Читать книгу: «Вост-Сибирград»
Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)
Литературно-художественное издание
Редактор: Дарья Валова
Издатель: Павел Подкосов
Главный редактор: Татьяна Соловьёва
Руководитель проекта: Ирина Серёгина
Арт-директор: Юрий Буга
Дизайн обложки: Алина Лоскутова
Корректоры: Ольга Смирнова, Наталья Федоровская
Верстка: Андрей Ларионов
© И. Подковенко, 2026
© ООО «Альпина нон-фикшн», 2026
* * *
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
Посвящаю моей семье,
кровной и духовной
«Как слово наше отзовется»
Вася Боровой был крепким мужчиной с крупным и умным лицом инженера-строителя. Его недавно очень задел пост одного известного писателя, и Вася никак не мог успокоиться. Мне, как известному в городе книголюбу, он в первую очередь и жаловался:
– Не, ты понимаешь? Ничего ты не понимаешь!
Упомянутый писатель в контексте идей евразийства рассказывал у себя на странице в соцсети, как ездил в наши и соседние азиатские дали. И что, мол, на мероприятие пришли только «местные», как он выразился, то есть представители коренного монголоидного населения. Пост этот вызвал удивление как у европеоидов, так и у монголоидов. Если отбросить расовые особенности строения тел – тот же разрез глаз, – последние отличались от первых разве что налаженными горизонтальными связями «бурят буряту помоги», да те, кто постарше, могли малозаметно свои ритуалы проводить – кто буддийские, кто шаманские. Если же вернуться к особенностям физиологии, то «монгольский глаз» спасал от дальнего света на трассах, что очень раздражало европеоидов – тех слепило. В Бурятии по ночам ездить невозможно: «местные» забывают выключать дальний свет.
А так… 9 Мая праздновали вместе, Масленицу тоже, Пасху и Сагаалган тоже. Столько веков воевали бок о бок. Один православный священник недавно выпустил фильм «Брат ты мне» про многовековую дружбу «местных» и, оказывается, «не местных».
В общем, пассаж писателя не поняли и оценили враждебно. Вася, в очередной раз раскрасневшийся щеками и излишне жестикулирующий, внушал мне:
– Я родился здесь, отец мой родился здесь, дед мой тоже родился здесь! Я с четырнадцати лет работаю, я землю местную пахал, ногами до Байкала ходил, земля эта с водою ангарской меня ро́стила! А тут, понимаешь ли, не местный! Да если бы не мы, кто – буряты или тунгусы – оперный театр себе придумал бы? А? Скажи мне!
Проповедь евразийства стала толкать уязвленные души к легкой ксенофобии. А где легкая…
– Дорогой мой… – Я примирительно отпил кофе из чашки. – Никто не обесценивает вклад русских в развитие этой территории, никто не отрицает, что земли эти к России присоединяли, не особо спрашивая живущих тут кочевников. Но справедливости ради отметим, что те же тунгусы русских приняли практически с радостью. Они и так дань платили, только бурятам, а с приходом европейцев получили ружья, мельницы, инструменты и новые подходы к земледелию. За Уралом до нас в принципе перенаселение было…
Исторические детали моего приятеля интересовали слабо. Он, скорее, хотел получить подтверждение мыслям, в которых без конца варился.
– Я же фото посмотрел! Он пишет, что «в зале одни местные, раскосые лица» сидели! А там славяне только, понимаешь? В Якутске еще пару азиатов нашел, а у нас-то и на фотках не было! Зачем врать, спрашивается?!
– Слушай, он пишет по десять постов в день, может, болел или с похмелья мучился, написал, что в голову первое пришло.
– Разве писатель так может?! Он же каждое слово!.. Бусинка к бусинке! Эх…
– Ну слушай, ты не сравнивай палец с ручкой. Писатель свой текст сам на десять раз отредактирует, потом редактору профессиональному отдаст… У нас вот Сенчин был недавно, рассказывал: если редактор от издательства присылает почти нетронутый текст, он просит заменить редактора.
– Он же писатель!
– Он человек. И блог – это блог, считай, прямая речь, там легко оговориться.
– Ничего ты не понимаешь…
Через месяц Вася отдал мне все свои книги неосторожного в высказываниях писателя. Еще через четыре принес научный журнал со своей статьей – местный университет, что не принято, опубликовал исследование любителя. Мой товарищ проанализировал литературные образы взаимоотношений коренного и пришлого населения региона у местных классиков. Работа была не без огрехов, но достойная. Я сам многое узнал из нее.
Я был рад, что Вася не ушел в сети радикально-правых взглядов. Может быть, та самая местная литература, которая сложилась к расцвету Советского Союза и весь прошлый век несла идеи братства народов, не дала радикализироваться. Через год Василий Федорович Боровой организовывал совместные мероприятия с этническими клубами, просвещал в вопросах истории население, знакомил народы с их же традициями. Последнее, признаться, больше русским требовалось: коренные, кто постарше, традиции своих народов сохраняли, а вот что за Благовещение такое или что символизирует верба в Вербное воскресенье, многие из крещеных не знали.
События повлияли не только на гражданственность Василия, но и на духовный мир. Сын заводчан, родившийся на излете Союза, религией предков не интересовался, разве что куличами. А тут невольно приобщился, изучил, все взвесил – да и принял крещение аккурат 19 января, прямо в проруби.
А я через какое-то время, жарким и душным летом, оказался в Москве, на презентации книги обидевшего моего товарища писателя. Исторический роман, много фактов, блестящая речь, потом вопросы из зала. Понимая, что автограф-сессия будет долгой, я решился задать вопрос. После краткой благодарности за творчество спросил:
– Я вот из далекой Сибири, вы в одном своем посте представителей наших коренных народов назвали «местные», мол, русские там не местные. Этим очень сильно обидели одного моего друга. Почему же веками живущие на тех землях русские – не местные?
– Я правда так написал? – Интеллигентного вида круглые очки слегка сползли к кончику носа.
– Да. Что на презентации вашей книги только местные были. Там про орду еще что-то…
– Да-да, припоминаю… – Писатель, один из моих любимых из числа нынче здравствующих, задумался. – Правда, оговорился, наверное. Прошу передать извинения вашему другу. Вы оставайтесь на автографы, я ему книжку подпишу.
Возвращался я в «старушонку седую», как назвал Сибирь один наш прославившийся поэт, с двумя подписанными книгами – себе и Васе. Уже в самолете не удержался, решил подглядеть, что же писатель передал обиженному читателю. Открыв первую страницу с большой и красивой надписью названия книги, под которой тек волнами почерк автора, я весело хохотнул, едва пробежавшись глазами. Там было написано:
«Дорогому местному читателю. Прошу простить похмельную оговорку».
Знал бы автор, какого человека вырастила его «похмельная оговорка». А ведь могло и наоборот сложиться, ох могло…
Венец природы
– Понимаешь, ни работы нормальной, ни перспектив. Чувствую себя как в ссылке. Или на каторге. В моей сфере, в том, чем занимаюсь, что умею – и умею, поверь, лучше остальных, – я уперся практически в потолок. Кирьяныч шутит, что у нас климат такой, но… Работал бы в крупной фирме – один хрен в директора офиса или отдела идти, чтобы больше зарабатывать, а это уголовная ответственность и прочий головняк за дополнительные двадцать тысяч. Оно мне надо?
Коля пыхтел в усы, откровенно жалуясь на жизнь. Он остановил тираду, чтобы выпить пуэра. Федя поспешил вклиниться:
– Напомни, у тебя когда день рождения?
– В ноябре. Двадцать третьего.
– Ну-ка…
Смартфон легким движением оказался в руках Феди. Он застрочил по клавиатуре, извлекая такой звук, будто по воде в чашке бил пальцами.
– А, так у тебя весь этот год Сатурн в такой фазе, что…
– Что?! – Николай выпучил и без того громадные глаза.
– Сатурн в фазе…
– Федя, блин! – прошипел Коля. – Какой Сатурн?!
– Планета! Я начал с астрологом работать. Знаешь как помогает! А еще йога, чакры… Поиск гармонии! Вообще другим человеком себя ощущаю.
– Ага, был кандидат математических наук, а стал дурак.
– Эй!
– Ну какие Сатурны с чакрами?! Зачем?
– Для жизни! Для счастья! Я себя как Нео из «Матрицы» теперь чувствую, весь мир, все люди понятны! Представь, что мир – программный код, и…
– Стоп. Стоп-стоп-стоп. Мне этого всего не надо, я взрослый, успешный, уважающий себя мужик. Да, есть неудачи в жизни, да, они могут совпасть с какой-то там фазой Сатурна. Плевать! Я человек, моя жизнь зависит от моих решений! – Николай сделал несколько движений вытянутыми ладонями, будто раскладывал сказанное по полочкам, стараясь не закипать. – Я имею право играть теми картами, которые выпали, и так, как я хочу. И никакие звезды или астрологи мне не нужны! Я свободен!
– Да свободен, свободен. – Каждый из них смотрел на сидящего перед собой одинаково: как на дурака. – Это же просто для понимания. Для личной эффективности. Чтоб не сидеть и не страдать, выговариваясь другу.
– А друзья разве не для того нужны, чтобы выслушать, когда больно, и отпраздновать вместе, когда победа?
– Так я и хочу помочь! – Федя подался вперед.
– Мозги ты пудришь! Во сколько твой астролог тебе обходится?
– Ну, в прошлом месяце семнадцать тысяч…
– Ты препод в универе, какие семнадцать тысяч?! Заняться нечем?
– Так я тут потратил, а потом ведь сторицей придет! Не бойся жертвовать!
