мере однажды он пригласил около 500 гостей на кулинарную оргию изумительных деликатесов, которая, как говорили, могла сравниться с самыми расточительными дореволюционными банкетами⁸²⁸³. Но чем больше Буллит узнавал о советском режиме, тем меньше восторгов по отношению к нему он испытывал. Тягостная атмосфера всепроникающей секретности, подозрительности, слежки и репрессий, окутывающая город, постепенно стала внушать ему отвращение. Через три года он вернулся в Вашингтон и вновь появился на политической сцене уже как страстный и убежденный антикоммунист.

Перемена взглядов Буллита не повлияла на планы американского президента. Ничто не смогло разубедить его в том, что стратегические отношения с СССР крайне важны для американских интересов и должны быть сохранены любой ценой, – ни отказ Кремля погасить просроченные долги, ни продолжающаяся деятельность агентов советской разведки в США, ни сопротивление московских руководителей торговли, которые не желали заключать выгодные сделки с американскими экспортерами, ни все более красноречивые доказательства жестокости и тирании Сталина.

Поэтому не случайно преемником Буллита Рузвельт выбрал Джозефа Дэвиса. Умелый адвокат, опытный дипломат и давний личный друг Рузвельта, Дэвис поддерживал все его планы, доходя до такой степени преданности, что это сказывалось на его критическом мышлении. Полный решимости укрепить связи Вашингтона с Кремлем, он закрывал глаза на свидетельства сталинской жестокости, маскируя их юридическими формулировками, что подрывало те этические ценности, которые он, как ожидалось, должен был отстаивать. Неизвестно, одобрялось ли такое равнодушие в Белом доме, но его доклады никогда не проверяли всерьез, и это защищало президента от необходимости пересматривать свой стратегический приоритет – поддержания сердечных трансатлантических отношений с этой «великой страной».

Во время массового голода 1932–1933 годов Сталин обнаружил, как легко можно манипулировать международным мнением, чередуя постоянные отпирательства с умело сфабрикованными полуправдами, предназначенными для одурачивания легковерных. Это не означало, что он считал свое положение неуязвимым.

Советский диктатор появился на свет в 1878 году в грузинском городке Гори. Сын обедневшего сапожника, иногда поколачивавшего свою жену, Иосиф был миниатюрным ребенком, достаточно сообразительным для того, чтобы поступить в духовную семинарию в Тифлисе. Он был певчим в хоре и писал неплохие стихи; некоторые из них вошли в грузинские поэтические сборники. Но в возрасте 20 лет, прочитав недавно опубликованный «Капитал» Карла Маркса и с головой окунувшись в радикальные идеи, он покинул стены семинарии убежденным атеистом и начинающим революционером. Вскоре он оказался в центре хитросплетений различных идеологов, целью которых было свержение репрессивного царского режима Николая II. За годы подпольной работы по организации беспорядков его не раз арестовывали и бросали за решетку.

После печально известного расстрела демонстрации в Санкт-Петербурге в 1905 году он сформировал вооруженные группы, которые совершали нападения на армейские арсеналы, вымогали деньги у местных предпринимателей и иногда вступали в стычки с правительственными войсками. В том же году чуть позднее, присутствуя в качестве делегата на большевистской конференции в Санкт-Петербурге, он встретился с Лениным и вскоре стал одним из его близких соратников. К 1912 году он был не только членом Центрального комитета, но и редактором подпольной на тот момент партийной газеты «Правда». На протяжении своего взлета к вершинам власти он часто оказывался в тюрьме или в ссылке. Во время революции 1917 года он вместе с Лениным и Троцким входил в триумвират, определивший весь ход советской истории.

Во время Гражданской войны Сталин продемонстрировал свою необычайную готовность прибегать к государственному насилию и террору для подавления любых признаков контрреволюции. Он часто ссорился со своими единомышленниками (в случае со Львом Троцким это противостояние доходило до смертельной вражды), но при всей своей беспощадности и честолюбии был глубоко не уверен в себе. Ленин обращал внимание на его невоспитанность и не одобрял хамские и бесцеремонные манеры, но при этом доверил Сталину пост генерального секретаря партии. В том же году Ленин слег с инсультом, а в 1924 году скончался. После этого восхождение Сталина к вершинам абсолютной власти шло постепенно, но неотвратимо. За время своего возвышения он нажил много врагов и всерьез опасался, что его окружение может попытаться либо подорвать его авторитет, либо – как он сам уже много раз поступал с другими – избавиться от него совсем.

Поэтому, используя как предлог убийство Сергея Кирова, одного из руководителей советского Политбюро (при обстоятельствах настолько неясных, что в покушении можно было заподозрить самого советского лидера), Сталин развязал кампанию, которая войдет в официальную историю как Большой террор. За два месяца, прошедшие с 1 декабря 1934 года – даты убийства Кирова, были расстреляны почти 200 высокопоставленных коммунистов. В Советском Союзе не было слышно ни одного голоса протеста, а зарубежные апологеты режима вновь нашли оправдание этим злодеяниям. Как игриво заметил Бернард Шоу: «Вершина лестницы – очень неудобное место для старых революционеров, у которых нет административного опыта, нет опыта в финансовых делах, которые формировались как нищие, гонимые беженцы с одним Карлом Марксом в головах, а не как государственные деятели. Их часто приходится сталкивать с лестницы с петлей на шее»⁸⁴.

Провести Большой террор оказалось несложно. Сталин уже имел под рукой необходимые инструменты: прочное полицейское государство, завещанное ему Лениным, который учредил ЧК⁸⁵ для осуществления кампании Красного террора в первые годы революции, когда были казнены от 150 000 до 250 000 «контрреволюционеров». Ленин также организовал множество рабочих лагерей, в которых вместе с «обычными» преступниками содержались политические противники режима, подвергаясь всевозможным жестоким лишениям и издевательствам. Те, кто выживал в этих условиях, находились в полной власти тюремных надсмотрщиков, которым разрешалось выходить далеко за рамки гуманного обращения – вплоть до неприкрытого садизма.

Унаследовав от Ленина верховную власть, Сталин расширил сеть постоянной слежки, арестов, задержаний, пыток, внесудебных казней и каторги, в итоге создав систему ГУЛАГа, охватившую всю страну. Названия менялись (в 1922 году ЧК превратилась в ОГПУ, которое, в свою очередь, в 1934 году влилось в состав НКВД⁸⁶), но карательная миссия ведомства оставалась неизменной. К середине 1930-х годов сталинисты из Политбюро получили полный контроль над рычагами государственной власти. За исключением кучки левых и правых уклонистов, бормотавших себе под нос слова протеста, но не имевших почти никакого влияния, вся оппозиция была уничтожена. Будучи формально всего лишь первым среди равных, для своих противников Сталин оказался практически неуязвим. Но паранойя нашептывала ему другое: ему нужно было уничтожить гораздо больше подрывных элементов в тщетной надежде изгнать мучивших его демонов. Мысли представляли для него неменьшую угрозу. Когда же они были облачены в форму поэтической иронии, то становились опасной заразой. Когда великий советский поэт Осип Мандельштам написал эти строки: «Чего ты жалуешься, поэзию уважают только у нас – за нее убивают. Ведь больше нигде за поэзию не убивают», он был обвинен в контрреволюционной деятельности. В 1938 году его приговорили к пяти годам исправительных работ, и он умер от холода и голода в сибирском пересыльном лагере до того, как добрался до пункта назначения. Одним из роковых преступлений Мандельштама стало стихотворение, известное как «эпиграмма на Сталина», где он прямо изобразил диктатора как ликующего убийцу, у которого «что ни казнь – то малина»⁸⁷⁸⁸.

Хотя в терроре, развязанном Сталиным в СССР, так или иначе были замешаны все члены Политбюро, именно он был его главным вдохновителем. Это он инициировал чистку низового состава коммунистической партии, и он же санкционировал повсеместное использование пыток для выбивания «признаний» из попавших под подозрение «врагов народа», их заставляли оговаривать других людей и приписывать им преступления, которые те не совершали. Наконец, именно он придумал показательные процессы, на которых вслед за карикатурной пародией на судебное разбирательство – действо, за которым он сам иногда наблюдал с галереи, расположенной над залом заседаний, – Верховный суд выносил приговор, словно издеваясь над самой идеей правосудия.

На первом из таких показательных процессов Верховный суд всего за шесть дней признал 16 человек виновными в заговоре с целью свержения правительства; после этого все они, как и планировалось с самого начала, были расстреляны в подвалах Главного управления НКВД в центре Москвы, на Лубянке, – там же, где невиновных людей регулярно пытали, чтобы выбить фальшивые признания⁸⁹. На втором показательном процессе, в январе 1937-го, суду потребовались те же шесть дней, чтобы приговорить к незамедлительному расстрелу 13 из 17 обвиняемых. Оставшиеся четверо были приговорены к долгим срокам исправительных работ.

Посол США счел своим долгом лично присутствовать на всех судебных заседаниях и подробно фиксировал происходящее. На основании этих записей Дэвис составил длинное послание американскому госсекретарю Корделлу Халлу, назначенному на этот пост в 1933 году (и занимавшему его вплоть до своей отставки в 1945-м). В этом докладе он описывал, как обвиняемые сидели, «в отчаянии обхватив головы руками или прижавшись лицами к решетке», и слушали речь государственного обвинителя, который зачитывал их уже подписанные признания военному триумвирату, осуществлявшему над ними суд⁹⁰. Он явно был задет за живое.

Несмотря на все это, посол докладывал госсекретарю Халлу, что «пришел к нелегкому выводу: суд доказал, по крайней мере, само существование разветвленного заговора в политическом руководстве, направленного против советского правительства». И добавил: «Полагать, что процесс был срежиссирован заранее… значило бы допустить участие во всем этом творческого гения, равного Шекспиру»⁹¹. В пьесах Шекспира не обошлось без дураков, а в лице Дэвиса Сталин обрел своего полезного идиота.

Одним из трех обвиняемых, избежавших смертного приговора, был Карл Радек, который получил десять лет исправительных работ в обмен на показания, уличавшие в измене ряд самых высокопоставленных фигур в советской иерархии. Среди разоблаченных им были ведущий марксистский теоретик Николай Бухарин и маршал Михаил Тухачевский, один из самых значительных военачальников Красной армии.

Во время Советско-польской войны 1920 года, будучи командиром в свои 27 лет, Тухачевский показал себя блестящим знатоком тактики, и его карьера быстро пошла в гору. К концу 1920-х он становится автором новаторских военных теорий и радикальным реформатором. К несчастью для него, однажды ему случилось упрекнуть Сталина, который в то время был членом Революционного военного совета Юго-Западного фронта, за вмешательство в военные вопросы. Сталин не забыл эту стычку. К 1929 году, когда он стал официальным лидером партии, Тухачевский поднялся до поста начальника штаба РККА. Видя в нем потенциальную угрозу своей власти, Сталин сразу же начал попытки подорвать несокрушимый авторитет харизматичного военачальника.

В 1930 году ложные обвинения в том, что Тухачевский планирует переворот, стали поводом для расследования, которое, несмотря на все старания ОГПУ, не обнаружило против него ни малейших улик. Удачный для Сталина момент наступил только во время показательного процесса в январе 1937 года, на котором Радек, пытаясь спасти свою шкуру, обвинил Тухачевского в измене. Судьба маршала была решена. Во время допросов и пыток он подписал протокол (испачканный его собственной кровью), в котором признавал нелепое обвинение в том, что он – немецкий агент, сотрудничавший с Бухариным с целью свержения советской власти⁹². Приговор был неизбежен. 11 июня 1937 года, на особой сессии военного трибунала, куда не допускались адвокаты, а решения не подлежали обжалованию, он и еще восемь военачальников Красной армии были приговорены к высшей мере наказания.

Тем же вечером, после того как Сталин утвердил смертный приговор, Тухачевского вывели из камеры на Лубянке и выстрелили в затылок. Исполнителем казни был главный палач НКВД генерал-майор Василий Блохин, назначенный Сталиным на эту завидную должность в 1928 году. Он руководил группой официальных убийц, которые по приказу НКВД осуществили множество массовых казней. За это Блохин удостоился всевозможных наград, включая орден Ленина.

После казни Тухачевского жена военачальника Нина и двое его братьев, бывших военными инструкторами, также были расстреляны. Его трех сестер отправили в ГУЛАГ, а маленькую дочь выслали, как только она достигла совершеннолетия (она оставалась в ссылке до самой смерти Сталина в 1953 году). Гораздо раньше пятеро из восьми судей, приговоривших Тухачевского к смерти, сами были расстреляны, как будто их настигло возмездие.

Сталинская паранойя опиралась на царившее в высших эшелонах партии навязчивое убеждение, что Советский Союз с момента революции находится в состоянии осады, сталкиваясь с опасностями как извне, так и изнутри. К середине 1930-х годов, когда над Европой начали сгущаться тучи большой войны, этот страх стал повсеместным. Источником вируса без всяких доказательств назвали советское высшее военное руководство. Некоторые из его высокопоставленных представителей действительно служили в старой императорской армии во время Первой мировой войны или воевали на стороне белых во время войны Гражданской. В нем стали видеть гнездо «внутренних врагов», которые замышляют подорвать большевистский строй при поддержке агентов иностранных держав, таких как Великобритания, Польша, Япония или Германия.

Жертвами репрессий стали множество маршалов, генералов, комкоров и комдивов, а также один адмирал. За месяц, прошедший с момента казни Тухачевского, более тысячи старших офицеров были «разоблачены» как участники «военно-фашистского» заговора против Советского государства. Одних расстреляли, других бросили в тюрьму, а прочих исключили из партии. К концу осени 1938 года 10 000 человек из руководства вооруженных сил были арестованы, а еще 35 000 – отстранены от службы (хотя 11 000 из них позднее были восстановлены в армии)⁹³. Атмосфера террора затрагивала всех, независимо от звания. Младшие офицеры старались не проявлять инициативу и лидерские качества, предпочитая безропотно выполнять распоряжения начальства и стараться не привлекать к себе внимания. Уничтожение верхушки Красной армии не только лишило вооруженные силы многих талантливых и способных командиров, но и нанесло мощный удар по моральному состоянию как офицеров, так и рядовых солдат. В более широком смысле, хотя главной целью репрессий, возможно, и не было pour encourager les autres⁹⁴, чистки произвели именно такой эффект на каждого советского гражданина, подавляя любую мысль о критике или неповиновении.

Исполнители Большого террора отныне орудовали по всему Советскому Союзу, выявляя и уничтожая все новые «антисоветские элементы». После «разоблачения» заговора Тухачевского многие тысячи людей были арестованы агентами НКВД, которые с бешеной энергией рвались выполнять произвольные квоты, спущенные из Политбюро. Под общим руководством главы НКВД, карлика-садиста Николая Ежова, из обвиняемых с помощью пыток дежурно выбивались признания. Избиения были настолько жестокими, что глаза жертв «буквально выскакивали из орбит»⁹⁵. Трибуналы-тройки выносили бессудные смертные приговоры одним росчерком пера. Пост главы НКВД обеспечивал огромную власть, но был смертельно опасен для того, кто его занимал. Ежов сменил Генриха Ягоду (руководившего массовыми казнями кулаков) в 1936 году. В следующем году Ягоду признали виновным в измене и расстреляли. Еще через год Ежова сняли с поста, а его место занял Лаврентий Берия, который немедленно нашел повод расстрелять своего предшественника как «врага народа». Берия продержится на посту гораздо дольше (он был казнен только в 1953 году, после смерти Сталина) и станет ответственным за гораздо большее количество жертв, чем кто-либо из его предшественников.

Вместе с Молотовым и другими высокопоставленными членами Политбюро советский вождь лично утверждал расстрельные приговоры десяткам тысяч арестованных органами НКВД, просто поставив свою подпись напротив их имен в списках, которые регулярно представлялись в Кремль. Только за один день в конце 1938 года они вдвоем с Молотовым таким образом отправили на смерть 3167 человек⁹⁶. Как впоследствии невозмутимо заявит его верный соратник, «спешка была всюду… Иногда попадались и невинные»⁹⁷. К концу года, после того как Сталин приостановил Большой террор, количество жертв достигло, по самым скромным подсчетам, 750 000. Эти люди были «ликвидированы» не потому, что совершили какое-то преступление, а для того, чтобы не иметь возможности совершить преступления в будущем. Определяя «врагов народа» как тех, кто осмеливался сомневаться в «правильности партийной линии» не только на словах, но даже «в своих мыслях, да, даже в мыслях»⁹⁸, Сталин своей деспотической властью во имя социалистической революции вершил судьбы 160-миллионного народа. Таково было положение в СССР, когда Европа стремительно приближалась к катастрофе Второй мировой войны.

3. Челночная дипломатия

В Лондоне к этому времени в центре политической повестки оказалась проводимая правительством политика умиротворения. С точки зрения стратегических интересов кровавый террор в России был пустяком, лишь подтверждавшим мнение кабинета министров о том, что СССР находится под властью деспотичного режима варваров-революционеров. С момента своего приезда в Лондон Иван Майский, галантный и общительный советский посол, из кожи вон лез, пытаясь добиться расположения некоторых наиболее влиятельных фигур в лондонских политических кругах. При этом он не забывал всячески демонстрировать преданность своему хозяину в Москве, но в личных дневниках он предстает проницательным и беспристрастным наблюдателем. «[Невилл] Чемберлен является вполне законченным типом реакционера с совершенно отчетливой и резко сформированной антисоветской установкой… [Он] не только теоретически признает, но и весьма полнокровно ощущает, что СССР – вот основной враг, что коммунизм – вот основная опасность для столь близкой его сердцу капиталистической системы… Таков премьер-министр, с которым нам сейчас приходится иметь дело в Англии»⁹⁹. Возможно, Майский был бы еще менее лестного мнения о британском лидере, если бы знал, что после их первой встречи в 1932 году (на тот момент Чемберлен был канцлером казначейства) «заядлый реакционер» вскользь охарактеризовал нового советского посла как «весьма отталкивающего, но при этом довольно сообразительного маленького еврея»¹⁰⁰.

Точка зрения Чемберлена, согласно которой связи с Москвой идеологически выходят за рамки приличий, а политически не представляют никакой ценности, стала преобладающей как в Уайтхолле, так и в Вестминстере¹⁰¹. Министры и госслужащие разделяли мнение, что единственный способ предотвратить вовлечение Великобритании в еще одну разрушительную войну в Европе – умиротворение германского фюрера, а не провокации в его адрес. Коллективный разум кабинета министров не допускал даже мысли, что СССР мог бы сыграть конструктивную роль в сдерживании нацизма, укрепив тем самым стабильность в Европе.

Лишь крохотная часть членов парламента от консерваторов не соглашалась с общим мнением правительства. Из этого меньшинства только Черчилль – этот период его жизни позднее назовут «дикими годами» – и в меньшей степени Энтони Иден (подавший в феврале 1938 года в отставку с поста министра иностранных дел в знак протеста против позиции Чемберлена) могли повлиять на общественное мнение за пределами Вестминстера. После прихода Гитлера к власти Черчилль стал относиться к большевизму с меньшей неприязнью. Четырьмя годами ранее, в июле 1934 года, в своей речи в поддержку заявки СССР на вступление в Лигу Наций (которая вскоре была принята), Черчилль выступил за нормализацию отношений с Москвой ради противостояния нацистам, которых он считал гораздо более серьезной угрозой для Британской империи. С его стороны это было не внезапным идеологическим кульбитом, а результатом стратегической оценки неустойчивого баланса сил в Европе. Тогда же он привлек внимание палаты общин, призывая коллег понять, что Россия «больше всего стремится к поддержанию мира» и может стать «гарантом стабильности в Европе». Наоборот, он предостерегал, что милитаристский режим в Германии не только решительно настроен на наращивание вооружений, но и «легко может пуститься в авантюру за пределами своих границ, которая будет иметь очень опасные и даже катастрофические последствия для всего мира»¹⁰².

Будущий премьер-министр Великобритании не ошибся в своей оценке нацистской Германии. Любой, кто обращал внимание на соответствующие пассажи в «Майн кампф»¹⁰³, не мог сомневаться в намерениях Гитлера создать свою империю. Демагогический гений фюрера проявился в том, что он смог найти подходящие слова, которые вошли в резонанс с легендой об ударе ножом в спину, популярной среди немцев, – о том, что Версальский договор был «инструментом неограниченного вымогательства и позорного унижения», который пал «на народ подобно удару кнута»¹⁰⁴, – и с его одержимостью территориальной экспансией. Как Гитлер дал понять на секретном совещании с генералами, состоявшемся сразу после его прихода к власти, лишь путем агрессии и завоеваний Германия могла обрести жизненное пространство (Lebensraum). Некоторое время спустя один из его фанатичных приверженцев, министр сельского хозяйства Рихард Дарре¹⁰⁵ (занимавший высокое место в иерархии СС), в своей речи на собрании руководителей имперского крестьянства¹⁰⁶ очертил примерные географические контуры грядущей нацистской империи:

Естественным регионом для его заселения немецким народом является территория к востоку от границ рейха до Урала, ограниченная с юга Кавказом, Каспийским морем, Черным морем и водоразделом, отделяющим Средиземноморский бассейн от Балтийского и Северного морей. Мы заселим это пространство в соответствии с законом, гласящим, что высшая раса всегда имеет право завоевать и присвоить земли низшей расы¹⁰⁷.

