Читать книгу: «Жизнь Бальзака»

ГРЭМ РОББ, ТАКОЙ ЖЕ НЕПРИНУЖДЕННЫЙ И ИЗЫСКАННЫЙ, КАК ЕГО ГЕРОЙ, УВЕРЕННЫМИ МАЗКАМИ РИСУЕТ ОБШИРНЫЕ ПРОСТРАНСТВА ЖИЗНИ БАЛЬЗАКА В НЕОБЫЧАЙНО ОСТРОУМНОЙ БИОГРАФИИ, КОТОРАЯ МЕСТАМИ ЧИТАЕТСЯ КАК ДЕТЕКТИВ, ОСОБЕННО КОГДА РОББ ОТЫСКИВАЕТ ТОЧКИ СОПРИКОСНОВЕНИЯ ЖИЗНИ И ТВОРЧЕСТВА ВЕЛИКОГО РОМАНИСТА ДЕВЯТНАДЦАТОГО ВЕКА.

New York Times Books of the Year

ЗАХВАТЫВАЮЩАЯ, ОСТРОПСИХОЛОГИЧЕСКАЯ, ОСТРОУМНО НАПИСАННАЯ КНИГА – НАСТОЯЩИЙ ПОДАРОК ПЫТЛИВОМУ УМУ!

Observer

ГРЭМ РОББ СОЗДАЛ ШЕДЕВР БАЛЬЗАК НА ЕГО СТРАНИЦАХ БУКВАЛЬНО ОЖИВАЕТ, СТАНОВЯСЬ ГЕРОЕМ ЯРКОГО И РАЗНООБРАЗНОГО МИРА, КОТОРЫЙ САМ СОЗДАЛ. УМЕЛО СОЕДИНЯЯ ЖИЗНЬ И ТВОРЧЕСТВО ПИСАТЕЛЯ, РОББ РИСУЕТ НЕЗАБЫВАЕМЫЙ ПОРТРЕТ ОДНОГО ИЗ ВЕЛИЧАЙШИХ ТРАГИКОМИЧЕСКИХ ТИТАНОВ ДЕВЯТНАДЦАТОГО ВЕКА, ОКАЗАВШЕГО И ДО СИХ ПОР ОКАЗЫВАЮЩЕГО ОГРОМНОЕ ВЛИЯНИЕ НА ЖИЗНЬ КАК СВОЕЙ РОДНОЙ ФРАНЦИИ, ТАК И ЗА ЕЕ ПРЕДЕЛАМИ. ГРЭМУ РОББУ ЗАМЕЧАТЕЛЬНО УДАЛОСЬ ПОКАЗАТЬ ГЕНИЯ СО ВСЕМИ ЕГО НЕЛЕПЫМИ НЕДОСТАТКАМИ И ПРОТИВОРЕЧИЯМИ, КОТОРЫЕ ЛИШЬ ПОДЧЕРКИВАЮТ ВЕЛИЧИЕ.

Sunday Independent

БЬЮЩАЯ ЧЕРЕЗ КРАЙ ТВОРЧЕСКАЯ ЭНЕРГИЯ И ПРОНИЦАТЕЛЬНЫЙ УМ ПОЗВОЛИЛИ Г. РОББУ ДО МЕЛОЧЕЙ ПОНЯТЬ ПИСАТЕЛЯ, НЕ ТОЛЬКО СТАВШЕГО ОСНОВОПОЛОЖНИКОМ СОВРЕМЕННОГО РОМАНА, НО И ОКАЗАВШЕГО БОЛЬШОЕ ВЛИЯНИЕ НА ДОСТОЕВСКОГО, ФЛОБЕРА, ГЕНРИ ДЖЕЙМСА И ДРУГИХ ВЕЛИКИХ ЛЮДЕЙ.

Evening Standard

ГРЭМ РОББ НАПИСАЛ БЛЕСТЯЩУЮ БИОГРАФИЮ, КОТОРАЯ ДЕЛАЕТ ЧЕСТЬ ЕЕ ГЕРОЮ. АВТОР И ГЕРОЙ РАВНЫ В УСЕРДИИ И ПЛОДОВИТОСТИ. СКОЛЬКО ПОНАДОБИЛОСЬ ТРУДОВ И СИЛ, ЧТОБЫ СЛЕДОВАТЬ ЗА БАЛЬЗАКОМ, НЕ ОТСТАВАЯ НИ НА ШАГ, ОТ ОДНОГО ПРИКЛЮЧЕНИЯ К ДРУГОМУ! СТИЛИСТИЧЕСКИ БЕЗУПРЕЧНАЯ, НАПИСАННАЯ ЖИВЫМ ЯЗЫКОМ, КНИГА ЛЕГКО ЧИТАЕТСЯ И ЗАПОМИНАЕТСЯ НАДОЛГО.

Irish Times

ЭТА КНИГА ОТЛИЧАЕТСЯ ПОРАЗИТЕЛЬНОЙ ТОЧНОСТЬЮ, ВНИМАНИЕМ К ВАЖНЫМ ПОДРОБНОСТЯМ ЖИЗНИ БАЛЬЗАКА. Г.РОББ АВТОРИТЕТНО И ВСЕСТОРОННЕ ИССЛЕДУЕТ НЕКОТОРЫЕ «ТЕМНЫЕ МЕСТА» ЕГО БИОГРАФИИ, ПРЕЖДЕ ВЫЗЫВАВШИЕ ВОПРОСЫ У ПРОФЕССИОНАЛЬНОГО СООБЩЕСТВА.

Spectator

ГРЭМ РОББ МАСТЕРСКИ СВЕЛ ВОЕДИНО РЕЗУЛЬТАТЫ САМЫХ СОВРЕМЕННЫХ НАУЧНЫХ ИССЛЕДОВАНИЙ, СОЗДАВ ЗАНИМАТЕЛЬНУЮ И В ВЫСШЕЙ СТЕПЕНИ УДОБОЧИТАЕМУЮ БИОГРАФИЮ ВЕЛИКОГО ЧЕЛОВЕКА, САМА ЖИЗНЬ КОТОРОГО ОТРИЦАЛА КРАТКОСТЬ.

Philadelphia Enquirer

«ЖИЗНЬ БАЛЬЗАКА» – ВЫДАЮЩЕЕСЯ ДОСТИЖЕНИЕ Г. РОББА. ЭТО НЕ ТОЛЬКО СОЛИДНЫЙ НАУЧНЫЙ ТРУД, НО И НЕОБЫЧАЙНО ЗАНИМАТЕЛЬНОЕ ЧТЕНИЕ. АВТОР УМЕЛО СМЕШИВАЕТ В ТОЧНОЙ ПРОПОРЦИИ НЕОПРОВЕРЖИМЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА И ЗАБАВНЫЕ ИСТОРИИ ИЗ ЖИЗНИ, ВЗВЕШЕННУЮ ОЦЕНКУ И ОСТРОУМНЫЕ ОТСТУПЛЕНИЯ ОТ ТЕМЫ

Guardian

GRAHAM ROBB

BALZAC

Copyright © 1994 by Graham Robb

Предисловие

Хотя Бальзак интересует нас прежде всего как один из величайших европейских писателей, он, помимо того что стал основоположником современного романа, был также любовником, бизнесменом, политиком, туристом, охотником за приданым, мошенником и дизайнером интерьеров. Он так активно, так пылко жил в описываемом им столетии, что становится великолепным героем биографии. Покидая пределы своего кабинета, Бальзак, в отличие от многих, не был соломинкой, которую несет по течению реки жизни. Бальзака можно сравнить с настоящей землечерпалкой. Двигаясь вперед, он сам прокладывал себе русло, и события его жизни в замечательной степени служат отражением его характера.

Бальзак – одновременно олицетворение своего века и самое яркое исключение из него. Он приехал в Париж из провинции в то время, когда межклассовые границы начали стираться, и довершил взлет своего отца, крестьянского сына, подружившись с банкирами, дипломатами и политиками, сотрудничая или враждуя почти со всеми писателями, достойными упоминания. Среди его любовниц были две герцогини, а впоследствии он женился на графине-польке, с которой переписывался целых шестнадцать лет. С того мгновения, как Бальзак положил себе стать гением, его жизнь напоминала энциклопедию, объединенную общим сюжетом. Он учился на юридическом факультете, подвергал себя добровольному заточению в мансарде, откуда надеялся выйти великим философом и поэтом. Изнанка жизни большого города очаровала его. Первые романы вышли в свет под псевдонимами; они отличались кровожадностью, сентиментальностью и откровенной слабостью.

Его деловые предприятия, которые оканчивались катастрофой, помогли ему лучше разобраться во всех сторонах книгоиздательского и книготоргового дела, описанных позднее в «Утраченных иллюзиях». В 1831 г., когда Бальзак прославился после выхода в свет «Шагреневой кожи» и его называли розовощеким, пухлым романтиком, его противоречия буквально бросались в глаза. Будучи рационалистом, он очень интересовался сверхъестественными силами; зоркий наблюдатель за жизнью общества, он считал своих героев реальными людьми. Людей настоящих он любил, соблазнял или делал прототипами своих персонажей. Великий фантазер, он верил, что количество жизненного флюида, известного под названием «сила воли», уменьшается с каждым желанием. Защитник семьи, он стал отцом по крайней мере одного незаконнорожденного ребенка и отличался широтой сексуальных пристрастий. Бальзака, человека с феноменальной способностью к самообману, по словам Генри Джеймса, можно считать «окончательным авторитетом в вопросах человеческого характера»¹. Со временем странности и противоречия лишь усиливались. Бальзак – реалист и провидец. Он политик и мыслитель, защищавший парламент и осуждавший пороки демократии; монархист, которого марксисты провозгласили революционером – именно поэтому его книги широко издавались в коммунистических странах. Бальзак стал последним традиционным рассказчиком и отцом современного романа, оказавшим влияние почти на все современные критические школы.

Все творцы растворяются в своих творениях; но таким образом они раскрывают тайны, с которыми не справились при жизни и которые иногда даже не сформулировали для себя до конца. Главное творение Бальзака – «Человеческая комедия», состоящая из ста с лишним романов, повестей, этюдов и нескольких неоконченных произведений. С политической и нравственной точки зрения эпоха, отображенная в «Человеческой комедии», – важная веха европейской истории, время революций, время начала индустриализации до тех пор во многом феодального общества. Эпопея Бальзака о современной ему жизни отражает стремление писателя осмыслить мир во всем его многообразии и изменить его к лучшему, нарисовать всеобъемлющую, цельную, научную картину общества и человеческого опыта. Этой задаче отвечает и подчеркнутое внимание к повседневным мелочам, и подробное, детальное описание того, как работает машина государственной власти. Наряду с Шекспиром и Диккенсом Бальзак – наиболее плодовитый создатель запоминающихся персонажей в западной литературе: только в «Человеческой комедии» их более двух тысяч. Они связаны между собой сложными родственными и неродственными отношениями (генеалогическая таблица персонажей Бальзака занимает три стены отдельного зала в его парижском Доме-музее). Хотя, если добавить сюда персонажей, вычеркнутых при правке, тех, о чьем существовании упоминается лишь вскользь, а также представителей животного мира, изображенных очень ярко, общее количество перевалит за 3500.

«Человеческая комедия» – всего лишь величайший континент на планете Бальзака. Помимо нее, в его творчество входят ранние «коммерческие» романы, от которых он отрекся и позже переиздал под другими названиями; несколько еще более ранних попыток нащупать почву почти во всех мыслимых жанрах; свыше тридцати эротических рассказов, изящно стилизованных Бальзаком в форме средневековых французских фаблио; несколько пьес – комедий и драм. Кроме того, Бальзак два десятилетия трудился в жанре литературной критики и написал немало политических статей. Интересны его свидетельства очевидца о Франции эпохи Луи-Филиппа. Нельзя забывать и о пяти томах писем – длинных, дополненных еще пятью сотнями рассказов о финансовых и душевных катастрофах и триумфах, которые читаются как романы с продолжением. Письма Бальзака к будущей жене, вышедшие отдельным изданием, составили необыкновенно подробный писательский дневник – точнее, гигантский роман с реальными прототипами, объем которого равен примерно четверти «Человеческой комедии». Есть также записки, наброски, отрывки, книги, подписанные другими, самореклама, предисловия, манифесты, памфлеты, проекты законов, анекдоты, афоризмы и несколько интереснейших дорожных записок XIX в., или, говоря современным языком, травелогов.

Необъятность творческого наследия Бальзака обеспечила основу для данной биографии. Каждое его произведение автор прочел, в большинстве случаев, не менее двух раз, понимая, что подобный метод грешит одним существенным изъяном. Биограф невольно пропитывается неискоренимо бальзаковским взглядом на жизнь и тем самым лишается объективности. И все же Бальзака вряд ли можно охватить, не совершив хотя бы одного кругосветного плавания по сотворенному и населенному им миру. Бальзак и сам признавал это, когда писал графине Маффеи в 1837 г.: «Я считаю за оскорбление, когда обо мне говорят, что я глубок, и вместе с тем пытаются узнать меня за пять минут. Между нами, я не глубок, зато очень широк, и на то, чтобы обойти вокруг меня, требуется время»². (Правда, он надеялся, что графиня попробует проверить его утверждение на практике.)

С тех пор как семнадцать лет назад, еще в аспирантуре, я отправился в свое путешествие, я прошагал, надеюсь, достаточно, чтобы создать по крайней мере иллюзию трехмерного пространства.

Жизнь Бальзака в описаниях, сделанных другими, сама почти достойна отдельной биографии. После нежных воспоминаний о нем сестры и Теофиля Готье Бальзак надолго превратился в героя многочисленных анекдотов. Его изображали либо опасно развращенным выскочкой с крестьянской внешностью и крестьянскими мозгами, который одевался как аристократ и имел аристократические же претензии, либо как неумелого путаника, гения по наитию, неспособного отличить явь от вымысла. Став знаменитым, Бальзак породил и собственный образ, который до сих пор играет с ним злую шутку, – кофеман, прикованный к письменному столу с полуночи до полудня, который сочиняет порнографические истории, надев монашескую рясу; нелюбимый ребенок, который появился на свет по ошибке, наделенный всеми умственными и душевными недостатками.