– Ты не жертвуешь! – Коля все же начал злиться и непроизвольно сжал кулаки. – Ты покупаешь услугу.
– Дела в гору пошли!
– Да? У тебя новая квартира, машина или, может, вы с женой над следующим ребенком задумались?
– Да нет, я не о том…
– Или, может, зарплата выросла на тридцать четыре тысячи, что ты половину можешь спокойно отдать звездочету?
– Нет, я…
– Или ты в буддизм подался и тебе монахи профессионально раскладку делают?
– Коля!
– То есть ты даже в своем астрологе не можешь быть уверен, что это не профан какой? Он, может, учился у монахов?
– Все, отвали…
– Федя, я человек. И ты человек. Где твоя гордость? Астрологи и прочие гадания – это попытка снять с себя ответственность. Подсмотреть в замочную скважину, увидеть фигу, принять ее за флирт и довольным сидеть на заднице ровно. Или, наоборот, пойти какую-нибудь хрень сотворить. Блин, это же просто самоуспокоение! Вторая ступень пирамиды Маслоу, поиск безопасности! Мне сказали, что делать, чего опасаться, со мной теперь ничего плохого не случится! Опиум, успокоительное для народа! Да, времена непростые, да, кризис на кризисе, то эпидемия, то война по всему земному шару. Но в том и красота, что в этом хаосе ты сам отвечаешь за себя, за свои решения и поступки, принимаешь на себя ответственность! В этом гордость человеческая! Мы венец природы, Федя!
Федя смотрел обиженно.
– Зарплата у тебя хотя бы увеличилась?
– Коля, дорогой, иди в очко. Задолбал. Венец природы, блин.
– Тебе это что, реально настолько важно? – Тон стал мягче. Задевать друга он не планировал.
– Мне важно, чтобы меня друг ценил и принимал, а ты…
– Сократ мне друг, но истина дороже. Кинут тебя твои звезды, если головой думать не будешь. В покер больше шансов выиграть.
– Мне нельзя в покер, я математик. Ладно, ехать пора. Предлагаю в следующую субботу с мужиками собраться.
– Давай…
На душе скребло, будто кто-то выводил по ней узоры неаккуратно вскрытой жестяной банкой. Коля знал, какой сейчас бум на всякую магию и эзотерику, достаточно в любой книжный зайти. Но чтобы друзья, умные, талантливые, залезли в это болотце для неуверенных в себе?! Этого Коля понять никак не мог.
Федя ушел, Коля, как всегда, заплатил за них обоих. Теперь понятно, почему друг всегда без денег: всё на свою ересь спускает.
Пуэр стал горчить, атмосфера китайской чайной потеряла очарование, настроение проваливалось в адские бездны. Позвал друга посидеть вместе, душу излить – а он…
На дворе стоял теплый февраль, обещающий раннюю осень. Без шапки ходить пока холодно, но куртку можно и не застегивать, если под ней свитер или кофта. Коля любил свитера из толстой пряжи, чтобы уют и тепло, а еще с высоким воротником – за те же свойства. Чувствовал себя в таких свитерах сильно моложе.
Ему было почти сорок, он имел небольшое дело по починке компьютеров и продаже комплектующих, которому с каждым годом все больше угрожали всякие мошенники. Сначала обещают цену ниже, чем в приличной конторе, а потом выставляют счет в три раза больше, нагородив всякие неизвестные инженерной мысли услуги вроде чистки процессора. Народ не богатеет – вот и профессионалам платить не хочет, боясь адекватных цен. И нарывается на мошенников. За последние полгода трижды приходили за консультацией, могут ли такие услуги столько стоить…
Что ж, на часах полдень, он как раз собирался навестить матушку. Она жила в отдаленной части города, за рекой Ушаковкой, в предместье Рабочее. Он там и вырос. Среди регулярно штурмуемых цыганских дворцов-нарколабораторий, разборок на ножах, постоянных аварий любителей навалить боком в проходящей через лес трассе, притонов, повального алкоголизма бывших офицеров госбезопасности из числа соседей и простого человеческого ожесточения. Он и стал жёсток. Ибо жил правильно, честно, с четкими ориентирами и спокойной совестью. Людей бил редко, обманывал никогда, как мог любил и чаще жалел. Но вида, конечно, не показывал. Да и заподозрить его в жалостливости вряд ли можно – слишком уж густые брови достались от папеньки, постоянно всем кажется, что Коля хмурится. Для баланса он отрастил усы. Как у пилотов из американских фильмов его юности.
Радость проехаться по городу в автобусе выпадает редко: обычно он на своей машине и в пробках – сначала утренних, потом вечерних. Бизнес бизнесом, а в центральном (из двух) офисе он сам сидит, часто и с инструментом возится. Все рубль в карман. Да и парней-работников всегда есть чему обучить. Они знают: Николай Антонович строг, но справедлив и по-хозяйски заботлив. Один уволился, решил свой офис по починке компьютерной техники открыть, так звонит иногда, советуется. Николай помогает.
А тут выходной день, пустые улицы, в крови хороший китайский пуэр – благо граница с восточной империей рядом. Он добежал до остановки, нырнул в салон маршрутки, сунул водителю полтинник. Получив сдачу, царственно расположился на одиночном сиденье. Смотрел, как за окном в ярком солнечном свете преображается город. Цвета на стенах становятся насыщенней, люди активнее; парочки идут, держась за руки. Красота.
Он вышел на конечной. Невысокие домишки, рядом кладбище, за спиной – вереница гаражей автослесарей. Все им исхожено здесь вдоль, поперек и даже меж. Место, любые вибрации которого чувствуешь кожей. Хотя за последнее десятилетие оно значительно изменилось.
Николай любил изменения, когда они идут на пользу, вроде новой детской больницы, построенной у самой Ушаковки. Но все равно отчего-то тосковал. Пусть детство не было беззаботным, пусть сейчас он рад быть тем, кто он есть, но… Уже ни на стройке пива с пацанами не выпить, ни к Настюхе по балконам с цветами не забраться, ни подраться, в конце концов, – поводов-то нет. Середина жизни. Старые радости уже недоступны, для новых еще не вышел на пенсию.
Всего каких-то десять минут пути – а по ощущениям оказался в деревеньке у края тундры. Суета и шум города исчезли. Вокруг деревянные дома, часто покосившиеся, иногда наполовину снесенные, чуть чаще – заготовки домов, еще не обжитые, но уже отстроенные вплоть до крыши-макушки.
Но главное здесь, конечно, тишина – словно в лесу находишься. Пожалуй, даже в деревне должны быть хоть какие-то звуки человеческой деятельности, а тут пустота. Вакуум, как в космосе.
Он решил дать крюк, пройтись до самой окаемки обжитой территории, за которой кончался город. Может, пройдя поле, и до леса дойдет. Первый за три недели выходной надо провести с пользой не только для тела, но и для духа.
Раздался звонок телефона. Неизвестный номер, скорее всего спам, но могут быть и клиенты-партнеры. Николай ответил, рассматривая носки своих ботинок. Две секунды молчания, за которыми раздался механически-приятный девичий голос, искусственный, как улыбка девицы с тайского курорта. Спамеры. Напасть века.
Он нажал красную кнопку, поднял взгляд и замер.
«Собака», – подумал сначала.
Потом понял, что какая-то не такая. И дело не в оскале с отогнутой, словно ошметок кожи, губой. Больно крупная. На волка похожа. Но для волка мала, хотя формой морды очень напоминает. Окрас тоже не волчий, в основном коричневый, с серыми пятнами. Что за тварь такая?
Он замер, стараясь контролировать дыхание. Руку с телефоном осторожно опускал, боковым зрением пытался понять, что вокруг. Заснеженная дорога, заборы, все та же тишина. Проклятье, хоть бы кто до кухни спустился микроволновку включить – и то бы услышал, кажется. Но нет. Словно чума всю деревню выкосила.
Тьфу, какая деревня? Город. Только почему-то огромная собака на него скалится и дыбится посреди улицы.
Тварь зарычала и бросилась. Слева забор из профнастила был ниже, чем справа. К нему Коля и рванул.
Убрать телефон в карман он не успел. Попытался зацепиться за край листа сгибом кисти – неудобно; подпрыгнул, закинул предплечье, постарался перевернуться. В пятку что-то сильно ударило и чуть не утянуло его в сторону. Коля начал падать, ударился руками об металл, уронил телефон. На мгновение запаниковал, но справился, наклонился вперед, перебирая руками и опуская как можно ниже голову, чтобы тело утащило за собой ноги.
Он плюхнулся в сугроб. Отчего-то было ясно, что тварь его разорвет. Начал искать в снегу телефон, но тут что-то большое оглушительно рухнуло на забор со стороны улицы, рыкнуло, сверху показались жилистые лапы с когтями. Забор был невысоким, да. И в следующий прыжок тварь его, скорее всего, перепрыгнет.
Проклиная свою осторожность, Коля побежал к дому, невысокому старому зданию, напоминавшему скорее дачу. Застучал по стеклу, начал звать на помощь. Внутри царила та же тишина, что и на улице перед его встречей с собакой. Или это волк?
Когти заскоблили по металлу, и через мгновение хрустнул снег. Тварь, не разбираясь, сразу же метнулась следом за Колей. Он вновь побежал, через участок к ближайшему забору, по ходу пытаясь понять, каким маршрутом придется меньше уминать снег. Споткнулся. Распластался, по-глупому хватанул ртом пушистый снег, подпрыгнул. Твари снег был не так страшен, но она тоже двигалась медленнее, чем могла бы.
Проклятье, проклятье, проклятье!