Можно было спорить об очередности военных задач, стоявших перед рейхом, о вариантах и сроках их решения, но строгая приверженность общему плану была обязательной для тех, кому предстояло устанавливать этот новый порядок в Европе. В августе 1934 года, после смерти Гинденбурга, от каждого военнослужащего потребовали принести клятву верности фюреру. Через семь месяцев Гитлер отказался соблюдать военные ограничения, наложенные на Германию в Версале. Год спустя, в марте 1936-го, после формальной денонсации Локарнских соглашений германские войска заняли Рейнскую демилитаризованную зону. За исключением Советского Союза, европейские страны, как и Соединенные Штаты, предпочли закрывать глаза на эти неоднократные нарушения международного порядка.

В Лондоне сторонников военного ответа не нашлось. Отсутствие заметных протестов или демонстраций окончательно убедило военного министра Даффа Купера в том, что британской публике глубоко безразлична ремилитаризация Рейнской области¹⁰⁸. Большинство членов британского парламента (согласно записи в дневнике одного из них, Гарольда Николсона) тоже были «настроены ужасно прогермански, то есть попросту боялись войны»¹⁰⁹, в то время как предшественник Чемберлена на посту премьер-министра Стэнли Болдуин мрачно заметил, что Великобритания в любом случае не располагает достаточной военной мощью, чтобы заставить Германию соблюдать международные договоры¹¹⁰. Во время частной встречи с ведущими консервативными парламентариями в июле 1936 года Болдуин был живым воплощением благодушия. Когда прибыла делегация обеих палат парламента, он непринужденно отмахнулся от тревожных предсказаний Черчилля относительно Гитлера, заявив:

Никто из нас не знает, что происходит в голове этого странного человека… Нам всем известно [его] стремление на восток, которое он изложил в своей книге, и если он двинется на восток, это не станет для меня трагедией… Если Европе так или иначе предстоит война, я бы предпочел, чтобы в ней участвовали большевики и нацисты¹¹¹.

Столь неуклюжим образом премьер-министр выразил мнение, которое постепенно становилось общим местом в Уайтхолле и которое – как давно подозревала Москва – будет определять переговорную позицию Великобритании по отношению к большевистскому режиму в следующие несколько лет.

В ноябре того же года, выступая в палате общин, Черчилль настаивал, что перед лицом нацистской угрозы Великобритании следует перевооружиться, и со всей своей язвительностью обрушился на Болдуина за его нерешительность:

Как он нас заверил, все очень неопределенно. Я не сомневаюсь, что это действительно так. Видеть суть сложившегося положения может каждый. Правительство просто не может определиться или же не в состоянии добиться этого от премьер-министра. И поэтому они увязли в этом странном парадоксе, решив только одно – не принимать решения, уверенные в своей неуверенности, непреклонные в желании пустить все на самотек, несгибаемые в бесконечных колебаниях, всемогущие в бессилии¹¹².

Два года спустя, 12 марта 1938 года, уже после того как Гитлер назначил себя главнокомандующим вермахта, его 8-я армия триумфально вступила в Австрию. Перед ликующими толпами в Вене Гитлер выразил свою радость, что «Германский рейх обрел еще один бастион». Но его замыслы были куда масштабнее. Сразу после аншлюса Гитлер приступил к завершению подготовки следующей захватнической операции. 28 мая он сказал своим генералам: «Я полон решимости стереть Чехословакию с карты мира»¹¹³. Президента Чехословакии Эдварда Бенеша проинформировали, что в случае отказа передать рейху Судетскую область (большинство населения которой составляли немцы) Германия решит вопрос военным путем.

Чтобы предотвратить такое развитие событий, крупные европейские державы по инициативе Великобритании в лихорадочной спешке приступили к раунду международных переговоров, которые, впрочем, не внушали особой надежды. Невилл Чемберлен, готовый идти почти на любые уступки, чтобы избежать нового военного конфликта в Европе, впервые за 16 лет сел на самолет и начал собственный тур челночной дипломатии. В последнюю неделю сентября, больше напоминая просителя, чем равного партнера, он прибыл в Мюнхен, чтобы официально подтвердить: ни Великобритания, ни Франция не будут всерьез сопротивляться требованиям Гитлера. В Судетской области проживало 3,5 млн этнических немцев, недовольных своим положением. Большинство из них мечтали, что нацисты их «освободят». Местные лидеры использовали экономические трудности населения как повод для разжигания националистических настроений и требований предоставить региону автономию. В августе 1938 года, пытаясь склонить правительство Чехословакии к компромиссу, Чемберлен отправляет в Прагу дипломатическую миссию под руководством национал-либерала лорда Ренсимена. Втайне от англичан лидеры судетских немцев получили из Берлина приказ сорвать любые попытки заключить сделку. Ренсимен потерпел неудачу, но по возвращении в Лондон доложил, что стремление судетского меньшинства обратиться за помощью к своим «братьям по крови» в Германии было «естественным развитием ситуации в сложившихся обстоятельствах».

Важнее было то, что ни одно западное правительство – и особенно британское – не было готово рисковать жизнями своих солдат в военной авантюре, сопряженной с серьезными рисками. В Лондоне и Париже преобладало мнение, что вооруженное вмешательство в любом случае не спасет Чехословакию от немецких танков. Тем не менее, хотя нацисты увеличили военные расходы до такой степени, что к 1938 году на них уходила бо́льшая часть германского ВВП, вермахт был далеко не так силен, как думали противники умиротворения. Преувеличенные оценки военной мощи Третьего рейха со стороны Черчилля возымели эффект, обратный ожидаемому: они еще больше усилили поддержку политики умиротворения. Так, в своем радиовыступлении на радиостанции Би-би-си 27 сентября Чемберлен в довольно резкой манере высказал мнение многих людей, которые боялись бомбардировок люфтваффе¹¹⁴: «Как ужасна, фантастична и невероятна сама мысль о том, что из-за конфликта в далекой стране между людьми, о которых мы ничего не знаем, нам придется рыть траншеи и примерять противогазы». Лишь очень немногие готовы были возражать, когда он добавил: «Как бы сильно мы ни симпатизировали маленькой нации, на которую покушается большой и сильный сосед, мы не можем только из-за этого каждый раз вовлекать всю Британскую империю в войну. Если нам предстоит сражаться, для этого должны быть более веские причины».

Бенеш был унижен и потрясен. Полностью исключенный из переговорного процесса в Мюнхене, он не имел иного выбора, кроме как согласиться со сделкой, заключенной на следующий день через его голову британским премьер-министром, к которому присоединились лидеры Франции и Италии. Согласно их решению Судетская область была передана нацистам.

В это время в самой Германии нацисты воплощали в жизнь планы Гитлера по внутреннему переустройству Третьего рейха. С момента его прихода к власти те, кто осмеливался противостоять нацизму, подвергались преследованиям полиции согласно новым законам против изменников родины и тысячами отправлялись в лагеря. Не удовлетворившись этим, Геринг, Гиммлер (к этому времени возглавивший СС) и Гейдрих, которого Гиммлер назначил своим преемником на посту руководителя гестапо, составили список нацистов, которые, по их мнению, представляли угрозу верховной власти Гитлера в государстве и партии. Во время «ночи длинных ножей» в конце июня 1934 года СС и гестапо при поддержке бойцов личного батальона Геринга ликвидировали 85 штурмовиков – членов нацистской военизированной организации, руководимой Эрнстом Рёмом, которого Гитлер опасался как своего возможного конкурента. Рёма арестовали, заключили в тюрьму, а затем расстреляли. Гитлер оправдывал чистку, обвинив Рёма в измене.

Точно так же с ужасающей силой ускорились меры по устранению еврейской «бациллы». Из 50 000 предприятий – собственниками которых были евреи, – существовавших на момент прихода Гитлера к власти, к 1938 году продолжали работу лишь 9000. Остальные – крупные и мелкие – пришлось выставить на торги или закрыть (к огромной выгоде таких фирм, как Mannesmann, Krupp и IG Farben, скупавших эти активы по минимальным ценам). В том же году был принят целый ряд новых ограничений. Еврейским врачам и адвокатам было запрещено работать по профессии, а в августе был издан указ, предписывающий всем евреям добавить к своим именам в официальных документах слово «Израиль» или «Сара». С октября в паспорта евреев начали ставить букву «J».

Убийство нацистского дипломата Эрнста фом Рата, совершенное в Париже 7 ноября 1938 года 17-летним Гершелем Гриншпаном (польским евреем, родившимся в Германии), стало как предлогом, так и оправданием антисемитского погрома, произошедшего два дня спустя. Kristallnacht – Хрустальная ночь – была тщательно организованной вспышкой народной ненависти. Под одобрительным наблюдением властей тысячи еврейских домов, школ и больниц в городах по всей Германии и недавно присоединенной Австрии были разрушены или повреждены; более тысячи синагог и 7000 еврейских фирм были сожжены или разграблены. По меньшей мере 100 евреев были убиты в ходе кровавого разгула, устроенного штурмовиками СА (которых теперь возглавлял Виктор Лютце, бывший начальником штаба у Рёма). После «ночи длинных ножей» штурмовики во многом потеряли свое влияние, но продолжали оставаться полезным инструментом государственного террора. Еврейские семьи подверглись массовым издевательствам и избиениям. По разным оценкам, более 1300 человек либо погибли от полученных ран, либо покончили с собой, настолько сильно они были запуганы погромом.

После этого кровавого акта 30 000 евреев были схвачены и без объяснения причин отправлены в концентрационные лагеря Дахау, Заксенхаузен (оба были созданы в 1933 году) и в недавно открытый Бухенвальд. Там они подвергались жестоким издевательствам, которые были призваны «убедить» их, что единственный способ спастись – бегство из Германии. Чтобы закрутить гайки еще туже, правительство издало целую серию указов, запрещающих евреям владеть автомобилями, посещать публичные библиотеки, театры, кинотеатры, концертные площадки, лекционные залы и плавательные бассейны, иметь телефон и даже держать домашних питомцев.

В обстановке начавшейся паники перед посольствами и консульствами выстраивались длинные очереди из евреев, цеплявшихся за любую возможность выбраться из страны. Виктор Клемперер был сыном раввина, двоюродным братом дирижера Отто Клемперера и известным ученым. Его уволили с должности профессора романских языков, когда евреям запретили занимать академические посты. 6 декабря 1938 года, опасаясь, что ему и его жене-инвалиду потребуются многие годы для получения необходимых виз или покупки нужных для эмиграции документов, он записал в своем дневнике, что под грузом растущего давления «наши нервы стали совсем ни к черту». До него доходили тревожные слухи о концентрационных лагерях, в том числе от друга Альфреда Арона, который недавно вышел из одного из них. «Пугающие намеки и отрывочные истории из Бухенвальда… – заметил он тем вечером. – Никто не возвращался оттуда дважды, и в любом случае ежедневно там умирают от десяти до двадцати человек»¹¹⁵.

События Хрустальной ночи и ее последствия широко освещались за рубежом, шокировав цивилизованных людей в остальном мире. Преследования евреев в Германии больше нельзя было игнорировать как элемент порочной идеологии, не имеющий реального значения: происходило настоящее преступление против человечности. Клемперер, один из немногих евреев, оставшихся в Германии и переживших войну, был удручен тем, что некоторые его соплеменники были готовы сотрудничать с нацистскими властями в надежде спастись, создав еврейское государство в каком-нибудь отдаленном уголке мира. «Решение еврейского вопроса, – писал он, – может произойти лишь путем избавления мира от тех, кто этот вопрос изобрел. И весь мир – потому что дело действительно касается всего мира – рано или поздно будет вынужден действовать соответствующим образом»¹¹⁶. Его оптимизм был преждевременным. В 1930-е годы «весь мир» – или по меньшей мере та его часть, которую представляли европейские правительства, – не был готов ссориться с Гитлером из-за преследования евреев, так же как и со Сталиным из-за преследования кулаков. Когда речь заходила о выборе между правами человека и национальными интересами, первые неизбежно отодвигались на второй план.

К осени 1938 года ликование нацистов достигло апогея. Незадолго до того, как поставить свою подпись под Мюнхенским соглашением, Гитлер обратился к 15 000 членов нацистской партии, собравшихся в Берлинском дворце спорта. По словам американского корреспондента Уильяма Ширера, находившегося в Германии с 1933 года, он «кричал и вопил в таком состоянии возбуждения, в котором я никогда еще его не видел. Он был преисполнен злобы настолько, что превзошел самого себя… За все годы, что я наблюдаю за ним, сегодня вечером он, кажется, впервые полностью потерял контроль над собой». Когда фюрер сошел с трибуны, «Геббельс вскочил и прокричал: “Одно бесспорно: 1918-й никогда не повторится!” Гитлер посмотрел на него снизу вверх с диким нетерпеливым выражением глаз, так, как будто это были те слова, которые он искал весь вечер и не смог найти. Он вскочил на ноги и с фанатичным огнем в глазах, который я не забуду никогда, сильно размахнувшись, ударил правой рукой по столу и прокричал во всю глотку: “Да!” После этого тяжело опустился в кресло в полном изнеможении»¹¹⁷.

4. Самообман и вероломство

Казалось, Чемберлен действительно верил, что в Мюнхене он обеспечил «мир для нашего поколения». Как он позднее писал архиепископу Кентерберийскому: «Я искренне полагаю, что мы наконец открыли путь к общему умиротворению, которое только и может спасти мир от хаоса»¹¹⁸. Судя по эйфории, с которой его приветствовали по возвращении из Мюнхена, большинство британцев поначалу были готовы разделить его заблуждение. На Даунинг-стрит, 10¹¹⁹, пришло более 20 000 хвалебных писем, а также поразительное количество самых разных подарков – от рыболовных удочек и зонтов до роскошного фортепиано и пары голландских сабо. Король Георг VI и многие другие члены королевской фамилии направили премьер-министру свои поздравления. В парламенте царило такое же подхалимство. В этой возбужденной атмосфере на противников умиротворения, которые составляли меньшинство как в палате, так и в обществе, сыпались обвинения в предательстве интересов страны. Дафф Купер (подавший в отставку со своего поста в правительстве на следующий день после Мюнхена) был одним из тех, кого обвинили в измене. Черчилль, также удостоившийся этого ярлыка, отплатил клеветникам той же монетой, сравнив одного коллегу-консерватора с «рыбной торговкой», которая не стесняется в выражениях. За стенами Вестминстерской оранжереи общественные настроения также не отличались сдержанностью. По наблюдению писательницы Барбары Картленд, «обычно спокойные и аполитичные люди вдруг стали терять самообладание, яростно набрасываться на тех, кто с ними не соглашался, грубить и хамить по малейшему поводу»¹²⁰.

Эти настроения быстро рассеялись. После массового ликования нация испытала похмелье, как будто перебрала с крепким коктейлем. Когда появились первые сомнения, чувствительный премьер-министр стал мелочно-вспыльчивым. Он гневно обрушивался на своих критиков в палате общин, посмевших утверждать, что нацистам нельзя больше потакать и что Великобритания должна перевооружиться для противостояния агрессору. В одном из нескольких похожих по содержанию писем сестре Иде, с которой он нередко делился своими самыми сокровенными мыслями, Чемберлен не мог сдержать своей обидчивости, часто мешавшей ему здраво судить о происходящем. Он жаловался, что Черчилль и его сторонники «сплели самый настоящий заговор»¹²¹ против него.

Желчная злоба Чемберлена была поразительной. Вопреки тем самым нормам, в нарушении которых он обвинял Черчилля, он сам был близок к организации заговора. Хотя он, как и многие, был возмущен антисемитскими бесчинствами Хрустальной ночи, это не заставило его отказаться от политики умиротворения нацистов. Но в накаленной обстановке он вынужден был действовать скрытно. Не поставив в известность своего министра иностранных дел лорда Галифакса (который уже начал сомневаться в правильности выбранного курса), он санкционировал установление тайных каналов связи с Берлином. Через посредников, взявших на себя роль его эмиссаров, он пытался от своего имени убедить фюрера отказаться от территориальных притязаний и работать вместе с ним над поддержанием мира, который Чемберлен все еще надеялся построить на хрупкой основе Мюнхенского соглашения. После того как однажды (29 ноября 1938 года) Форин-офису – с помощью службы контрразведки MI5 – стало известно об особенно вопиющем примере двойной игры Чемберлена, Галифакс предъявил ему доказательства, не раскрывая их источника. Премьер-министр сделал вид, что ничего не знает об этих контактах, заявив, что информация министра иностранных дел «ошеломила» его. Галифакс предпочел ему поверить¹²²¹²³.

К тому времени Гитлер уже не пытался скрывать свое безумное мировоззрение. Обращаясь к 3600 молодым офицерам 18 января 1939 года в величественном Мозаичном зале новой рейхсканцелярии, построенной Альбертом Шпеером, он потребовал от них «безусловной веры» в то, что «наш рейх однажды станет доминирующей державой в Европе», и заявил, что намерен «непреклонно стремиться к тому, чтобы сделать германский вермахт самой сильной армией мира»¹²⁴. Двенадцать дней спустя, 30 января 1939 года, в своей речи, обращенной к полному энтузиазма рейхстагу, он пошел еще дальше, открыто связав свою мечту о Lebensraum с намерением «уничтожить» евреев¹²⁵. Если разжигающая войну «еврейская пресса» и ее политические союзники в США и Великобритании встанут на пути германских устремлений, Третий рейх будет готов дать отпор: «Если международным еврейским финансистам Европы и других частей света удастся снова развязать мировую войну, – предостерегал он, – итогом будет не большевизация Земли и, соответственно, победа еврейства, а уничтожение еврейской расы в Европе»¹²⁶. А 10 февраля 1939 года, обращаясь к высокопоставленным офицерам армии, он заявил, что будущее Германии зависит от расширения жизненного пространства (Lebensraum), мысль о котором, как он обещал, «будет пронизывать все мое существо… Я никогда… не остановлюсь перед необходимостью принятия самых радикальных мер»¹²⁷.

Через месяц, действуя так, будто никогда не подписывал Мюнхенское соглашение, Гитлер вызвал к себе в Берлин престарелого президента Чехословацкого государства Эмиля Гаху. Почти не тратя времени на дипломатические формальности, Гитлер резко заявил ему, что германские войска с минуты на минуту начнут марш на столицу Чехословакии. По словам Пауля Шмидта, переводчика Гитлера, тот продолжал: «Наступление германских войск невозможно остановить. Если вы хотите избежать кровопролития, вам следует немедленно связаться по телефону с Прагой и отдать распоряжение министру обороны, чтобы он приказал чешской армии не оказывать сопротивления»¹²⁸. На этом Гитлер закончил разговор. Не имея другого выбора, кроме как подчиниться этому требованию, подавленный и слабый здоровьем Гаха подписал совместное коммюнике (текст которого был составлен Гитлером еще до начала встречи), согласно которому Чехословакия становилась частью «Великогерманского рейха»¹²⁹.

Ликование Гитлера после этого бескровного триумфа не знало границ. Его гордость самим собой была настолько велика, что он якобы попросил двух своих секретарш поцеловать его в обе щеки, сказав при этом: «Это самый счастливый день в моей жизни… Я войду в историю как величайший из немцев»¹³⁰.

Но британские официальные лица прекрасно понимали, что аппетиты фюрера далеки от удовлетворения. Меморандум Уайтхолла, составленный Глэдвином Джеббом, который суммировал поступающую разведывательную информацию из разных европейских источников для Форин-офиса, отличался завидной дальновидностью и звучал вполне однозначно:

Германия находится под властью одного человека, герра Гитлера, воля которого абсолютна и который представляет собой помесь фанатика, сумасшедшего и трезвомыслящего реалиста… он считает господство Германии в Европе шагом на пути к мировому господству… В данный момент он уделяет особое внимание продвижению на восток, установлению контроля над доступными для эксплуатации ресурсами на юге, а возможно, также и в России… Но герр Гитлер совершенно непредсказуем – даже для самых близких к нему людей¹³¹.