Столкнувшись с набором расхожих выдумок, первые биографы Бальзака как будто задавали себе первый философский вопрос, которым задавался Витгенштейн: «Зачем говорить правду, если выгоднее солгать?» Им, во всяком случае, не удалось найти на этот вопрос убедительный ответ. Некоторые самые отталкивающие, корыстолюбивые персонажи Бальзака отомстили своему создателю в скудных, несправедливых биографиях, где добродетельные сентенции идут рука об руку с плагиатом и где причинно-следственные связи устанавливаются с поразительной уверенностью, где непредсказуемость жизни признается только на словах. С появлением солидных, научных трудов Андре Бийи (1944), Стефана Цвейга (1946) и Андре Моруа (1965) посмертная судьба Бальзака изменилась. Менее предвзятое отношение к его творчеству постепенно способствовало признанию того, кто так убедительно сам творил из себя легенду. Едва ли такой человек способен был пронестись над более чем полувековой историей французского общества на облаке бессознательности. В этих биографиях вырисовывается Бальзак более закрытый и не уверенный в себе. Позднейших биографов – Пьера Ситрона и Мориса Бардеша – прежде всего интересовали страсти, описанные в романах Бальзака, многообразные страсти, превратившие критику «Человеческой комедии» из подсматривания в замочную скважину в любование действием на широком экране. Однако было бы жаль, если бы бальзаковедение добралось лишь до развилки: пойдешь в одну сторону – попадешь в зачарованный лес, полный легенд (в котором, разумеется, спит сам романист), пойдешь в другую сторону – попадешь на каменистое поле фактов и подробностей, из которых Бальзака надо выкапывать лопатой. Совершенно не нужно полагать, что какие-либо грани творчества Бальзака – в том числе и те, что по традиции считаются заповедником научного сообщества, – непременно скучны по самой своей сути. Точно так же ошибочно считать, будто интересное изложение непременно обесценит научные факты. При подобном подходе теряется лишь одно – иллюзорное нравственное превосходство исследователя, вызванное гордостью за самого себя: он приобрел новые знания, превозмогая скуку!

Позволив Бальзаку убедить себя в том, что фантазия – союзница победы, я с радостью и добровольно попался в ловушку. Иногда, вытянув нить из запутанного клубка, начинаешь кое-что понимать, хотя было бы куда приятнее оставаться в сомнениях. Тем не менее я постарался привести доказательства своих мыслей таким образом, чтобы читатель имел все основания не согласиться со мной – а если со мной согласятся все, мне вряд ли удастся объявить, что я представил Бальзака во всей его непостижимой жизнестойкости. Все забавные истории о Бальзаке, призванные расцветить его биографию, либо подтверждаются многочисленными свидетельствами, либо рождены самим Бальзаком и стали частью придуманного им образа.

Эта книга – первая полная биография Бальзака на английском языке после трудов Мэри Сэндерс (1904), Фредерика Лоутона (1910) и Фрэнсиса Гриббла (1930). Позже на английский язык перевели биографии Бальзака, написанные Цвейгом и Моруа. Превосходную краткую биографию Бальзака составил один из лучших его переводчиков на английский, Герберт Дж. Хант (1957), также достоин всяческих похвал прекрасно иллюстрированный труд В.С. Притчетта (1973), основанный на книгах Бийи, Цвейга и Моруа. Интерес к Бальзаку – не только в англоязычном мире – продолжает расти. После биографического исследования творчества Бальзака, сделанного Морисом Бардешем в 1980 г., в свет вышло еще несколько тысяч статей и книг; стали известны новые факты. Появилось двенадцатитомное издание «Человеческой комедии» под редакцией Пьера Жоржа Кастекса, Рожер Пьеро выпустил обновленное издание писем к Эвелине Ганской, а юношеские сочинения Бальзака и его цикл «Озорные рассказы» вышли в новом издании в 1990 г., составив сборник «Избранные произведения». Все путешественники по реальной и вымышленной вселенным Бальзака чувствуют себя в таком неоплатном долгу перед теми, кто проложил для них прямые дороги и позволил восхищаться пейзажами, что легко забыть, какой героизм вселял Бальзак в своих поклонников. Я воспользовался всеми имеющимися материалами, а также сам внес некоторый вклад в развитие темы, представив вниманию читателей факты, истории и версии, предложил несколько разгадок и, конечно, вопросов. Ничто другое не в состоянии извинить огромное тщеславие, подвигнувшее меня взяться за биографию одного из лучших в мире выдумщиков.

Приведены названия произведений на французском; список всех произведений с переводом названий дается в приложении¹. Для англоязычных читателей почти все названия не представят трудностей.

Все отрывки, которые приводятся в тексте, переведены мною; многие куски и даже названия фигурируют на английском языке впервые².

Источники цитат приводятся в примечаниях, кроме тех случаев, когда оригинал установить легко, например по дате письма. Иногда, чтобы избежать нагромождения ссылок в тексте, цитаты, относящиеся к одному и тому же источнику, объединяются в одну ссылку.

Для того чтобы прочесть биографию Бальзака, не обязательно быть бальзаковедом, хотя отчасти я написал свою книгу для того, чтобы у читателей возникло желание открыть для себя мир его произведений. Биографию можно сравнить с дрессировкой льва, лишенной риска. К Бальзаку, возможно, чаще, чем к любому другому писателю, относились снисходительно-покровительственно. Иногда подобный подход применяется ко всему прошлому в целом. У читателя невольно возникает подозрение в том, что биограф хочет насладиться своим конечным превосходством: превосходством жизни над смертью. Когда речь идет о Бальзаке, ни о каком подобном превосходстве речи быть не может. Предчувствие Оскара Уайльда о том, что он превращается в бальзаковский персонаж, должно послужить предостережением всякому, кто решит снисходительно отнестись к великой эпопее XIX в. с ее сотней открытых дверей и лишь одним выходом: «Почитайте-ка Бальзака как следует, и наши живущие ныне друзья окажутся просто тенями, наши знакомые – тенями теней. Его персонажи живут своей яркой, пылкой жизнью, полной страстей. Они возвышаются над нами и борются с неверием. Одна из величайших трагедий моей жизни – смерть Люсьена де Рюбампре. От этого горя я так и не сумел исцелиться до конца. Оно преследует меня в минуты радости. Я вспоминаю о нем, когда смеюсь. Но Бальзак – не более реалист, чем был реалистом Гольбейн. Он создавал жизнь, а не копировал ее».

По мере того как я писал о Бальзаке и близко общался с его героями, я понял, что побочный эффект, замеченный Оскаром Уайльдом, можно нейтрализовать и даже обратить вспять. В последнее время велось много дискуссий о биографии как таковой. Многие считают биографию скрытой автобиографией (в то время как автобиографию считают повествованием о вымышленном персонаже). Однако участники подобных дискуссий все время упускают из виду один важный побудительный мотив для написания биографии: возможность подвергнуть испытанию друзей и целые учреждения. Я воспользовался такой возможностью со всем пылом, соответствующим сути дела.

Клод Пишуа, который стал моим первым проводником по улицам и салонам «Кузины Бетты» и в ряде случаев помог мне продлить вид на жительство (carte de séjour) в XIX в., прочел машинописный текст рукописи и внес несколько весьма важных замечаний и исправлений. Я сердечно благодарен Питеру Стросу и Стерлингу Лоуренсу, которым удалось сделать свои замечания одновременно ехидными и вдохновляющими. Стивен Робертс указал на существенные недостатки книги, хотя на первый взгляд хвалил ее. Поистине бесценными оказались для меня эрудиция и гостеприимство Джеффри Нита. Я благодарен Жану Бруно за его замечания и помощь.

Особая благодарность – моему агенту, Джил Кольридж, которая в ответе за эту книгу и в буквальном, и в метафизическом, неосязаемом смысле.

Большое спасибо тем, кто терпеливо отвечал на мои вопросы и помог собирать материалы. Перечисляю их в алфавитном порядке. Жан-Поль Авис из Исторической библиотеки в Париже, Тьерри Боден, Ален Брюне (за помощь при работе над главой 13), Николь Динзар из Муниципальной библиотеки Тура, Хелен Доре, Филип Коллинс, Георг Крейсел, Гислен Курте, Анна Панчо, Хелен и Реймонд Подженберг (за книги и кров), Эдвард Престон, Эверард Робинсон (за эквивалент замка Саше), Клер Томален, Грегори Хатчинсон, Джим Хиддлстон, Жан Циглер и Пьер Энкель (за слова, найденные только у Бальзака).

Я много почерпнул в научных учреждениях и библиотеках. Во Франции большую помощь мне оказали: Национальная библиотека, Библиотека Института (собрание Спульберга де Ловенжуля), Дом-музей Бальзака в Пасси, замок Саше, Музей изящных искусств в Туре, Музей Виль-д’Авре, Музей изящных искусств Безансона, архивы Орлеана, Архивы Виллербана. В Великобритании: Библиотека Тейлора, Бодлеанская библиотека, Национальная портретная галерея и автоматическая библиотечная служба Оксфордского университета. В Соединенных Штатах: Центр У.Т. Банди по изучению Бодлера в Университете Вандербильта. Кроме того, благодарю за помощь Американское и Британское общества психиатров.

Я собирался посвятить «Бальзака» Маргарет, но она внесла столько ценных замечаний и исправлений и с самого начала была так неотразимо искренна, что стала практически моим соавтором.

Г. М. Р.

Часть первая

Глава 1
Провинциальная жизнь (1799—1814)

Утверждение, типичное для Бальзака: «Несущественного не бывает». Важно все: питание матери, мужская сила отца и, самое главное, «поза» родителей во время зачатия³. Страсть к генетике Бальзак унаследовал от отца, который вынашивал «странные идеи» улучшения человеческой расы. К сожалению, отец никогда не рассказывал будущему великому писателю, в какой позе он был зачат. Для нас история жизни Бальзака должна начинаться с его рождения. Он родился в Туре 20 мая 1799 г. в 11 часов утра.

Почти через сто лет Генри Джеймс, который отправился в паломничество «по бальзаковским местам» в долину Луары, был потрясен, узнав, что человек, который «больше, чем кто-либо после Шекспира, разбирался в человеческой жизни», родился в скромном жилище, «стоящем в сплошном ряду домов с общей стеной». Более того, он появился на свет в доме, которому к моменту его рождения «было всего двадцать лет». «Если уж жилье, которому выпала такая честь, не было старинным, потемневшим от времени, ему следовало хотя бы стоять особняком»⁴. И все же кажется символичным, что человек, посвятивший жизнь наблюдению за личной жизнью современников, провел первые годы в пределах слышимости соседей.

Сам Бальзак с удовольствием относился к своим «исходным данным». Рожденный в 1799 г., он считал, что имеет запас прочности на сто лет и вполне может застать три века. 1799 г. оказался знаменательным и с исторической точки зрения: тогда Бонапарт стал первым консулом. Впоследствии Бальзак тоже построит свою империю. Придуманный им мир окажется таким реальным, что в словах Оскара Уайльда, сказавшего, что Бальзак «изобрел девятнадцатый век», похоже, только доля шутки.

Ну а дом, так разочаровавший Генри Джеймса, стоял в деловом центре Тура, на улице «с тротуарами с обеих сторон», более того, «на единственной приличной улице Тура», ибо остальные были «темными, извилистыми, узкими и сырыми». Той улице, по мнению Бальзака, недоставало лишь одного: памятника Декарту и Рабле, самым прославленным уроженцам края⁵. Благодаря теплому климату и изобилию Турень всегда служила настоящей питательной средой для гениев. Вернувшись позже на родину, Бальзак испытает восхитительное чувство, похожее на то, как если бы его зарыли по шею в огромный паштет фуа-гра⁶. Для него в Турени причудливо сплетались романтическая экзотика и домашний уют. Наверное, сходное чувство испытывает ребенок во чреве матери. Турень стала для него землей лотофагов в центре Франции. Попадая туда, утверждал он, люди становятся «вялыми, праздными и счастливыми». Правда, сам Бальзак был другим. Он страдал бы от «пересадки», которая, по его словам, помогает уроженцу Турени приносить плоды⁷.

Наконец, он получил имя, достойное гения. Фамилия его отца – Бальса. Эта фамилия в нескольких вариантах до сих пор остается весьма распространенной в горах Оверни. Ее носят крестьяне, уроженцы высокогорья. Поднявшись по социальной лестнице, отец Бальзака изменил фамилию, притязая на родство со старинным дворянским родом, а впоследствии и добавил к ней аристократическую частицу «де». Ему нравилась звучность и решительность фамилии Бальзак. Она стала не ярлыком, но мощным талисманом. По теории одного из бальзаковских персонажей, «“з” взлетает, как ракета»⁸.

Такой образ легко приложим к отцу Бальзака⁹. Бернар Франсуа Бальса родился в 1746 г. в крестьянской семье, жившей на хуторе возле Альби на юге Франции. Он стал старшим из одиннадцати детей. Так как перспектива работать в поле, как отец, его не прельщала, он попросил приходского священника научить его грамоте и скоро стал клерком в конторе стряпчего. Там он открыл для себя устройство французского общества и, когда ему не исполнилось и двадцати лет, отправился в Париж искать счастья.

К тридцати годам Бернар Франсуа достиг того, на что обычно уходят усилия нескольких поколений. Сначала он устроился учеником в контору государственного обвинителя, затем, в 1776 г., стал секретарем Королевского совета. Благодаря своему посту он обзавелся несколькими влиятельными знакомыми. Его карьере, несомненно, помогло и то, что он стал масоном. Во время Великой французской революции он благоразумно держал нос по ветру. Сначала он как будто заразился революционной лихорадкой. По сведениям из полицейского рапорта, гражданина Бальзака видели ночью 6 августа 1792 г. Он размахивал саблей и «призывал обезглавить короля и королеву». Как обычно, он был на шаг впереди своих современников. Его воодушевление выходило за рамки политики. В годы террора он помог нескольким своим бывшим покровителям эмигрировать из страны. Бернар Франсуа сильно рисковал. От последствий его спас неизвестный благодетель, возможно Дантон. Бернара Франсуа послали на север страны и поручили организовать поставки продовольствия в армию. В 1795 г. его перевели в Тур; он по-прежнему занимался снабжением.