На участке стоял то ли сарай, то ли баня для гномов. Коля побежал к ней, стараясь больше не падать. За пристроем ничего не оказалось. Забор тут был выше, он прыжком едва зацепился за него, ботинки скользили по металлу. Пришлось вывернуться и упереться ногами в деревянную стенку. Мысленно матеря каждый лишний грамм жира на животе, Николай зашагал по дереву, напрягая мышцы рук, пресса и ног, пока наконец не смог перекинуться через препятствие.
Закинув ноги, он продолжал держаться за забор одной рукой, проворачивая кисть, и таким образом приземлился на ноги. Повезло, потому что под снегом оказалась куча кирпичей. Он пнул один на нервяке, побежал, но тут же вернулся. Кирпич хоть какое-то оружие. Коля взвесил его в руке. Фигня, конечно, по сравнению с теми, какие они в детстве метали со стройки. Но хоть что-то.
Он вновь попытал счастье и побежал к дому. Тварь за спиной выла, бросалась на забор, но перебраться не могла. Если это не сулило спасения, то хотя бы давало фору.
В этом доме тоже никого. Хоть окна бей, надеясь, что они под каким-нибудь ЧОПом. Но это обычно демонстрируют, чтобы воров отвадить. А тут никаких следов сигнализации.
Зверя не было слышно. Николай замер, вдохнул. Вновь тишина. Может, и не было никакой собаки?
Раздался не то лай, не то рычание, не то рев со стороны дороги. Тварь одним прыжком оказалась на участке. Николай сгруппировался, думая, бить или бежать. Решил бить, но отойти за дом. В чистом поле против такой громадины шансов мало.
Он стоял у самого края стены, чтобы сразу броситься. Кирпич придавал уверенности, хоть ноги и дрожали от адреналина. Даже какой-то охотничий азарт разлился по крови, уголок губы потянуло вверх. Повоюем, падла.
Тварь двигалась почти беззвучно. Коля мог бы и пропустить нападение, если бы не показавшаяся из-за угла длинная морда. Он с криком бросился на зверя, успел заметить оскал белых клыков, злой, почти осмысленный взгляд бездонных черных глаз и комки льда возле пасти – наморозило от дыхания.
Первый удар – промахнулся: тварина шарахнулась от него, широко выставив передние лапы. Он прыгнул и огрел ее по голове. То ли пес, то ли волк заскулил, затряс мордой. Коля ударил еще раз, снова попал, кажется, рассек шкуру. Но тут зверь бросился на него.
Он едва удержался на ногах. Массивная челюсть защелкала перед ним, стараясь достать горло. Надо думать, сработали инстинкты: ошалевшая тварь бросилась в атаку, спасаясь от боли. Действовала почти вслепую, что Коле жизнь и спасло. Или, по крайней мере, отсрочило страшную гибель.
Мысль о том, что его сейчас реально могут растерзать, окончательно обрела вес только с защелкнувшейся на предплечье челюстью. Его поразила боль. Просунутая между шеей и пастью твари рука защитила горло.
Его укусили за левую руку, правая продолжала держать кирпич. Он саданул собаке промеж глаз. Или волку. Или чем там была эта инфернальная дрянь.
Дрянь отбежала на несколько метров, скуля. Пригнулась, стала выхаживать кругами, пригибая морду к земле. Кажется, все-таки волк. Коля посмотрел на руку: рукав изодран, на снег весело капает кровь.
Быстро оглянувшись, Коля отошел к окну. Не пластиковое, старое, мутное. Перекрещенное деревянными рейками. Он сначала подумал сам залезть в дом через это окно, потом понял, что тут его тварь и загрызет, прыгнув на спину. Решил поступить иначе.
Сначала разбил стекло кирпичом, потом стал ругаться на зверя, провоцируя. Тварь напрыгнет на него, а он, присев, подбросит ее и, перехватив, обрушит горлом на торчащее стекло.
Коля демонстративно кинулся на волкособаку, та кинулась к нему, он отбежал снова спиной к окну, начал исполнять план… Когда пальцы ударили под лапы зверя, утопая в жесткой шерсти, нервов хватило только спружинить ногами и перебросить тело через себя. Снова хруст стекла, тут же удар об деревянный пол. Раздался остервенелый лай, а он побежал вперед, забыв подобрать кирпич.
Боль в руке разрасталась. Стало ясно, что на еще один такой трюк ее не хватит. Перевязать бы.
Он побежал вглубь участка, к дому соседей, за которым оканчивался город. Их разделяла метровая сетка-рабица, которую не составило труда перепрыгнуть. Тварь запропастилась, может, от боли в голове изнывает, может, в доме кого нашла. Хотя криков не слышно. Все та же тишина: можно уловить, как кровь плавит под собою снег.
Дом высокий, с чердаком-мансардой – считай, трехэтажный. Почерневший от возраста, но еще крепкий, стоит ровно. Коля снял куртку, замотал ею покусанное предплечье. Постучался. Ожидаемо ничего не услышал в ответ. На всех участках, где он сегодня побывал, даже тропки не вытоптаны, во дворе ни лопаты, ни топора. Словно на зиму все хозяева, повинуясь инстинкту перелетных птиц, уехали в теплые страны.
Николай обошел дом и, намотав куртку на руку, разбил локтем стекло. Несколько раз ударил кулаком по торчащим из оконной рамы зубьям-бритвам. Понял, что так будет чистить долго, снял ботинок. Толстая подошва, крепкая ткань, походный вариант. Он быстро обкорнал раму, схватился за небольшую деревянную перекладину-рейку, запрыгнул на стену, держась за нее. Перекладина хрустнула, он спрыгнул вниз, всунул ногу в ботинок – завяжет потом. Начал сбивать отломанной рейкой стекло с верхней части окна. Сзади раздался едва уловимый шорох, словно ветер гулял среди трав.
Это был зверь. Коля сделал два шага назад, подбежал, прыгнул, зацепился здоровой рукой за подоконник с той стороны окна и перевалился. Свитер непоправимо затрещал: какая-то из его вязок зацепилась то ли за краешек стекла, то ли за обломанную рейку.
Коля вскочил. Зверь, полный ненависти, со стекающей с оттопыренной губы слюной и кровью на разбитой голове, бросился следом в окно. Коля выставил вперед перекладину, которую все еще сжимал в руках, попал в раскрытую пасть, навалился. Дерево надломилось, но зверь отпрянул. Коля победоносно закричал.
Рядом стоял неширокий шкафчик – часть комплекта с сервантом. Коля аккуратно стал его двигать, ловя глазами движения возле окна. Если тварь заберется в дом, будет худо.
Не забралась. Он успел прикрыть окно шкафом – тот не закрывал проем полностью, но, если стоять и подпирать плечом, баррикада сработает.
– Точно, есть же волкособы… – Стоило чуть успокоиться, и в сознание пришел термин откуда-то из закромов памяти. Помесь собаки и волка, хрен знает для чего выводимая. Крупнее и злее собаки, но спокойнее волка. По идее спокойнее.
Едва он ослабил нажим на дверь шкафа, тварь будто почувствовала это и кинулась. Он сдержал натиск, потом второй, третьим ударом его прилично толкнуло, но он снова удержал баррикаду. Еще несколько попыток, уже не таких интенсивных. Потом за окном все затихло.
Коля подпер шкаф столом и стульями. Пошел осматриваться – в первую очередь в поисках бинта и связи.
Телефона не было, зато в ванной комнате нашлась аптечка. Он убрал куртку, задрал промокший в крови рукав. Рваные раны на руке вызвали легкую тошноту. А может, это адреналин уходил.
Он залил всё перекисью. Глубокую рану, видимо нанесенную клыком волкособа, оттянул мизинцем. Она сразу закровила, и кровь вспенилась из-за перекиси. Коля заранее приготовил бинты и начал мотать. Если выживет, уколов от бешенства не избежать, а они, говорят, болючие. Интересно, настолько же, как раны сейчас? Он пошевелил пальцами – сжимаются, но предплечье, помимо того, что горит огнем, начинает нудить тупой болью. Словно штырь застрял.
В аптечке нашелся обезбол. Он закинулся, запить было нечем.
Из гостиной, через которую он проник в дом, раздались шум и лай. Тварь снова попыталась пробраться внутрь. Коля кинулся к баррикаде. Сдержал натиск.
По идее, можно тут переночевать. Но если кровь не унять, он здесь умрет. Через сколько месяцев вернутся хозяева? В марте? В мае? Вдруг они вообще из другого города, а сюда прилетают летом, в туристический сезон…
Продолжив исследование дома, он отправился в прихожую. Где-то должна быть кладовая с инструментами, а среди инструментов – топор; быть ей надлежит поближе к выходу. А значит, либо прихожая, либо тамбур.
В узком тамбуре была боковая дверь, ручка поддалась, и он оказался в кладовой. Топор стоял сбоку, у двери.
В гостиной Коля стащил плед-покрывало с дивана. Вновь закатал рукав, проверил рану. Бинты пропитались кровью, но она вроде подсохла. Ничё, до свадьбы заживет.
Опять удар по баррикаде с улицы. Злая тварь. Но какая-то не особо резвая. Может, самка? Болеет? Сейчас бы еще разгадывать анатомические особенности твари, пытающейся его загрызть.
Коля решил: пусть бьется. Накинул висевшую в тамбуре куртку-робу, зажал в левой подмышке плед, правой рукой схватил топор и дернул входную дверь. Закрыто. Зажмурился, коря себя за глупость. Положил топор, провернул замок, услышал страшный шум в гостиной, схватил топор, выбежал.
Никаких мыслей. Только движение, дыхание, надежда добежать до улицы и встретить людей.
Он побежал. Боль в руке от натуги усилилась, в груди поднималась буря, из горла вырвался раскатистый рокот.