Следующей целью Гитлера была Польша. В 1934 году по инициативе Берлина поляки подписали с Германией пакт о ненападении сроком на десять лет. Он задумывался как средство сдерживания СССР. Поляки приняли участие в расчленении Чехословакии, аннексировав некоторые районы Моравии и Силезии. Но они не учли лисьего вероломства Гитлера. После того как в апреле 1939 года Варшава отказалась передать Германии Данциг, Гитлер принял решение решить польскую проблему силовым путем. Правда, на этот раз его бандитизм встретил отпор. Запоздало признав тот факт, что политика умиротворения лишь разжигала ненасытный аппетит Гитлера, Чемберлен в своем выступлении в палате общин 31 марта 1939 года дал полякам официальные гарантии: если они подвергнутся нападению и обратятся с просьбой о помощи, эта помощь будет им предоставлена. Премьер-министр наконец-то провел красную линию: если Гитлер двинется на Варшаву, ему придется воевать не только с Польшей, но и с Великобританией и Францией. Это предупреждение Чемберлена вызвало у Гитлера приступ ярости. Но его уже нельзя было остановить. Напротив, он стал искать альтернативные способы достижения той же цели.

Гитлер был достаточно осторожен, чтобы не рвать отношения с Советским Союзом после своего прихода к власти. Хотя он неоднократно в разных местах и по самым разным поводам прибегал к весьма воинственной риторике, чтобы выразить свою ненависть к «большевистским кукловодам», засевшим в «штаб-квартире международного еврейства в Москве»¹³², его антикоммунистические тирады в основном были направлены против внутренних оппонентов, а не против Кремля. Настаивая, что скорейшее перевооружение необходимо для предотвращения «победы большевизма над Германией, которая приведет не к очередному Версальскому договору, а к полному уничтожению немецкого народа»¹³³, он прекрасно отдавал себе отчет, что промышленное производство рейха по-прежнему сильно зависело от советских поставок сырья. Подобным же образом, несмотря на то что Кремль на страницах своего рупора, газеты «Правда», регулярно высмеивал германского канцлера, изображая его то «кликушей», то «бесноватым»¹³⁴, Сталин старался аккуратно избегать слов, которые можно было истолковать как доказательство воинственных намерений. Подобно Гитлеру, он боксировал с тенью, участвуя не в поединке, а в спарринге.

Получив ультиматум Чемберлена, Гитлер решил заключить перемирие в словесной перепалке с Кремлем, чтобы выйти из сложившегося неблагоприятного положения. Польша, восстановившая свою государственность в 1918 году, а с 1926 года существовавшая в условиях военной диктатуры, стала играть роль буфера между двумя европейскими гигантами. Если бы ему удалось договориться с Москвой, это позволило бы серьезно снизить угрозу советского вооруженного ответа на вторжение Германии в Польшу. Несмотря на идеологическую вражду, предпосылки для сделки уже существовали. Третьему рейху нужно было лишь раздуть тлеющие угли старого костра. С 1922 года, когда руководители Веймарской республики подписали Рапалльский договор, и до 1933 года, когда Гитлер стал фюрером, между Германией и СССР установились особые и взаимовыгодные отношения. Придя к власти, Гитлер – несмотря на преследования немецких коммунистов и многократные напоминания членам правительства, что первоочередной целью его внешней политики является искоренение международной «еврейско-большевистской чумы»¹³⁵, – продлил действие Берлинского соглашения 1926 года, в котором подтверждались обязательства сторон относительно взаимного нейтралитета, закрепленные еще в Рапалльском договоре Чичериным и Ратенау. Торговые соглашения по-прежнему позволяли Германии импортировать ценное сырье из богатого минеральными ресурсами СССР (в том числе марганец, хром, нефть и железную руду) в обмен на промышленное оборудование, столь необходимое советской экономике. Гитлер понимал, что без надежных поставок сырья Германия не сможет создать военную машину, способную вести наступательную войну, а уж тем более установить немецкую гегемонию на континенте. Как показывала хорошо известная ему статистика, с имеющимися ресурсами и программой перевооружения Германия очень скоро проиграла бы гонку вооружений с западными демократиями – даже при условии, что США останутся вне игры. В таких обстоятельствах возобновление экономического и стратегического партнерства хоть с самим дьяволом во плоти выглядело непреодолимо привлекательным решением. Realpolitik по-прежнему стояла на первом месте.

Гитлер не бросился в объятия Сталина, но его тон заметно смягчился. В своем двухчасовом обращении к рейхстагу 28 апреля 1939 года он обрушился с обвинениями в адрес Великобритании, издевался над Рузвельтом, но воздержался от ставшей уже обыденной критики СССР. Четыре недели спустя, 23 мая, во время закрытой встречи с высшим генералитетом, он подтвердил свое твердое намерение добиться уничтожения Польши. Операция была запланирована на конец лета. После этого, по его словам, наступит черед Великобритании. «Англия – наш враг, и столкновение с ней – вопрос жизни и смерти»¹³⁶, – заявил он своим безропотным слушателям. Но и здесь он воздержался от антисоветских тирад, вместо этого намекнув (пусть и весьма обтекаемо) на возможность достижения политического и экономического взаимопонимания с Москвой.

Гитлер выбрал на редкость удачный момент. К маю Сталин пришел к выводу, что начало диалога с заклятым идеологическим врагом в Берлине может быть разумным шагом. Столкнувшись с угрозой захватнической немецкой политики, он оказался перед выбором: присоединиться к англо-французскому альянсу или пойти на сделку с Гитлером. Эта мысль пришла к нему не впервые. Еще в 1934 году он говорил о методах Гитлера, которые были почти зеркальным отражением его собственных. На сессии Политбюро, состоявшейся через несколько дней после «ночи длинных ножей», он высказался следующим образом: «Слышали новости из Германии? Как Гитлер избавился от Рёма?.. Он показал, что надо делать с политическими противниками!» А в январе 1937 года он поручил своему главному эмиссару в Берлине Давиду Канделаки изучить перспективы советско-германского политического соглашения, которое должно было прийти на смену конфронтации. Однако в тот раз Гитлер на это не отреагировал¹³⁷.

Сталин не счел берлинское nein окончательным словом Гитлера, но, действуя в духе Realpolitik, решил попробовать другой способ избежать втягивания Советского Союза в разгоравшийся европейский пожар. Несмотря на свои сомнения по поводу британского политического истеблишмента – ведь он не забыл, что всего 20 лет назад Великобритания сражалась против него и его товарищей-революционеров на полях Гражданской войны, а также что Лондон продолжает считать СССР своим потенциальным противником, – он решил перезапустить отношения с правительством Великобритании. У него был человек, прекрасно подходивший для решения этой задачи, – нарком иностранных дел Максим Литвинов (который добился успеха на переговорах о восстановлении дипломатических отношений с Соединенными Штатами в 1934 году). Именно благодаря влиянию Литвинова Коминтерн переориентировался с подрывной деятельности в качестве действующей силы мировой революции на роль инструмента по созданию «народных фронтов» против фашизма, и именно благодаря его тонкой дипломатии СССР с 1934 года смог во имя «коллективной безопасности» занять свое место в Европе как член Лиги Наций. Несмотря на показательные процессы и чистки Большого террора, ему удалось искусно предотвратить участие Кремля во внешнеполитических авантюрах, которые могли еще сильнее ухудшить отношения с Великобританией.

Литвинов перехватил дипломатическую инициативу через несколько дней после аншлюса. На пресс-конференции, состоявшейся 17 марта 1938 года в Москве, он предложил создать антинацистский союз, который мог бы удержать Германию от дальнейших агрессивных шагов. Реакция Чемберлена была холодной и враждебной. В своей бессвязной речи в палате общин премьер-министр резко отклонил советское предложение, расценив его как попытку «заранее договориться друг с другом о сопротивлении агрессии… что правительство Его Величества со своей стороны не склонно принять»¹³⁸. Советский посол Майский, заметивший, что премьер-министр «весьма полнокровно ощущает, что СССР – вот основной враг»¹³⁹, был недалек от истины. В личном письме своей сестре Иде, написанном за несколько дней до выступления в палате общин, Чемберлен высказал свою уверенность, что русские «скрытно и изобретательно используют все возможные закулисные средства, чтобы вовлечь нас в войну с Германией»¹⁴⁰.

Литвинов не сдавался. Год спустя, в апреле 1939-го, когда Европа оказалась на пороге войны из-за Польши, он предпринял еще одну попытку. На этот раз он предложил заключить англо-франко-советский пакт, который смог бы удержать Гитлера от дальнейшей агрессии, обеспечив «взаимную поддержку и гарантии» государствам Центральной и Восточной Европы. По словам Александра Кадогана, постоянного секретаря заместителя главы МИДа Галифакса, министр иностранных дел был «совершенно непохож на человека, которым он был год назад» и, судя по всему, был готов «способствовать потеплению» отношений с Россией и со временем отправить своего представителя в Москву¹⁴¹. Несмотря на это, первоначальной реакцией Великобритании на советскую инициативу, передача которой заняла три недели, был ледяной холод. Все еще преобладали неприязнь и недоверие. С сухой чиновничьей беспристрастностью Кадоган резюмировал точку зрения МИДа, заметив, что «предложение русских крайне несвоевременно. Мы вынуждены взвешивать, с одной стороны, выгоду данного Россией на бумаге обещания вступить в войну, а с другой стороны, ущерб от открытого партнерства с Россией»¹⁴². По словам одного высокопоставленного чиновника министерства Лоуренса Кольера, в настроении кабинета министров преобладал еще более откровенный цинизм. В записке своему коллеге Уильяму Стрэнгу он отметил, что политика Чемберлена продиктована «желанием на всякий случай заручиться помощью русских и в то же время сохранить свободу действий, чтобы позволить Германии двигаться на восток за счет России»¹⁴³.

Премьер-министр, который по-прежнему питал иллюзии относительно политики умиротворения, оставался твердым противником более тесных связей с Советским Союзом. Майский в укоризненной ремарке отметил, что «премьер психологически все еще не может переварить такого пакта, ибо он раз и навсегда отбросил бы его в антигерманский лагерь и поставил бы крест над всякими проектами возрождения appeasement»¹⁴⁴.

Несмотря на паранойю Сталина, его подозрения в адрес британского премьер-министра не были лишены оснований. Весной 1939 года, несмотря на британские гарантии Польше, он вполне серьезно рассматривал возможность того, что Гитлер и Чемберлен вновь попробуют уладить свои разногласия за столом переговоров за счет СССР. Мысль об этом подпитывала его навязчивые опасения, что Лондон будет рад остаться в стороне, когда нацисты начнут свой блицкриг на востоке, что неизбежно втянет Советский Союз в военный конфликт, к которому тот не был готов. Столкнувшись с нежеланием Великобритании действовать решительнее, Кремль – как выяснили британские разведывательные службы – уже принял решение положительно откликнуться на осторожные инициативы Берлина.

Желая во что бы то ни стало избежать втягивания в войну, Москва начала действовать одновременно по двум направлениям, ведущим в противоположные стороны: в Лондон и в Берлин. Следуя второму из них, в начале мая Сталин подал недвусмысленный сигнал нацистскому руководству, публично и жестко сняв с поста Литвинова, который был одним из главных сторонников и архитекторов коллективной безопасности и еврейское происхождение которого часто становилось объектом антисемитских насмешек в Германии, где его называли не иначе как Финкельштейн-Литвинов. С привычной бесчувственностью Сталин сфабриковал против своего министра иностранных дел обвинение в измене, которое было настолько притянутым за уши, что даже его карманный суд не смог этого проглотить. Возможно, по этой причине или – что более вероятно – из-за того, что Литвинов располагал ценными контактами на Западе, ему сохранили жизнь. Он стал «пустым местом», пока два года спустя не был реабилитирован и назначен советским послом в Соединенных Штатах.

На смену Литвинову в должности народного комиссара иностранных дел пришел председатель Совета министров СССР Вячеслав Молотов, который за предыдущие годы проявил себя как один из самых кровавых и деспотичных соратников Сталина. Получивший прозвище «каменная задница» (якобы за то, что Сталин нередко давал ему – фигурально выражаясь – пинка под зад, а еще потому, что он мог «пересидеть» на переговорах любого собеседника), Молотов был чрезвычайно могущественной фигурой в Политбюро. Холодный, циничный и непреклонный, по стилю и мировоззрению Молотов резко отличался от своего предшественника. Там, где Литвинов был мягок, Молотов проявлял жесткость; если первый брезговал диалогом с нацистами, последний не испытывал по этому поводу никаких сантиментов; если прошлый министр считал «коллективную безопасность» в форме партнерства с Великобританией и Францией наилучшим способом избежать войны, то Молотов насмехался над неловкими попытками своего предшественника наладить отношения с Лондоном и Парижем.

Отставка Литвинова и назначение Молотова вызвали в Вестминстере настоящий переполох. Поэтому позиция Черчилля, который 19 мая 1939 года в палате общин решительно высказался в поддержку союза Великобритании с СССР, чтобы предотвратить возможное сотрудничество между Берлином и Москвой, встретила там растущую поддержку. «Этот союз [в перспективе] имеет единственную цель: сопротивление новым актам агрессии и защиту жертв агрессии, – настаивал он, а затем риторически вопрошал: – Что не так с этим очень простым предложением? Здесь у нас спрашивают: “Можете ли вы доверять советскому правительству?” Думаю, в Москве спрашивают: “Можем ли мы доверять Чемберлену?” Надеюсь, что ответ на оба вопроса будет положительным. Я искренне на это надеюсь»¹⁴⁵. Начальники штабов, которые раньше были категорически против союза с СССР и в то же время опасались сближения между Москвой и Берлином, по словам Кадогана, также пришли к «безоговорочному» принятию этого союза. Даже МИД, где антибольшевистские настроения были по-прежнему очень сильны, неохотно пришел к такому же выводу. Поскольку большинство в кабинете министров разделяло это убеждение, премьер-министр испытывал нарастающее давление в пользу смены курса¹⁴⁶.

Но Чемберлен был крайне упрям. Вернувшись 20 мая после встречи с ним, Кадоган записал в дневнике: «В своем нынешнем настроении премьер говорит, что предпочтет подать в отставку, нежели подписать договор о союзе с Советами»¹⁴⁷. Как будто копируя Сталина, подозревавшего, что Великобритания может вступить в сговор с нацистами для уничтожения СССР, Чемберлен писал: «Я не могу избавиться от подозрения, что они [Советы] больше всего желали бы видеть, как “капиталистические” страны рвут друг друга на части, оставаясь при этом в стороне»¹⁴⁸. Но даже он не мог игнорировать настроения в обществе и в парламенте, а также внутри правительства. Через несколько дней после резкого выпада Черчилля в палате общин он неохотно дал добро на официальные переговоры о заключении трехстороннего союза между Великобританией, Францией и СССР. Москва явно была уверена, что перед лицом этой неформальной коалиции Гитлеру придется пойти на попятную. Подобного же мнения, согласно записям Галифакса, придерживался и британский премьер-министр: «Герр Гитлер не дурак и никогда не ввяжется в войну, которую наверняка проиграет. Единственное, что он понимает, – это сила»¹⁴⁹. Галифакс был склонен с этим согласиться.

Майский настаивал, чтобы министр иностранных дел лично возглавил делегацию британских переговорщиков. Галифакс хотел поддаться уговорам, но под давлением Чемберлена отказался ехать в Москву сам, чтобы не вызвать подозрений, будто британцы слишком заинтересованы в сделке. Вместо него главой делегации назначили дипломатического сотрудника среднего ранга Уильяма Стрэнга. Высокий, чопорный, в очках, Стрэнг был состоявшимся дипломатом, уже имевшим опыт работы в Москве, которого вряд ли удастся взять на испуг такому «невежественному и недоверчивому крестьянину», каким, по мнению вечно язвительного Кадогана, был Молотов¹⁵⁰. Однако едкое замечание Черчилля о том, что Стрэнг «не имел никакого веса за стенами МИДа»¹⁵¹, перекликалось с ощущением Москвы, что от Советского Союза просто отмахиваются, посылая на переговоры ничего не значащую фигуру.

Примером взаимного недоверия между Лондоном и Москвой (и в чуть меньшей степени между Москвой и Парижем) стал ледяной прием, оказанный англо-французской делегации новым советским министром иностранных дел в день начала переговоров, 15 июня. Что плохо началось, было обречено закончиться еще хуже. К своему огромному разочарованию, Стрэнг оказался связан по рукам и ногам отказом Чемберлена уполномочить его на обсуждение всеобъемлющего договора, который включал бы в себя гарантии взаимопомощи перед лицом как «прямой», так и «непрямой» агрессии. Для Москвы это было необходимым условием сколько-нибудь серьезного сотрудничества. В то время как британцы испытывали опасения перед Коминтерном, по-прежнему считая его опасной подрывной силой, которая стремится к насаждению коммунизма в регионе, русские опасались пронацистского мятежа в одной из трех Прибалтийских стран – Латвии, Литве или Эстонии, – с которыми граничил СССР. Переговоры неизбежно заходили в тупик. Дипломатический стиль Молотова просто сбивал с толку. Поочередно грубый и непреклонный, он в любую минуту был готов отбросить внешнюю дипломатическую вежливость и выдать какую-нибудь грубость, которая могла ошеломить недостаточно стойкого собеседника. По воспоминаниям Стрэнга, Молотов однажды прервал их диалог словами: «Если правительство Его Величества и французское правительство [эмиссары которого в Москве были на вторых ролях] относятся к советскому правительству как к сборищу придурков и простофиль, я лично могу лишь улыбнуться по этому поводу. Но я не могу гарантировать, что другие воспримут это столь же хладнокровно»¹⁵². Были эти слова угрозой или нет, они никак не способствовали прогрессу на переговорах. Согласия достичь не удалось. Каждая сторона требовала от другой компромиссов, к которым та была не готова, как будто речь шла о цене ковра на восточном базаре, а не о судьбах народов и государств.

В Лондоне Кадоган дал волю своей личной антипатии к Москве. «Русские невыносимы. Мы даем им все, чего они хотят, обеими руками, а они просто отмахиваются от нас»¹⁵³. В то же время, по мере того как переговоры все глубже увязали в трясине, Молотов, разъяренный тем, с какой упрямой настойчивостью Лондон пытается свести возможное соглашение к политической декларации о взаимопомощи, сравнил британцев с «жуликами и мошенниками»¹⁵⁴. С советской точки зрения политическое соглашение без обязательств военного характера едва ли стоило бумаги, на которой было написано. Стрэнг, раздраженный тем, что Молотов «упрямо и монотонно» повторял одни и те же аргументы, все же в какой-то мере понимал советскую позицию. 20 июля, демонстрируя великолепную выдержку, он докладывал Форин-офису, что переговорная позиция Великобритании, которая ограничивала его полномочия, «создает впечатление, будто мы не настроены всерьез на поиск соглашения… Вероятно, нам следовало проявить больше мудрости и заплатить требуемую Советами цену на более раннем этапе»¹⁵⁵. Стрэнг прекрасно осознавал, что его миссия с самого начала была обречена и он играл роль странствующего торговца-мешочника в рамках британской стратегии, которой не хватало ни искренности, ни добросовестности.

Назревавший провал московских переговоров, казалось, нисколько не расстроил Чемберлена и Галифакса (позиция которого к тому времени, очевидно, вновь изменилась). В тот самый день, когда Стрэнг упрекал своих коллег из Уайтхолла за ненужные промедления, продиктованные ему из Лондона, глава британского МИДа холодно проинформировал кабинет министров о том, что перспектива срыва переговоров не вызывает у него «особого беспокойства, поскольку, какое бы официальное соглашение ни было подписано, советское правительство, скорее всего, поступит так, как посчитает нужным в случае, если разразится война»¹⁵⁶. Чемберлен, который все еще надеялся возобновить продуктивный диалог с Гитлером, чтобы убедить немецкого диктатора отказаться от планов вторжения в Польшу, был еще меньше обеспокоен безвыходной ситуацией, сложившейся в Москве.