На новом месте Бернару Франсуа очень понравилось. Он наслаждался в стране Рабле, «прославленного выдумщика с непоколебимым добродушием»¹⁰. Он даже начал считать Турень своей настоящей родиной. Хотя Бернара Франсуа считали чудаком, ему покровительствовал местный префект генерал Померель, тоже масон. Как-то предложили Бернару Франсуа стать мэром города. Он отказался, предпочитая тратить свою неукротимую энергию на руководство больницей, к которому он приступил в 1803 г. На своем посту он с одинаковым рвением боролся и с болезнями, и с чиновниками.

Головокружительный взлет Бернара Франсуа объяснить непросто. Бальзак-сын, что для него типично, считал, что все дело в огромном запасе у его отца загадочной физической субстанции – силы воли. В доказательство он обычно рассказывал о случае, произошедшем с его отцом, когда он только приехал в Париж: «Его поселил у себя прокурор. По обычаям того времени, клерки питались за одним столом с хозяевами. Как-то к обеду подали куропаток. Жена прокурора, не сводившая глаз с нового клерка, спросила его: “Мсье Бальзак, вы умеете разделывать куропатку?” – “Да, мадам”, – ответил молодой человек, покраснев до корней волос. Он набрался смелости и взял нож и вилку. Хотя он понятия не имел о правилах разделки птицы, он все же разрезал куропатку на четыре части, но так усердно, что разбил блюдо, порвал скатерть и поцарапал столешницу. Не слишком ловкий его поступок произвел огромное впечатление. Жена прокурора улыбнулась, и с того дня в доме относились к молодому клерку с большим уважением»¹¹.

В 1797 г. Бернар Франсуа наконец решил жениться на Анне Шарлотте Лоре Саламбье, хорошенькой дочери галантерейщика. Ее «приличные» и «тщеславные» родители жили в парижском округе Маре. Свадьбу устроил ее отец, бывший коллега Бернара Франсуа. Лоре было всего восемнадцать, а ее мужу – пятьдесят. Даже для того времени брак был необычным; но от него выиграли оба. Бернар Франсуа, который намеревался остаток жизни наслаждаться покоем, позволил своим иждивенцам «свободу, которую он хотел для себя»¹². Для Лоры же супруг со старомодными представлениями о терпимости в браке стал гарантом независимости.

Не будь у нас других источников информации, можно было бы предположить, что Бернара Франсуа выдумал его сын. Он обладал качеством, которое обычно встречается лишь у героев комических романов: несокрушимой верой, что он может влиять на законы природы. Родная дочь сравнивает Бернара Франсуа с дядюшкой Тоби из «Тристрама Шенди». Самым большим его хобби было долголетие. Он считал, что «жизненные силы» – свежий воздух, удобная одежда, умеренность во всем и одна груша на ужин – помогут ему дожить до ста лет. Уверенный в успехе, он вложил почти все свое состояние в тонтину, систему страхования с общим фондом, при которой всю сумму страховки получает член фонда, переживший остальных. Бернар Франсуа, таким образом, превосходно позаботился о том, чтобы родные ухаживали за ним в преклонном возрасте. Позже Бальзак сделал вывод, ставший одним из примеров его нестандартного мышления: хотите жить долго – обзаведитесь захватывающим хобби.

Через год и четыре месяца после свадьбы у супругов родился первенец. Луи-Даниэль появился на свет 20 мая 1798 г. Он прожил всего тридцать три дня¹³.

Оноре родился ровно через год после Луи-Даниэля, 20 мая 1799 г. Отец не придал значения тому, что многие сочли бы дурным предзнаменованием, и назвал сына в честь святого Оноре, на чей день пришлось рождение мальчика. Затем, словно желая подчеркнуть, что он не заражен религиозными предрассудками, он отказался крестить сына.

Позже первая любовница Бальзака, желая сделать ему комплимент, говорила, что он «орел, высиженный гусыней»¹⁴. Бальзак с ней согласился. В подтверждение он мог бы заметить, что через несколько часов после рождения его перевезли в дом кормилицы. Печальный пример поэтической несправедливости: его отправили в дом человека, торговавшего птицей.

Сестра Бальзака, Лора, весьма типично для себя объясняет такой поступок родителей в краткой биографии брата, которую она издала после его смерти: «Матушка потеряла первенца, так как хотела кормить его сама. Когда на свет появился малыш Оноре, ему подобрали опрятную кормилицу, жившую на окраине города в славном, светлом домике, окруженном садом». В свидетельстве о смерти Луи-Даниэля действительно записано, что мать кормила его сама. Хотя умер ребенок все-таки не дома, а у птичницы на соседней улице¹⁵.

Видимо, г-жа Бальзак подчинилась влиянию мужа, который убеждал ее растить первенца в соответствии с наставлениями, изложенными в «Эмиле» Руссо. В свидетельстве о рождении Оноре имеется запись N.P.E. – nourri par étrangère, то есть «вскормлен не дома». Запись доказывает, что г-жа Бальзак не стала повторять опыт со вторым ребенком. К несчастью для Оноре, смерть брата была не единственной причиной своеобразного отношения к нему матери, которое он позже расценил как отказ от себя. В 1799 г. общественная жизнь оживала после долгих лет революции, и молодая мать Оноре поспешила воспользоваться удобным случаем. Как указывает Бальзак, более откровенно, чем многие его биографы, и все же с ноткой горечи, «женщины сражались из-за героев империи, и девяносто девять процентов матерей отдавали младенцев кормилицам»¹⁶. В письмах он также намекает на то, что Луи-Даниэль имеет какое-то отношение к его судьбе: «Мать возненавидела меня еще до того, как я родился…»¹⁷

Для отца Бальзака кормилица стала разумным компромиссом: крестьяне ведут более здоровую жизнь, чем так называемые «цивилизованные люди»; воздух на окраине города чище, чем в центре, и вообще в кормилице нет ничего дурного. Самого Бернара Франсуа в детстве подкладывали к козе, у которой он пил молоко. Как ехидно предполагает анонимный биограф¹⁸, именно поэтому позже он вел себя как козел. Козье молоко Бернар Франсуа считал одной из составляющих своего железного здоровья: разве младенца Зевса не вскормила коза по имени Амалфея?

Ранние годы Бальзака сопровождаются не таким большим количеством мифов, отчасти потому, что в его вымышленном мире достаточно кормилиц, которые встречаются в любых положениях и событиях. Еще больше затемняют суть дела «реалистические» приемы Бальзака: истории, которые на первый взгляд кажутся «истинной правдой», оказываются выдумкой, зато события, окруженные ореолом нереальности, происходили на самом деле, хотя позже и были слегка видоизменены. Впрочем, сейчас можно развенчать одну легенду, которую упорно повторяли многие биографы. Считалось, что первые годы жизни Оноре провел в доме жандарма. В письме будущей жене он утверждал, что его отдали кормилице, chez un gendarme¹⁹. Как то часто бывает с Бальзаком, самая утешительная версия – будущий смутьян, выросший в доме опоры общества, – оказалась ложной. Бальзак обозвал «жандармом» саму кормилицу, употребив это слово в его разговорном значении: грозная, вздорная женщина²⁰.

Еще одним соприкосновением с монархией, оказавшим влияние на Бальзака, стали награды, полученные им в Турском коллеже, который он посещал как приходящий ученик с июля по сентябрь 1814 г. В нелепом несоответствии с самим достижением (кроме того, он был второгодником) его наградили недавно созданным орденом Лилии⁸⁴. Разумеется, в официальном сертификате фамилии Бальзак предшествует частица «де». В тексте благожелательно сообщается, что его величество Людовик XVIII «совершенно убедился в его верности и преданности своему королевскому величеству».

Орден Лилии стал нелепой (и, в случае с Бальзаком, напрасной) попыткой нового режима придать налет тщеславия остаточному наполеоновскому пылу. Вдобавок орден, полученный Оноре, возможно, послужил косвенной наградой Бернару Франсуа за его патриотические памфлеты, составленные в примирительном духе (что было преждевременно) и составленные в таких подходящих к случаю двусмысленных выражениях, что их можно было переиздавать при разных режимах. Самым примечательным среди них был трактат 1809 г., который доказывает, что Бернар Франсуа, не меньший провидец, чем его сын, первым предложил соорудить пирамиду перед Лувром⁸⁵. Неявная аллюзия – впрочем, вполне очевидная в то время – указывала на египетские завоевания Наполеона, что объясняет, почему в более позднем сочинении, изданном в годы Реставрации, Бернар Франсуа предлагает воздвигнуть вместо пирамиды конную статую Генриха IV.

И все же ловкое лавирование Бернара Франсуа свидетельствует и о его шатком положении, и о том, что он понимал: государственным служащим необходимо придерживаться «правильных» взглядов. Сходные противоречия обнаруживаются и у самого Бальзака, когда он пробует определить свое место в обществе. Он очень гордился своей прославленной фамилией и все же в 1835 г. сказал знакомому: «В наши дни знатность – это доход в пятьсот тысяч франков или личная слава»⁸⁶. Продолжая, вслед за отцом, подниматься по социальной лестнице, Бальзак послужил примером необычайной подвижности, которую он сам называет сутью неистового индивидуализма и новой «знати» – выскочек с большими деньгами.

Он пойдет по отцовским стопам еще в одном смысле: предложит ряд нововведений Парижу, который ему предстояло заново открыть для себя в конце 1814 г. Но его самое яркое предложение выдает не столь патриотическое желание сыграть одновременно и на блеске, и на нищете Парижа. Задуманный Бальзаком монумент должен был тянуться не вверх, а вниз. Он предложил вырыть винтовую лестницу в середине Люксембургского сада. Туристы спускались бы по ней в катакомбы, которые тянутся под благородным кварталом Фобур-Сен-Жермен и плебейским кварталом ФобурСен-Марсо⁸⁷.

Глава 2
Парижская жизнь (1815—1819)

К тому времени, как Бальзаки зимой 1814 г. переехали в Париж, Оноре решил стать великим и знаменитым. «Он мечтал о том, что когда-нибудь люди заговорят о нем»⁸⁸, и одного этого хватало, чтобы сделать его предметом пересудов. Родственники его высмеивали – в чем-то лицемерно, ведь сами они, судя по всему, считали себя людьми незаурядными. Поэтому Лору и Оноре прозвали «божественным семейством». Старший сын просто продолжал семейную традицию. По словам Лоры, он «не обижался на насмешки и сам смеялся громче других». В мире Бальзака смех – признак творческой натуры. Для родителей и даже для сестры смех служил признаком ребячества. Может быть, два этих мира не так уж несовместимы.

В тот период и следующие несколько лет «призвание» Бальзака было одним беспредметным желанием. Если бы его спросили, в чем источник его величия, он бы, наверное, не сумел ответить. Может быть, философия или поэзия и драма, а потом политическая карьера; но все это лишь средства, которые ведут к цели. В 1834 г. он утверждал, что до двадцати двух лет был «одурманен» жаждой славы: «Я хотел стать таким маяком, который способен привлечь и ангела. Во мне самом ничего привлекательного не было. Я считал себя случаем безнадежным»⁸⁹.

В письмах Бальзака можно часто встретить возвышенные рассуждения о величии, которое рождается из какого-то неисцелимого недостатка. Они отражают его желание черпать поддержку в воспоминаниях о преодоленных трудностях. Даже в самых обычных случаях, которые сопровождают взросление, он склонен видеть нечто необычайное. Наверное, ему хотелось найти что-то положительное в годах, которые в противном случае кажутся растраченными впустую: «После такого детства, какое было у меня, – писал он в 1842 г., – следует либо поверить в славный вечер, либо броситься в реку»⁹⁰. Однако, заявив о своем намерении прославиться в пятнадцать лет, он продемонстрировал свою типично неромантическую хватку. Вдохновленный картезианским подходом к жизни своего отца (когда телегу ставят впереди лошади), он определил для себя первую составляющую дороги к славе – гений. Самые ранние сохранившиеся заметки Бальзака, которые упоминаются в данной главе, содержат полезные наставления по этому вопросу. Пока же его метод больше походил на евангельское: «все, чего ни будете просить в молитве, верьте, что получите, – и будет вам»⁹¹, и этому методу суждено было оказаться на удивление действенным.

Париж оказался превосходным местом приложения сил. В Париже того времени выходцы из буржуазии получали возможность высоко взлететь. Видимость служила не антиподом действительности, но ее предтечей. Амбициозные молодые герои «Человеческой комедии», приехавшие в Париж, как правило, в начале Реставрации (после Ватерлоо), быстро понимают, что скорее всего достигнут своих целей, если создадут у окружающих впечатление, будто их цели уже достигнуты. Они понимают, что начищенные до блеска кожаные сапоги, модные жилеты, галстуки нужного цвета для определенного времени дня способны открыть любую дверь⁹². Оказавшись в отчаянном положении, человек утонченный прибегает к помощи зубочистки: голодный юноша, который не спеша фланирует по бульвару и ковыряет в зубах, скорее получит приглашение на обед, чем нищий, который просит подаяние. Позже Бальзак узнал, что на языке финансистов подобного рода видимость называется «созданием доверия»⁹³.

Самонадеянность помогает самому Бальзаку пережить отрочество и раннюю юность. Некоторые писатели рассматривают годы своего «ученичества» в свете последующего апофеоза, и потому ученичество видится им романтическим обманом, данью легенде, в которой биограф берет на себя роль чревовещателя. Ретроспектива Бальзака показывает подростка таким, каким он себя предвидел – результат его личных подвигов Геракла. Он представляется юношей вызывающим, который предвидит свое величие и смеется над своими врагами.

Даже в ранние годы он держался как фигура выдающаяся. Он уже привык к критике, а может быть, и к зависти. «Оноре, ты, наверное, не понимаешь, что имеешь в виду, когда говоришь такое», – любила говаривать его мать, когда он делал какое-нибудь умное замечание⁹⁴. Кроме того, он обладал таким достойным зависти талантом, который мог пригодиться в политике и определенно станет важным в литературе: способностью твердо верить в невероятное. Лору фантазии брата очень забавляли. Однажды она поручила ему заботиться, по ее словам, за драгоценным семенем кактуса из самой Святой земли. Оноре посадил семечко в горшок, поливал его и наблюдал за его ростом. Из семечка выросла тыква.