– Врешь, не возьмешь! Сука-а-а!
Тварь преследовала его: то ли баррикаду не пробила, то ли кровь чуяла. И была, конечно же, быстрее.
Николай развернулся к ней, отпустил топор так, чтобы тот упал металлом вниз, а ручка стояла вдоль ноги. Распутал плед, приготовился ловить чудовище.
У того замерзла кровь на морде – казалось, россыпь рубинов в темно-бурой шерсти запуталась. Красиво.
Зверь подпрыгнул на месте, Коля наклонился, чтобы накинуть плед, словно сеть, но животное метнулось в сторону и бросилось, метя в горло. Он не успел ничего предпринять – только развернулся, выставив руки вперед. Его повалило наземь. Началась борьба.
Коля ловил пледом морду твари, та неистово билась, рычала и лаяла, горячая слюна попадала на лицо, пасть щелкала, лапы без разбора скребли. Инфернальное нечто, явившееся в образе волкособа, пыталось окончательно подмять под себя человека. Плед никак не помогал, отполированные кровью многочисленных жертв клыки точно знали, в какой стороне их цель. Волкособ качал мордой, как маятником, норовя укусить. Коля полусидел, поймав правой рукой лапу, а левой пытался отбиваться от прыткой головы. До топора не дотянуться. Казалось, когти на задних лапах сейчас порвут штаны и оставят ужасные продольные раны на ляжках. Стало страшно за мошонку.
Николай попытался завалить тварь на бок, оказаться сверху. В этот момент увидел, что у той под густой шерстью на шее скрывается ошейник из темной кожи. На вид крепкий.
Отвлекся.
Зверь почти дотянулся до горла, остервенело лая. Коля перехватил нижнюю челюсть животного левой рукой, на которую был наброшен плед. Силу укуса тот не смягчил.
Почувствовав кровь на языке, зверь забился еще ожесточеннее, наконец-то закусил рукав Николая, дернул в сторону и перевернул человека, схватил еще раз, уже за руку, стал пятиться, дергая мордой. Коля орал от боли, страха и ярости – и последней было больше всего. Взбешенное животное подтащило его к топору. Отполированная за много лет рукоять нежно легла в руку. Коля ударил наотмашь.
Задняя лапа зверя хрустнула в колене. Еще удар – челюсть на руке разомкнулась. Коля попятился, тяжело, по-совиному, выдыхая. Посмотрел на месиво, которое еще утром было его левой ладонью. Два пальца он точно потерял. Вместо них свисали куски мяса, безобразно отслоился шмат кожи, кровь лилась как из-под крана. От шока даже маты в голову не лезли. Он стоял с полуоткрытым ртом и пытался выдохнуть боль.
Тварь, пригнувшись, скользнула поближе к Коле, что-то уцепила в снегу и отошла. Начала грызть, запрокинула голову, с хрипом проглотила. Кажется, это был его безымянный палец. Ну, теперь точно никакого развода.
Человек продолжил пятиться, чувствуя, как боль оглушает. Словно тысяча лесок с крючками на конце зацепились за его ладонь и начали тянуть вниз. Безобразная, беспорядочно переливающаяся боль. Такое он чувствовал впервые.
Поймав легкими побольше морозного воздуха, Коля немного пришел в себя. Он стоял спиной к забору, ведущему на улицу. Тварь держалась подальше, но уходить не собиралась. Подогнув заднюю левую лапу, наматывала круги. Не отпустит, сука. Не отпустит.
Коля посмотрел наверх. Небо молочно-белое. Падает мелкий-мелкий снег, словно кто-то разбил вселенские часы, внутри которых серебряным песком отмерялось время, и тот теперь плавно ложился на землю, обещая покой.
Боковое зрение зацепилось за забор. Дощатый, частоколом. Высокий: хотя форма удобная, так просто не перелезть.
Дальше Коля уже не думал. Он истекал кровью, чувствовал себя песочной статуей, которую размывали подходящие с моря волны, и желал кружащему перед ним созданию смерти. Он не собирался сдаваться. Не хотел умирать. Жизнь бросила ему вызов – и он его принял. Теперь надо окончить битву. Окончить битву. Окончить битву…
– А ну иди сюда, гнида! С кем связалась, тварь?! Я человек! Че-ло-век! А ты – какой-то карликовый волк! Убью!
Он демонстративно сделал выпад, расставив широко руки. Зверь тоже не собирался сдаваться – как и его противник, он пылал желанием убить и выжить. Поэтому бросился вперед, дико скалясь, словно желал одним махом проглотить Николая.
Тот набросился на волкособа, стал бить топором – сначала промахнулся, потом саданул твари в бок. Та заскулила, отпрыгнула, снова бросилась, снова получила. Коля взглянул на лезвие топора – понятно, почему кровь только с него самого льется. Хозяин за инструментом явно не следил, тот давно затупился. Примерно тогда же, когда его рукоять приобрела отшлифованную гладкость.
Тем не менее бить можно.
Он бил, и бил, и бил, все чаще не попадая, задыхаясь и хрипя. Тварь отвечала рыком, попытками достать его клыками или хотя бы когтями – и полным ярости взглядом. Они смотрели друг другу в глаза и обещали друг другу смерть. А еще видели в глазах противника смертельную усталость.
Коля ударил волкособа по голове – того аж на землю бросило, – потом еще раз, рассек ухо и кожу рядом, замахнулся, начал бить – животное извернулось и цапнуло его за правую руку. Топор упал, и зверь пошел в контратаку.
Сначала просто бросился на Колю, пытаясь сбить того с ног. Потом старался укусить за ноги, но получал удары ботинком по носу. Коля что-то орал, пятился к забору. Наконец отступать стало некуда.
Коля не думал, что делает. Контроль забрали рефлексы и запавшие в память сцены боевиков с участием голливудских азиатов. Тварь бросилась на него, он присел, наклонился чуть в сторону, подставляя под прыжок плечо, обхватил зверя под грудью и с силой бросил наверх. Будь они борцами на татами, это был бы изящный бросок через себя. Но позади стоял забор и шерстяное тело гулко стукнулось об доски. Коля не стал отпускать животное, а зарычал и попытался перекинуть его.
Он скорее почувствовал, что зверь застрял в выемке между кольями. Скользнул правой рукой вдоль тела к горлу, зацепился за ошейник, стал тянуть вверх, как мог помогал левой.
Внезапно в голову пришла мысль.
Ошейник сидел плотно, но это из-за шерсти. Его ведь получилось оттянуть. Правая ладонь ушла чуть в сторону, он еще сильнее потянул вверх, помогая рукам плечами и грудью, не замечая, что задняя лапа зверя рвала свитер.
– Ра-а-а! – хрипел Николай, загоняя ошейник к верхушке кола. Наконец ребро ладони, двигавшейся вдоль среза доски, почувствовало ее кончик. Он довел ошейник, немного развернул тварь в сторону.
Когда он почувствовал, что волкособ повис на заборе, то ослабил хватку. Зверь забил всеми лапами – даже раненой. Хрипел. Из его пасти капала кровавая слюна. Николай обхватил тварь левой рукой, схватил правой за шерсть на груди и потянул вниз, удушая животное. Лишь бы выдержал ошейник, лишь бы выдержал…
Он выдержал.
Это было закономерно: такую лютую тварь только на крепкой привязи можно держать. А даже цепь не имеет смысла, если ошейник порвется.
Когда лапы уже перестали дергаться, Колю настигла мысль, что это была чья-то тварь, кто-то же надел на нее ошейник. У напавшего отродья был хозяин.
Он взглянул на труп животного. Ярость и бешенство испарились из этого тела. Коричневая, можно сказать бурая, шерсть. Следы схватки, которые вызывали скорее сочувствие. Страшный оскал – замерший, он напоминал работу мастера-таксидермиста. Но Коля знал, что ярость осталась в устремленном в небо взгляде волкособа. И любой, кто взглянет в эти остекленевшие глаза, найдет в них, помимо ярости, непримиримую борьбу за выживание. Чувство этой борьбы не имело названия. Однако же существовало. Коля сам ощущал его, каждой клеткой тела пытался стать больше, чем он есть, ведь еще мгновение назад от этого зависело, кто выйдет из схватки победителем. Живым.
Он попытался снять с забора труп, но не вышло. Боль в изуродованной ладони и ногах усилилась. Накатила слабость.
Дверь на улицу закрывалась задвижкой. Он вышел, заметил на снегу свежий след от шин. Кто-то проехал мимо, не догадываясь, какая сцена разворачивается за частоколом, а Коля даже не заметил машину.
Он едва дошел до остановки. Его заприметили мужики с ближайшего автобокса, пришли на помощь, вызвали скорую и полицию. Он мог умереть от потери крови, но спасся. Врачи насчитали сорок шесть ран, очень много шили – Коля потом шутил, что истратили на него целый моток ниток.
Когда вешал волкособа, не заметил, что зверь расцарапал левый висок. Теперь до скулы будет проходить благородный шрам. Чуть глаза не лишился, но ничего, не лишился же. Рана заживет и будет символом его победы.
Как установило следствие, волкособа (это действительно был волкособ) держал проживавший на той улице одинокий мужчина. Точнее, старик. Держал, понятное дело, на улице, на цепи, но внезапно умер. Никто ему не звонил, в гости не ходил, соседей тоже не оказалось. Животное, судя по всему, неделю просидело без еды, пока не сумело вырваться на волю, оборвав цепь. В тот-то момент они с Николаем и повстречались.
Триумф
Валентин поправил галстук. Тот, впрочем, и так сидел идеально, но легкое потрескивание где-то между сердцем и мозгом нужно было унять несложным движением. Например, поправить галстук. Кашлянуть. Взглянуть на часы. Без трех минут. Идеально.