19 июля сэр Гораций Уилсон – глава внутренней гражданской службы, доверенное лицо Чемберлена и неутомимый сторонник политики умиротворения – провел первую из двух секретных встреч с доктором Гельмутом Вольтатом, высокопоставленным немецким торговым чиновником, отправленным в Лондон Герингом, который тремя годами ранее стал главным по экономическим вопросам в Третьем рейхе. Целью Уилсона – что он впоследствии отрицал – было попытаться подкупить Гитлера огромным займом и тем самым заставить его выбрать мир вместо войны. Сразу же после их второй встречи, которая состоялась на следующий день, Вольтата пригласили на частную встречу с Робертом Хадсоном, британским министром по делам заморской торговли. Судя по всему, Хадсон предложил ряд способов склонить Гитлера к миру. К несчастью, министр, известный своей неосторожностью, не удержался и похвалился своей инициативой перед двумя журналистами. На следующий день The Daily Telegraph и News Chronicle выпустили передовицы о том, что Великобритания, помимо ряда прочих экономических стимулов, планирует предложить Третьему рейху огромный займ в обмен на разоружение Германии под международным контролем. Эффект был незамедлительным и предсказуемым: скандал в прессе, недоумение в палате общин, тревога на Ке-дʼОрсе и, по словам посла Великобритании в Италии сэра Перси Лорейна, насмешки над британскими «акульими повадками в неутолимом желании скупить весь мир»¹⁵⁷. Время для таких публикаций было крайне неподходящим. Личный секретарь Галифакса Оливер Харви, который был яростным противником умиротворения и к тому же талантливым писателем-диаристом, мрачно заметил, что публикации «появились с расчетом на то, чтобы нанести непоправимый ущерб переговорам с Советами… Прозвучало оно на самом деле или нет… это очень глупое предложение»¹⁵⁸.

Премьер-министр так же назвал болтливость Хадсона «катастрофической», но совсем по другим причинам. Его интересовала реакция Берлина, а не Москвы. Уже не в первый раз, жаловался он, министр торговли присваивал себе идеи, «над которыми годами работали другие люди». В данном случае это было особенно неприятно, поскольку Хадсон, по-видимому, позаимствовал идею об «экономическом урегулировании» отношений с Германией прямо из кабинета на Даунинг-стрит, 10. В ярость приводило еще и то, что план возобновления диалога с Гитлером с самого начала оказался плотно окутан «полуофициальной атмосферой», которая благодаря несдержанности Хадсона теперь накладывалась и на его собственные свежие идеи о том, как избежать войны¹⁵⁹.

Несмотря на насмешки, сыпавшиеся отовсюду на его правительство, Чемберлен не был намерен менять курс. В письме своей сестре Хильде он писал о поиске

более конфиденциальных каналов, по которым можно поддерживать контакты, так как важно не разочаровать тех людей в Германии, которые хотят, чтобы мы пришли к взаимопониманию… Конечно, мои критики полагают, что достичь какого-либо соглашения с Германией, не задав ей предварительно хорошую трепку, было бы ужасным делом… Но я не разделяю этого мнения¹⁶⁰.

Его упорство подкреплялось твердой уверенностью, что союз между Гитлером и Сталиным невозможен. Он оказался абсолютно неправ.

Гитлер по-прежнему планировал вторгнуться в Польшу в конце августа и торопился. Вместо поиска выгод от мира с Великобританией его основной целью теперь было заключение пакта с СССР, который, по сути, дал бы зеленый свет нападению на Польшу. Не позволив русским заключить дипломатические или военные соглашения с англичанами, Гитлер надеялся избежать неприятного выбора: либо отложить операцию «Вайс» (кодовое название вторжения в Польшу), либо пойти на риск войны на два фронта – перспектива, которая была совершенно неприемлема для немецкого высшего военного командования. По указанию Гитлера его министр иностранных дел вышел на тропу дипломатической войны. Иоахим фон Риббентроп не выделялся на фоне других одиозных фигур нацистского режима, производя столь же отталкивающее впечатление. С 1934 по 1938 год он занимал должность немецкого посла в Великобритании и за это время смог испортить отношения почти со всеми, за исключением самых недалеких представителей прогерманского лобби. Его часто высмеивали за вульгарность и нелепость, а личный секретарь Риббентропа Рейнхард Шпици метко описал его как «напыщенного, тщеславного и не слишком умного»¹⁶¹. Несмотря на это, он оказался достаточно ловким и изворотливым, чтобы втереться в доверие фюреру и приобрести растущее влияние в те критические месяцы 1939 года. Резко настроенный против Великобритании, он тем сильнее старался заключить сделку между Берлином и Москвой.

В начале июня Берлин начал неофициально и осторожно заигрывать с Москвой. Сначала русские отреагировали прохладно, но вскоре проявили интерес. К середине следующего месяца Риббентроп почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы сделать следующий шаг. 21 июля он отправил высокопоставленного сотрудника своего штаба Карла Шнурре на встречу с временным поверенным в делах СССР в Германии Георгием Астаховым. Пока Чемберлен предавался фантазиям о возможном примирении с Гитлером, а англо-советские переговоры фактически зашли в тупик, Шнурре набросал контуры широкого пакета предложений. Они включали в себя восстановление экономических связей, нормализацию отношений и политический договор, основанный на взаимной неприязни сторон к капиталистическим демократиям. Для Кремля это было огромным искушением. Заигрывание обрело форму конкретного предложения.

Находясь в советской столице, британские переговорщики не подозревали об эффектной инициативе Риббентропа. Но Стрэнг давно предвидел, что Сталин в своем стремлении любой ценой избежать войны вряд ли откажется от союза с нацистской Германией, если соглашение с Великобританией не будет достигнуто. Поэтому он срочно телеграфировал Кадогану, напоминая ему: «Если мы хотим заключить с ними [Советами] соглашение, нам придется заплатить запрашиваемую ими цену или хотя бы что-то очень к ней близкое»¹⁶². Этой ценой было требование Молотова немедленно начать обсуждение военных вопросов параллельно с политическими переговорами. Британский посол сэр Уильям Сидс вторил Стрэнгу, настаивая, что «прибытие в Москву британской военной миссии было бы единственным доказательством нашей искренности, которое советское правительство готово принять… каждый член Политбюро полагает [sic], что нынешнее британское правительство готово капитулировать перед державами “оси” при первой же возможности»¹⁶³.

Ради сохранения иллюзии целеустремленности и прогресса на переговорах Чемберлен неохотно согласился отправить в советскую столицу объединенную англо-французскую военную миссию – якобы для обсуждения путей сотрудничества вооруженных сил стран-участниц для предотвращения новых военных авантюр Гитлера. Главой миссии был назначен адмирал сэр Реджинальд Эйлмер Дракс, человек, который ценил «хорошую войну», но не имел достаточного опыта ведения переговоров на высоком уровне, тем более от имени правительства в самый разгар дипломатического кризиса. Он был достаточно проницательным, чтобы понимать всю ограниченность своих возможностей и догадываться, что миссия с самого начала была обречена на провал. Накануне отъезда он пришел посоветоваться с Галифаксом. Что следует предпринять, спросил он, если переговоры в Москве зайдут в тупик? После небольшой паузы министр иностранных дел ответил ему, что в таком случае ему следует «затягивать переговоры, насколько это возможно»¹⁶⁴. Стремление держать русских на дипломатическом крючке, пока Чемберлен – как и подозревали в Политбюро – продолжает свои попытки умиротворить Гитлера, было не просто неуклюжим маневром. Оно базировалось на совершенно неверной оценке ситуации.

Палата общин готовилась уйти на летние каникулы. Сам Галифакс собирался провести «славное двенадцатое» августа, отмечавшее начало сезона охоты на рыжего тетерева, в своем йоркширском поместье. Чемберлен предвкушал сезон рыбалки в Шотландии. 2 августа их отпускные планы на какое-то время повисли в воздухе. Черчилль, отражая настроение общества, воспользовался внеочередным заседанием парламента и вместе с лейбористами потребовал, чтобы палата сократила свои каникулы (которые должны были продолжаться до 3 октября). Предупреждая коллег, что вскоре им предстоит «высшее испытание силы воли, если не силы оружия», мятежный заднескамеечник¹⁶⁵ резко осудил Чемберлена, заявив: «Для палаты общин было бы катастрофой, было бы жалким и постыдным поступком самоустраниться в сложившейся ситуации». В своей привычной язвительной манере он добавил, что надеется, правительство не скажет депутатам: «Прочь с глаз моих! Ступайте поиграть. Захватите противогазы. Не переживайте об общественных делах»¹⁶⁶.

Саркастический упрек Черчилля не возымел действия. Ружья, удочки, ведра и лопаты отправились вместе со своими владельцами в загородные резиденции, в то время как Дракс и его делегация в сопровождении французских переговорщиков 5 августа отправились в СССР. Словно для того, чтобы продемонстрировать свои истинные намерения, Галифакс распорядился, чтобы адмирал в неспешном темпе плыл на грузовом судне (развивавшем скорость 13 узлов), вместо того чтобы отправить его на британском или французском крейсере (со скоростью 30 узлов) или даже самолетом¹⁶⁷. В результате делегация добралась до Москвы лишь 11 августа.

Русские уже были недовольны тем, что они расценивали как постоянное и целенаправленное извращение целей своей внешней политики сторонниками Чемберлена в палате общин. За несколько дней до своего возвращения в Лондон с пустыми руками Стрэнг был приглашен Молотовым в Кремль, где выслушал его ледяную отповедь: «Судя по всему, вы нас намеренно недопонимаете. Вы не доверяете Советскому Союзу? Думаете, мы со своей стороны не заинтересованы в безопасности? Это серьезная ошибка. Со временем вы поймете, какой большой ошибкой было не доверять правительству СССР»¹⁶⁸. Как вскоре выяснилось, желания вести добросовестные переговоры у Советов было не больше, чем у англичан. Тем не менее зловещий тон этой речи оставлял мало надежд, что Драксу, чей низкий дипломатический статус, как и в случае Стрэнга, обидчивый Молотов воспринял как жест пренебрежения со стороны Великобритании, удастся развеять мрачные чувства, царившие в советской столице.

Новость о том, что эстафета военных переговоров должна перейти от наркома иностранных дел к маршалу Клименту Ворошилову – внушительному, но вроде бы вполне добродушному наркому обороны, – сперва принесла британской политической делегации облегчение. Оно очень быстро исчезло. Сердечный прием, который Ворошилов устроил англо-французским посланникам, быстро уступил место раздражению, как только он узнал, что у его собеседников нет полномочий вести полноценные переговоры, не говоря уже о праве подписания военного соглашения. Такой поворот событий только укрепил растущую уверенность Москвы, что англичане (как и их младшие партнеры – французы) просто заигрывают с Советским Союзом, одновременно пытаясь восстановить поистрепавшиеся связи с Гитлером. Чуть раньше в том же году Сталин в одной из своих речей уже заявлял, что капиталистические демократии хотят развязать войну между Германией и Советским Союзом, в ходе которой обе страны настолько «ослабят и истощат друг друга», что потом, как «ослабевшие участники войны», будут вынуждены принять те условия мира, которые продиктуют им их западные противники¹⁶⁹. Сказано было довольно грубо, но в словах советского лидера была доля истины и даже чуть больше: с точки зрения Лондона было бы действительно лучше, если бы в случае войны и кровопролития, как сказал Болдуин, проливалась кровь «большевиков и нацистов», а не англичан.

Надежды Москвы на тройственный союз с Великобританией и Францией, если они еще оставались, вскоре окончательно развеялись. «Убийственный» вопрос, заданный Ворошиловым, окончательно расставил всё на свои места. Если Гитлер вторгнется в Польшу, спросил он, даст ли правительство в Варшаве разрешение Красной армии пересечь польскую территорию – по договоренности с обеими западными демократиями, – чтобы дать отпор вермахту? Не зная, что ответить, смущенные руководители англо-французской делегации запросили указания у Лондона и Парижа. Реакция Ке-дʼОрсе не заставила себя ждать: французской делегации следует немедленно подписать проект соглашения. В Уайтхолле заместители начальника штаба собрались 16 августа, намереваясь побудить своих политических руководителей оказать «максимальное давление» на Варшаву, чтобы она разрешила советской армии сражаться с немцами на польской земле. Такие рекомендации демонстрировали прискорбное незнание истории польско-российских отношений, отравленной ядом взаимных обид. Возможно это действительно было «лучшим способом предотвратить войну» и избежать крайне нежелательной альтернативы в виде «возможного советско-германского сближения»¹⁷⁰. Но Великобритания и Франция упускали из виду тот факт, что Варшава ни при каких обстоятельствах не согласилась бы пустить советские войска на свою территорию. В любом случае советы были проигнорированы.

Премьер-министр все еще рыбачил в Шотландии, где лосось, по-видимому, был в изобилии – по крайней мере, одного он отправил в Лондон польщенному Кадогану, который по-прежнему не хотел обременять своего политического шефа государственными делами. В этом постоянный секретарь был непреклонен. Когда сэр Роберт Ванситтарт – «главный дипломатический советник» правительства – позвонил ему 18 августа «в крайней степени возбуждения», как это описал сам Кадоган, и передал ему полученное от источника в Берлине предупреждение, что Гитлер вот-вот вторгнется в Польшу, Кадоган оставался невозмутим. Посоветовавшись с Галифаксом, он решил, что не стоит беспокоить Чемберлена из-за того, что он пренебрежительно назвал «войной нервов»¹⁷¹. Казалось, Кадоган пребывает в полнейшей безмятежности. В Москве британский посол Уильям Сидс тщетно ожидал реакции на свою срочную просьбу дать ответ на вопрос Ворошилова¹⁷². Спустя девять дней бесплодных дискуссий нарком обороны резко прервал переговоры, напрямик заявив, что «дальнейшие разговоры превратятся в пустую болтовню»¹⁷³. Как сформулировал один из ведущих историков того периода, «у западной политики откладывания дел на завтрашний день закончились завтрашние дни»¹⁷⁴.

Англичане были вероломны, но не менее вероломны были и русские. Цинизм Сталина сочетался с умением преследовать сразу две противоречащие друг другу задачи. В то время как Ворошилов все еще якобы пытался договориться о военном пакте с англичанами и французами, официальные лица с обеих сторон завершали подготовку экономического соглашения между Третьим рейхом и СССР. Договор сроком на десять лет предусматривал обмен товарами общей стоимостью порядка 200 млн рейхсмарок в год (около 7,5 млрд долларов США по ценам 2019 года). Это было продолжением целой серии экономических соглашений, последовавших за Рапалльским договором 1922 года и подтвердивших его четыре года спустя Берлинским договором. Если посмотреть на ситуацию с чисто экономической точки зрения, это была стандартная коммерческая сделка, выгодная для обеих сторон: Третий рейх крайне нуждался в сырье для своей растущей военной промышленности, а Сталин жаждал получить современные технологии, которые требовались СССР для выполнения амбициозных планов третьей пятилетки. Однако в условиях летнего кризиса 1939 года сам факт заключения подобной сделки предвещал куда более глубокие и зловещие события.

После двух недель напряженных переговоров германский посол граф Фридрих-Вернер фон дер Шуленбург сообщил Молотову, что Берлин готов перейти к обсуждению условий официального пакта с Москвой. В ответ советский министр иностранных дел вручил своему германскому коллеге меморандум с предложением возобновить договор о ненападении, заключенный еще в 1922 году в Рапалло¹⁷⁵. Знакомые с недавней историей континента понимали, что призрак Рапалло (вместе с его секретными военными приложениями) должен был встревожить канцелярии Европы, как только станет известно о том, что два континентальных гиганта, непримиримые идеологические противники, еще недавно во весь голос клеймившие друг друга, как это свойственно враждующим тираниям, снова нашли общий язык.

Сталин по-прежнему стремился можно дольше удерживать Советский Союз от участия в европейской войне. Колеблясь между альянсом с Великобританией и Францией и военным пактом со своим заклятым врагом – Германией, он выбрал «синицу в руке», предложенную Берлином. Он считал, что, если в результате разразится война между двумя капиталистическими государствами, она в любом случае послужит делу укрепления коммунизма, не требуя от СССР никаких затрат. Отмахнувшись от зловещих предсказаний, изложенных в «Майн кампф»¹⁷⁶, или попросту забыв о них, советский лидер позволил себе поверить, что такая сделка поможет исправить историческую несправедливость, которая, как в глубине души думали русские, была совершена по отношению к ним еще в XIX веке, а затем и в Версале. Сотрудничество между СССР и Третьим рейхом, как надеялся Сталин, удовлетворит пересекавшиеся интересы двух стран и, если повезет, позволит устранить основные причины трений между ними. В любом случае, желая во что бы то ни стало оттянуть начало войны с Германией, какой бы неизбежной она ни казалась, Сталин не имел особого выбора: гитлеровская версия «мира для нашего поколения» была слишком заманчивой. Сделка, которую Гитлер спустя несколько дней назовет «пактом с сатаной», была слишком большим искушением для них обоих¹⁷⁷. В имевшихся условиях брак под дулом пистолета, заключенный в аду, был намного предпочтительнее преждевременного «Заката богов» в стиле Вагнера.

В день, когда экономический договор был подписан, Гитлер отправил Сталину приветственную телеграмму с вопросом, согласится ли тот принять Риббентропа в Москве для подписания большого стратегического пакта между двумя странами. Сталин не мог знать о том, что десятью днями ранее Гитлер доверительно сказал одному германскому дипломату: «Все, что я делаю, направлено против русских. Если Запад слишком глуп и слеп, чтобы понять это, тогда я буду вынужден заключить соглашение с русскими, разбить Запад и затем, после их разгрома, всеми силами повернуться против СССР»¹⁷⁸. Сейчас же он с нетерпением ожидал ответа от Сталина. Когда ответ был доставлен, фюрер ужинал в Бергхофе, своей резиденции в Баварских Альпах, где он провел бо́льшую часть войны. По словам одного из присутствовавших гостей, Альберта Шпеера, он «на мгновение уставился в пространство, глубоко покраснел, затем ударил рукой по столу так сильно, что зазвенели бокалы, и воскликнул дрожащим от возбуждения голосом: “Теперь они у меня в руках!”»¹⁷⁹

О предстоящей встрече представителей двух непримиримых противников было объявлено 22 августа, когда официальное советское новостное агентство ТАСС бесстрастно сообщило, что германский министр иностранных дел фон Риббентроп на днях прибудет в Москву, поскольку «обмен мнений между правительствами обеих стран Германии и СССР установил наличие желания обеих сторон разрядить напряженность в политических отношениях между ними, устранить угрозу войны и заключить пакт о ненападении». Подтекст этого сообщения был очевиден. Одним росчерком пера Гитлер избавлял себя от любых опасений, что «уничтожение» Польши нацистами приведет к войне на два фронта. Как только Сидс увидел сообщение ТАСС, он попросил о встрече с Молотовым. Между ними состоялась гневная перепалка, в ходе которой британский посол обвинил советского министра в том, что тот проявил подлинное вероломство, договорившись о пакте с Германией за спиной Великобритании. Молотов был холоден и агрессивен, возразив на это, что «вершины неискренности были достигнуты, когда военные миссии прибыли в Москву с пустыми руками»¹⁸⁰. Отношения между Лондоном и Москвой резко ухудшились. Вскоре они ухудшатся еще больше.

Огромная доля ответственности за то, что произошло потом, лежит на Чемберлене. Англо-французский военный альянс с Советским Союзом сам по себе, конечно, не смог бы гарантировать мир в Европе. Но Гитлер, возможно, удержался бы от отчаянной попытки уничтожить Польское государство, если бы ему противостояли объединенные силы, превосходившие его по огневой мощи и людским ресурсам. Германское верховное командование, хорошо помнившее ужасы Первой мировой войны, наверняка решительно воспротивилось бы такому рискованному и несвоевременному шагу, который мог бы привести к войне на два фронта, чего все крайне опасались. Даже если столкновение между западными союзниками и нацистами на поле боя так или иначе все равно состоялось бы, союз с СССР на Востоке обеспечил бы Великобритании и Франции гораздо более прочные позиции для победы на Западе. Мстительность Чемберлена по отношению к своим внутренним критикам в Вестминстере и его обидчивое нежелание прислушаться к альтернативным мнениям, даже если их высказывали его сторонники, продемонстрировали недальновидное и узколобое упрямство, свойственное посредственности. Он ни разу не попытался всерьез рассмотреть возможность стратегического партнерства с большевистским режимом, который он искренне ненавидел и который – не без оснований – считал государством-изгоем. Все это в сочетании с непомерной самонадеянностью привело его к ложному убеждению, что он в состоянии в одиночку обеспечить «мир для нашего поколения», умиротворяя Гитлера и при этом третируя Сталина. Возможно, его мотивы были благородны, но результаты, к которым они привели, были противоположны тому, чего он так усердно и старательно добивался даже в ущерб собственной репутации, и это продемонстрировало фатальную ошибочность его решений.

5. Пакт с сатаной

Когда 23 августа 1939 года в час дня Риббентроп с самодовольным видом спустился по трапу личного самолета Гитлера на бетон взлетно-посадочной полосы в Москве, его со спутниками встречали так, будто они были Героями Советского Союза. К очевидному удовлетворению германского министра иностранных дел, здание аэропорта было увешано флагами, а военный оркестр исполнил гимн, начинавшийся со слов «Германия превыше всего». После всех формальностей нацистскую делегацию без промедления сопроводили в город, где вечером того же дня Сталин удостоил Риббентропа редкой чести, приветствуя его лично вместе с Молотовым.