Некоторые из историй показывают, что родные пытались переделать Оноре, приручить его. Кстати, стоит отметить: до того как Лора создала биографию брата, она уже написала несколько детских рассказов. Красивые, но скучные картинки дают представление о другом Оноре, который как будто существовал параллельно с первым: он подавал матери серьезные поводы для беспокойства. Хотя г-жа Бальзак все больше увлекалась сочинениями мистиков вроде Сведенборга и Сен-Мартена, она вовсе не считала доверчивость достоинством. Муж ее не будет жить вечно (что бы ни думал по этому поводу он сам), и Оноре предстоит стать главой семьи. И тут одного тщеславия недостаточно. Если юноша с зубочисткой на самом деле верит, что он уже пообедал, его шансы на выживание ничтожны.

Следующие несколько лет Бернар Франсуа руководил снабжением Первой армейской дивизии в Париже. Ему положили приличное жалованье в 7500 франков. Оноре какое-то время мог не заботиться о заработках.

Семья поселилась на улице Тампль, в доме номер 40. Дом их находился на западе Маре, квартала, с которым Бальзак уже познакомился во время своего предыдущего пребывания в Париже. В «Человеческой комедии» он вспоминает, что в их квартале сохранились развалины старинной канализационной системы Парижа: огромная, зияющая пасть в пять футов высотой, со сдвижной решеткой, которая улавливает мусор. Однажды, в 1816 г., после сильной грозы, маленькую девочку, которая несла бриллианты актрисе в театр «Амбигю комик», подхватило течением; «она бы исчезла, если бы на помощь ей не бросился прохожий»⁹⁵. В представлениях Бальзака о Маре археология и мелодрама относятся к одному и тому же ведомству. Улицы, дома и даже совсем непоэтические вещи вроде сточных канав никогда не сливаются в абстракцию «взрослого» видения мира; предметам присущ особый характер; они о многом могут рассказать. И в доме, в котором поселились Бальзаки, жила старушка – «осколок древности». Престарелая мадемуазель де Ружмон, подруга бабушки Саламбье, в молодости была знакома с Бомарше, автором «Фигаро». Бальзак часами беседовал с ней, и она без труда вспоминала интересные истории и подробности, жесты и разговоры, неизвестные биографам Бомарше. Вот откуда впечатление подлинности, часто возникающее у читателей романов Бальзака. Кажется, будто он сам был очевидцем многих сцен, происходивших задолго до его рождения⁹⁶. Дом, как и многие такие же шестиэтажные строения, вмещал в себя словно французское общество в миниатюре. Одна дверь уводила в тайный мир недавней истории и будущей карьеры Бальзака, зато другая вела в коридоры более предсказуемые и скучные. В доме номер 40 жил и Виктор Пассе, старый друг Бернара Франсуа и семейный поверенный.

В новом 1815 г. Оноре отдали в пансион Лепитра, знакомого Бернара Франсуа. Пансион находился совсем недалеко от дома, и все же Оноре не стал приходящим учеником. Как в заведении Ганзера и Бёзлена, пансионеры Лепитра посещали коллеж (ранее лицей) Карла Великого. Неясно, почему Оноре не отдали в прежний пансион, ведь его директора также были друзьями родителей. Возможно, Бернар Франсуа поспешил засвидетельствовать верность новому режиму: Лепитр считался ярым монархистом.

Толстенький маленький человечек, косолапый, с костылем и явным недостатком для учителя – обладатель фамилии, которая в переводе означает «клоун», Лепитр принимал участие в заговоре 1792 г., целью которого было освобождение Марии-Антуанетты. Заговор провалился из-за Лепитра, который нечаянно переменил ход истории, по глупости потребовав, чтобы дофину дали «Телемака», пособие Фенелона для будущих монархов…⁹⁷ Когда в школу поступил Бальзак, Лепитра имел обыкновение хвастать, что у него те же недостатки, что и у нового короля: ожирение и косолапость. Бальзак мог бы напомнить, как он часто делает в своих произведениях, что другим общеизвестным недостатком Людовика XVIII была импотенция.

К несчастью для Лепитра и его кумира, с острова Эльба вернулся Наполеон. В марте он вошел в Париж, а затем двинулся в Бельгию. 18 июня 1815 г. произошло сражение при Ватерлоо. Когда победоносные союзники вступали в столицу Франции, костры наполеоновской страсти еще дымились. Несколько учеников из пансиона Лепитр, руководимые супругой директора, отправились строить баррикады в Венсенское предместье. Оноре почти наверняка был среди них. Лепитр ковылял позади, по Фобур-Сен-Антуан, выкрикивая угрозы.

Вскоре после тех событий, 29 сентября, Бальзак оставил школу. Ему вручили аттестат, в котором упоминалось о «прилежании и добронравии». Аттестат стал простой формальностью. Как сообщил Лепитр министерству образования в обычном для себя подобострастно-высокомерном письме, всех бонапартистов изгнали из пансиона – вместе с мятежной г-жой Лепитр.

Бонапартистские наклонности Бальзака являются сюрпризом для всех, кто входит в «Человеческую комедию» через большой портал предисловия 1842 г. где отстаиваются монархические принципы. Но противоречие здесь лишь кажущееся. Владения и судьба нескольких известных семейств были для Бальзака важнее, чем родословная правящей династии. Основное различие лежит в его отношении к образу Наполеона. Наполеон поднялся из низов и снабдил молодую нацию, которую до того осиротила революция, твердыми принципами. В 1815 г. его постигла судьба всех провидцев: «Проклятия сыплются на него градом в миг его поражения»⁹⁸. В каком-то смысле Наполеон был для Бальзака идеалом отца. Вот уж кто не предоставил бы г-же Бальзак полную свободу дома, не позволил ей превращать в капитал «спад отцовской власти», который начался с казни Людовика XVI. «Эта власть, которая когда-то тянулась до смерти отца, была единственным человеческим трибуналом, в котором судили за домашние преступления»⁹⁹.

Очень показательно, что на единственной странице из школьной тетради, которую сохранили сам Бальзак или его сестра, остался кусок из пьесы о Бруте, основателе Римской республики. Возможно, вдохновленный картиной Давида, Бальзак в пышных выражениях, напоминающих трагедию Корнеля, передает тирады жены Брута: стойкий республиканец и отец со стальными кулаками, Брут приговорил собственных сыновей к смерти за заговор с целью реставрации монархии¹⁰⁰.

Оноре, безусловно, пошли на пользу разносторонние интересы своего отца, который в тот период увлекался Китаем. «В пятнадцать лет я знал все, что только можно было, в теории, о Китае»¹⁰¹. Кроме того, Оноре видел: уносясь мыслями в Поднебесную империю и явно восхищаясь тем, как там уважали старших, Бернар Франсуа злостно пренебрегал собственным отцовским долгом. Кое-что от такой двойственности сохранилось в романе «Дело об опеке» (L’Interdiction), где жена подает в суд на маркиза д’Эспара за то, что тот пренебрег образованием детей, зато научил их нескольким диалектам китайского языка¹⁰². Кроме того, образ Бернара Франсуа ненадолго появляется в раннем романе «Жан Луи». Он изображен болтливым философом, который постоянно сомневается в существовании неоспоримых вещей. Он публикует памфлеты по целому ряду вопросов, в том числе «труд поистине выдающийся» – возможно, Оноре вспомнил слова своего отца, – в котором перечисляются «172 честных способа заполучить собственность других людей». До странности серьезный абзац в «Жане Луи» перебивает описание человека, который вначале кажется безвредным и даже симпатичным безумцем: «К великому сожалению, философия делает людей бездушными эгоистами. Ученый, предоставленный всецело своим книгам, не жалеет других… В его мире никакой реальности не существует; такой человек готов пожертвовать всем, лишь бы обрести истину. Он живет в окружении химер».

Бабушка Бальзака разделяла разумные взгляды своего внука и считала Бернара Франсуа «самым слабым человеком из всех, кого она знала, – если не сказать большего».

Подрывная деятельность Бальзака во время его девятимесячного пребывания в пансионе Лепитра (январь—сентябрь 1915 г.) не сводилась только к политике. Однокашником Бальзака был историк Жюль Мишле. В своей автобиографии, написанной в 1820 г., – он, между прочим, запретил своим детям читать ее, «пока им не исполнится двадцать лет», – он вспоминает о своем одиночестве в пансионе и намекает на широко распространенное влечение пансионеров к «хорошеньким мальчикам»¹⁰³. Некоторые юношеские отношения Бальзака и рискованные описания «страстей, которые возникают лишь ближе к концу отрочества»¹⁰⁴, подразумевают, что и его данное влечение не обошло стороной. Половое влечение удовлетворялось и более традиционными способами – во многом благодаря школьному консьержу, который, по освященной веками традиции его профессии, закрывал глаза на ночные похождения учеников. Тот же Мишле упоминает двух одноклассников, которые, «по их словам, были завсегдатаями в самых дорогих парижских борделях».

Дорогие бордели были Бальзаку не по карману, но, возможно, он удовлетворял свое влечение в Пале-Рояле и окружавших его жалких Деревянных галереях. Те места он в «Утраченных иллюзиях» называет «зловещей свалкой отбросов», «напоминающей цыганский табор»¹⁰⁵. В этих «рассадниках грязи и безнравственности», куда путеводитель того времени рекомендует заходить только туристам с крепкими нервами¹⁰⁶, были представлены почти все известные ремесла. До революции 1830 г. там помещалась даже фондовая биржа, что порождало ехидные сравнения. С наступлением вечера «ужасный базар» расцветал пышным цветом. Из прилегающих переулков выходили проститутки такими толпами, что «передвигаться можно было с черепашьей скоростью». Впрочем, никто не возражал: медленные прогулки служили удобным предлогом глазеть на женщин с иноземными прическами, в платьях с низкими вырезами – «на всю постыдную поэзию, которая теперь является достоянием истории»:

«Среди почти одинаковых мужчин, одетых в темное, ярко выделялись своей белизной плечи и груди… Почтенные горожане и знатные люди толкались рядом с теми, в которых можно было без труда признать уголовников. Эта чудовищная скученность обладала таким дурманящим влиянием, что ему поддавались даже самые бесчувственные… Когда постыдные деревянные постройки снесли, все дружно жалели о них».

Кроме того, консьерж проносил в пансион разнообразные, по большей части контрабандные, товары, в том числе запрещенные книги и ту субстанцию, которой суждено стать едким топливом вымышленного мира Бальзака: кофе. Колониальные товары стоили дорого и потому считались не просто лакомством, но и признаком определенного статуса. Бальзак, которого родители не баловали, как прежде в Вандомском коллеже, покупал кофе в кредит. Вот поистине важная веха: его первый долг. Г-жа Бальзак ужасно негодовала, узнав об этом признаке приближающейся зрелости. Она, как и следовало ожидать, впала в ярость, усомнившись в образовательной ценности кофе, объявила, что Оноре поглощает приданое сестер, и пришла к выводу, что «Марат был ангелом по сравнению со мной»¹⁰⁷.

Возможно, Оноре соглашался с Маратом в том, что слепое послушание всегда предшествует крайнему невежеству. И все же его мятежное поведение – республиканство, беспорядочные связи и любовь к кофе – указывает на стремление к тихой гавани. Долги, для многих писателей того времени, служили модным признаком независимости. Для Бальзака долги стали наказанием, цепью, которая на много лет приковала его к письменному столу. Злоупотребление кофе и бесконечные, постоянно растущие долги – признак зависимого характера. Как известно, самым главным и самым настойчивым кредитором Бальзака много лет была его мать.

История о первом долге Бальзака взята из «Лилии долины», но похожие воспоминания всплывают в его переписке 1843 г., с теми же двусмысленными выражениями: «Не следует позволять, чтобы вами управляли такие заботы, и во всяком случае я неподкупен, как женщина и как школьник. Для меня так унизительно занимать деньги, что источник моей храбрости кроется в самом унижении: я краснею, как будто мне пятнадцать лет. Как только я расплачусь с последним кредитором, я больше никогда не залезу в долги»¹⁰⁸.

Оставив нездоровое заведение Лепитра, Бальзак вернулся в выпускной класс пансиона Ганзера и Бёзлена. В статье, опубликованной в 1842 г., он называет двух директоров образцами для воссоздания французской системы образования¹⁰⁹. Судя по всему, школьные достижения самого Бальзака были невелики. Сестра его уверяет, что, в отсутствие нормальной библиотеки, Оноре стал увлеченным лингвистом¹¹⁰. Несомненно, лингвистика была одним из его призваний, но не осталось ни следа о каких-либо его выдающихся достижениях в латыни или французском. Более того, по мнению матери, Оноре был выдающимся лишь в другом отношении. Небольшая ошибка в переводе с латыни стала поводом для одного из ее апокалипсических писем, почти достойных жены Брута: «Мой дорогой Оноре, я не могу подобрать достаточно сильных слов, чтобы выразить то горе, которое ты мне причинил. Ты в самом деле доставляешь мне много несчастий. Делая для своих детей все, что я могу, я вправе ожидать, что и они меня порадуют в ответ. Добрый и достойный г-н Ганзер сообщил мне, что по переводу с латыни с листа ты 32-й… Поэтому теперь я лишена большой радости, которую обещала себе на завтра… Какая пустота в моем сердце! Каким долгим покажется мне завтрашний день!»

«Большая радость» – предполагаемый семейный обед в День Карла Великого (национальный праздник для хороших учеников). Обед, ужин и «славная, поучительная беседа». И подумать только, продолжала г-жа Бальзак, «Карл Великий был таким содержательным человеком, он так любил добросовестный труд!». В самом деле, невозможно представить, чтобы основатель Священной Римской империи пришел 32-м по переводу с латыни с листа! Но г-жа Бальзак наверняка знала, что ее сын восхищался Карлом Великим, как и Наполеоном. Позже она выяснит, что Оноре восхищался также достижениями Чингисхана и Аттилы – этих невоспетых полководцев и заложников добросовестности и тщеславия¹¹¹.

В сентябре 1816 г. Бальзак завершил свое официальное среднее образование. Хотя он посещал две самые лучшие французские школы – Вандомский коллеж и лицей Карла Великого, – он вышел оттуда со всеми признаками самоучки. Даже романы, написанные тридцать лет спустя, изобилующие громкими фамилиями и учеными аллюзиями, выдают пристрастие к беспорядочному чтению. Атмосферу книг он часто ценил больше содержания. Привычка Бальзака накапливать знания явно вступала в противоречие с заведениями, где учили по готовым лекалам.