Валентин повесил на лицо очаровательную улыбку и открыл дверь в очень большое здание очень большого филиала очень большой фирмы. Где он четыре года назад работал и откуда его вышвырнули, подставив. Держитесь, сладкие, будет весело.
После того случая он уехал в Москву, завязал удачные знакомства, сумев пробраться на очень закрытую вечеринку с тремя тысячами в кармане – помог школьный друг. Уехал оттуда в компании очень приятной дочери очень хорошего и влиятельного человека. Которому как раз нужен был помощник в его департамент. Отец очаровательной особы, сам из Сибири, москвичам и тем более петербуржцам не доверял: столицы развращают, считал он. А тут толковый парень… Который к тому же через два года стал зятем. Хорошо та вечеринка прошла. Очень хорошо.
Валентин был даже признателен за подлость, из-за которой его уволили. Жизнь сложилась как нельзя лучше, после такого даже в храм заглянешь – как минимум книг прикупить, чтобы почитать-подумать о существовании всемирного режиссера. Что режиссер есть, Валентин уверился три недели назад, когда получил направление в родной город – выпотрошить знакомую контору. Выпотрошить, а там уже решать, почем фунт потроха в базарный день.
Он подошел к задаче с особым усердием.
И конечно же, нарыл.
Пострадал он четыре года назад из-за своей замзавотделом. Ныне она отдел уже возглавляла – беспринципная баба с синющими безжизненными глазами, бесхребетная, а оттого скользкая. Одним словом, карьеристка.
И по случайному стечению обстоятельств именно в ее отделе Валентин нашел кое-какие махинации, которые потянут на уголовное преследование. Безусловно, закономерность – скользкие люди обязательно обворуются, схитрят или забьют на что-то, посчитав, что самые умные. Но тут иной случай: на самом деле конечная ниточка «схематоза» вела в другие отделы, повыше этажом, его жертва вполне могла поставить подпись не глядя. Но ему для мести хватит. По желанию концы ниточек можно спрятать, а то и обрезать. Тогда весь груз ответственности ляжет на хрупкие белесые женские плечи тридцатишестилетней Алёны Михайловны. Которой, по-хорошему, едва ли дашь больше тридцати.
Он приложил к турникету карточку доступа, зашел в лифт, улыбнулся зашедшей следом работнице. Молоденькая совсем, возможно стажерка. Девушка улыбнулась в ответ, мило отведя губы в одну сторону и поправив прядь. «Пусть у нее в жизни все будет хорошо», – подумал Валентин.
Он вышел на пятом этаже, достал из внутреннего кармана пиджака жевательную резинку со вкусом арбуза, расправил плечи, приложил личную карточку еще к одному детектору. Открыл дверь, зашел в коридор с вереницей кабинетов, но остановился у ближайшего. Снова приложил карточку. Детектор пиликнул, загорелась зеленая лампочка, он распахнул дверь.
– Алёна Михайловна, здравствуйте!
Заведующая отделом замерла, словно оглушенная птица. Рука как тянулась к принтеру, так и повисла в воздухе памятником раболепия.
– Валентин Андреевич, мы вас ждали через час…
В кабинете сидели еще двое сотрудников. Те с удивлением взирали на начальницу, переводили взгляд на молодого парня, повергшего их бестию в состояние анабиоза, и ничего не понимали. Наверняка слухи о проверке ходили привидением из кабинета в кабинет, но кто подумает на молодого парня? А вот мы пришли, чтобы сказку сделать хоррором.
– Простите, Алёна Михайловна, но дело приобрело сочный поворот. В смысле, срочный. Поспешил к вам, дабы обговорить все с глазу на глаз.
– Свободны. – Алёна Михайловна махнула повелительным жестом своим рабам на зарплате.
– Что вы, я готов подождать! Я никуда от вас не денусь, будьте уверены.
Он улыбнулся самой очаровательной улыбкой из всех. Сидящая в шикарном кресле женщина расценила ее верно и нервно сглотнула.
– Нет-нет, ничего срочного. Идите!
Работники исчезли. Кабинет был небольшой, квадратов семь. Он взял стул и приставил к стене у двери, чтобы не садиться за гостевой стол. Тогда он сразу потеряет в статусе. А тут – равный. И смотрит в глаза, и улыбается насмешливо. И совершенно невзначай качает на колене сумку с интересными документами.
– Валя, пожалуйста…
– Валентин Андреевич.
– То, что произошло четыре года назад…
– Не имеет никакого отношения к происходящему. Коррупция ведь не из-за моего ухода развелась, правда?
Каре цвета ледяного блонда вот-вот станет седым. Начальница отдела, судя по всему, выстраивала себе бренд снежной королевы – от природы белая кожа, ярко-синие, как пучина, глаза, еще и серебряная краска. Естественно, белый брючный костюм, хотя ей шикарно шло черное. И синие ногти.
И вот вся эта стать, все это молоко покрылось серой пленкой чего-то мертвенного. Валентин радовался, что в мире есть справедливость.
– Смотрите, что выявила проверка… Подойдете?
Она вышла из-за стола, он подошел к гостевому, открыл сумку, выложил перед ней копии документов. Неадекватная бюрократия крупных фирм позволяла четко отследить виноватого, это все знали, для того и множили бумажки. Хотя хорошая бюрократия, по идее, должна делать систему эффективнее…
Ему хватило нескольких минут. Кремнем Алёна Михайловна не была, схватила ладонью поднесенный к губам кулак, остановила дыхание, готовилась умереть от разрыва сердца.
– Ну, тут от трех до семи, не так много.
– Валя… Не надо…
– При чем тут я? Ваша подпись? Ваша. Вы же так хотели на это место, Алёна Михайловна!
– Пожалуйста, Валя… Пожалуйста…
Она шептала, не шевелясь. Ну точно заколдованная античная статуя. Вдруг ее прорвало, она накинулась ему на плечи и зашептала в ухо: пожалуйста, пожалуйста, Валя, не надо, Валя…
Он оторвал от себя женщину и кашлянул.
– Алёна Михайловна, прекратите. Дальше разбираться будут органы правопорядка. Вместо меня мог прийти с проверкой кто угодно и нашел бы то же самое.
Женщина села на стул и заплакала. Ему не было ее жаль, но и триумфом он не наслаждался. Подлые люди часто оказываются в дамках, дерьмо в реке всплывет с большей вероятностью, чем крепкая свая, на которой можно выстроить моральные принципы. Вот и на вершине в городской пищевой цепи оказываются люди, у которых в характере вместо стального стержня дерьмо.
У нее не было семьи, не было постоянного любовника, не было ничего. Только квартира в центре города, хорошая машина и отпуск раз в год на теплые острова. Пустышка, толком и не личность, функция. Но он даст ей шанс стать человеком. Нетривиальный, но все же.
Она тихо плакала, чтобы никто не услышал. Наверняка считала, сколько потеряет из-за этих «от трех до семи». Пыталась рваться из-за ребер наружу, оказаться не собой, проснуться от страшного сна. Осознание, что прошлая жизнь закончилась, только пришло к ней. А что будет, когда подпишут увольнение задним числом, когда окажется на скамье подсудимых, когда наденет тюремную форму, после первого дня на зоне, за которым последует еще около тысячи точно таких же, идентичных друг другу дней… Ужас. Врагу не пожелаешь.
А Алёна Михайловна врагом не была. Дурой была, подлой дурой, но благодаря ее подлости его жизнь сложилась хорошо.
– Алён… – Он подсел рядом на корточки. – Тише… Скажи, ты читала «Графа Монте-Кристо»?
– А?
– «Монте-Кристо». Книга такая. Дюма.
– Нет…
– А вообще читаешь?
– По… профессиональную… – Она сглотнула. Глаза красные, макияж размазался, на щеках слезы.
– А зря. Тогда бы знала, что делать зло другим не стоит хотя бы из инстинкта самосохранения. Я, в отличие от графа, явился не через двадцать лет, раньше, как видишь. И с собой принес заслуженное наказание.
– Валь, ну ты просто работу потерял… А тут… свобода… Уголовка…
Она опять упала лицом в ладони.
– Проценты набежали, дорогая. А если б я в депрессию ушел, с собой покончил? Неужели не думала, что так может случиться? Но… все… поправимо.
Алёна Михайловна резко повернулась на него. Он улыбнулся, положил ей на плечо руку. Встал, поманил с собой.
Она сжала губы. Знала, что ей не понравится то, что будет дальше. В лучшем случае истребует денег.
Он наклонился к ее уху, аккуратному, с золотой сережкой в виде причудливой линии. На линии – бриллиантик. Аккуратное ушко с легкими прожилками вен, не оттопыренное, не мясистое, нет. Женственное. В такое бы нежности шептать.
Валентин приподнял указательный палец, отвел безымянным прядь серебряных волос в ложбинку за ухом и томно прошептал: раздевайся.
Сделал шаг назад. Чуть наклонил голову, смотря с намерением. Алёна Михайловна даже не сглотнула. Лицо ее превратилось в маску – в маску идеального служащего. На которого могут орать, спихивать глупые задачи, в которого можно швырять телефоном или степлером. Кто возьмет трубку от начальника даже в час ночи. Оторвется от любимого тела. Мгновенно протрезвеет.
Или начнет раздеваться.
Валентин дал ей шанс найти в себе человека. На решение у Алёны Михайловны ушло два вдоха.
Четкими, какими-то даже по-армейски размашистыми движениями она стала расстегивать крупные дизайнерские пуговицы пиджака. Следом, мелкими и быстрыми движениями, пуговицы блузки. Осталась в белом лифчике. Расстегнула тонкий ремешок на брюках. Скинула туфли. Затем белье.