Даже по тогдашним стандартам дипломатии цинизм, с которым эти два человека сели у карты и начали делить между собой страны Восточной Европы, был поразительным. Предложенный пакт обязывал каждую из сторон не вести войну против другой и не вступать в союз с ее противниками. Что было гораздо важнее, он также включал в себя секретный протокол, содержание которого было предано огласке лишь в 1945 году на Нюрнбергском процессе. Согласно протоколу, Латвия, Эстония и (позднее) бо́льшая часть Литвы, а также Финляндия и Бессарабия (которая была частью Румынии) отходили в «сферу влияния» СССР, а Польша делилась на две аккуратные половины: западная доставалась Германии, а восточная – Советам.

Эта дипломатическая операция не заняла много времени. По возвращении в германское посольство Риббентроп отправил телеграмму в Бергхоф, отчитавшись перед Гитлером о проделанной работе, а затем, к 22:00, вновь был в Кремле. Там он проинформировал Сталина, что уполномочен подписать официальное соглашение. Сталин ответил тостом в честь Гитлера, сказав при этом: «Я знаю, как сильно немецкий народ любит своего фюрера, и потому хотел бы выпить за его здоровье». 24 августа в 2:00 под благосклонным взором советского лидера два министра иностранных дел поставили свои подписи под документом, который войдет в историю как пакт Молотова – Риббентропа. Щелкали фотокамеры, поднимались тосты, после чего Сталин пожелал своим гостям спокойной ночи, напоследок заверив Риббентропа: «Советское правительство относится к новому пакту очень серьезно. Оно может дать свое честное слово, что Советский Союз никогда не предаст своего партнера».

Сталин торжествовал, ведь расширение его «сферы влияния» позволило СССР вернуть многие территории, утраченные в результате Первой мировой войны, которые в XIX веке были частью Российской империи. К самому пакту он относился с таким же цинизмом, как и Гитлер. Той же ночью, отмечая это событие вместе с Молотовым и другими высокопоставленными членами Политбюро на своей даче в лесу под Кунцевом, он, как позднее передавали, сказал: «На самом деле, конечно, все это блеф, состязание, кто кого одурачит. Я знаю, на что рассчитывает Гитлер. Он думает, что перехитрил меня, но на деле это я его провел». Война, по его мнению, «еще какое-то время будет обходить нас стороной»¹⁸¹.

Первоначальная реакция населения России на известие о заключении пакта варьировалась от изумления до неверия. «Мы все были сбиты с толку и слабо верили в происходящее», – напишет советский невозвращенец Виктор Кравченко. «Злодейство Гитлера в нашей стране было столь же непререкаемой догмой, как и добродетель Сталина…»¹⁸². Но очень скоро шок уступил место чувству облегчения, ведь Сталин, как казалось тогда, действительно спас их от ужасов войны.

Немецкая публика была точно так же сбита с толку, а в некоторых случаях и встревожена поступившей новостью. Был «невероятный поворот, смятение… Небывалая угроза для всех евреев», – заметил Виктор Клемперер. «Все гадают, ждут, напряжение накалено…»¹⁸³ Даже среди самых преданных сподвижников фюрера некоторые были по-настоящему встревожены тем, с какой внезапностью идеологический враг превратился в официального союзника. Чувство неприятия было настолько сильным, что Гитлер счел необходимым успокоить руководство собственных вооруженных сил. На встрече с высшими генералами 28 августа в Берлине, имея «изможденный, осунувшийся» и «озабоченный» вид, «хриплым» от усталости голосом он объяснил (правда, несколько туманно), что его сделка со Сталиным – это «пакт с сатаной, чтобы изгнать дьявола»¹⁸⁴. Пытаясь укрепить их веру в свою неизменную правоту, Гитлер подчеркивал, что бескомпромиссное применение военной силы против Польши стало насущной политической и экономической необходимостью. «По сути, все зависит от меня, от того, как долго я проживу… никто и никогда больше не будет пользоваться таким доверием всего немецкого народа, каким пользуюсь я», – хвастался он. «Нам нечего терять, а выиграть мы можем все… наше экономическое положение таково, что мы сможем продержаться всего несколько лет, не больше… У нас нет иного выбора». Отныне только победа имела значение: «Закройте ваши сердца для жалости… Действуйте жестко… Кто сильнее, тот и прав»¹⁸⁵.

По словам Черчилля, «зловещая новость» о пакте Молотова – Риббентропа «прогремела над миром как взрыв»¹⁸⁶. Это замечание верно отражает реакцию обескураженной публики на Западе, но для британского и французского правительств новость не должна была стать сюрпризом, ведь их неоднократно предупреждали о возможном союзе нацистов и большевиков. Теперь же наконец даже Чемберлен оказался вынужден взглянуть фактам в лицо и понять, что сделка с Гитлером уже невозможна. 25 августа Галифакс и его польский коллега Эдвард Рачинский подписали договор о взаимопомощи, в котором оба правительства обязывались оказать друг другу военную помощь в случае нападения третьей европейской державы.

Невероятная стремительность, с которой Великобритания заняла эту четкую позицию, явно стала для Гитлера неприятным сюрпризом и заставила его перенести вторжение в Польшу на шесть дней с первоначальной даты 26 августа. Но в предрассветные часы 1 сентября вермахт все же начал давно планируемую операцию «Вайс». При поддержке кригсмарине¹⁸⁷ и люфтваффе около 1,5 млн отлично вооруженных немецких солдат перешли границу, нанося удар одновременно с трех направлений, которые сходились в районе Варшавы. С шестью танковыми дивизиями, насчитывавшими примерно 2400 машин¹⁸⁸, германские войска имели подавляющее огневое превосходство. Армия Польши оказалась бессильна. Ликвидация Польского государства была лишь вопросом времени.

Через два дня, 3 сентября, Чемберлен выступил по радио с официальным обращением к народу Великобритании и всему миру. Не забыв с достойным сожаления эгоизмом упомянуть о «жестоком ударе», которым лично для него стал крах его «долгих усилий сохранить мир», он объявил, что с этого момента Великобритания находится в состоянии войны с Германией. В тот же вечер британское пассажирское судно «Атения», перевозившее беженцев из нацистской Германии в Соединенные Штаты, было торпедировано немецкой подводной лодкой у берегов Ирландии. Погибло 117 человек. Так началась «битва за Атлантику», как позднее назовет ее Черчилль. На суше дела шли немного иначе. В течение следующих шести месяцев французские и британские вооруженные силы стояли напротив немцев вдоль линии Мажино¹⁸⁹, ведя так называемую «странную войну» – по сути, просто наблюдая с Запада за тем, как нацисты и Советы делят между собой Восточную Европу.

Пока немцы закреплялись в завоеванных западных районах Польши, русские вошли на остававшиеся от нее территории с востока. 17 сентября, через две с половиной недели после начала немецкого вторжения, более 800 000 красноармейцев приступили к оккупации «своей половины» Польши. К 6 октября им удалось сломить последние очаги польского сопротивления. Первая встреча двух армий произошла в городе Бресте, расположенном приблизительно в 800 километрах от Берлина и в чуть более 1000 километров от Москвы. Здесь польские войска вели бои с вермахтом шесть дней, после чего старая крепость капитулировала перед захватчиками. С приходом русских немцы отошли с передовых позиций, которые они заняли к востоку от демаркационной линии, прописанной в секретном протоколе пакта Молотова – Риббентропа. Это касалось и Брестской крепости, занимавшей стратегически важное положение над рекой Буг. Для командующего 19-м армейским корпусом генерала Хайнца Гудериана, чьи танки первыми вошли в Брест, это было крайне досадное развитие событий. Польская кампания, как он писал позднее, стала «боевым крещением для моих бронетанковых соединений», а захват крепости «стоил нам немало крови». Кроме того, поспешность, с которой им пришлось отступать, привела к тому, что «мы даже не успели эвакуировать всех наших раненых или подготовить к транспортировке в тыл поврежденные танки». Несмотря на это, танкисты двух армий демонстрировали взаимное дружелюбие: залезали на танки друг к другу и пользовались языком жестов, давая понять, что выполняют общую задачу¹⁹⁰.

В Варшаве, где напуганные беженцы, лишенные крова, толпились на руинах собственных домов или скитались по улицам, заваленным обломками, битым стеклом и фрагментами человеческих тел, представители советско-германской «комиссии по урегулированию пограничных вопросов» пребывали в веселом расположении духа, празднуя свою победу. За послеобеденной сигаретой, выкуренной на пару со своим советским коллегой Александром Александровым, Ганс Франк (в недалеком будущем один из наиболее деятельных организаторов холокоста) пошутил: «Мы с вами курим польские сигареты как символ того, что пустили Польшу по ветру»¹⁹¹. Преступления и злодеяния, обрушившиеся сразу с двух сторон на эту несчастную страну, никак не регулировались международными правилами ведения войны, закрепленными в Женевских конвенциях.

Зверства по немецкую сторону от линии Молотова – Риббентропа начались практически сразу после вторжения. Прямой целью нацистской политики было обретение жизненного пространства на территории Польши через «этническую чистку» славянского населения. По свидетельствам двух высших военных руководителей гитлеровской Германии – фельдмаршала Вильгельма Кейтеля, главнокомандующего вермахтом, старавшегося любой ценой выслужиться перед фюрером, и Франца Гальдера, чуть менее сервильного начальника Генерального штаба сухопутных войск, – Гитлер нисколько не скрывал своего намерения «уничтожить и истребить» (по словам Гальдера) польскую нацию¹⁹².

С самого начала вермахт играл гораздо бо́льшую роль в этих преступлениях, чем позднее признавали его апологеты. 3 и 4 сентября в городе Быдгоще немецкие войска поучаствовали в погроме якобы в отместку за жестокое обращение с несколькими их товарищами, которые попали в плен и вместе с захваченными нацистскими диверсантами были казнены без суда или просто растерзаны разъяренными толпами поляков. Вермахт совместно с подразделением войск СС ответил на эти преступления с непропорциональной жестокостью, расстреляв от 600 до 800 польских заложников, а потом казнив еще более тысячи гражданских лиц.

В тот же день, 3 сентября 1939 года, немецкие войска без боя заняли город Ченстохова и начали мародерствовать. На протяжении следующих трех дней солдаты с факелами поджигали лавки и жилые дома, грабя без всяких ограничений. В одной из таких показательных акций немецкие войска задержали около 10 000 жителей города и заставили их лечь лицом вниз на главной площади перед собором. Мужчин отделили от женщин, а затем расстреляли на месте тех, у кого находили огнестрельное оружие, бритвы или даже карманные ножи. Остальных построили в колонну якобы для того, чтобы загнать в здание собора. Солдаты открыли по толпе огонь из пулеметов, убив и ранив несколько сотен человек. Официально вермахт назвал это «антипартизанской операцией».

Такие инциденты не были единичными. К концу сентября более 500 городов и деревень было сожжено с помощью огнеметов, а их жители испытали все ужасы террора. Первоначально командование вермахта относилось к нарушениям военной дисциплины строго: если удавалось установить виновных, их предавали суду военного трибунала и приговаривали к суровым наказаниям. Но зачастую обвиняемых просто отпускали. Через несколько недель Гитлер и вовсе аннулирует полномочия таких трибуналов, предоставив виновным амнистию на основании того, что они и так достаточно натерпелись от рук поляков.

Если командование вермахта иногда пыталось одергивать своих подчиненных, то руководители СС в оккупированной Польше, наоборот, поощряли подобные эксцессы. Гитлер совершенно ясно дал понять, что «только ту нацию, чьи высшие слои уничтожены, можно загнать в рабство», – такова была судьба, уготованная польскому народу в Третьем рейхе¹⁹³. За несколько месяцев до вторжения двое наиболее доверенных и бессовестных пособников Гитлера начали воплощать в жизнь волю фюрера. Невзрачный, унылый, со скошенным обвисшим подбородком, в очках без оправы, склонный к облысению и носящий жалкую пародию на «гитлеровские» усики Гиммлер идеально подошел бы на роль антигероя в фильме о растратившемся банковском служащем. Однако этот человек обладал колоссальной властью. В качестве рейхсфюрера СС он возглавлял полицию, службу безопасности и разведывательный аппарат Третьего рейха. Служивший под его началом Рейнхард Гейдрих руководил Главным управлением имперской безопасности, что давало ему контроль над всеми действиями гестапо, криминальной полиции (Крипо), СС и СД (службы безопасности нацистской партии). Физически он был полной противоположностью Гиммлера. Высокий, стройный и прямой, с длинным орлиным носом, с узким и строгим лицом, Гейдрих внушал то ощущение опасности, которого недоставало Гиммлеру. Эти двое, хотя они никогда не были близки лично, стали грозным тандемом. Будучи главными архитекторами холокоста, они далеко превзошли всех преступников прошлого своей методичностью и усердием в организации массовых убийств.

Польше суждено было стать для них испытательным полигоном. С дотошной тщательностью они составили список из 61 000 представителей польской культурной и общественной элиты: ученых, судей, учителей, социальных работников, священников, бывших армейских офицеров, гражданских служащих и других людей, которых можно было отнести к польской интеллигенции. СС поручили разыскать и ликвидировать каждого из них. Под непосредственным руководством Гейдриха эту задачу должны были выполнить семь военизированных отрядов общей численностью 4500 человек. Эти айнзацгруппы (оперативные группы, как их иносказательно назвали) были рады продемонстрировать свою полезность. Они не были тупыми головорезами. Их руководители принадлежали к немецкой элите, многие из них были выпускниками ведущих университетов с докторскими степенями. Образование было важным преимуществом, которое помогало им в поиске жертв. Они действовали не в одиночку: помимо подразделений немецкой армии, СС и СД, поддержку им оказывали Volksdeutscher Selbstschutz – формирования «самообороны» из этнических немцев, которые вели подпольную деятельность в пользу Германии еще до начала войны. Эсэсовцам было нетрудно убедить их, что цели Гитлера были также и их целями: «Отныне здесь вы – господствующая раса. Еще ничего не удавалось создать мягкостью и слабостью… Не будьте мягки – будьте безжалостны и вычистите отсюда все, что не является немецким»¹⁹⁴, – учил их Людольф фон Альвенслебен, один из ближайших соратников Гиммлера. Они не нуждались в дополнительном поощрении¹⁹⁵.

Для иллюстрации масштаба операции нужно сказать, что даже объединенные усилия айнзацгрупп, самообороны и регулярной армии не позволяли казнить поляков в тех объемах и темпе, которые требовались по плану Гейдриха. К концу октября они смогли разыскать и ликвидировать лишь 20 000 человек. Но вскоре – то ли потому, что убийцы набрались опыта, то ли потому, что они стали действовать менее разборчиво, – темпы увеличились. К концу года они даже превысили установленную Гейдрихом квоту в 61 000 человек.

Среди 35-миллионного населения Польши одна группа подверглась особенно жестокому обращению. Еврейские общины существовали в стране на протяжении около тысячи лет и, несмотря на периодические волны антисемитизма, захлестывавшие их гетто, пустили здесь глубокие корни. К сентябрю 1939 года еврейская диаспора в Польше, насчитывавшая около 3,4 млн человек, была одной из самых многочисленных в мире. После раздела страны между нацистами и Советами более двух третей из них оказались под немецкой оккупацией. Но само их существование на территории, отведенной под строительство рая для арийцев, вызывало у нацистов ненависть. Если славянин мог надеяться, что станет рабом, евреев ожидала другая участь. Хотя их тоже могли эксплуатировать как рабочую силу, а некоторых привлекали и в качестве мелких ремесленников, это было лишь временной отсрочкой. Нацисты считали евреев опасными паразитами, и шансы выжить у них были соответствующими. Те, кто не умер еще раньше от голода и истощения, должны были исчезнуть – их ждало либо изгнание, либо смерть.

Польских евреев нетрудно было распознать. Большинство из них жили в общинах, сосредоточенных вокруг мест отправления культа, и придерживались традиций. Сжигая синагоги, подвергая женщин унизительным обыскам, наконец, убив около 7000 мужчин и затерроризировав всех остальных, айнзацгруппы и их пособники вынудили несколько сот тысяч семей бросить свои дома и бежать в советскую зону оккупации в слабой надежде найти убежище. Но это бегство решило лишь часть задачи, стоявшей перед оккупантами. Более 1,5 млн евреев, остававшихся в занятой нацистами Польше, проживало в ее центральной зоне – Генерал-губернаторстве. Этот регион, включая такие города, как Варшава, Львов¹⁹⁶ и Краков, планировалось заселить немецкими колонистами. Евреям тут было не место¹⁹⁷.

Гитлер ясно дал понять, что территорию Польши нужно очистить не только от евреев, но и от поляков, кроме тех, кто будет использоваться в качестве рабов. Нацистским органам власти, согласно его приказу, следовало «изолировать эти расово чуждые элементы, чтобы они в дальнейшем не испортили кровь нашего народа… нужно без лишних церемоний устранить их и передать освобожденную территорию в руки людей одной с нами нации»¹⁹⁸. Это было легче сказать, чем сделать. Девять миллионов поляков, проживавших в оккупированных областях, значительно превосходили этнических немцев количеством. Массовые депортации, аресты и убийства этих «лиц без гражданства», как их называли нацисты, должны были решить поставленную Гитлером задачу.

Нельзя сказать, что кампания убийств в Польше не встречала никаких возражений. В ноябре 1939 года небольшая группа фронтовых офицеров вермахта с запоздалым мужеством обратила внимание главнокомандующего сухопутными войсками Вальтера фон Браухича на преступления, которые совершались во имя Третьего рейха. Командующий немецкими оккупационными силами генерал-полковник Йоханнес Бласковиц докладывал, что «преступные злодеяния» совершаются людьми с «животными и патологическими инстинктами», чья «кровожадность» на глазах принимает характер «эпидемии». Остановить это, по его мнению, можно было лишь «скорейшим переводом всех причастных вместе с их подчиненными под командование и юрисдикцию армии»¹⁹⁹.

Реакция Браухича была показательной. Лицемерно указав на «досадные ошибки», допущенные СС и их подручными, он не потребовал как-то ограничить их произвол. Его беспомощность проистекала из трусости, но в ней не было ничего удивительного. К тому времени Гитлер уже выбил у вермахта почву из-под ног. Высмеивая «инфантильную чувствительность» своих генералов и их «методы Армии спасения» в Польше, он не только вывел подразделения СС и полиции из-под юрисдикции армейских оккупационных сил, но и еще больше ослабил армию, передав ее административные полномочия гражданскому органу, в котором все ключевые посты занимали нацистские фанатики²⁰⁰. Это перераспределение зон ответственности не предвещало ничего хорошего. Решение Гитлера, как отмечал один из его биографов, не только окончательно подорвало и без того пошатнувшийся статус Верховного военного командования, но и «наметило путь к компромиссу между армией и СС относительно акций геноцида, которые будут осуществляться в Советском Союзе в 1941 году»²⁰¹.

В той части Польши, которая была аннексирована Советским Союзом, власти действовали очень активно. Решение ликвидировать польскую элиту было обусловлено не расовой ненавистью или жаждой жизненного пространства (которого у СССР было более чем достаточно), а свойственной Сталину параноидальной страстью к подавлению любого ростка оппозиции своему правлению. В процессе захвата польских территорий советские войска взяли в плен 100 тысяч человек. Рядовых вскоре отпустили, но более 15 000 офицеров, включая мобилизованных резервистов, среди которых были гражданские служащие, врачи, юристы, ученые и учителя, представлявшие интеллектуальную и административную элиту Польши, задержали, а затем депортировали в Советский Союз и разместили в трех лагерях на территории СССР.

Весной 1940 года Лаврентий Берия, уже прославившийся как главный исполнитель сталинских репрессий во время Большого террора, обратил внимание на этих военнопленных, а также на задержанных поляков в других лагерях. Поскольку, по его мнению, эти люди после своего освобождения могли присоединиться к польскому сопротивлению, он в начале марта предложил расстрелять их. Сталин, поддержанный Молотовым и другими членами Политбюро, одобрил это решение. Используя методы чрезвычайного судопроизводства, уже опробованные и доказавшие свою эффективность, Берия создал несколько новых «троек» (комиссий из трех человек), которые, как и предполагалось, приговорили к смерти около 14 700 поляков – офицеров армии и полиции, чиновников правительства, прокуроров, судей, помещиков и интеллектуалов, к которым добавилось еще около тысячи «шпионов и диверсантов».