В тот период учителя считали Бальзака посредственным учеником; то же самое часто говорится о многих великих людях. Конечно, в таком раннем возрасте никто не в состоянии предвидеть будущее. А может быть, Бальзак в самом деле «долго запрягал». Но вовсе не случайно критики, тяготеющие к классическим принципам, негативно отнеслись к творчеству Бальзака. Как и самому Оноре в тот день, когда он окончил школу, его произведениям недостает высокомерной самодостаточности. Сгруппированные в «Человеческую комедию», которая сама по себе осталась незаконченной, они сохраняют и излучают силу воли и навевают горечь утраты, отчасти ставшей причиной их появления на свет.

Г-жа Бальзак ужасно скучала. Ей исполнилось тридцать восемь лет, и теперь ее жизнь сосредоточилась на детях и лавочниках в их квартале Маре. Она решила восполнить пробелы в образовании Оноре и обеспечить его «уроками по всем наукам, которым в школе не уделяли должного внимания»¹¹². Наверное, в число этих наук входил и магнетизм, изучение таинственного «флюида», изобретенного Месмером. Магнетизм как будто обеспечивал недостающее звено между физическим и духовным мирами. Г-жа Бальзак с его помощью лечила свои боли¹¹³. Кроме того, она увлекалась френологией, теорией Галля, специалистом по которой считался семейный врач доктор Накар. Во всех этих науках неврология приятно сочеталась с самой темной магией; о них Бальзак не раз упомянет на страницах своих произведений.

За желанием восполнить пробелы в образовании Оноре крылось твердое убеждение в том, что Оноре не должен и минуты проводить наедине с самим собой. Едва выйдя из пансиона, он попал в рабство: его отправили в контору к другу отца, поверенному Гийонне де Мервилю, младшим клерком¹¹⁴. Чем ближе подступал выход на пенсию, тем яснее Бернар Франсуа предвидел для себя финансовые сложности, а что может быть полезнее, чем свой, семейный адвокат? Кроме того, в конторе Оноре будет сыт и под присмотром. В контору он поступил одновременно с поступлением на факультет права. Надо сказать, что слова «изучать право» в XIX в. довольно часто служили синонимом ничегонеделания. К Бальзаку это не относится. Расстояние от конторы в Маре до факультета права в Латинском квартале было вымерено по минутам, и за малейшую задержку с него строго спрашивали¹¹⁵. Сам студент вначале ничего не имел против строгостей; Бальзаку нравилось видеть себя в роли кормильца семьи. Кроме того, право стало первой серьезной ступенькой на лестнице, ведущей наверх, – и не на одной. Бальзак был на пути к успеху.

Младший клерк выходил из дому рано, в пять утра. Он и другие клерки работали в большой, пыльной, душной комнате, где пахло едой и бумагой, где висели плакаты с объявлениями об аукционах и конфискации имущества. Окна были такие грязные, что лампы приходилось жечь до десяти утра.

Позже Бальзак много раз возвращался в ту комнату в своем творчестве. Она появляется в «Человеческой комедии» как своего рода батискаф, который каждый день опускался в мутнейшие воды социального моря. За иллюминаторами проплывали мрачные создания, не описанные нигде, кроме скучных судебных документов:

«Я видел, как в каморке умирал нищий отец, брошенный своими двумя дочерьми, которым он отдал восемьдесят тысяч ливров годовой ренты, видел, как сжигали завещания, видел, как матери разоряли своих детей, как мужья обворовывали своих жен, как жены медленно убивали своих мужей, пользуясь как смертоносным ядом их любовью, превращая их в безумцев или слабоумных, чтобы самим спокойно жить со своими возлюбленными. Видел женщин, прививавших своим законным детям такие наклонности, которые неминуемо приводят к гибели, чтобы передать состояние ребенку, прижитому от любовника… И право, все ужасы, которыми нас пугают в книгах романисты, бледнеют перед действительностью»¹¹⁶.

В данном случае речь ведет Дервиль, честный адвокат, чьим прообразом для Бальзака послужил Гийонне де Мервиль. Эти «ужасы» дают некоторое представление о том, что происходило в голове Бальзака, пока он переписывал документы под диктовку старшего клерка. На лекциях на факультете права ему растолковывали терминологию: мрачные слова, которые обозначали чудовищную правду. «Адюльтер» вызывал в воображении мрачную последовательность «слез, стыда, презрения, ужаса, тайных преступлений, кровавых войн и обезглавленных семей». Сам брак был непознанным континентом. «Позже, – пишет Бальзак в «Физиологии брака», – добравшись до самых цивилизованных берегов общества, автор понял, что суровость брачных законов почти повсеместно закалялась адюльтером. Он открыл, что количество незаконных союзов значительно превосходит число счастливых браков… Но, подобно камню, брошенному в середину озера, это наблюдение потерялось в бездне буйных мыслей автора»¹¹⁷.

Второй этап подготовки Бальзака проходил в том самом доме, где жили его родители. В апреле 1818 г. Бальзака устроили в контору друга и поверенного семьи Виктора Пассе. Наверное, Пассе – тот самый адвокат, которого Бальзак описывает как насекомое в обратном порядке: яркая молодая бабочка преображается из-за губительной работы в «куколку, окутанную саваном»¹¹⁸. У Пассе у него появилась возможность понять, что такое банкротство и продажа имущества. Его посылали положить деньги на счет или получить подписи на брачных контрактах. Труднее всего, говорит Бальзак, оставаться столпом добродетели в гнезде порока. Его юридическое образование было почти завершено: научившись составлять контракты, он научился, как их обходить. Но главное, он увидел внутреннюю сторону стольких домов, сколько другие не видят за всю жизнь. Как пишет Бальзак в своем очерке «Нотариус», после такой подготовки «молодому человеку трудно сохранить чистоту: он знает изнанку каждого крупного состояния, видит ужасную борьбу наследников над еще неостывшими трупами, человеческое сердце, сжатое Уголовным кодексом»¹¹⁹.

Знания, которые приобрел Бальзак, оказались не так полезны, как, возможно, надеялся его отец. Похоже, в те времена юристы стремились лишь расширить практику, но не служить своим клиентам. Истцов, которые приходили в контору Гийонне де Мервиля, ждало символическое приветствие. Когда они шли через двор, клерки сверху обстреливали их хлебными катышками. Когда посетители, войдя, искали стул, который им заботливо не предлагали, они становились мишенью для грубых шуток и розыгрышей. Через несколько лет Бальзак излагает свои советы в «Пособии для честных людей» на тему «как не быть обманутым мошенниками». Он предупреждает неудачливого читателя, что против юристов защиты нет, хотя и рекомендует вложить 300 франков в вино и трюфели (для клерков). «Нет ничего удивительного в том, что многие предпочитают оставаться бедными»¹²⁰.

Взвешивая все за и против этого этапа в жизни Бальзака, обычно представляют, как из сухих цифр и пыльных папок возникает его пышная проза. Позже Бальзак поблагодарил Гийонне де Мервиля за то, что в конторе его научили «многочисленным способам вести дела в моем мирке»¹²¹, а его сестра сообщает о юристе, который пользовался «Цезарем Бирото» как справочником. В каком-то смысле воображение Бальзака должно было подпитываться непосредственным жизненным опытом, как банк подпитывается банкнотами. За два с половиной года работы клерком Бальзак усвоил не только набор анекдотов и своды законов. Он узнал о неистощимом запасе тайн, который в лицемерном обществе постоянно увеличивался. Кроме того, он сделал открытие, которое в то время, возможно, не показалось ему серьезным: в пределах одного языка существует множество подъязыков. Юридический язык свободно сосуществовал с жаргоном клерков: стиль, восходивший к Средневековью, оставался весьма современным. Он изобиловал каламбурами, афоризмами, искаженными пословицами, частными аллюзиями и нелепыми сравнениями.

Несмотря на порочную обстановку, окружавшую его, а может быть, наоборот, благодаря ей Бальзак был счастлив. Клерки отличались живостью характера; среди них было несколько начинающих писателей. До Бальзака в контору приняли молодого человека по имени Эжен Скриб – будущего драматурга¹²². Посыльный, Жюль Жанен, в будущем получит титул «Принца критиков». Он гневно обрушится на цинизм «Утраченных иллюзий»¹²³. Благодаря еще двум клеркам, которых Бальзак знал по конторе мэтра Пассе, он теперь оживает в глазах своих современников на пороге зрелости: «В те дни он был не тучным, а скорее стройным, и лицо у него было узкое, а не круглое. Зато он всегда был румяным; глаза так и сверкали. Его походка и поведение свидетельствовали об определенном самодовольстве и носили приметы жизнерадостности и здоровья, какие обычно встречаешь у провинциалов»¹²⁴.

Еще один современник, знавший Бальзака по Вандомскому коллежу, добавляет следующие подробности: «густые черные спутанные волосы, худое лицо, большой рот и, уже тогда, плохие зубы». «Он никоим образом не был дамским угодником»¹²⁵.

Оба современника вспоминали о Бальзаке уже после его смерти. Но похоже, даже в юные годы, еще не став «тем самым Бальзаком», он производил на людей сильное впечатление. Многие считали его глупым и неуклюжим, оскорбительно или нелепо уверенным в себе, одновременно открытым и замкнутым. Почти все, кто знали его, вспоминают его черные, «магнетические» глаза – как будто они принадлежали другому человеку. Почти все воспоминания о молодом Бальзаке окрашены либо завистью, либо просто изумлением, что из Оноре вышел великий писатель: «Главный клерк был довольно жизнерадостным малым, который любил пошутить… “Знаете ли вы, что мы нашли в столе Бальзака? – спросил он меня однажды, расхохотавшись. – Книгу Монтеня! Бальзак читает Монтеня! Ха-ха-ха!” Через несколько месяцев я услышал, что Бальзак покинул контору, и главный клерк, снова в приступе гомерического хохота, сообщил мне: “Вы можете себе представить? Бальзак пишет в газетах! Он приходил и показывал нам свою статейку о какой-то бездарной постановке… Какая нелепость!..” Признаюсь, я склонен был ему поверить»¹²⁶.

Оноре ближе сходился с пожилыми людьми. Гийонне де Мервиль был «симпатичным, остроумным человеком»¹²⁷, предпочитавшим дело еде и напиткам. Он поддерживал отношения со своим «милым и славным учеником» и каждый год приглашал его на праздничный ужин, иногда соблазняя его тем, что специально для него пригласил «молодую красавицу»¹²⁸. Бальзак посвятил своему бывшему наставнику «Случай из времен террора» (Un Épisode sous la Terreur). Отчасти ему труднее было заводить друзей среди сверстников потому, что он выработал для себя идеал дружбы: «С юности, в школе, я ищу… нет, не друзей, но друга. Я разделяю мнение Лафонтена, и мне еще предстоит найти то, что в таком ярком свете рисует мне мое требовательное и романтическое воображение»¹²⁹.

Так семь лет спустя Бальзак убеждал в своей невинной преданности герцогиню д’Абрантес. Но в то время у него не было близких друзей еще по одной причине: он то и дело пытался раздразнить других или манипулировать ими. Один из клерков, Эдуар Монне, вспоминает, что по вечерам в конторе мэтра Пассе часто пили пунш или играли на музыкальных инструментах. Когда достали карты, Бальзак, как всегда, решил скаламбурить и спросил: «Монне, где твои моннеты?» И так до бесконечности. (Став музыкальным критиком, Монне сменит имя на Пола Смита.) Отец Бальзака подвергался такому же обращению. Оноре нравилось доводить его до белого каления, когда он притворялся, будто всерьез считает, что фигуры на китайских вазах и ширмах на самом деле всецело реалистичны: им недостает перспективы из-за необычного устройства зрачка азиатов¹³⁰.

Стремление манипулировать другими просто забавы ради – или для того, чтобы сделать других интереснее, чем они были на самом деле, – прощается зрелому писателю. Бальзак от природы был талантливым актером и великим ценителем собственных представлений; в силу своего нарциссизма он часто не замечал, как оскорбляет чувства других.

Если Бальзаку предстояло иметь дело с женщинами, он тщательнее продумывал свое поведение. На одной вечеринке в доме мэтра Пассе он уверял однокашника по Вандомскому коллежу, что с помощью «магнетических лучей» может убедить красивую молодую женщину поцеловать его. Неудача его не обескуражила. «Скоро, – хвастался он, – я буду обладать тайной этой загадочной силы. Я заставлю всех мужчин подчиняться мне, а всех женщин – восхищаться мною». В другой раз Монне проходил мимо дома на улице Тампль. Задрав голову, он увидел в зарешеченном окне Бальзака. Тот завязывал галстук при свече: «Я до сих пор вижу на его лице самодовольную улыбку; и, если бы я хотел нарисовать аллегорию самоуверенности и проворства, мне не потребовался бы другой натурщик». После возвращения в Париж Бальзак стал брать уроки у танцовщика из Оперы. На пригородных балах, где его сестры должны были ослеплять потенциальных женихов, он пробовал применить свои навыки в действии. После тяжелой неудачи он заметил, что женщины смеются над ним, и «поклялся завоевать общество другими средствами, а не изяществом и достижениями, созданными для гостиных»¹³¹.

С 1816 по 1818 г. Бальзак был прилежным студентом, но не в школе права. Куда интереснее ему казалась программа Сорбонны. Там читали лекции три молодых профессора, и к ним набивались полные залы¹³². Гизо, будущий премьер-министр, преподавал современную историю. Вильмен, который в 1816 г. перешел в Сорбонну из коллежа Карла Великого, замечательно давал литературу. Старые нравственные суждения уступали сочетанию исторических фактов и личным впечатлениям. К литературным произведениям предлагалось относиться не как к сборникам непогрешимых истин, но как к точке зрения на общество. Романтизм проник и в ученые круги. Самое интересное, в то же время широкое распространение получили сочинения заграничных авторов: Гете, Байрона, Вальтера Скотта и драматурга, который до тех пор считался слишком вульгарным, чтобы его можно было помещать в учебный план, – Вильяма Шекспира.