Валентин смотрел, как грозная начальница становилась меньше. Вот открылись по-подростковому округлые плечи. Вот слегка полноватые ляжки, но все же более изящные, чем казались в брюках с отглаженной стрелкой. Ступня с синим лаком на ногтях вообще терялась. Грудь можно было назвать скорее аккуратной, чем маленькой, но было очевидно, что бюстгальтер на двоечку великоват.
Любой человек, оставшись без одежды, выглядит малым и беззащитным. Что уж говорить о женщине, добровольно раздевшейся перед имеющим над ней власть мужчиной.
– Сережки еще.
Она сняла сережки. Вот теперь совсем в первозданном виде. Красива, будто в крови девственниц купается ежедневно.
– Всему учить надо?
Она повернулась спиной, наклонилась, упершись расставленными руками в стол.
– Сначала на колени, пожалуйста.
Интересно, у нее при этих словах поменялось лицо? Раздевалась она с парализованной мимикой.
Он подошел к ней поближе. Она потянулась руками к его ремню. Валентин треснул ее по руке.
– Дура, я женат!
Тут ее лицо наконец ожило. Глаза загнанной лани уставились на него снизу вверх. И вновь застывшая рука – после шлепка она тут же отвяла.
– Алёна-Алёна. Теперь мы знаем, что ты не только сука, но и потаскуха. Я надеялся, ты мне откажешь. Одевайся.
Он подошел к столу, собрал бумаги, отошел к приставленному к стене стулу, стал всё укладывать. Позади тихонечко раздавались шаги маленьких ступней. Стриптиз наоборот его не интересовал, хотя женщиной Алёна была очень красивой. Вот только внутри – гниль, а близость между мужчиной и женщиной подразумевает для мужчины проникновение внутрь. И соприкасаться с гнилью не хотелось.
– Уголовки не будет, не беспокойся. Рабочее место ты, конечно же, потеряешь, компания ваша за свой косяк проставит моему начальству всякое хорошее, и дело с кон…
По спине пробежал холодок. Он обернулся.
Алёна все еще стояла голая, сжимая в руке маникюрные ножницы. Один бросок – и всадит в шею.
– Ну, если нападешь на меня, извини, точно будет уголовка.
– Я скажу, ты меня насиловал.
– А у меня камера на кармашке все писала на облако.
– Врешь!
– А ты, значится, еще и дура. Алён, давай одевайся, не ломай комедию. Ты женщина красивая. Хочется же тебя, ну. Не раззадоривай.
Пришлось следить за бывшей коллегой, чтобы по итогам встречи не только он, но и в него ничего не воткнули. Застегнув последнюю пуговицу на пиджаке, Алёна Михайловна посмотрела на него как ни в чем не бывало. Снова появились властные нотки.
– Сволочь ты. Лучше бы трахнул. Даже не за свободу или должность, а…
– Алёна, пойми. Ты не женщина, ты – функция. А трахать учебник по менеджменту… Ну, такое. Бывай, мне еще к твоему начальству. Можешь паковать любимую кружку, у меня для них предложение, от которого нельзя отказаться.
Валентин вышел из кабинета. Тяжело вздохнул. Кто-то должен возвращать людям самих себя. Кто-то должен.
Успешную командировку он праздновал до пяти утра. В 12:17 его разбудил звонок. Тесть. В Москве 7:17. Нутро сразу напряглось, почувствовав неладное.
– Валя! Ты что там устроил?!
– И вам доброе утро. В смысле?
– Мне позвонили. Одна из сотрудниц компании, куда я тебя отправил, покончила с собой. Начальница отдела кадров. В прощальном письме обвинила тебя в изнасиловании!
– Что?! Нет! Ничего такого не было! Я просто раскопал на нее компромат, в принципе на их фирму, там махинации на несколько миллионов. И…
– Валя, мне класть. Мы от этого не отмоемся, если всплывет! Ты угрожал тюрьмой?
– Нет-нет! Я договорился с директором, там… там было личное, мы сошлись на том, что компания платит отступные через биткоин, а мы заминаем дело. Все как обычно. Но начальницу отдела кадров при этом увольняют.
– Бери билеты на ближайший рейс и вали оттуда, понял меня? Они письмо спрятали, сможем откупиться.
– Спрятали?
– Она прямо в кабинете с собой покончила. Все, давай в Москву. И если что-то про изнасилование узнает моя дочь – я тебя за яйца на самом высоком небоскребе Москва-Сити подвешу, понял меня?
– Да не было ничего!
Гудок – и телефон замолчал. Отец его любимой жены был дельцом с норовом, но до сегодняшнего дня они ладили.
Валентин не мог поверить, что Алёна Михайловна покончила с собой. То есть… Это глупо. Неужели она настолько вросла в свою работу? Настолько законсервировалась, что не представляла жизнь иной? Блин, ей же не семьдесят лет, когда у людей нет сил менять что-то. Молодая же… Красивая…
Он невольно представил Алёну Михайловну обнаженной. Она вновь стояла перед ним, с пустым лицом, опущенными плечами, дрожащей от прерывистого дыхания грудью. Следом Валентин увидел ее лежащей на металлическом столе. Замершей. Холодной. Неживой. С вечным осуждением в глазах.
Ему скрутило желудок, он выбежал в туалет. Его рвало выпитым за ночь.
– Это что же, – сказал он, вытирая кислую слюну. – Алёна… Дура несчастная… Зачем? Я… я убийца? Доведение до суицида… Но я же ничего такого не сделал…
Он подошел к окну. Отдернул штору.
Солнце отражалось на медных крышах приземистых, по-сибирски коренастых зданий исторического центра. Неширокие улицы терялись среди них – понять, что происходит внизу, заняты ли чем прохожие или спешат ли куда автомобилисты, не было возможности. Только камень, стекло, зелень макушек деревьев и высушенные солнцем воздушные массы.
Пусто, как и у него на душе. Валентин сел на кровать, нахмурился. Посмотрел на свои руки. Не верилось. Невозможно. Глупо! А если она не из-за работы?.. Не пережила оскорбление?..
Думал, что хирург, а оказался мясником. Сидеть без дела стало невыносимо. Валентин быстро оделся, по-простому, в джинсы и белую майку, выскочил из отеля и побежал в офис компании. Ему нужно быть там, нужно разобраться. Иначе как спать ночами?..
Хорошо, что не забыл карту доступа. Вошел в холл, приложил к турникету, не глядя поздоровался с охраной… И увидел дюжину человек, стоящих у столика с большой фотографией. Фотографией с черной лентой в уголке. Фотографией Алёны Михайловны.
– Да вот, перед обедом только выставили…
– Бедняжка…
– Такая молодая…
Валентин сглотнул. Нет, не может быть… Нет же…
Казалось, он куда-то падает и от самого факта падения испытывает боль. Пытаясь вырваться из этого ощущения, стал искать слово, чтобы выразить чувство. Чтобы отвлечься… Отчаяние. Да-да, отчаяние! Но такое глубокое, такое невозможное… Когда его увольняли отсюда, он не проваливался так глубоко в омут. А тут… Тут все… Смерть…
– Урод! Еще и пришел сюда! Совести совсем нет?!
Его опознала девчонка из отдела кадров. Почти два десятка человек, даже случайно проходившие мимо, обернулись на него – кто с вопросом, кто с негодованием.
– Это он ее довел! – Девчонка указала на Валентина длинным угрожающим пальцем. Перст правосудия. – Подонок!
Она сама разрыдалась, а он побежал, ударился об турникет, непослушной рукой приложил карту доступа. Вслед полетели оскорбления.
– Ну артисты, а? – Директор фирмы поставил видео с камер наблюдения на паузу. Алёна Михайловна хитро улыбалась. Они ударились краешками бокалов, отмечая победу.
– Будет меня всякая зелень жизни учить. – Алёна Михайловна отпила. – М-м-м, чудесно. Бренди?
– Ага. Ловко ты все придумала, ловко.
– Девочке моей премию побольше выпиши. Как играла-то! Натурально заплакала.
– Составь список всех, кто в этом спектакле участвовал. Отблагодарим. И еще: тебе бы месяц-другой в соцсетях не светиться. Чтобы москвичи точно отстали. А мы пока все концы с отчетностью подрежем.
– Ну не знаю… Это же чем-то занять себя надо…
– Дам отпуск. И билеты. Хочешь в Корею?
– Только если в Южную. Договорились.
Алёна Михайловна удовлетворенно смотрела на застывшее в мониторе лицо Валентина. Так напуган. Щеночек, паршиво ему сейчас. Ничего, из Сеула надо будет видео записать, передать привет.
– С триумфом тебя. Отстояли честь региона и компании, – с этими словами директор вновь поднял свой бокал.
Кастро
Фидель Кастро, вождь кубинской революции и герой мальчишеских игр от берегов Латинской Америки до камчатских вулканов, в 1963 году посетил строящийся памятник безграничной советской воле, способной перекраивать ландшафты и биомы, – Братскую ГЭС. Монументальная постройка уже вовсю вырабатывала электроэнергию, но до полного запуска оставалось три года.
Хоть это и было не так давно, чуть больше трех десятилетий назад, а словно в другой жизни.
Семён Ушков стоял на берегу со стороны района «Энергетик» и смотрел на плотину. Такая мощь. Такое величие. Богатырское водохранилище, окрашенное рассветом в малиновое, отстраненно молчало.
Когда-то крупнейшая в мире ГЭС. Что с ней станет? Союз рухнул, страну расхищали, и конца этому хищению не было. Пока последний русский работяга с голодухи не опухнет, хищники и не вспомнят, откуда богатства их берутся.