Казни производились в нескольких местах. В апреле 1940 года 4500 офицеров вывезли на окраину Катынского леса, примерно в 20 километрах к западу от Смоленска. Там их группами выстраивали в ряд, аккуратно стреляли в затылок, складывали тела в кучи, а затем хоронили в общих могилах, вырытых в глубине леса. В течение последующих нескольких недель в охраняемых местах неподалеку были зверски убиты еще 17 500 человек, которых Сталин считал потенциальной угрозой жестокому режиму советской оккупации. Всего жертвами этих расправ, вошедших в историю как Катынский расстрел, стали 22 000 человек. Только в одном из мест проведения казней, тюрьме НКВД недалеко от города Калинина, в 180 километрах к северо-западу от Москвы, было расстреляно более 7000. Это была тщательно продуманная операция. Жертв одну за другой приводили в специально сконструированную звуконепроницаемую камеру. Здесь двое сотрудников хватали человека за руки и крепко держали, пока третий стрелял в затылок. Процесс был трудоемким и не требовал спешки. Казнь всех приговоренных заняла около 28 дней со средней скоростью 250 расстрелов в сутки. Чтобы исполнители не смели колебаться, генерал-майор Василий Блохин, страдавший психопатией начальник Лубянской тюрьмы НКВД в Москве, лично прибыл из столицы для участия в операции. Надев свой фирменный палаческий фартук (чтобы кровь жертв не испачкала одежду), он с неутомимой решимостью приступил к своей миссии²⁰².

В ходе отдельных мероприятий, напоминавших расправы над кулаками почти десятилетней давности, советские оккупанты подстрекали крестьян к восстанию против землевладельцев. Не все откликнулись на эти призывы, но были и такие, которые в ярости набрасывались на своих бывших хозяев с топорами и рубили их на куски. Как минимум в одном задокументированном случае помещика привязали к столбу и заживо содрали с него кожу, после чего заставили смотреть на то, как казнили его семью²⁰³. Чтобы подавить в зародыше любое сопротивление, органы НКВД арестовывали тысячи семей, которые, по их мнению, потенциально могли угрожать советской оккупации. В марте 1940 года во время всего одной операции ночью в своих домах были арестованы 139 794 человека – мужчины и женщины, которых затем под угрозой оружия погрузили в товарные поезда. Сгрудившись в тесноте вагонов, предназначенных для перевозки скота, они отправлялись в свое долгое неспешное путешествие вглубь СССР, где их ждал ГУЛАГ. При температурах, опускавшихся намного ниже нуля, а иногда доходивших и до –40 ℃, они катились по степи, полумертвые, без еды и воды. Около 5000 замерзло насмерть еще до того, как их доставили в пункты назначения в отдаленных районах Сибири и Казахстана. На остановках трупы просто выбрасывали из вагонов и закапывали в неглубоких общих могилах прямо вдоль путей. За шесть месяцев с момента прибытия, пытаясь как-то выжить в чужой стране, еще 11 000 ссыльных умрут от голода и болезней²⁰⁴.

С сентября 1939 по июнь 1941 года большевики депортировали 315 000 поляков и арестовали еще 110 000. Из них как минимум 30 000 были расстреляны, а еще 25 000 умерли в заключении²⁰⁵.

После покорения Польши Советский Союз, действуя в пределах «прав», предоставленных ему пактом Молотова – Риббентропа, стал укреплять свои северные границы за счет балтийских государств – Эстонии, Латвии и Литвы. Действуя поэтапно, Москва сначала принудила их подписать «договоры о взаимопомощи», а затем воспользовалась включенным в них пунктом о размещении военных баз Красной армии на их территории. Но дальнейшие шаги по насаждению советской гегемонии в регионе пришлось приостановить в ноябре 1939 года, когда Финляндия дала решительный отпор аналогичным бандитским приемам.

Более года Советский Союз пытался убедить Хельсинки уступить часть территории на Балтийском побережье, прилегавшую к Ленинграду, который был расположен всего в 32 километрах от финской границы, – якобы для того, чтобы обезопасить СССР от возможного нападения со стороны нацистов. Но в Хельсинки отказались пойти навстречу этим требованиям. Москва потеряла терпение. 30 ноября более полумиллиона красноармейцев при поддержке 6000 танков и почти 4000 самолетов²⁰⁶ двинулись на штурм протянувшейся вдоль границы линии Маннергейма, названной так потому, что ее оборонительные укрепления были построены по приказу фельдмаршала барона Карла Густава Эмиля Маннергейма, главнокомандующего финской армией. Советское командование рассчитывало сломить финское сопротивление за несколько недель. Однако финская армия, насчитывавшая немногим более 300 000 солдат, не более 30 танков и 60 самолетов, сражалась с потрясающим мастерством и упорством. Столкнувшись с высокомотивированным, хорошо обученным противником, имевшим все необходимое для ведения партизанской войны в условиях глубокого снега и заморозков (однажды температура упала до –43 ℃), советские войска потерпели ряд унизительных поражений. Генералы Красной армии не обладали стратегическим мышлением и не сумели наладить оперативное взаимодействие между частями, а солдаты были плохо обучены, страдали от перебоев в снабжении и быстро теряли боевой дух.

Финны обратились за помощью к Великобритании, но Чемберлен пребывал в нерешительности. Он колебался между возможностью вступить в войну с СССР и попытками выразить недовольство дипломатическими средствами. В декабре 1939 года Кадоган поделился своими мыслями с министром иностранных дел: «Если мы, постоянно рассуждая о сопротивлении агрессии, ничего не предпримем против России, это будет, мягко говоря, весьма непоследовательно». Однако эти слова не сопровождались конкретными предложениями. Кадоган лишь заметил, что Великобритания могла бы предоставить «Финляндии такую помощь, которую мы можем ей оказать»²⁰⁷, не уточняя, что именно под этим подразумевается.

В ответ на срочную просьбу из Хельсинки англичане рассматривали возможность направить в Финляндию экспедиционный корпус – 50 000 солдат с военно-морской и авиационной поддержкой – для участия в войне против СССР на финском фронте. В Уайтхолле и Вестминстере были люди, включая, что характерно, сторонников политики умиротворения, которые с гораздо бóльшим удовольствием размышляли о войне с большевиками вместо войны с нацистами. Их голоса внутри органов власти и за их пределами были достаточно громкими, чтобы заставить военный кабинет всерьез обдумать эту возможность. Форин-офис поддерживал такой шаг, утверждая, что «полное уничтожение военной мощи русских» отвечало бы интересам Великобритании, поскольку «крах России, вероятно, ускорит разгром Германии», – хотя остается неясным, каким образом бюрократы из Уайтхолла пришли к такому причудливому выводу.

Военные советники правительства были бо́льшими реалистами, доказывая, что в военном отношении любая подобная операция была бы полным безумием, что войска будет практически невозможно высадить и поддерживать и что – вопреки мнению Форин-офиса – она бы «затруднила достижение нашей первоочередной цели в этой войне – разгрома Германии»²⁰⁸.

В конце концов были разработаны планы отправки скромного военного контингента по морю, но Чемберлен откладывал их реализацию до того момента, когда стало уже слишком поздно, – к облегчению Кадогана, который счел их «непрофессиональными и непродуманными замыслами неопытных людей»²⁰⁹. Как и в случае нацистского вторжения в Польшу, англичане вновь позорно наблюдали со стороны за тем, как Красная армия, полагаясь на численное превосходство, сломила финское сопротивление и вынудила Хельсинки признать поражение. Однако для Москвы это не осталось совсем без последствий: западные союзники все же смогли договориться исключить СССР из Лиги Наций. Правда, важность этого шага несколько притуплялась тем фактом, что Лига была практически при смерти и давно уже утратила дипломатическое или стратегическое значение.

Советским армиям потребовалось три месяца, одна неделя и шесть дней, чтобы объявить о победе в конфликте, который вошел в историю как Зимняя война, и вынудить Хельсинки в марте 1940 года подписать Московский мирный договор. Потери финнов составили 66 000 человек, из них 22 700 были убиты или пропали без вести. Но эти цифры были более чем в пять раз ниже, чем у СССР, который потерял 380 000 человек, в том числе 125 000 убитых и пропавших без вести²¹⁰, – колоссальная цена за тонкий пояс безопасности, который Москва приобрела на подступах к Ленинграду. В военном отношении война для СССР обернулась дорогостоящим провалом. С политической точки зрения это было унижение, которое лишь укрепило общее мнение в западных столицах – и, что важнее всего, в Берлине, – что у Красной армии некомпетентное руководство, отвратительная организация и плохая военная подготовка. Советская военная машина оказалась малопригодной для современной войны и, как предполагалось, должна была развалиться при продолжительном давлении.

Сталин отреагировал на свою пиррову победу над финнами с характерной злобой. После одного особенно позорного поражения в самом начале кампании он отправил главного политического комиссара Красной армии Льва Мехлиса (который во время предыдущих чисток в армии исполнял роль неофициального верховного инквизитора) на участок фронта, где дезорганизованная 44-я дивизия уже потеряла в боях 1000 человек личного состава, 1170 лошадей и 43 танка. Комиссар понимал, что от него требовалось. В обход всех формальных процедур военного трибунала он приказал расстрелять высшее командование дивизии. Приговор был приведен в исполнение публично, прямо перед строем деморализованных солдат, которых якобы для их же пользы заставили стать свидетелями расстрела²¹¹.

Чтобы проанализировать ошибки, допущенные в ходе боевых действий, Сталин пригласил наркома обороны Климента Ворошилова на свою дачу в Кунцеве. По словам Никиты Хрущева, который присутствовал на этой встрече, советский вождь впал в ярость, возложив на Ворошилова личную ответственность за все провалы финской кампании. Неспособность Ворошилова – известного своей жестокостью сталинского сатрапа, которого сам Сталин однажды возвеличил как «легендарного красного маршала»²¹², – вовремя заметить надвигавшееся фиаско действительно была достойна сожаления, но на этот раз он отважился возразить диктатору. По-видимому, забыв о том, что он сам выступал сторонником Большого террора в армии и руководил ее проведением, лично подписав по меньшей мере 180 смертных приговоров, Ворошилов крикнул Сталину в ответ: «Ты виноват в этом. Ты истребил военные кадры». Перепалка вскоре дошла до того, что Ворошилов «схватил тарелку, на которой лежал отварной поросенок, и ударил ею об стол»²¹³²¹⁴. Так открыто спорить со Сталиным было смертельно опасно, но Ворошилова пощадили. Хотя его и сняли с поста наркома обороны (на котором его сменил Семен Тимошенко), позднее он получил разрешение вернуться на линию фронта, где вновь проявил себя как посредственность.

Отношения между Лондоном и Москвой, и без того резко ухудшившиеся после заключения пакта Молотова – Риббентропа семью месяцами ранее, теперь окончательно обрушились в свободное падение. В правительстве спорили о том, предвещает ли поражение Финляндии новую агрессию, которая может втянуть Великобританию в военный конфликт с СССР. Форин-офис, желая, видимо, показать, что умиротворение агрессора не является его обычной практикой, был настроен воинственно. Разделяя мнение британского посла, что Советский Союз «окончательно поставил себя в состояние необъявленной войны» с Великобританией и что его следует рассматривать как «преступного соучастника» нацистов²¹⁵, дипломаты дошли до идеи, что с политической точки зрения появился смысл «способствовать полному уничтожению военной мощи русских»²¹⁶, – правда, не уточняя, каким образом этого можно достичь. Под давлением Парижа, требовавшего разорвать дипломатические отношения с Москвой, возникла необходимость сделать некий политический жест. Кадоган предложил, что правительство могло бы «затеять ссору» с русскими, отправив бомбардировщики РАФ²¹⁷ в налет на нефтепромыслы Баку, – хотя, как он подозревал, это только спровоцировало бы Москву перейти от пакта о ненападении к полноценному официальному союзу с Третьим рейхом²¹⁸.

Пока палата общин доводила себя до исступления беспомощной антисоветской риторикой – «пылкая, бурлящая, переливающаяся через край ярость», как описал дебаты советский посол²¹⁹, – лишь немногие решились высказать другую точку зрения. Но их голоса были достаточно влиятельны. Черчилль, который несколькими месяцами ранее вернулся в правительство в должности первого лорда адмиралтейства, снова использовал свое положение в военном кабинете, чтобы выступить против шельмования Советского Союза. И он был не единственный, кто во имя более широких стратегических интересов Великобритании был готов закрыть глаза на оккупацию Финляндии Красной армией. Более удивительным было то, что заместитель министра иностранных дел Рэб Батлер, некогда сторонник политики умиротворения, решил порвать со своими единомышленниками. Демонстрируя трезвость суждений, которой не хватало его более импульсивным коллегам в палате общин, он сухо заметил, что, хотя «некая благородная чистота» и присуща политике, «добавляющей все новых врагов к тем, которые у нас уже есть», было бы разумнее установить с Москвой диалог и тем самым не дать Берлину считать СССР своим «абсолютно послушным союзником»²²⁰.

Этот спор о стратегии прервался в апреле 1940 года, когда немцы внезапно оккупировали Данию (сдавшуюся им за один день) и вторглись в Норвегию. Это не только поглотило все внимание военного кабинета, но и послужило жестоким напоминанием о том, что прямая угроза для Великобритании исходила именно от нацистов – намного более серьезная и непосредственная, чем любые действия, которые мог бы предпринять СССР. «Странная война» окончилась. Вместо нее Великобритания оказалась перед лицом экзистенциального вызова, к которому она по-прежнему была не готова. За быстрой оккупацией двух Скандинавских стран вскоре последовал танковый блицкриг, сперва растоптавший Бельгию и Нидерланды, а затем, в обход линии Мажино, вонзившийся во Францию. 14 июня немцы заняли Париж. К этому времени Британский экспедиционный корпус, который девять последних месяцев вместе с французами стоял на границе с Бельгией, был вынужден беспорядочно отступать к Дюнкерку, откуда его еле удалось переправить через Ла-Манш в относительную безопасность Британских островов. Это была героическая, но при этом довольно унизительная эвакуация с Европейского континента, причем более 40 000 солдат так и осталось на пляжах Северной Франции, где их быстро взяли в плен. Пройдет четыре года, прежде чем британская армия (как часть сил под общим командованием США) окажется готова двинуться в противоположном направлении и сыграть свою роль в окончательном уничтожении Третьего рейха. Пока хозяином Европы был Гитлер.

Если у Запада и была причина для некоторого оптимизма, то ею была новость о том, что Чемберлена на посту премьер-министра сменил Черчилль. По иронии судьбы отставку Чемберлена спровоцировала закончившаяся катастрофой военно-морская операция по захвату у немцев Норвегии, идея которой принадлежала Черчиллю как первому лорду адмиралтейства. Чемберлен уничтожил сам себя, выступив в палате общин, агрессивно оправдывая эту неудачу. Его дни были уже сочтены, но неспособность собрать палату в критический момент – немецкие танки в это самое время уже были в Бельгии – стала его последним унижением. Подвергнув премьер-министра испепеляющей критике, член парламента от консерваторов Лео Эмери нанес ему смертельный удар, процитировав слова Оливера Кромвеля, обращенные к «долгому парламенту»: «Во имя Господа, убирайтесь!»

10 мая Чемберлен подал прошение об отставке. Черчилль казался единственным кандидатом, способным занять его место. Через три дня в своей первой речи в палате общин в качестве премьер-министра новый лидер заявил: «Мне нечего предложить, кроме крови, тяжкого труда, слез и пота»²²¹. К счастью для Великобритании, на самом деле ему было еще много что предложить. Но в тот момент у него едва ли хватало времени даже на мгновение вспомнить о Советском Союзе, не говоря о том, чтобы сформулировать связную стратегию, способную вырвать Москву из объятий Берлина и развернуть ее лицом к Великобритании. Это предстояло сделать Форин-офису, где господствовало мнение, что всякое усилие в этом направлении бессмысленно. По случайному совпадению – но, как окажется, с выгодой для Великобритании – пакт Молотова – Риббентропа уже начинал трещать по швам.

6. Ссора двух воров

12 ноября 1940 года около 11:00 сталинский министр иностранных дел прибыл в Берлин для встречи с Гитлером. В свой первый за 50 лет зарубежный вояж Молотов отправился на поезде в сопровождении свиты из более чем 60 человек. По распоряжению гитлеровского министра пропаганды Йозефа Геббельса, зловещего мастера манипуляций, его ждал сдержанный прием, заметно контрастирующий с той теплотой, с которой 15 месяцев назад в Москве встречали Риббентропа. Геббельс писал в своем дневнике: «Я прослежу, чтобы не было почетного караула CA. Это было бы уж слишком. Также не привлекать обычную публику… Москва придает большое значение этому визиту. Мы непременно найдем способы, как это использовать в своих интересах… Прохладная встреча»²²². Анхальтский вокзал был весь украшен цветами и свастиками, почти полностью закрывавшими серп и молот советского флага, который развевался где-то на заднем плане. Молотова приветствовали Риббентроп, начальник Верховного командования вермахта Кейтель и руководитель СС Генрих Гиммлер. На привокзальной площади военный оркестр сыграл «Интернационал», но на двойной скорости, чтобы какой-нибудь скрытый коммунист, случайно проходивший мимо, не успел присоединиться к исполнению²²³.

Делегация Молотова – все в «одинаковых темно-синих костюмах, серых галстуках и дешевых фетровых шляпах», которые некоторые носили «как береты, сдвинув их на затылок, подобно ковбоям, или, наоборот, надвинув на глаза, как мафиози»²²⁴, – была размещена в недавно отремонтированном великолепном замке Бельвю, построенном в стиле неоклассицизма и некогда служившем императорской резиденцией. Теперь он использовался для приема высокопоставленных гостей. Это могло несколько скрасить прохладный прием и отсутствие ликующих толп на улицах, хотя Молотов позднее говорил, что не помнит подробностей своего прибытия в германскую столицу.

Пакт Молотова – Риббентропа продолжал действовать – по крайней мере, внешне. На первый взгляд он даже стал крепче после подписания в феврале еще одного торгового соглашения, согласно которому Советский Союз должен был поставить сырье на сумму 650 млн рейхсмарок в обмен на военную технику на сопоставимую сумму, включая «Лютцов» – тяжелый крейсер, которых у кригсмарине было совсем немного. Хотя переговорам то и дело мешали дурные шутки, попытки жульничества и недобросовестность, они тем не менее создавали иллюзию благополучия в отношениях двух столь непохожих партнеров. На самом деле пакт Молотова – Риббентропа всего лишь загнал вглубь, но вовсе не устранил давнюю, глубоко укоренившуюся антипатию сторон друг к другу. Как проницательно заметил один британский чиновник, «ни тот ни другой диктатор не рискуют поворачиваться к партнеру спиной, чтобы не получить от того внезапный удар ножом»²²⁵. Их основанный на взаимном недоверии сговор был просто обязан породить целый набор нерешаемых спорных вопросов.

Официальной целью приезда Молотова в Берлин было обсуждение серии вопросов, которую его германский коллега Риббентроп в письме Сталину назвал «разграничением взаимных сфер влияния»²²⁶ в порядке подтверждения и внесения уточнений в пакт Молотова – Риббентропа. Но это был лишь предлог. На самом деле Берлин намеревался отвлечь внимание Москвы от европейских планов Гитлера, в которых Советскому Союзу предназначалась роль не охотника, а жертвы.

После побед на севере и западе Европы Гитлер отложил нападение на СССР, чтобы укрепить свой южный фланг, которому, как он опасался, после итальянских неудач на Балканах могло угрожать британское вторжение, грозившее перерезать одну из жизненно важных артерий рейха. Ему было недостаточно просто завоевать и колонизировать новые земли на Востоке, поработив населявшие их народы. Само существование жизненного пространства зависело от эксплуатации экономических и человеческих ресурсов этих территорий, а также ввоза и вывоза различных товаров. Для этого критически важным был контроль над Дунаем – главной водной артерией, ведущей в Черное море, а оттуда через Дарданеллы и Эгейское море в Средиземноморье.

Это обрекало нацистскую Германию на конфликт интересов с Советским Союзом. Были и другие обстоятельства – в первую очередь заключение в августе 1940 года негласного военного соглашения между Берлином и Хельсинки, которое позволило вермахту разместить в Финляндии войска в непосредственной близости от территорий, оккупированных СССР в результате Зимней войны. Но к осени 1940 года не Балтика, а Балканы стали самым опасным источником потенциального конфликта между двумя «ненападающими». Со времен Петра Великого русские считали свободный выход к Дунаю и контроль над теплыми черноморскими портами ключом к процветанию и безопасности страны. Любое покушение на это историческое «право» воспринималось Москвой как атака на саму суть Российского государства и вполне законный casus belli.