Самым влиятельным из трех любимых преподавателей считался Виктор Кузен. Как ни странно, он преподавал философию, не требуя от учеников приходить к тем же выводам, что делал он сам. Он первым представил французам Канта и познакомил поколение писателей-романтиков с радостью чтения без понимания. Попытка Кузена очистить прочную теорию от всех предыдущих систем напоминает фундаментальный подход структуралистов; но Кузен был против «геометрического» мышления. Он посмел поставить темную, субъективную психологию в основу философии и определить «безучастную эмоцию Красоты» целью всех искусств или, если следовать его знаменитой фразе, «искусством для искусства».

Бальзак в карикатурном виде изобразил Кузена в 1832 г. как человека, который пытался ко всеобщему удовлетворению объяснить, почему Платон – это Платон¹³³. В то время он считал, что писателям следует предлагать «устоявшиеся мнения», а не посылать читателей рыскать в океанах сомнений и размышлений. Впрочем, в 1818 г. антенны Бальзака были настроены на все, что сулило интеллектуальные приключения. После лекций он бежал в библиотеку или бродил по Латинскому кварталу, выискивая на лотках редкие и интересные издания. Затем он несся домой «с пылающей головой» – ему не терпелось поделиться с сестрами тем, что он узнал. Он хотел собраться с мыслями и дать объяснение буквально всему. В Музее естественной истории он слушал Кювье, «величайшего поэта нашего века», человека, который раскапывал допотопные цивилизации в каменоломнях Монмартра, «воссоздавал миры из выбеленных временем костей; подобно Кадму, отстраивал города при помощи зубов; он вновь населил тысячу лесов зоологическими диковинками»¹³⁴.

Бальзаку захотелось стать философом. В 1818 г. он начал работать над «Лекцией о бессмертии души». Полученное им юридическое образование позволяло подвергать критике все известные системы мышления, и он стал нащупывать собственную систему. Стоит обратить внимание, что его рассуждения весьма напоминают ход мыслей его отца-атеиста. Бессмертие, заключает Бальзак, едва начав, – это опасная фантазия, продукт высокомерия и суеверия. Человек – простая субстанция, а понятие «нематериальная субстанция» сама себе противоречит. Из всех объяснений существования Вселенной больше всего Бальзаку нравилась мысль эпикурейцев, которые уверяли, что мир был создан, когда Бог был пьян¹³⁵. Это, конечно, была профессиональная шутка скептика; но интересно, что Бальзак обвиняет Творца в отказе от контрацепции.

Теория «страха влияния» не в состоянии объяснить ход мыслей в ранних записках Бальзака, в числе которых и неоконченное эссе о природе поэтического гения. Предшественники скорее подбадривали его. По большей части он находил предшественников в учебниках и антологиях: Пифагор, Платон и философы-материалисты XVIII в. Во всяком случае, интеллектуальные достижения человечества не слишком занимали Бальзака. Уверенный в размерах своего аппетита, он составил список из 164 дисциплин, которые представляют интерес для человечества. В их числе некромантия, ясновидение, демонология, гастрономия, космография, зоология, метеорология, уранография, астрономия, диоптрика, акустика, пневматология, психология, хирургия, медицина, патология и так далее – вплоть до мегалантропогении, дифференциального исчисления, агрономии, пресвитерианства, нумизматики и, наконец, дипломатии¹³⁶.

Философская составляющая первого литературного труда Бальзака, опубликованного частично лишь в изданных в 1990 г. «Избранных произведениях», бесценна с точки зрения хода развития его мысли. Здесь, на больших голубоватых листах бумаги, заметны первые признаки желания сблизить позитивизм с мистицизмом и тем самым, возможно, примирить противоположные подходы к познанию своих родителей. Оба подхода сулили скорое обретение истины. Или, как размышляет Рафаэль в «Шагреневой коже» (La Peau de Chagrin), вспоминая свои отроческие занятия, он «собирался взять приступом небо без помощи лестницы»¹³⁷. Рассуждая уверенно и пылко, но оставив большие поля слева, словно для комментариев учителя, Бальзак в самом деле приходит к некоторым весьма оригинальным выводам. Так, он считал, что можно решить загадку гения, изучая основы языка, – и это за сто лет до Соссюра!

Величайшая ценность ранних заметок Бальзака почти случайна. Вера человека в бессмертие в то время уже интересует его так же, как абстрактные хитросплетения. Примечательно, что он сохранил свои юношеские сочинения и заметки, нацарапанные на небольших клочках бумаги. Для него они стали первой главой великой жизни, ранним доказательством рождения гения, иными словами, вклада в «мегалантропогению». Ибо само название лекции также намекает на «бессмертие» ее автора.

Философские труды клерка из конторы поверенного знаменуют собой важную веху. Возвращение к истокам бытия было способом начать все сначала. Он воссоздаст свою жизнь на собственных условиях: «Время еще не начало свой бег; Смерть еще не родилась; солнце взошло в первый раз». Продолжая рассуждать, Бальзак доходит до волнующего и важного заключения. Он называет литературное самовыражение средством открытия и закалки личности:

«Многие пишут для того, чтобы другие прочли их мысли; но человек, который желает крепко держаться за что-то прочное, будет писать, чтобы заставлять своего читателя думать. Вот моя цель.

По крайней мере, мне дарована смелость начать с самого расхолаживающего предмета»¹³⁸.

Даже в тот период трудно понять, как Бальзаку на все хватало времени. По его собственному признанию, часто выражаемому в самых мрачных его письмах, он занимал годы у будущего, как герой «Шагреневой кожи». «Есть еще люди, которые считают “Шагреневую кожу” романом», – пишет он в 1838 г.¹³⁹ Помимо службы в конторе, он с успехом окончил два курса юридического факультета и вступил на новую стезю. Он позволил себе лишь одну интерлюдию, которая, возможно, спасла его от перегрева: летние каникулы со старым другом отца, Вилле-лаФеем, которому было семьдесят лет – самый подходящий возраст для Оноре.

Вилле-ла-Фей был мэром городка Лиль-Адам, расположенного к северо-западу от Парижа, на Уазе, в долине, окруженной лесами. Юный философ и бывший священник с вольтерьянскими взглядами прекрасно поладили. Оноре ходил на танцы и охотился на кабана. Его хозяин приглашал в дом хорошеньких девушек и, по рекомендации местных врачей, добывал для своего гостя ослиное молоко. Возможно, это было признаком слабого здоровья: обычно ослиное молоко прописывали при туберкулезе. Вилле-ла-Фей хотел помочь своему молодому другу в его «великом труде». Бальзак описывал Лиль-Адам как «рай для своего вдохновения»¹⁴⁰.

Они наведались в соседнее поместье, чей хозяин, миллионер-мизантроп, имевший обыкновение появляться в Опере, посыпав свой парик вместо пудры золотым песком, воссоздал в парке свои любимые итальянские пейзажи при полном отсутствии вкуса. Вместе с хозяином в этом романтическом Диснейленде жил орангутан. Бальзак видел, как орангутан пытался играть на скрипке: «Он вопросительно смотрел на молчаливую деревяшку, и в его бессмысленной мудрости заключалась таинственная неполнота». Бальзак посочувствовал животному. «Инструмент становится душой для художника и источником мелодии лишь после долгого периода учебы»¹⁴¹.

И вот появился случай – «величайший романист»¹⁴². Оноре предстояло извлечь выгоду из стечения трех неблагоприятных обстоятельств. Бернар Франсуа в апреле 1819 г. достиг пенсионного возраста, но пенсию в полном объеме ему так и не назначили. Пропали какие-то бумаги, дело затянулось, и Бернар Франсуа забрасывал письмами министерство. Может быть, ему решили отомстить за трактат о бешенстве, в котором он, как всегда провидчески, предлагает продавать владельцам собак особые лицензии? Он напомнил министру о своем «необычайном рвении» в составлении неизданной истории военных поставок, за которую он «получил хвалу столь лестную, что не считает себя достойным ее».

И все напрасно. Бальзакам, которые до тех пор жили вполне безбедно, пришлось потуже затянуть пояса, особенно после того, как Бернар Франсуа вложил большую сумму в банк своего работодателя: в 1817 г. банк обанкротился. Семье пришлось перебираться в городишко Вильпаризи в 15 милях к северо-востоку от Парижа, где только что купил дом один из кузенов г-жи Бальзак.

Еще одно событие того времени настолько странно и страшно, настолько выходит за рамки обычного, что биографы предпочитают просто не упоминать о нем. Луи Бальса, дядю Бальзака по отцовской линии, осудили за то, что он задушил крестьянку на шестом месяце беременности. 16 августа 1819 г. его казнили на площади в Альби. Процесс тянулся целый год, но парижские родственники, обладавшие кое-какими связями, ничего не сделали, чтобы помочь ему. Казненный на гильотине брат мог сильно скомпрометировать Бернара Франсуа, который старался не тормозить бюрократическую машину. Луи Бальса приговорили на основании «доказательств», состоявших из противоречивых слухов, сплетен его сокамерников и, главным образом, его «очень дурной репутации». Перед тем как его повели на казнь, он снова объявил себя невиновным, заявив, что сын богатых родителей – той самой семьи, что дала Бернару Франсуа его первую работу, – заплатил ему 200 франков, чтобы он признал отцом нерожденного ребенка себя. Как ни странно, к его словам не прислушались. Много лет спустя, если верить слухам, записанным в 1934 г., человек, на которого указал как на истинного виновника Луи Бальса, признался в своем преступлении на смертном одре¹⁴³.

Ни в одном сохранившемся письме Бальзаков нет упоминаний о том процессе. И все же известно, что Бернар Франсуа был в курсе дела; ему сообщил обо всем племянник, приезжавший из Альби. Знал ли о происходящем и Оноре? В его ранних романах героев довольно часто казнят на гильотине. Возможно, с тем давним случаем связана его знаменитая попытка спасти от казни Себастьяна Петеля в 1839 г. Возможно, тот случай стал для Оноре лишним зловещим доказательством того, что респектабельность, даже в родной семье, – не более чем видимость.

Вполне возможно, ускорить отъезд Бальзаков в Вильпаризи могли соседские сплетни. Сам Бальзак оценивал скорость распространений слухов в парижских жилых кварталах примерно в девять миль в час. Когда в 1820 г. на ступеньках Оперы убили герцога Беррийского, через десять минут об этом стало известно в сердце острова Сен-Луи¹⁴⁴.

Теперь все взгляды родных с надеждой обратились к Оноре. Ему пришлось взять на себя ответственность за семью. В начале 1819 г. он сдал экзамены на первую ступень бакалавра права. Затем, в наихудшее время, 1 июля, факультет права закрыли. Один из преподавателей не вовремя начал дискуссию о том, следует ли возвращать конфискованное имущество эмигрантам, которые прибывали во Францию вместе с Бурбонами. Вызвали войска; начались стычки, и правительство запретило все лекции¹⁴⁵. Бальзак с облегчением воспользовался этим предлогом и сообщил мэтру Пассе, что не вернется к нему.

Семья же предпочла разыграть настоящую мелодраму. «Неблагодарного сына» упрекали в эгоизме. Подумать только, он захотел стать писателем! Мало того, Пассе предлагал ему работу на полный день, и можно было надеяться, что после короткого периода ученичества к нему перейдет практика мэтра. Учитывая обстоятельства, решение Оноре, конечно, сильно огорчило родителей. Тем не менее они согласились финансировать его «поиски себя», причем весьма щедро.

Жизнь в семье Бальзак очень хорошо можно описать словом «непоследовательность». С расстояния в 170 лет иногда кажется, будто смотришь на них в кривое зеркало. Ретроспективно все они кажутся немного нелепыми и, несмотря на свои недостатки, милыми. Впрочем, Бальзаки сохраняли свои странности с любой точки зрения. Хотя Оноре до тех пор не демонстрировал никаких выдающихся способностей, родители поддержали его безрассудную затею – возможно, из любви к игре. Писатели всегда бедствовали; меценаты после революции перевелись. Иными словами, его поиски могли завершиться самым непредсказуемым и печальным образом. И все же это было куда занятнее виста и триктрака.

В спектакле задействовали и друзей семьи; их попросили высказать свое мнение о карьере Оноре. Впрочем, о выгодном предложении мэтра Пассе Бальзаки умалчивали. По словам одного знакомого, главным достоинством Оноре был его изящный почерк: из него вышел бы превосходный счетовод¹⁴⁶. Другие винили Бернара Франсуа в излишней мягкости, и он охотно соглашался. «Это потому, что никто меня все равно не слушает, – говорил он в тот год своей старшей дочери. – Его разбаловали праздностью и удовольствиями, тогда как ему следовало идти по тропе лишений и сурового труда, которая ведет к успеху». Вместо желания стать главным клерком, продолжал он, Оноре решил, что ему лучше заучивать наизусть названия пьес и имена актеров и актрис. «Не то чтобы я презирал такого рода знания; но, когда они встают на пути работы, это уже существенно…»¹⁴⁷

Оноре сильно рисковал. Ему дали два года на то, чтобы добиться успеха или – что, наверное, представлялось его родителям более вероятным и желанным – поражения. В августе 1819 г. ему сняли обшарпанную комнатку возле библиотеки Арсенала на восточной окраине Маре. Бальзаки уехали в Вильпаризи, приказав Оноре не попадаться знакомым на глаза. Всем сообщили, что он поехал навестить родных в Альби. Может быть, родители боялись, что их сочтут безответственными, а может, они забавлялись своим «заговором». В соответствии с правилами игры Оноре велели через сестер присылать родным письма якобы из Альби, сообщать вымышленные новости о родственниках Бальса – кроме, разумеется, того дядюшки, которого казнили на гильотине.

Родители надеялись, что бедность и одиночество приведут старшего сына в чувство. Оноре распрощался с родными и вернулся, взволнованный и решительный, в дом-тюрьму своего детства.

Глава 3
Мечты (1819—1820)

Сохранились фотографии якобы той комнаты в мансарде, в которой Бальзак начал новую жизнь¹⁴⁸. К сожалению, нумерация домов на улице Ледигьер давным-давно изменилась. Дом, который раньше значился под номером 9, снесли во время прокладки бульвара Генриха IV, который соединяет квартал Маре с островом Сен-Луи и выходит на площадь Бастилии. Узкий переулок, который на самом деле является местом второго рождения Бальзака, ничем не выдает своей роли в истории литературы. На нем по-прежнему стоят в основном жилые дома и несколько скромных магазинчиков. Переулок выказывает равнодушие даже к собственному названию: он называется либо Ледигьер, либо Ледигьере, в зависимости от того, с какой стороны в него поворачивать.