Ушков достал из внутреннего кармана плаща небольшую фляжку. Открутил крышку, приложился к алюминиевому горлышку, глотнул. Тяжело выдохнул. Самогон на кедровых орешках отогнал утреннюю муть. Работай, пока работается. Пусть и в статусе пониженного до сотрудника архива гидроэлектростанции. С цеха его поперли, но предложили менее ответственную работу. Тем и спасался – да мать спасал. Отец, как Союз распался, занемог: сначала просто хандрил, а потом инсульт, слепота, полгода мук и тихая смерть посреди ночи. Повезло ему.
Через полчаса Семён зашел в архив – явно лишнее, неудобное и затерянное среди подсобных коридоров помещение пять на семь. За столом, стоящим у противоположной от входа стены, сидел заведующий архивом. Невысокий, одутловатый, становившийся шарообразным, стоило ему слегка занервничать во время разговора, заведующий протирал очки.
– Матвей Иваныч, здравствуйте.
– Здравствуй, Семён. Закаталогизируй сегодня ящики П, Р и С.
– Может, еще Ё и Т?
– Не зубоскаль!
– Так полгода назад каталогизировали.
– Там добавилось… – Матвей Иванович хмыкнул в кулак, надуваясь щеками.
«Скорее, убавилось», – подумал Ушков.
Вся комната стояла в стеллажах, в каждом – по десять ящиков, у тех внутри – сотня листов документов. Какие-то подшиты, какие-то нет, самое ценное скрывалось под обклеенными кожей картонами. Рутинная и бессмысленная работа.
Зато многие из «клиентов» Матвея Ивановича когда-то на ГЭС работали и любили предаться ностальгии. Или порадовать друга, который, к примеру, отрабатывал здесь по распределению. Вот раз в полгода и приходилось заново актуализировать каталоги документов.
А ведь если вскроется что – на него, гад, и повесит.
Вечером Семён сидел за столиком, скрытым от посторонних глаз стеллажами, и пил чай. Мама положила с собой бутерброды – хлеб с тонкими кусочками докторской колбасы. На сегодня он работу закончил, да и, признаться, если быстро все сделаешь, потом от безделья будешь маяться.
Хлопнула дверь. Значит, Иваныч: больше никто так по-хозяйски ею хлопнуть не может. Даже директор – слово «архив» имело какую-то магическую природу для работяг любых мастей.
– Сёмушка, ты здесь? – Голос взволнованный, еще и «Сёмушка» – начальник где-то сильно наследил.
– Ась?
Последний кусочек кисловатого серого хлеба отправился за щеку. Вот и обед. Хотя бы на такой хватало: полно было тех, кто зарплату по полгода не получал, и тех, кто сидел вовсе без работы.
– Подзаработать хочешь? Калымчик небольшой.
– Ну, если небольшой…
Он вытер руки о лежавшее рядом ситцевое полотенце и вышел на свет. Задался вдруг вопросом: а статья расходов за электроэнергию на ГЭС вообще существует? Надо будет спросить.
Начальник Семёна нынче округлился не только лицом, но и всем телом, даже рубашка стала походить на оболочку очень толстой сардельки… Все-таки обед из хлеба с колбасой для тридцатилетнего мужика все мозги перепахивает, только о еде и думаешь.
Матвей Иванович держал под мышкой какую-то папку в кожаном переплете, напоминавшую скорее семейный альбом. Он осторожно закрыл дверь на ключ, прошел к столу, положил на него свой груз и тяжело вздохнул.
– Ты же, скотина недобросовестная, все равно конверт вскроешь, если посылку так передать?
– Какую посылку? Куда передать?
– Тебе надо будет посылку передать. У меня сегодня… дела. Отвечай, прохвост, все равно вскроешь?!
– Ничего не вскрою… Пионеры так не делают…
– Позубоскаль мне! – Мужичок выставил вперед наливистый, желтый, как у больного гепатитом, кулак.
– Так чего надо, начальник?
– Я один документ сейчас в конверт положу. А ты сегодня до Братска сгоняешь. В десять ноль-ноль этот конвертик должен быть у получателей.
– А куда именно в Братске? А то уже вечереет.
– До «Тайги».
«Тайга» – это гостиница.
– Успеешь. Тут даже на попутках успеть можно. А ты автобусом.
– Что, курьеру даже на такси целковый не дадите?
– Гнать тебя надо было, гнать. Пожалели дурака.
– А вдруг меня в автобусе ножичком – чик, и все? В прошлом месяце зарезанного у дома видел.
Матвей Иванович заиграл губами, они тянулись то к одному уху, то к другому.
– Вот из-за таких, как ты, Союз и рухнул!
Семён вскинул бровь. Ой ли. Не Матвей ли Иваныч за пять лет распродал тысячу, а то и две документов.
Но чем бы начальство ни тешило, лишь бы не вешало.
– Так что в конверте будет?
– Документ.
– А сколько платят?
– П… Пхе-пхе…
Начальник достал черновой листок со столбиками цифр и подписал еще одну. Семён кивнул:
– Нормально. Так что везу?
– Лучше уж не смотри. Поверь стреляному воробью.
Пока Матвей Иванович паковал документ, Семён собирался. До конца рабочего дня пятнадцать минут, а все равно пораньше уйдет. И сердцу стало горячей.
– А чего сами документ не заберут? – спросил Семён.
– А я почем знаю? Радуйся, рубль перепадет!
– Сегодня перепадет, завтра в землю упадет.
– Ты однокоренные глаголы зарифмовал? Плебей!
– А вы прям разбираетесь?
– Я на филолога учился!
Оставалось пожать плечами.
На такси ему не дали. Вместо этого на конверте в полтора раза больше листа А4 заботливой рукой Матвей Иванович вывел «Любимой Любушке!». Замаскировал, называется.
Семён сел в тарахтящий автобус и поехал до Братска. «Энергетик» как бы тоже был Братском – одним из его районов. Вот только между ними двадцать два километра тайги. Планировщики сибирского мегаполиса – так сначала позиционировали Братск – что-то там напутали. Да и вообще, если бы не ГЭС и не БАМ, какая-то бессмыслица бы получилась, а не город. Куча районов, в которые по полчаса добираешься. А то и больше.
Конверт пришлось положить на колени – иначе помялся бы. Потом к Семёну подсел какой-то старик, хотя было полно свободных мест. Опять был риск, что конверт с содержимым пострадает, поэтому решено было поставить его вертикально, зажимая ногами. Ну, зато точно не уснешь: голову опустишь – в глаз уголок воткнется.
За стеклом автобусного окна рябили вечерние сосны, березы и ели невыразительного, раннеосеннего покраса. А ведь скоро зима. С каждым годом все чаще думаешь: «А ведь скоро зима». С первыми проталинами в апреле.
Поднявшись с места на своей остановке, Семён оправил плащ, поудобнее взял громоздкий конверт и вышел. Как раз центр города, улица Мира, тут же на площади нужная ему гостиница «Тайга». Город молодой, комсомольской стройки, план его чертили со знанием дела, все улицы идут ровными линиями. На следующем крупном перекрестке, на кольце, установили большой земной шар, на котором приварены буквы – слово «мир» на десятках языков. Была страна за мир, с миром и упокоилась…
До встречи еще три с хвостиком часа, скоротать бы. В честь удачного дела можно слегка и потратиться, не в библиотеку же идти. Семён направился в пивнуху.
Взял пол-литра темного в пластмассовом стаканчике. Одно из градообразующих предприятий, Братский пивоваренный завод с античным именем «Гелиос», делало потрясающее пиво на чистейшей ангарской воде. Легкое, вкусное и уносящее в светлую таежную Шамбалу на границе с тундрой.
Да, в ларьке, которых полно на каждом углу, вышло бы дешевле, но Семёну надо где-то сидеть. Во дворах и подобиях скверов опасно, конверт обязательно привлечет внимание. Кстати…
Семён посмотрел на белый бумажный прямоугольник. Прищурил один глаз, второй, провел пальцами по выбритым усам. Ну что ж…
Он аккуратно вскрыл конверт, раздвинул пальцами его стенки, постарался понять, о чем речь, не вытаскивая лист. Не получалось, кажется, надписи латиницей. Пришлось достать.
Сложнее всего было не подавать виду, не вскидывать поначалу брови от непонимания, а потом еще выше – от удивления. Матвей Иванович, старый жадный боров, решил на святое покуситься.
Минуту назад в конверте лежал лист с автографом Фиделя Кастро, вождя кубинской революции и героя мальчишеских игр от берегов Латинской Америки до камчатских вулканов. Да, Кастро бывал на ГЭС где-то в начале шестидесятых. Боже, это же стоит баснословных денег! А еще это народная история!
Хоть Семён и был электриком пятого разряда, пусть и не очень способным, все-таки работал он архивариусом, да и связь с народом и страной имел прочную. Если партия, или кто там сейчас за нее, скажет с автоматом ложиться на амбразуры, он ляжет.
Но вот перед ним исторический артефакт. Кастро умрет, он сам умрет, а ГЭС продолжит стоять, и город будет стоять. И вот самая настоящая его история, живая, лист еще свежий, плотный, без желтых пятен. Рука легендарного революционера к нему прикасалась.
Примерно понятно, что там на нем написано, в книгах почетных гостей пишут примерно одно и то же. Но главное – это размашистое, написанное в одно слово имя. Которое, если приглядеться, легко читается.
Семён спрятал лист обратно в конверт. Отпил из стакана максимально, сколько мог. Почувствовал себя пресноводной рыбешкой, случайно оказавшейся в океане. Нахмурился.