Черчилль понимал это. С удивительной проницательностью, которую часто упускают из вида, в своем знаменитом радиообращении всего через месяц после начала войны между Великобританией и Германией, в котором он описал Россию как «загадку, завернутую в тайну и помещенную внутрь головоломки»²²⁷, он добавил: «Возможно, существует разгадка. Эта разгадка – национальные интересы России». Далее он заявил: «Закрепление Германии на побережье Черного моря или захват ею Балканских государств с подчинением славянских народов Юго-Восточной Европы не может соответствовать целям обеспечения безопасности России. Это противоречило бы ее историческим жизненным интересам». В июне 1940 года Молотов доказал, что оценка Черчилля была абсолютно верной. На встрече с итальянским послом народный комиссар иностранных дел пояснил, что СССР «имеет законное право на полный контроль над Черным морем, которое должно быть исключительно русским»²²⁸. В виду имелась Румыния, соприкасавшаяся с устьем Дуная – важным транспортным узлом Центральной, Восточной и Юго-Восточной Европы – и имевшая выход в Черное море. По условиям секретных протоколов пакта Молотова – Риббентропа исторический регион Бессарабия, на тот момент принадлежавший Румынии, попадал в советскую «сферу влияния». Демонстрируя решимость нарастить советское присутствие в регионе, Сталин совсем недавно под угрозой применения силы заставил Бухарест передать ему две граничившие с Украиной румынские провинции – Буковину и Бессарабию.

Формально Гитлер не протестовал против этого превентивного шага Сталина. Вместо этого, действуя с коварством, которое ввело советского лидера в заблуждение, он принял непрямые, но решительные меры. В августе 1940 года он в одностороннем порядке объявил об упразднении международной комиссии, которая на протяжении более 80 лет управляла судоходством в нижнем течении Дуная²²⁹. Фактически это было заявлением о том, что отныне Дунай становится немецкой рекой, водной артерией нацистов, обеспечивающей Берлину контроль над путями в Черное море и из него. Когда Советский Союз (который не был членом названной международной комиссии) в ответ на этот шаг заявил решительный протест, Берлин изобразил встревоженность реакцией Москвы и предложил обеим сторонам совместно выработать решение, способное предотвратить конфронтацию. Ввиду противоположных целей каждой из сторон было неудивительно, что переговоры о статусе Дуная вскоре зашли в дипломатический тупик.

Его последствия было нетрудно предсказать. Донесение советской службы внешней военной разведки ГРУ со ссылкой на посла СССР в Белграде было прямым и недвусмысленным: «Для Германии Балканы – самый ценный актив, который надлежит включить в новый европейский порядок; но поскольку СССР никогда на это не согласится, война с ним становится неизбежной»²³⁰.

Напряжение в дипломатических кругах накалилось еще сильнее, когда всего через несколько дней после передачи Советскому Союзу Буковины и Бессарабии король Румынии Кароль II был свергнут в ходе военного переворота. Возглавивший его генерал Йон Антонеску был сторонником фашизма. Он немедленно сосредоточил в своих руках диктаторские полномочия, назначил самого себя премьер-министром и посадил на трон в качестве номинального главы государства юного и не очень умного сына свергнутого короля Михая. Первым шагом Антонеску было заключение союза с нацистской Германией. Гитлер был более чем рад пойти ему навстречу. 12 октября по приглашению Антонеску германские войска разместили в Румынии свой контингент, фактически сведя на нет аннексию Сталиным двух румынских провинций, которые пока оставались в руках Советов. За две недели до этого Германия, Италия и Япония подписали Тройственный пакт²³¹. Антонеску, вскоре проявивший себя неменьшим палачом, чем подручные Гитлера, жаждал оправдать оказанное ему доверие. Его заявка на присоединение к пакту была принята 23 ноября, через десять дней после прибытия Молотова в Берлин.

Неприятности Сталина усугубились после того, как 28 октября итальянский диктатор Бенито Муссолини принял необдуманное решение вторгнуться в Грецию. Это заставило царя Бориса III, возглавлявшего почти фашистскую Болгарию (которая находилась на противоположном от Румынии берегу Дуная и сохраняла формальный нейтралитет), устремиться в сторону Берлина. Желая четко обозначить свою позицию, царь предложил разместить в стране контингент немецких войск. Через несколько месяцев, в марте 1941 года, он вслед за Антонеску оказался в дружеских объятиях Тройственного пакта. Сталина перехитрили сразу по нескольким направлениям.

Ставки возросли еще выше, когда накануне визита Молотова из советского посольства в Берлине поступили сообщения, что нацистское руководство теперь рассматривает Балканы как «новый плацдарм для военных действий против СССР»²³². Глава ГРУ (советской службы военной внешней разведки) генерал Филипп Голиков, недавно вернувшийся из ознакомительной поездки в германскую столицу, также докладывал, что Германия «продолжает перебрасывать свои войска на Балканы»²³³, – правда, по его мнению (позднее подтвердившемуся), это происходило в рамках подготовки к возможному нападению на Грецию, а не непосредственно на Советский Союз.

В состоянии повышенного внимания Сталин, явно весьма обеспокоенный развитием событий, дал своему министру иностранных дел соответствующие инструкции. У Молотова не оставалось сомнений относительно главной цели своего визита в Берлин. Будучи приземленным и упрямым человеком, «каменная задница» как дипломат вряд ли поддался очарованию залитых солнцем пейзажей, которые Гитлер, несомненно, постарался перед ним нарисовать. Основной задачей Молотова было дать ясно понять, что Сталин никогда не откажется от унаследованного от императорской России права на контроль над Черным морем. При этом он отдавал себе отчет, что после прошлогодней катастрофы в Финляндии Красная армия едва ли могла надеяться на успех в войне с победоносным вермахтом. Поэтому эскалации на Балканах следовало избегать.

Гитлер не меньше Сталина старался уклониться от преждевременного конфликта, который ненароком мог привести к совершенно ненужному сейчас военному столкновению. Планы вторжения в СССР находились на стадии подготовки, «военные игры» для проверки этих планов еще не значились в расписании, а логистические проблемы в связи с передислокацией множества дивизий, занятых оккупацией Западной Европы, оставались нерешенными. К тому же успех вторжения зависел от внезапности: момент для атаки должен был определить сам Гитлер, а не события, неподвластные его контролю, что могло привести к провалу. Поэтому было важно, чтобы разговор с советским министром иностранных дел был выдержан в примирительных тонах – по крайней мере, внешне.

Перед встречей с Гитлером Молотов провел переговоры с Риббентропом в его служебных апартаментах, расположенных в бывшем президентском дворце, которые, по словам переводчика Гитлера Пауля Шмидта (присутствовавшего на встрече в качестве наблюдателя), были оформлены в чрезмерно вульгарном стиле²³⁴. В полную противоположность своему советскому коллеге, Риббентроп не мог ограничиться одним словом там, где можно было сказать десять. Так было и на этот раз. В напыщенной речи, длившейся более часа, Риббентроп изложил свое ви́дение будущего, в котором Советский Союз мог бы присоединиться к Тройственному пакту и получить свою долю добычи после неизбежного поражения Великобритании и расчленения ее мировой империи. Бо́льшую часть этого бессвязного монолога Молотов выслушал бесстрастно, вставив свои реплики лишь трижды. В отличие от заискивающей высокопарности принимающей стороны, он говорил с «определенной математической точностью и безошибочной логикой… и, как учитель на экзамене, вежливо поправлял Риббентропа, допускавшего огульные расплывчатые утверждения общего характера»²³⁵. Было ясно, что Молотов держит порох сухим для встречи с Гитлером после обеда.

Советского министра иностранных дел вместе с его командой переговорщиков и переводчиком Валентином Бережковым²³⁶ провели через лабиринт отделанных мрамором залов в приемную Гитлера. Это было тщательно срежиссированное зрелище в чисто фашистском стиле: «Два высоких перетянутых в талии ремнями белокурых эсэсовца в черной форме с черепами на фуражках щелкнули каблуками и хорошо отработанным жестом распахнули высокие, уходящие почти под потолок двери. Затем, став спиной к косяку двери и подняв правую руку, они как бы образовали живую арку, под которой мы должны были пройти в кабинет Гитлера – огромное помещение, походившее скорее на банкетный зал, чем на кабинет»²³⁷.

Молотова, хорошо знакомого с кремлевскими дворцами, не смутила эта демонстрация нацистского великолепия. Сидевший за столом Гитлер поднялся и с подчеркнутой учтивостью приветствовал посланца Сталина. Разговор начался с традиционных дипломатических любезностей: оба подчеркнули важность советско-германского сотрудничества, после чего Молотов взял инициативу в свои руки и в спокойной, но настойчивой манере начал задавать Гитлеру детальные вопросы о будущем отношений между двумя странами. В частности, он спросил: «Как обстоят дела с обеспечением интересов СССР на Балканах и в бассейне Черного моря?.. И как с этим соотносится Тройственный пакт?» Пауль Шмидт был ошеломлен: «Ни один иностранный гость при мне никогда не разговаривал с Гитлером в таком тоне». Переводчик ожидал, что фюрер вот-вот вскочит и резко прервет встречу, как уже не раз происходило в подобных ситуациях. Но вместо этого Гитлер ответил почти извиняющимся тоном: «Тройственный пакт определит положение в Европе в соответствии с интересами самих европейских стран. Именно поэтому Германия сейчас ищет площадку для сближения с Советским Союзом, где она могла бы выразить свое мнение относительно территорий, представляющих для нее интерес»²³⁸. Поскольку смысл такого ответа был столь же расплывчат, как и вступительные замечания Гитлера, Молотов потребовал уточнений. В одном из своих замечаний он прямо заявил, что СССР может рассмотреть возможность присоединиться к Тройственному пакту только в случае, если «к нам будут относиться как к равноправным партнерам, а не как к статистам»²³⁹. Гитлер не привык к таким резким вопросам и, по-видимому, не мог долго их выносить. Вскоре он, ссылаясь на угрозу британского авианалета, предложил отложить переговоры до вечера. Встреча не дала ровным счетом никаких результатов – и, разумеется, никакого авианалета не произошло.

Поздним вечером Риббентроп устроил банкет в честь Молотова. Во время ужина советский дипломат обменивался колкостями и шутками с заместителем фюрера Рудольфом Гессом и Германом Герингом, недавно повышенным в звании до рейхсмаршала. Вероятно, он не был бы столь дружелюбен, если бы знал, что несколькими часами ранее Гитлер подписал директиву № 18. Этот документ, внешне посвященный новым планам по нацификации Европы, содержал пункт, раскрывавший истинные намерения Третьего рейха:

Политические переговоры с целью выяснить позицию России на ближайшее время начаты. Независимо от того, какие результаты будут иметь эти переговоры, продолжать все приготовления в отношении Востока, приказ о которых уже был отдан ранее устно. Дальнейшие директивы по этому вопросу последуют после того, как будет представлен и одобрен общий план военной операции²⁴⁰.

Лишь узкому кругу самых высокопоставленных генералов Гитлера было известно об этой директиве. Это был тщательно охраняемый секрет. В результате никто из агентов Москвы в Берлине не смог предупредить Кремль. Сталин совершенно не догадывался о том, что именно назревает. Если бы Молотов знал о директиве № 18, он, конечно, смог бы лучше ориентироваться в густом тумане, который постоянно напускал Гитлер, чтобы скрыть свои истинные намерения во время их второй встречи на следующий день. В реальности, обменявшись поздно ночью телеграммами с Москвой, Молотов заверил Сталина, что найдет способ «додавить [Гитлера] по вопросу о Черном море, проливах и Болгарии», но постарается избежать слов, которые могли бы поставить под угрозу пакт, созданный их с Риббентропом усилиями 15 месяцев назад. Эта попытка добиться невозможного вскоре провалилась²⁴¹.

Вторая встреча началась на прохладной ноте: оба участника стали уличать друг друга в нарушении пакта. Немцы упрекали Советский Союз за размещение войск в Буковине, а русские предъявляли претензии за аналогичные действия в Финляндии. На реплику Молотова о том, что советское присутствие на Буковине «никак не скажется» на отношениях между странами в целом, Гитлер не стал возражать напрямую. Вместо этого он, как будто бы стараясь вызвать сочувствие, сказал: «Советское правительство должно понять, что Германия ведет борьбу не на жизнь, а на смерть», но, пока они сохраняют дружбу, «нет на земле той силы, которая могла бы противостоять нашим двум странам»²⁴². После того как Молотов, сменив тему, упрекнул Гитлера за размещение войск в Финляндии, указывая на то, что, согласно пакту, балтийские государства относятся к советской «сфере влияния», фюрер вновь дал уклончивый ответ. Но он был явно раздосадован, заметив, что любой конфликт между сторонами вокруг Балтики ляжет «пятном на германо-советские отношения и может иметь непрогнозируемые последствия»²⁴³. Молотов не смутился и повторил, что германское присутствие в Финляндии нарушает условия пакта.

Гитлер отреагировал на назревавшую патовую ситуацию, переключив внимание на более близкую ему тему. Великобритания, заявил он, вскоре будет разгромлена, после чего Британская империя – «обанкротившееся предприятие» – созреет для дележа. «Давайте разделим весь мир», – предложил он²⁴⁴. Советского дипломата не зря называли «каменной задницей». В своей точной и упрямой манере он вернул разговор обратно к европейским делам и непростому вопросу о Балканских государствах и Черном море. «Я настоял на своем. Я просто измотал его», – с удовлетворением вспоминал Молотов²⁴⁵.

Оба участника раздраженно спорили друг с другом, после чего Молотов задал вопрос, как отреагирует Германия, если Советский Союз предоставит военные гарантии Болгарии на тех же условиях, на которых Германия предоставила их Румынии. Гитлер вновь уклонился от прямого ответа, сказав лишь, что ему нужно обсудить этот вопрос с Муссолини. Молотов настаивал: Советскому Союзу нужна надежная защита от нападения «на Черном море через Дарданеллы», как это произошло с Россией в Крымскую войну и, ближе к нашему времени, во время Гражданской войны. Гитлер больше не мог этого выносить. Вновь призвав на помощь британские ВВС, он предупредил об угрозе авианалета на столицу. Встреча завершилась, а соглашение так и не было достигнуто. Это была их последняя встреча.

На этот раз пилоты Королевских военно-воздушных сил были рады услужить. В тот вечер гости Молотова угощались лучшей в мире икрой и в изрядных количествах дегустировали водку на «ответном» банкете в честь принимающей немецкой стороны, когда вдруг завыли сирены. Поскольку в здании советского посольства не было бомбоубежища, Геринг, Гесс и остальные в поисках укрытия поспешили к своим лимузинам. Риббентроп проводил Молотова в свой бункер в Министерстве иностранных дел, где под аккомпанемент далеких залпов зенитных орудий, разрывов падавших бомб и нескончаемого воя сирен они продолжили свой бесплодный диалог, споря о том, как делить добычу после того, как Великобритания будет вынуждена капитулировать²⁴⁶.

На следующее утро Молотов покидал Берлин с еще меньшими почестями, чем при встрече. Согласие не было достигнуто. Переговоры не принесли никаких результатов. Хотя пакт Молотова – Риббентропа еще не был разорван в клочья, он понес непоправимый урон. Гитлер в XX веке пытался разыграть новую версию «Большой игры» века XIX, стремясь увлечь Москву своими мечтами о мировом господстве ровно до того момента, когда он будет полностью готов повернуть всю мощь вермахта против СССР. В течение нескольких недель после прерванной встречи с Молотовым он, казалось, продолжал верить, что сможет поддерживать эту иллюзию еще какое-то время. Однако вскоре стало ясно, что Москва больше не хочет участвовать в этой игре: неизменной целью политики Гитлера было не просто удерживать Советский Союз на периферии Европы, но и получить контроль над всем Балканским регионом. Не могло быть таких обстоятельств – кроме поражения в войне, – при которых Кремль согласился бы с подобным наглым захватом. Пропасть между Москвой и Берлином стала непреодолимой.

Очень скоро Гитлер окончательно потерял терпение. 5 декабря он пригласил главнокомандующего сухопутными войсками Браухича и Гальдера, своего могущественного начальника Генерального штаба, на встречу, во время которой с полной откровенностью очертил свое ви́дение предстоящего года. Хотя он отказался от планов вторгнуться в Великобританию через Ла-Манш, он хвастался, что очень скоро «каждый дюйм» Гибралтара будет стерт в порошок, Средиземноморье окажется под контролем держав «оси», а угроза британской атаки на рейх с юга через Балканы будет окончательно устранена – для чего в случае необходимости вермахт захватит Югославию и оккупирует Грецию. Так будет подготовлена почва для полномасштабного вторжения в Советский Союз весной 1941 года. Годом ранее, задолго до побед на Западе, и Браухич, и Гальдер были в таком ужасе от авантюризма Гитлера в военных вопросах, что подумывали о его свержении; теперь же оба военачальника – как и подавляющее большинство других немецких генералов – благоговели перед очевидной непобедимостью фюрера. Так же вели себя и старшие офицеры вермахта, которые разделяли не только политические и военные устремления Гитлера относительно Восточной Европы, но и то, что немецкий историк Герхард Хиршфельд назвал «фанатичным презрением к иудеобольшевизму»²⁴⁷. Поэтому в тот день, 5 декабря, при всех возможных оговорках по поводу опасности войны на два фронта два высших генерала армии почтительно внимали фюреру, поручившему им разработать подробный план военной операции, которая по своему масштабу и рискам намного превосходила все предпринятое до этого.

Решение Гитлера как можно скорее выступить против Советского Союза – даже если это приведет к войне на два фронта – было вызвано опасением, что англичане, американцы и русские рано или поздно заключат военный альянс, мощи которого будет достаточно, чтобы сокрушить его европейскую империю. После падения Франции девять месяцев назад настроения в Соединенных Штатах переменились. Убедительная победа на выборах в ноябре 1940 года давала Рузвельту возможность наконец распрощаться с изоляционистами и убедить конгресс утвердить рекордный рост военных расходов в истории страны. Теперь ему также было легче поддерживать Великобританию (и любого другого противника Гитлера), не ограничиваясь лишь теплыми словами и выгодными торговыми сделками²⁴⁸.

Для Гитлера уничтожение Советского Союза из отвлеченной мечты стало насущной необходимостью. Если бы ему удалось узнать о содержании рузвельтовской «беседы у камина», состоявшейся 29 декабря, до встречи с Браухичем и Гальдером, он еще сильнее убедил бы себя в собственной правоте. Президент использовал это радиообращение, чтобы представить Соединенные Штаты в качестве «великого арсенала демократии». Высмеивая американских «умиротворителей», он предупреждал, что Гитлер собирается «поработить всю Европу» и «установить свое господство во всем остальном мире»; если Британия потерпит поражение, Американский континент окажется беззащитен перед державами «оси», и ему придется «жить под дулом пистолета – испытывать постоянную военную и экономическую угрозу». Чтобы избежать подобной участи, говорил он американцам, у Соединенных Штатов не было другого выбора, кроме как поддерживать своих союзников, поставляя им столько оружия, сколько их великий демократический арсенал может произвести²⁴⁹.

Гитлер убедил себя, что, если СССР удастся вывести из войны до 1942 года – то есть до того, как США, по его мнению, будут готовы к военному вмешательству на стороне его врагов, – Великобритания лишится своей «континентальной шпаги» (в виде альянса с Советским Союзом) и тогда США будут вынуждены хорошенько подумать, прежде чем приступить к войне в Европе, одновременно противостоя Японии. Если эти факторы и повлияли на определение сроков операции «Барбаросса», основные цели самой операции остались неизменными: обеспечение жизненного пространства для арийцев Третьего рейха и уничтожение «иудеобольшевизма». Стратегические приоритеты были подчинены безумным идеологемам, которыми он был одержим.

Это будет легкая победа, говорил он своим генералам.

Русские стоят ниже нас по своему развитию. В армии не хватает командиров… К весне мы достигнем ощутимо более высокого уровня наших командных кадров личного состава, материальной части, в то время как русская армия, несомненно, останется на том же низком уровне. Если русской армии нанести одно серьезное поражение, ее окончательный разгром неминуем… Нам необходимо использовать приемы наступления, позволяющие разрезать русскую армию и уничтожать ее в котлах… Планируемый срок начала – конец мая²⁵⁰.

18 декабря он официально утвердил свое решение, издав директиву № 21:

Германские вооруженные силы должны быть готовы разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии [sic]… Приказ о стратегическом развертывании вооруженных сил против Советской России я отдам в случае необходимости за восемь недель до намеченного срока начала операций.

Приготовления, требующие более продолжительного времени, если они еще не начались, следует начать уже сейчас и закончить к 15.05.41 г.

Решающее значение должно быть придано тому, чтобы наши намерения напасть не были распознаны.