Сама комната описана в нескольких романах Бальзака, которые он считал отрывками автобиографии. «Ничто не может быть ужаснее, чем мансарда с грязными желтыми стенами, пахнущая бедностью». Комнатка была маленькая, с низким потолком; но Бальзак всегда умел находить более широкую перспективу: «Комната придает своего рода магию нашему окружению. Хлипкий стол, за которым я писал… странные рисунки на обоях, моя мебель, все оживало, каждый предмет становился моим скромным другом – молчаливые сообщники в ковке моего будущего»¹⁴⁹.

«Помню, как весело, бывало, я завтракал хлебом с молоком, вдыхая воздух у открытого окна, откуда открывался вид на крыши, бурые, сероватые или красные, аспидные и черепичные, поросшие желтым или зеленым мхом. Вначале этот пейзаж казался мне скучным, но вскоре я обнаружил в нем своеобразную прелесть. По вечерам полосы света, пробивавшегося из-за неплотно прикрытых ставней, оттеняли и оживляли темную бездну этого своеобразного мира. Порой сквозь туман бледные лучи фонарей бросали снизу свой желтоватый свет и слабо означали вдоль улиц извилистую линию скученных крыш, океан неподвижных волн… Словом, поэтические и мимолетные эффекты дневного света, печаль туманов, внезапно появляющиеся солнечные пятна, волшебная тишина ночи, рождение утренней зари, султаны дыма над трубами – все явления этой необычайной природы стали для меня привычны и развлекали меня. Я любил свою тюрьму, – ведь я находился в ней по доброй воле»¹⁵⁰.

Бальзак точно знал, на что будет похожа его тюрьма, еще до того, как увидел ее. В 20-х гг. XIX в. мансарды принято было считать типичным жильем поэтов. Во Франции имелись свои Чаттертоны; они либо погибали в живописной нищете, либо успевали сочинить слезливую оду к собственным похоронам. Видимо, и Бальзак некоторое время играл в любимую игру романтиков под названием «Слава или смерть», в которой он был одновременно «и игроком, и ставкой»¹⁵¹. На друзей, навещавших его в его поэтическом уединении, наверняка производили нужное впечатление и огарок сальной свечи в бутылке, и шаткий стол, и стул, из которого сыпалась солома, и импровизированная кровать, кое-как прикрытая грязными занавесками, и доказательства здорового питания: хлеб, орехи, фрукты и вода, не купленная, а набранная в ближайшем фонтане¹⁵².

К 1834 г., когда Бальзак диктовал критику введение к своим «Философским этюдам», его комнатка стала наиболее ценным экспонатом в вопиюще ложном автопортрете: «Именно в дни нужды, на которую его обрек отец, в ту пору противник его поэтического призвания – в дни, о которых поведал нам Рафаэль в “Шагреневой коже”, – мсье де Бальзак, уединившись в мансарде неподалеку от библиотеки Арсенала, в 1818, 1819 и 1820 гг. не прекращал трудиться. Он сравнивал, анализировал и обобщал результаты трудов, произведенных философами и врачами Античности, Средневековья и двух предыдущих столетий»¹⁵³.

Последним и по счету, и, наверное, по значению (после ярких картин и описаний) следует то, что Бальзак наверняка с отвращением назвал бы «реальностью». Франсуа Видок, исправившийся преступник, ставший главой Управления национальной безопасности и «отцом» уголовного розыска в его современном виде, как-то сообщил писателю, что реальность иногда бывает драматичнее, чем все, что можно прочесть в романах.

«Бальзак: Ах! Мой дорогой Видок! Значит, вы верите в реальность? Как очаровательно! Никогда бы не подумал, что вы так наивны. Реальность! Прошу, расскажите, что это такое. Вы ведь в самом деле бывали в этой сказочной стране. Бросьте! Это мы – люди, которые делают реальность»¹⁵⁴.

Поэтому, наверное, почти бессмысленно упоминать о том, что бальзаковская «башня из слоновой кости» вовсе не была мансардой. Это была комната в респектабельном третьем этаже; и если полуголодное существование и поддерживало его разум «в состоянии необычайной ясности»¹⁵⁵, либо он решил так сам, либо просто забывал сходить за продуктами. Узник улицы Ледигьер никогда и не бывал один. Старая экономка Бальзаков передавала письма в Вильпаризи и обратно, приносила Оноре выстиранное белье, картошку и фрукты из сада. Навещал его и Теодор Даблен, единственный друг семьи, знавший, что Оноре не поправляется после болезни в Альби, а залег на дно в столице¹⁵⁶. Даблен, торговец скобяным товаром на пенсии, был человеком очень практичным; именно он порекомендовал Оноре заняться счетоводством. Бальзак уважал откровенные мнения, и, когда дело дошло до его творчества (или до того, что Даблен саркастически называл его «детьми»), он уже достаточно созрел, чтобы выслушать неприятную правду. В нескольких письмах он просит «вероломного» Даблена прийти и покритиковать его труд: «У вас сложилось впечатление, что я живу далеко от вас, но это философская ошибка. Если бы вы прочли Ньютона, вы бы поняли, что я всего в шаге от вас»¹⁵⁷. Время от времени к нему заходили и родственники: Бальзаки сняли квартиру на улице Тампль, служившую им своего рода отдушиной. Когда супруги ссорились, г-жа Бальзак часто уезжала в Париж на несколько дней.

Естественно, комнатка на улице Ледигьер часто фигурировала в разных обличьях, потому что ее обитатель также во многом был плодом собственного воображения. У Бальзака было несколько разных масок. Его сохранившиеся портреты до странности не похожи друг на друга, что подтверждает: его многочисленные персонажи стали не просто плодом его фантазии. Он вложил в них изрядную толику себя самого. Именно в тот период он примерил на себя, по крайней мере временно, будущий распорядок. Он был драматургом, романистом, сатириком, социологом, который днем предавался праздности, а по ночам трудился, словно раб на галерах. Он был одновременно отшельником и праздношатающимся (flâneur), и даже, если верить одному из его писем, оборотнем. Бальзак постепенно понял, что образ – одно из орудий его труда, не менее важный, чем гусиное перо или чернильница. Естественно, его первый независимый поступок совершенно в его духе. Мать прислала ему зеркало и пришла в ярость, узнав, что он купил себе другое – квадратное, в позолоченной раме. Зачем понадобились Оноре два зеркала?

Возможно, ответ таится в неизданном тексте, озаглавленном «Теория сказки». Описание Бальзака напоминает кошмар биографа; оно приоткрывает дверь в тайное убежище писателя: «Вчера, вернувшись домой, я увидел бесчисленное количество своих двойников. Все они прижимались друг к другу, тесно, как сельди в бочке. Бесконечные отражения моего лица уходили к какому-то магическому горизонту – подобно тому, как свет лампы, стоящей посреди гостиной, бесконечно отражается в двух стоящих напротив зеркалах»¹⁵⁸.

Даже и в отсутствие гостей Бальзак редко бывал один. Есть даже доказательство – научное доказательство – того, что «комната, набитая Бальзаками» не просто вымысел писателя: «Однажды я пошел с г-жой де Жирарден на улицу Бак к гипнотизеру Дюпоте. Из любопытства он велел женщине-медиуму взять меня за руку. Едва положив мою руку к себе на живот, медиум вздрогнула и выпустила ее. “Ну и душа! – вскричала она. – Это целый мир! Он пугает меня!”»¹⁵⁹

В наши дни критики редко вспоминают о прорицаниях; впрочем, общие выводы кажутся не менее убедительными, чем те, к которым привели более общепринятые виды анализа.

Многочисленные голоса достигают неблагозвучного крещендо в ранних письмах и заметках Бальзака. Он нащупывает произведение, которое отражало бы его шатания, точнее, многочисленные выводы, с каждым из которых он был искренне согласен. Он продолжает заниматься в библиотеке Арсенала; если не для того, чтобы вобрать в себя все достижения человеческой мысли, начиная с Античности, то, по крайней мере, для того, чтобы вести воображаемый спор с философами прошлого. Он перевел на французский язык малопонятную «Этику» Спинозы (незаметный, но важный вклад в историю французской философии) и попытался воссоздать интеллектуальную атмосферу двухсотлетней давности. Бальзак выводит на ринг Декарта с его главными комментаторами и, выйдя следом, наносит несколько ударов: «Je pense, donc je suis, говорите вы, “я мыслю, следовательно, я существую”, но, по-моему, вы могли бы также сказать: Je suis, donc je pense, “я существую, следовательно, я мыслю”… вы сомневаетесь в материальном существовании. Поэтому вам следовало бы усомниться и в собственных сомнениях»¹⁶⁰. Несмотря на характерное неприятие мучительных размышлений Декарта над тем, что не поддается точной оценке, его философские эссе вовсе не так поучительны, какими кажутся. Они показывают двадцатилетнего Бальзака лишь с одной стороны. Декарт и Спиноза заглушались другими, более громкими и назойливыми голосами.

«– Милая сестрица, ты хотела узнать, как я устроился… Представь себе, я нанял слугу!

– Слугу, милый братец?! О чем ты только думаешь?

– Он зовется “Я-сам”… Он начинает подметать комнату, но у него это не слишком хорошо получается.

– Не поднимайте столько пыли!

– Но, сударь, я не вижу никакой пыли.

– Придержите язык и работайте, софист!»¹⁶¹

Любопытно, что уже тогда вымышленное создание служило предлогом для того, чтобы оттянуть время.

Ввиду этого постоянного брожения мифов и реальности едва ли имеет значение то, что «воздушная гробница»¹⁶², из которой впервые появились на свет бальзаковские персонажи, более не существует. Подобно композитору Гамбара из одноименной повести, Бальзак, «не напиваясь пьяным… находился в таком состоянии, когда все умственные силы перевозбуждены, когда стены комнаты начинают мерцать, когда мансарды теряют крыши, а душа улетает в мир духов»¹⁶³.

Через неделю после устройства – покрасив стены в белый цвет, сделав ширму из синей бумаги, повесив зеркала – «холостяк с третьего этажа»¹⁶⁴ приступил к работе. Он очень скоро отказался от своих философских изысканий, возможно вздохнув при этом с облегчением. Впав в другую крайность, он задумал сюжет комической оперы, озаглавленной «Корсар». Она была основана на последних романтических веяниях того времени: поэме Байрона о пирате Конраде. Центральным ее местом должна была стать песня веселых пиратов, которые радуются вольной жизни в синем море. К сожалению, «Корсар» Бальзака столкнулся с непредвиденной трудностью: «Где же, черт возьми, мне найти композитора?»¹⁶⁵

Решив, что потомкам понятнее будет произведение, написанное рифмованным александрийским стихом, он приступил к созданию трагедии в пяти актах под названием «Кромвель». Трудная задача, особенно для человека, который в то время страдал от ужасной зубной боли: «Обычно трагедия состоит из 2000 строк, то есть от 8 до 10 тысяч мыслей, не считая все другие мысли, необходимые для замысла, а еще общий план, действующие лица, декорации, обычаи того времени и т. д.»¹⁶⁶ Возможно, торговец скобяным товаром был прав, увидев в Бальзаке прирожденного счетовода. Задача написать 2000 строк, удовлетворявших всем правилам французского стихосложения, особенно если учесть, что создатель – не поэт от природы, требовала определенного автоматизма, качества, необходимого, по мнению Бальзака, всем великим писателям. Бейль считал черепицы на крышах; Спиноза полировал линзы; Бальзак, позже, методично прочитывал все статьи в биографическом словаре Мишо¹⁶⁷. Побочные преимущества «Кромвеля» менее очевидны.

В начале 1822 г., когда Бальзак начал писать тот рассказ, он уже сделал для себя важный вывод: история всегда служила фоном для действий человеческих стад, именуемых народами; но пока на глаза внимательному наблюдателю попадали лишь пастухи и овчарки: «здесь еще остается многое сделать». Хотя в 1822 г. Бальзак еще сам не до конца осознал свою самобытность, он понимал, что необычный подход требует необычного оформления. «Час из моей жизни», полный отголосками из Лоренса Стерна и его прообразами реалистического романа, показывает, как привычка Бальзака раздувать микрокосмос, извлекать историю из крошечной отправной точки посылает роман на дорогу, которая впоследствии приведет к Прусту и Джойсу. Примечательно, что «Час из моей жизни» так и не был опубликован. Бальзак хотел достичь своих целей до того, как умрет; а для человека, которому только предстояло найти себя, это значило сначала подражать, а изобретать позже. И все же, несмотря на усердие и перспективу, он, как многие писатели в период перемен, созревал в праздности.

Прогулки часто уводили Бальзака за пределы города, к фабрикам на востоке, «предместьям, дорогам, величию пустоты», в ту часть Парижа, которую он считал «одной из самых величественных… с захватывающим видом»¹⁹⁵. Здесь находилось новое кладбище Пер-Лашез, открывшееся в 1804 г. Оно стало модным местом, куда по вечерам шли пешком и где гуляли между надгробиями, а затем возвращались в город в карете. Бальзак ходил на Пер-Лашез, когда писал «Кромвеля», потому что, как он объяснял Лоре, «из всех ощущений души труднее всего описать горе»¹⁹⁶. Надо сказать, что в том смысле его прогулки не увенчались успехом. Когда Карла I ведут на эшафот, монолог Генриетты заканчивается тем, что можно назвать лишь дешевым трюком: «Боже правый! Какое горе… Несчастная женщина! Молчи!.. Твои слезы напрасны». Зато Бальзак чувствовал себя как дома среди мертвецов; кладбище представлялось ему Парижем в миниатюре – со своими улицами и номерами домов, украшенных пирамидами и обелисками, греческими храмами, мавританскими джиннами и готическими развалинами. Оно напоминало библиотеку с книгами, в которых есть лишь первые и последние строки. Однажды он наткнулся на могилу майора, знакомого его семьи: «Надгробная надпись гласила: “Здесь покоится г-н Малле… скончавшийся 5 августа 1819 г. … Памятник воздвигнут безутешной вдовой”. Безутешной! Подумать только! По-моему, он должен был сам написать это»¹⁹⁷.