С одной стороны, коммунизм уже проиграл и Фидель просто яркий исторический персонаж, за которым маленький остров. Через сто лет и не вспомнят, через двести подавно. С другой стороны… А если вспомнят? Да и город, его родной город, так молод, так надорван – обещали таежный мегаполис с метро и атомной энергетикой. А в итоге отстроили в низине, расставив кругом заводы – постоянно старики из-за выбросов с предприятий задыхаются, кто-то даже умирает. И страна, способная возводить такие ГЭС и будто бы недоступное теперь метро, погибла. Надломилась под собственным весом. И вот маленький город посреди тайги. Без истории толком, без надежд.
А вот в конверте артефакт – свидетельство того, что этот маленький городок с его жителями, переживавшими зимнюю сибирскую стужу в палатках, когда город только возводили, срывавшимися со скал при стройке ГЭС, наладившими огромные производства посреди ничего – раньше Братском была деревня на горстку деревянных домов, – что этот город – часть большой мировой истории, грандиозных событий уходящего века…
Он понял, что вот-вот обворует всех, кто жил, живет и будет жить в этом городе. За какие-то смешные деньги. Да и какие деньги стоят того?!
Семён схватил конверт, выбежал из пивнухи, в ужасе сжал челюсти и старался избегать взглядом нависавшую над ним гостиницу. Сейчас бы в храм. Может, там найдутся нужные слова, чтобы успокоить его. Но храм в городе далеко, точнее, он за городом. На горе. Коммунисты отказывались строить церковь, один даже крикнул: «Только через мой труп!» В течение того же года умер. За полчаса отсюда дойти до горы можно, да кто в восемь вечера его там встретит?
Зато на улице недалеко от храма живет друг, который… которому… что? Которому можно доверить посылку!
Семён поспешил дворами на другую улицу, там сел в автобус и через семь минут вышел. До дома его детского друга оставалось несколько сот метров. Не преследуют же его? Семён примерно понимал, кому Матвей Иванович может продавать документы из архива. И это, как правило, очень жестокие люди. Но они ждут посылку к десяти, а он уже здесь. Вот-вот отдаст артефакт в надежные руки.
Игорь вышел в подъезд в тельняшке и в хэбэшном трико. Даже если по какой-то причине Семён лишился бы обоняния, все равно было бы понятно, что Игорь пьян – неровные движения, неразговорчивость, тяжесть, сосредоточенная между бровей, будто им овладела какая-то невыносимая мысль.
Из-за двери выглянула жена, держащая на руках замотанного в простыни младенца.
– Будем жить, – подмигнул Семён Игорю. У того посветлел взгляд, друг улыбнулся, резковато кивнув.
– Ты с чем-то конкретным? – тяжело пробасил Игорь.
– Да. Возьми вот, пожалуйста, и никому не показывай. Желательно лет десять. Это… важно.
Семён протянул конверт Игорю. Тот прочитал: «Любимой Любушке» – и посмотрел с нажимом: мол, разыгрываешь?
– Правда, сам все поймешь потом. Спрячь, никто не должен знать, что у тебя это есть.
Говорил он максимально тихо и членораздельно. Игорь смотрел недоверчиво, но конверт принял.
– Побегу, надо спешить.
Они пожали руки, Семён махнул жене друга, поспешил к лифту.
– Эт, Сёма… Аккуратнее будь. – Последние два слова Игорь отчеканил. Под водкой он глазами говорил больше, чем ртом, и Семён прочитал во взгляде друга тревогу. Ну и правильно.
Хотелось верить, что его не пасут и опасности для семьи друга никакой нет. Куда самому податься? Домой нельзя, в лесу жить еще холодно, да и с собой ни ножа, ни топора.
Он пошел на автостанцию, к которой примыкала железная дорога с электричками. Решил схорониться за городом, на какой-нибудь даче. Электричка была последняя, много кто возвращался на ней с заводов, много кому нужно было уехать на завод или в соседние городки вроде Вихоревки. Среди людей Семён и затерялся. Как зашли кондукторы, пошел дальше по вагонам, остановился в предпоследнем. Когда и там начали собирать оплату за проезд, ушел в тамбур и на следующей же остановке вышел.
Он дошел до дальней улицы, перелез через невзрачный заборчик, боялся, что вообще уронит его. Подошел к дому, позаглядывал в окна. Никого. Порыскал по участку, нашел топор за баней, ссадил им дверь и забрался внутрь.
Он лежал на полу, пил из фляжки и думал о малозначительных вещах. Что посуду дома не помыл, что на своей даче через пару лет придется крышу менять, а не на что – продавать, видимо, надо. Что училка по английскому в школе была стервой и, если бы не ее проклятый предмет, было бы больше времени на себя и девчонок. Отец нещадно колотил за двойки ремнем, так что несколько раз Семён засыпал за учебниками. И все равно была только тройка.
И зачем ему этот английский сдался? Столько часов жизни забрал, а она вот, висит на волоске…
Ночью стало невыносимо холодно. Он распотрошил все шкафы, достал несколько одеял, улегся под них. Но уже слишком перемерз. Суставы взвыли.
Не найдут же его здесь так легко? Нет. Он сам не знал, на какой станции сойдет. Это была последняя электричка. Его в принципе ждали в десять, будут ждать еще какое-то время, только потом начнут звонить Матвею Ивановичу, наутро решат что-то делать…
Он вышел во двор, нарубил дрова, согрелся уже от рубки, потом затопил печь. Дым в комнату не вывалился, значит, никаких заслонок нет. Лезть на чердак и проверять не хотелось.
Утром начал искать погреб, простукивать полы, поддевать доски. Нашел. Забрался в поисках солений или картошки. Обнаружились закрутки с помидорами и огурцами, а еще варенье. Ими и питался несколько дней. Печь старался больше не топить, по нужде ходил только ночами, но все равно на третий день увидел, как кто-то заглядывает в окно. Этот кто-то, поняв, что его обнаружили, тут же убежал.
Семён засобирался в дальнейший путь, в надежде найти рюкзак снова перерыл весь дом, даже на чердак слазил. Не нашел. Уложил несколько банок в клетчатую сумку-челнок и выставил у порога. Отправляться будет с рассветом, дойдет до Вихоревки. А там по БАМу куда-нибудь… Может, до океана даже дойдет…
Ночью за ним пришли.
Сразу начали бить, больно, умеючи. В глазах разлетались вспышки, красные круги, желтые четырехконечные звездочки. Били по ребрам, по лицу, таскали за волосы, пинали в живот. Потом усадили на стул, еще раз ударили по лицу.
– Говори, где посылка!
– Какая?
– Ты должен был в «Тайгу» привезти!
– Мужики, я бомж, я ни про какую посылку не знаю…
Снова били.
Мучили его до вечера, он все отрицал. Боль копилась, копилась, он будто внутренне раздувался. Но в какой-то момент решил не лопаться, а словно клапаны какие открыл, и боль вся вышла. Точнее, она осталась, ноющая и местами острая, но напряжения уже не было. Словно боль стала его частью, он ее принял – даже улыбнулся.
– Тебе смешно, падла?!
От нового удара вылетел очередной зуб.
Ночью его подняли с пола, надели на голову мешок и куда-то повели. Он уже не соображал, в голове стоял кровавый туман. Пожалуй, новую боль ему принесут, только если начнут бить током или что-то отрезать. Но как он понял за этот день, самая разная боль в конце концов сваляется в один клубок.
Выпал из забытья он в машине. Они куда-то ехали.
Потом он упал на землю. Потом с него сняли мешок. Он едва видел одним глазом, второй совсем заплыл, по правому били реже. Ночь. Трасса. Кругом лес. Какие-то люди в свете фар.
– Это он! Да-да, он!
Знакомый голос. Прищуриться не получалось, и Семён пошел на голос. Тут же чей-то ботинок ударил его в спину. Устоять не вышло.
Руки, по которым били обухом топора, на падение отреагировали острой болью, ребра – тупой, колени и остальные части тела просто заныли. Голова отчего-то была ясная. Или ему так казалось.
– Семён! Куда конверт дел, говори! – это визжал Матвей Иванович. Его начальник подбежал к нему, затряс за плечи. В свете фар Семён разглядел, что лицо Иваныча тоже все в побоях. Улыбнулся.
– Мужики, я бомж, вы что-то напутали… Напутали…
Его схватил за горло какой-то молодой тип с яростным ястребиным взглядом. Семён отметил, что виски у него все седые – рановато. Серьезный человек, видимо.
Горло Семёну будто бы не принадлежало, и легкие задыхались в отрыве от сознания.
– Куда дел автограф?! – орал серьезный человек, то сжимая, то разжимая хватку. Семён стал напевать какую-то детскую песенку. Его материли последними словами, снова били; били Матвея Ивановича. Тот выл и тоже материл Семёна. Ночная прохлада ласкала изувеченное тело, и оттого было хорошо.
– Дебилы, он у вас крышей поехал! Что он мне сейчас скажет?! Ублюдки!
– Да он врет, его разговорить надо…
– Весь день пытаетесь!
Звезды водили хоровод под водами алого озера. Семён провел языком по зубам – многих не хватало, на третьей лунке он со счета сбился и снова захохотал.
– Кончайте их, – раздался усталый и равнодушный голос старшего типа.
Матвей Иванович взвизгнул, что-то крикнул, но тут раздался выстрел. Теперь никто историю города распродавать не будет. По крайней мере, историю гидроэлектростанции, подарившей этому городу жизнь.
Семён лежал на спине и блаженно улыбался, ковыряясь языком в обломке зуба.
Он увидел перед собой ствол пистолета. Вспышка. Звука Семён уже не услышал.
Бесплатный фрагмент закончился.