В тексте директивы операция была названа именем императора Священной Римской империи XII века Фридриха I, германского короля-воина, также известного как Барбаросса. Овеянный героическим ореолом, Фридрих I Барбаросса прославился своей мудростью и воинской доблестью. Главной целью его долгого правления было восстановление былого величия империи времен Карла Великого – если потребуется, с применением силы²⁵¹.

Чтобы скрыть подготовку операции «Барбаросса» (в планах которой Финляндия и Румыния значились как «возможные союзники»), фюрер отдал распоряжение своим главнокомандующим привлекать к работе над операцией как можно меньше штабных офицеров. Еще одной мерой по обеспечению секретности было то, что все распоряжения составлялись так, как будто речь шла о «предупредительных мерах на случай, если Россия изменит свою нынешнюю позицию по отношению к нам»²⁵².

Слухи о готовящемся вторжении уже несколько дней ходили по столице. 5 декабря – в день встречи Гитлера с Гальдером и Браухичем – советский посол в Берлине Владимир Деканозов получил анонимное письмо с предупреждением, которое он воспринял достаточно серьезно, чтобы переслать его в Москву: «Товарищам Сталину и Молотову – сверхсрочно. Россия, будь начеку! Гитлер собирается в ближайшее время атаковать вас. Скоро будет слишком поздно»²⁵³.

Чуть более трех недель спустя, уже после подписания директивы № 21, руководителю ГРУ Голикову представили донесение из Берлина, сообщавшее, что Гитлер активно готовится к вторжению в СССР. Источником был германский дипломат Рудольф фон Шелиа (завербованный НКВД во время своей службы в Варшаве, где ему присвоили псевдоним Ариец). По словам Арийца, которого к тому времени перевели на службу в департамент информации Министерства иностранных дел в Берлине, «высокопоставленные источники» сообщили ему, что «война будет объявлена в марте 1941 года»²⁵⁴. Голиков (опасавшийся разгневать Сталина сведениями, которые заставили бы преждевременно перевести СССР на военные рельсы) потребовал подробностей. Пять дней спустя Ариец ответил, назвав в качестве источника «друга в военных кругах» и подтвердив, что предупреждение «основано не на слухах, а на специальном, особо секретном приказе Гитлера, известном лишь немногим», – вероятно, речь шла о слегка искаженной версии директивы № 21, информация о которой просочилась к нему через «друга».

В конце февраля Ариец добавил дальнейшие подробности, с необыкновенной точностью сообщив, что вторжение начнут три группы армий, которыми будут командовать соответственно три фельдмаршала: Федор фон Бок, Герд фон Рундштедт и Вильгельм фон Лееб. Начало вторжения, по его словам, было «предварительно назначено на 20 мая». Он также сообщал: «В ходе подготовительных мероприятий в штабы разных уровней были назначены офицеры и унтер-офицеры, знающие русский язык. Кроме того, были сконструированы бронепоезда, приспособленные под широкую железнодорожную колею, как в России»²⁵⁵.

Ариец был одним из десятков агентов, разбросанных по всему миру, которые предоставляли такие ранние – и постепенно становившиеся все более подробными и точными – предупреждения о планах Гитлера. Как у многих шпионов, работавших по разные стороны конфликта, мотивы Рудольфа Шелиа были сложными и не совсем бескорыстными. Он был известен своей страстью к роскошной жизни, которую не мог позволить себе вести на свое жалованье. По слухам, он был азартным игроком, а также содержал несколько любовниц. Но каковыми бы ни были финансовые мотивы, толкнувшие его на «измену», его неприязнь к нацизму не вызывает сомнений²⁵⁶. Москва была встревожена растущими сведениями о намерениях Гитлера, но вместо того, чтобы побудить Кремль к немедленной реакции, эта информация вызвала своего рода коллективную кататонию: соответствующие органы в служебном порядке фиксировали множество донесений из столиц контролируемой нацистами Европы, но не придавали им того значения, которого они заслуживали. Необработанные данные обычно передавались наверх. Многие оказывались на столе у Сталина, но их редко проверяли на достоверность и информативность. Донесения обычно редактировались, чтобы они соответствовали тому, что, как считалось, хотел услышать Сталин, или чтобы исключить выводы, которые могли бы ему не понравиться. Дежурные офицеры ГРУ слишком хорошо знали, насколько нежеланны бывают гонцы, приносящие дурные вести, и как легко вызвать ярость диктатора одним лишь предположением, что пакт Молотова – Риббентропа может оказаться под угрозой, поскольку на это указывают разведывательные данные. Живя в страхе перед его гневом, они считали более разумным смягчать беспокойство вспыльчивого диктатора полуправдами, а не привлекать его внимание к неопровержимым фактам. Молотов с обычной для него точностью так описал манеру Сталина:

Я считаю, что на разведчиков положиться нельзя. Надо их слушать, но надо их и проверять. Разведчики могут толкнуть на такую опасную позицию, что потом не разберешься… Поэтому без самой тщательной, постоянной проверки, перепроверки нельзя на разведчиков положиться. Люди такие наивные, обыватели, пускаются в воспоминания…²⁵⁷

Пренебрежительное отношение Сталина основывалось на его уверенности, что Советский Союз слишком важен для германской экономики, чтобы Гитлер пошел на риск официального разрыва. На тот момент СССР обеспечивал рейх фосфатами на 74 %, асбестом на 67 %, хромовой рудой на 65 %, марганцем на 55 %, импортируемым никелем на 40 % и нефтью на 34 % от его потребления. Непрерывно нарастая, поток жизненно важного сырья после заключения торгового соглашения 1940 года достиг уровня, при котором Германия почти на 70 % всех ввозимых товаров зависела от Советского Союза. В январе 1941 года, после нелегкого, но в конечном счете успешного раунда переговоров, Берлин и Москва подписали новое коммерческое соглашение еще на 650 млн рейхсмарок. По этому соглашению Германия попадала в еще бо́льшую зависимость от России – не только от российской нефти, но и от зерна, меди, никеля, платины, хрома и марганца. Каждый из этих ресурсов был критически важен для военной экономики рейха. Зная, что эти поставки помогали Германии обойти в остальном эффективную британскую морскую блокаду, Сталин не мог допустить мысли, что Гитлер, возможно, ищет способы заполучить это сырье без всякого торгового соглашения. В результате он продолжал тешить себя иллюзией, что имеет гораздо большее влияние на германскую политику, чем это показывали данные разведки.

Парадоксальным образом пренебрежительное отношение Сталина к этим предостережениям также было связано с терзающим его страхом того, что они могут оказаться правдой. Куда спокойнее было думать, что агенты в своих донесениях опираются на слухи и сплетни, а то и на сознательную ложь, распространяемую с целью спровоцировать войну между Германией и СССР, к которой Красная армия была совершенно не готова. Несмотря на то что в конце осени 1940 года начались приготовления к возможному конфликту, советское верховное командование до сих пор не получило ясных приказов о защите страны. В декабре нарком обороны маршал Тимошенко был настолько встревожен отсутствием руководящих указаний сверху, что пожаловался в ЦК партии. Руководитель Генерального штаба генерал Кирилл Мерецков, по-видимому, был не в курсе все новых и новых сведений, поступавших с территории Украины и Белоруссии, которые сообщали, что немцы размещают командные пункты, передислоцируют войска к советским рубежам, превращают гражданские здания в армейские казармы и устанавливают средства противовоздушной обороны в непосредственной близости от границы. Донесение, предупреждавшее о «плачевном состоянии» войск Красной армии на линии соприкосновения, было отправлено, но никаких мер по исправлению ситуации так и не последовало. В конце концов Сталин созвал своих полководцев на заседание, на котором, помимо обсуждения общей реорганизации вооруженных сил, он поручил им разработать «новые идеи ведения войны», не указав, для какой цели они требуются²⁵⁸. К концу 1940 года в военных кругах царили подавленность, неуверенность и неразбериха²⁵⁹.

Все эти недостатки ярко проявились в январе 1941 года, когда Красная армия провела два военных учения, одно из которых моделировало немецкое нападение с севера, а другое – с юга. В ходе обоих учений на картах русские потерпели поражение. Это пошатнуло уверенность верховного командования и довело Сталина до приступа яростного раздражения. Вызвав участников на пленум Политбюро, он потребовал объяснений. Мерецков с заиканием читал полусвязный доклад, пока Сталин грубо не перебил его. «Проблема в том, что у нас нет подходящего начальника штаба», – сказал он и тут же снял ошеломленного Мерецкова с поста. Как если бы этого наказания было недостаточно, через несколько ночей Сталин встретил уволенного генерала в Большом театре и в присутствии Молотова, Тимошенко и других вновь унизил его, сказав: «Вы мужественны, способны, но при этом беспринципны и бесхребетны»²⁶⁰.

К тому времени генерала Жукова, одного из немногих командиров, проявивших себя во время военных учений с лучшей стороны, вызвали в Кремль и сообщили, что с 1 февраля он заменит Мерецкова в должности начальника Генерального штаба. Его задачей было привести советские вооруженные силы к полной готовности для обороны. Жуков был выдающейся фигурой. Свои способности полководца он проявил в 1939 году во время необъявленной войны с японцами на дальневосточной границе СССР с Монголией, а во время прерванных военных учений в январе подтвердил свою репутацию, продемонстрировав ясное понимание стратегии, тактическую дерзость и безжалостность.

Задачи, стоявшие перед Жуковым весной 1941 года, были колоссальными. Нужно было разработать военную стратегию и оперативный план, чтобы отразить нападение немцев, которое могло состояться практически на любом отрезке 2900-километрового фронта от Балтийского до Черного моря, а затем перейти в наступление. Ресурсы, находившиеся в его распоряжении на бумаге, – 171 дивизия на линии фронта и еще 57 во втором эшелоне в резерве – представляли собой грозную, почти несокрушимую военную силу. Он располагал большим количеством разнообразной боевой техники. К весне 1941 года в Красной армии насчитывалось около 20 000 танков различных типов и классов – значительно больше, чем у немцев. Однако лишь менее половины от этого количества было размещено вдоль линии соприкосновения, и большинство танков были устаревшими, требующими ремонта или неподходящими для условий местности. Хотя новые модели (особенно КВ-1 и Т-34) окажутся намного более эффективными, чем немецкие танки, их было недостаточно, чтобы значительно повлиять на ход боевых действий. Экипажи новых танков были плохо подготовлены, а водители часто имели не более двух часов практики вождения до того, как их направляли на фронт. Механизированные корпуса, в каждом из которых было примерно по тысяче танков, располагались на большом расстоянии друг от друга в громоздких боевых порядках. До полной боеготовности им было далеко.

Советские Военно-воздушные силы имели почти в четыре раза больше истребителей и бомбардировщиков, чем люфтваффе, но эти самолеты были ненадежны и требовали ремонта. Из-за отсутствия радиостанций их штурманы не могли поддерживать связь с командованием на земле. Неопытность пилотов в сочетании с поставками новых самолетов, которые не прошли должных испытаний, приводила к многочисленным смертельным происшествиям – до нескольких в день.

Ситуация была настолько серьезной, что в апреле Тимошенко и Жуков обратились к Сталину, потребовав отставки тех, кто был ответственным за провалы. Через несколько недель командующего советскими Военно-воздушными силами Павла Рычагова вызвали в Кремль и потребовали объясниться перед звездной комиссией, состоявшей из старших армейских начальников и членов Политбюро. Раздраженный критикой в свой адрес и, очевидно, подогретый алкоголем, который развязал ему язык, Рычагов допустил роковую ошибку, начав возмущенно огрызаться в ответ. «Аварийность и будет высокая. Потому что вы нас заставляете летать на гробах». Бывший летчик-истребитель зашел слишком далеко. Сталин, до этого прохаживавшийся взад и вперед с трубкой во рту, остановился, развернулся и, подойдя к Рычагову, зловеще произнес: «Вам не стоило этого говорить»²⁶¹. Отличавшийся мстительностью и никогда никого не прощавший, Сталин не шутил и на этот раз²⁶².

Главной задачей Жукова было руководство боевой подготовкой, оснащением и развертыванием армии, в основном состоявшей из новобранцев, которыми руководили офицеры с минимумом опыта, слабой мотивацией и недостаточно серьезным отношением к делу. Ситуация усложнялась зловещим присутствием партийных аппаратчиков на всех уровнях. Несмотря на некоторые реформы в конце 1930-х, политические комиссары все еще держали армию железной хваткой, действуя по указаниям ЦК и заменяя командиров на передовой. Они были отлично натасканы в методах идеологической обработки, но плохо разбирались в военном искусстве. Их распоряжения были не только безграмотными, но и чрезмерно придирчивыми, что деморализовало войска и попросту запугивало личный состав. Горькие воспоминания о чистках 1937–1940 годов еще не рассеялись. За это время почти 50 000 командиров Красной армии были устранены, и, хотя многих из них впоследствии восстановили, на место 90 % командующих военными округами пришли младшие по званию офицеры. Вместо того чтобы стремиться к руководству войсками и брать на себя ответственность, молодые офицеры боялись проявлять инициативу и предпочитали прятаться в тени.

Многие погружались в тяжелую депрессию, разрываясь между доктринерскими причудами комиссаров и необходимостью проявлять инициативу, интуицию и гибкость, которые требовались на поле боя, где каждый выбор мог стать вопросом жизни и смерти. Официальная статистика самоубийств показывала страшные цифры. В одном особенно впечатляющем случае идейный молодой коммунист, который, по официальным архивным данным, «месяцами жил в землянке», оставил такую предсмертную записку:

Я не могу жить так дальше… Я люблю свою страну и никогда не предал бы ее. Я верю в лучшее будущее, когда яркое солнце озарит весь мир. Но здесь есть враги, которые сидят и следят за каждым шагом честного командира. Я решил покончить жизнь самоубийством, хотя мне всего 21 год²⁶³.

Вряд ли есть сомнения, что врагами, о которых он писал, были вездесущие комиссары.

У тех, кто решил продолжить службу, но не имел надлежащей подготовки и опыта, жизнь становилась все тяжелее. Как заметила Кэтрин Мерридейл в своем написанном живым языком исследовании «Война Ивана» (Ivan’s War), «рядовые бойцы быстро замечали некомпетентность командиров. Хотя культура чисток и доносов сильно подорвала престиж офицеров, их собственная некомпетентность была поистине фатальной»²⁶⁴. Неподчинение, вызванное отсутствием уважения, было повсеместным, а провал Зимней войны с Финляндией только усугубил ситуацию.

Все эти факторы осложняли поиск достойных кадров, которые должны были заполнить места в стремительно растущей армии, освободившиеся после чисток. К концу весны 1941 года недобор составил 36 000 человек и продолжал увеличиваться. Несмотря на все усилия Жукова, неутомимо и бескомпромиссно пытавшегося изменить ситуацию, Красная армия все еще была хромым великаном, весьма далеким от «полной боеготовности».

Это обстоятельство настолько сильно заботило Сталина, что чем больше предостережений об агрессивных намерениях Гитлера он получал, тем меньше им верил. В отношении Гитлера его параноидальные инстинкты, как выяснилось, его подводили. С горькой иронией Александр Солженицын позднее напишет, что Сталин не доверял собственной матери, Богу, членам партии, крестьянам, рабочим, интеллигентам, солдатам, родственникам, женам, любовницам и даже своим детям: «И доверился он одному только человеку – единственному за всю свою безошибочно-недоверчивую жизнь… Человек этот был – Адольф Гитлер»²⁶⁵. Этот обоюдоострый приговор звучит убедительно, но не допускает следующей возможности: советский диктатор обманывал себя иллюзорной надеждой, что, задабривая своего заклятого нацистского врага, сможет оттянуть вторжение, которое он теперь считал неизбежным, – по крайней мере, до того момента, когда Красная армия будет лучше к нему подготовлена.

Германское верховное командование в Берлине было менее уверено в успехе операции «Барбаросса», чем сам фюрер, который постоянно внушал им, что победа гарантирована. На одной из встреч он заявил: «Я убежден, что наша атака сметет их, как грозовой ливень»²⁶⁶, а на другой: «Русские рухнут под массированными ударами наших танков и авиации»²⁶⁷. У его генералов также не должно было остаться сомнений в средствах достижения поставленных фюрером задач. Как он часто повторял, целью вторжения была не только победа, но и «война на истребление», в которой не будет места традиционным военным правилам. Он очень часто и с наслаждением использовал слово «истребление», как будто для того, чтобы изгнать из сознания всякое сомнение, что для него «уничтожение» (еще одно любимое слово) иудеобольшевизма ничуть не менее важно, чем захват источников сырья или обретение жизненного пространства для Третьего рейха.

В своей речи, которую он произнес 30 марта в рейхсканцелярии перед более чем 200 старшими офицерами, включая главнокомандующих всеми тремя родами войск, Гитлер раскрыл страшный смысл этих слов. По словам одного из присутствовавших там высокопоставленных военных, генерала Вальтера Варлимонта²⁶⁸, заместителя начальника штаба оперативного руководства ОКВ (Верховного командования вермахта), Гитлер ясно дал понять, что «немецкий солдат не должен быть связан буквой военных законов или дисциплинарными инструкциями, но, напротив, “любое нападение местных жителей на вермахт” должно караться максимально жестоко, вплоть до расстрела без судебного трибунала»²⁶⁹. В обращении с врагом следует отставить щепетильность: «Командиры должны пойти на жертвы и преодолеть свои колебания»²⁷⁰.

Даже если генералы испытывали некоторые сомнения, никто не отважился поставить под вопрос волю фюрера, а тем более выразить свое несогласие. Генерал Варлимонт объяснял столь безразличную реакцию тем, что одни из присутствующих знали, что «возражения обычно приносят больше вреда, чем пользы», а другие – «не вслушивались в длинную речь Гитлера» и поэтому «не осознали в полной мере смысл того, что он предлагал»²⁷¹. Эти беспомощные оправдания вряд ли можно воспринимать всерьез. Но беспомощное молчание присутствовавших генералов было знаком согласия. 6 мая 1940 года главнокомандующий сухопутными войсками генерал Браухич разработал пакет официальных инструкций, призванных придать законный вид требованиям Гитлера. В его основе лежал приказ о том, что все политические «правонарушители», захваченные вермахтом, должны «по возможности ликвидироваться в пунктах сбора военнопленных или, в крайнем случае, в лагерях временного размещения при переводе»²⁷². Официальные «руководящие принципы поведения войск в России» (от 19 мая), которые предстояло довести до личного состава перед самым началом операции «Барбаросса», требовали «беспощадных и энергичных действий против большевистских агитаторов, партизан, диверсантов, евреев, а также полного искоренения любых форм активного и пассивного сопротивления»²⁷³. В гитлеровской «войне на истребление» не должно было остаться ни одной задачи, от которой генералы могли бы уклониться. Они принимали на себя эту обязанность без возражений, а в некоторых случаях и с энтузиазмом.

Хотя подготовка к вторжению после директивы № 21 резко ускорилась, генералов терзали сомнения относительно масштаба операции и сроков, в которые они должны были уложиться, выполняя приказ фюрера. В конце января, после встречи с Браухичем, Гальдер заметил: «“Барбаросса”: Смысл кампании не ясен. Англию этим мы нисколько не затрагиваем… Нельзя недооценивать рискованности нашего положения на Западе»²⁷⁴. Их беспокойство по поводу войны на два фронта усиливалось лавиной аналитических докладов, подробно перечислявших огромные стратегические и тактические сложности, с которыми командирам предстояло столкнуться на поле боя. Пачки документов обнажали проблемы логистического, организационного и оперативного характера, связанные с необходимостью выстраивания, мобилизации, боевой подготовки, оснащения, развертывания и снабжения армии численностью более 3 млн человек, которая будет сражаться на чужой территории, вдали от родной земли. Такая перспектива по меньшей мере подавляла, а в худшем случае грозила катастрофой.

Их оценка военного потенциала Советского Союза также производила отрезвляющий эффект. Чем больше они анализировали сведения о материальных и человеческих ресурсах СССР, тем очевиднее становилось, что противник может оказать серьезное сопротивление. При всех своих недостатках и провалах Красная армия, по мнению немецких аналитиков, была «огромной военной машиной», структурная и организационная слабость которой компенсировалась ее размером, качеством вооружений и, как сообщали наблюдатели на местах, «неприхотливостью, стойкостью и мужеством солдат». Документы для служебного пользования, составленные на основании непосредственных наблюдений за Красной армией, предостерегали от ложного впечатления, которое могло сложиться после неудачной финской кампании. Вопреки инстинктивному пренебрежительному отношению Гитлера к «неполноценному» русскому солдату, эти донесения настаивали, что он «будет драться до последнего», защищая свою родину, и что в обороне «он стоек и храбр, обычно не оставляет своих позиций, пока его не убьют»²⁷⁵.