На кладбище Пер-Лашез Бальзак мечтал о вечности. Писатель, как ему казалось, должен умереть за много лет до того, как он выйдет, как он сам, из своей «воздушной гробницы» с шедевром в руках. Примечательно, что именно на кладбище Пер-Лашез заканчивается «Отец Горио». Растиньяк хоронит отца, брошенного дочерьми, одна из которых, Дельфина де Нусинген, стала его любовницей и его пропуском в высшее общество. Оставшись один в меркнущем свете, двадцатиоднолетний герой сливается со своим создателем:

«…он… прошел несколько шагов к высокой части кладбища, откуда увидел Париж, извилисто раскинутый вдоль Сены и коегде уже светившийся огнями. Глаза его впились в пространство между Вандомскою колонной и куполом на Доме инвалидов¹⁹⁸ – туда, где жил парижский высший свет, предмет его стремлений. Эжен окинул этот гудевший улей алчным взглядом, как будто предвкушая его мед, и высокомерно произнес:

– А теперь – кто победит: я или ты!

И, бросив обществу свой вызов, он, для начала, отправился обедать к Дельфине Нусинген».

Глава 4
Поэзия в грязи (1821—1822)

Срок аренды комнаты истекал в конце 1820 г. Вместе с ним закончились и надежды Бальзака на легкую победу. В отличие от Растиньяка он не пользовался расположением красивых жен богатых банкиров; не нашелся и отъявленный преступник, который помог бы ему завоевать Париж. В активе у него имелось несколько кип бумаги, содержащих законченную трагедию, которая никому не нравилась, и несколько неоконченных романов, которые никто не читал. В сентябре Бальзаку настал срок идти в армию; тогда армия комплектовалась посредством жеребьевки. Он вытянул большой номер и получил освобождение. В свидетельстве об освобождении записано: «Рост – 5 футов 2 дюйма» (гораздо ниже среднего). О роде занятий сказано: «студент-правовед». Подобная характеристика была примерно столь же точна, сколько и профессия «писатель». Единственное приглашение на званый ужин пришло из дома; Бернар Франсуа считал, что сын напрасно тратит время и драгоценные жизненные силы на множество мыслей. Лора собиралась уехать с мужем в Байе, и Оноре мог поселиться в ее комнате в родительском доме в Вильпаризи. К счастью, он сумел вносить свой вклад в семейный бюджет. Следующие два года, с перерывами, ему предстояло провести в Вильпаризи.

И все же, подобно Растиньяку в зловещем пансионе Воке, Бальзаку вскоре предстояло познакомиться с двумя добрыми феями-крестными, которые направят его по дороге к славе. Одна, «настоящий ангел»¹⁹⁹, даст ему нить, с помощью которой он с новой уверенностью вступит в лабиринт. Вторая была ангелом не столь небесного вида; она-то и занимает нас в данной главе. Вторая «фея» даст ему топор, с помощью которого можно прорубить себе путь к самой сердцевине. За несколько месяцев Бальзак научится превращать свои мечты в деньги – но какой ценой для себя и своего творчества?

Это любопытный период, почти аномалия в жизни Бальзака. Жизнь каждого человека, особенно писателя, предполагает существование некоего идеального курса, по которому ей следовало идти. Но 1821—1822 годы словно залив такой широкий, что через него едва ли можно навести мост. Поэтому многие бальзаковеды обходят стороной тот период в жизни своего героя, так как им не терпится добраться до «настоящего» Бальзака. А может быть, они боятся запятнать своего кумира. Сам Бальзак редко упоминает о годах ученичества, когда он писал ради денег; разве что вскользь говорит, что писательство вывело его из неизвестности. Кроме того, тем же занимался Люсьен де Рюбампре, главный герой «Утраченных иллюзий», что также служит косвенным намеком на важность того периода в жизни самого Бальзака. Но, поскольку Бальзака истоки гениальности интересуют не меньше, чем истоки полного идиотизма, о борьбе он не забывает. Именно борьба лежит в основе его гения. Блеску предшествовала нищета; она же во многом объясняла его. В 1836 г., чтобы расплатиться со срочными долгами, Бальзак переиздал большинство своих романов, написанных в юности под псевдонимом. Один из друзей, который помогал редактировать их и готовить к публикации, предварил «Последнюю фею» краткой биографией автора, однако она была изложена в таком виде, чтобы породить недоверие, чтобы ее как можно скорее похоронили и забыли²⁰⁰. Вымышленная биография «Ораса де Сент-Обена» (псевдоним, под которым вышли пять романов) представляет собой занимательный рассказ в своем праве; частично его подсказал или даже написал сам Бальзак. В одном месте Орас, который отчаянно пытается создать шедевр, встречает прославленного Оноре де Бальзака, тогда работавшего над первыми «Сценами частной жизни». Пораженный значительно превосходящими его качествами Бальзака, Орас в конце концов решает вовсе бросить литературу. «Жизнь и несчастья Ораса де Сент-Обена» – признание, пусть и замаскированное. Там, где рассказ кажется наиболее фантастическим, он ближе всего подходит к правде.

Многое так и остается неясным. Бальзак перешел от отрочества к самоуверенной юности. Он как будто считал, что несколько лет послушания подготовили его к обычной жизни профессионального литератора. Легенда требовала, чтобы писатель вышел из мансарды и двигался вперед, как неподкупный двойник Люсьена, Д’Артез, и удивил мир своей неожиданной гениальностью. Бальзак с видимой радостью принял приглашение родных. Его письма почти не выказывают оригинальности, какую как будто обещали его ранние отрывки. Неизбежно вспоминаешь о раздражении и зависти Бодлера, которому удалось вкратце ознакомиться с юношескими творениями Бальзака:

«Трудно себе представить, насколько неуклюжим, ничтожным и ГЛУПЫМ великий человек был в юности. И тем не менее ему удалось приобрести, добыть для себя, так сказать, не только грандиозные идеи, но также и большой ум. Правда, он НИКОГДА не прекращал работать»²⁰¹.

Задача биографа заключается в том, чтобы внушить любовь к своему герою; биограф должен объяснить изумление самых чутких знакомых Бальзака, когда они услышали, что глупый старина Оноре – автор замечательных повестей, которые начали выходить в конце 20-х гг. XIX в. Подобно Люсьену де Рюбампре, который вначале с ужасом видит коммерческую изнанку литературы, разрушающее душу зрелище «поэзии в грязи»²⁰², Бальзаку, спустившемуся из своей «воздушной гробницы», похоже, предстояло пережить еще одну своего рода смерть. Детство с ним не покончило. Впоследствии он придет к самоубийственному отчаянию, вызванному болезненным самоанализом. Без него на вопрос Бодлера не ответить, и сам Бальзак был бы всего лишь рядовым автором забавных историй или банальной репродукции, способной украсить или изуродовать полное собрание его сочинений, а вовсе не тем, чем позже провозгласил его Бодлер: своим самым героическим творением.

Само название Вильпаризи (Villeparisis) похоже на изуродованное, исковерканное уменьшительное название Парижа (Paris). Городишко с населением в 500 человек, с пыльной главной улицей и шестью постоялыми дворами, на которых отдыхают почтовые лошади по дороге в Мо. Бальзаки поселились в двухэтажном, беленном известью доме, выходящем на рощу у канала Урк. Через дорогу от них в небольшом «замке» жил граф, а в конце улицы – семейство де Берни; в Вильпаризи они приезжали как на летний курорт. Большими событиями считались еженедельная стирка, шлифование двора песком («настоящая сенсация»)²⁰³, сельские ярмарки и бесконечная мыльная опера, состоящая из супружеских измен и их последствий. Позже Бальзак вспомнит обо всем в «Сценах провинциальной жизни» (Scènes de la Vie de Province), уподобившись, как жаловались некоторые критики, деревенскому сплетнику: «Почти замкнутое существование обитателей маленького городка прививает им неистребимую привычку анализировать и объяснять действия других»; малейшее отклонение от нормы, и «все думают, что случайно наткнулись на тайну»²⁰⁴. За вступлением во взрослую жизнь в провинции последовал долгий визит к Лоре и ее мужу в Байе с конца мая по начало августа 1822 г.

Для Бальзака унижение от возвращения домой смягчалось возможностью понаблюдать за точной как часы жизнью крошечного мирка, и больше всего – за своеобразной атмосферой в доме Бальзаков, атмосферой, озарившей начало первого по-настоящему бальзаковского романа, «Ванн-Клор» (Wann-Chlore), начатого в 1822 г., но опубликованного лишь в 1824 г. Трое взрослых людей, каждый со своими пунктиками и все ипохондрики! Какая замечательная тема для просвещенного наблюдателя! Бабушка Саламбье без конца жаловалась на здоровье и часто ездила из Вильпаризи в Париж «лечить нервы». Наконец в 1823 г. она довела себя до смерти. Не желая ни в чем уступать матери, ее дочь часто надолго укладывалась в постель, оставляя распоряжения настолько туманные, чтобы потом всегда можно было пожаловаться, что ее никто не слушает. Кроме того, она обожала делать добрые дела, не замечаемые никем, кроме нее, чтобы потом жаловаться на неблагодарность близких. По словам Бернара Франсуа, его супруга в совершенстве овладела искусством падать в обморок в кресло. Бальзак изобразил мать в романе «Ванн-Клор». Подобно г-же Бальзак, г-жа Дарнез винит мужа в том, что по его милости семья вынуждена отправиться «в изгнание»: «Я, знаешь ли, терпеть не могу деревню. Женщине моего положения и моих привычек необходимо жить в Париже; но я, наверное, уж никогда его не увижу». Наверное, сочиняя «Ванн-Клор», Бальзак испытывал чувство освобождения. Родственники прочли роман с удовольствием; они считали его одним из лучших. Похоже, прототипы не узнали свои нелестные портреты. Тщеславие – лучшая страховка против исков по делам о клевете. В течение жизни Бальзак много раз повторял тот опыт, описывая своих персонажей тем, кто вдохновил его на их создание: «Мы наблюдали за ними с большой тревогой; нам казалось, что не узнать себя просто невозможно, но они говорили: “Как правдоподобно! Я и не знал, что вы знакомы с мсье Такимто. Сходство поразительное!”»²⁰⁵

Очевидное противоречие между Бальзаками и семьей, изображенной в романе «Ванн-Клор», заключается в том, что там отец умирает; Бернар Франсуа, подобно Гревену из «Депутата от Арси» (Le Député d’Arcis), «тренировался, чтобы стать трупом»²⁰⁶. Выйдя в отставку, он посвятил досуг поддержанию себя в хорошей форме. Он принимал пилюли, пил живицу, а на домашние дела взирал с потрясающей невозмутимостью. Бернар Франсуа вознамерился лечь в могилу, не обремененный никакими хлопотами.

Есть в романе «Ванн-Клор» и автопортрет самого Бальзака – едва ли лестный. Он намекает на то, что его возвращение в лоно семьи, несмотря на все прошлые обиды, прошло довольно гладко. Да, он попробовал настоять на своем, но постепенно вживался в родную семью, из которой его когда-то исторгли: «Его лицо носило печать страдания… но вскоре стало очевидно, что падение не оставило на нем долгого следа и что его душа еще могла расцвести. Первым делом в нем замечали неистощимую доброту, которая, однако, не исключала определенной тонкости. Он был остроумен, но справедлив. Из-за своей несдержанности в манерах и выражениях он неизбежно обижал кого-нибудь готовностью, с какой уступал любому порыву своего развращенного ума. Хотя изъяснялся он правильно и даже красноречиво, он тем не менее любил остроты, которые резко контрастировали с его обычной манерой выражаться, но которые превосходно подходили к нему в целом. И все же он мог соблюдать правила приличия и иногда держался с достоинством… Росту он был невысокого, но очень хорошо сложен. Его румянец, живость и все остальное выдавали недостатки, характерные для натур нервических: развитый ум и пылкость не оставляли места для ледяных советов разума. Когда ему приходил в голову такой каприз, он бывал необычайно весел или погружался в бездны меланхолии; но эта неровность характера была поверхностной; ибо великодушие, одушевление и благородная самоуверенность юности всегда выплывали на поверхность».

Намеренно приглаженный стиль отрывка вступает в противоречие с его содержанием. Все условные предложения, все оговорки как будто призваны сдерживать крайности характера: желание копировать и уступать постоянно причиняло ему досаду. Бальзак имел такое ясное представление о том, кем и чем он хочет стать, что он едва ли мог оставаться самим собой. «Я само простодушие и горжусь этим»²⁰⁷. Его письма к сестре Лоре в 1821 и 1822 гг. добавляют шероховатостей и пятен к общей картине. Они заполнены тоской по «малышу Оноре» (он часто говорит о себе в третьем лице), стремлением к славе и выгодному браку. Он лишь отчасти шутит, когда клянется сочинять романтические оды, узнав, что одна влюбленная англичанка следом за Ламартином преодолела Альпы: «У меня 15 тысяч дохода, вы женитесь на мне? (Je ai 15,000 livres sterling de revenu, foulez vous meu épousair?)… И он женился на ней!» Романы были лишь полумерой: «Бумагомарательство – вот единственное мое оружие, пусть и несовершенное, чтобы добиться независимости». «Со вчерашнего дня я поставил крест на богатых старухах и остановлюсь на тридцатилетних вдовах». Стимулом для него служил Бернар Франсуа, «египетская пирамида, которая сохранит невозмутимость, даже если вокруг нее будут распадаться планеты». «Старик из тех, кто уже пообедал и смотрит, как другие собираются съесть свой обед. Но моя тарелка пуста, на ней нет позолоты, скатерть грязная, еда безвкусная. Я голоден, и ничто не удовлетворит мой аппетит». Вырванные из контекста, как то часто бывает, некоторые высказывания Бальзака кажутся горькими признаниями романтического героя, чей гений задавлен мелочным бытом: «Мне еще только предстоит насладиться цветами жизни, хотя я достиг единственного времени года, когда они цветут». В контексте в них больше резких, даже раздражительных ноток. Кроме того, ясно, что при первом издании писем Бальзака текст некоторых из них был изменен: «Исполнится ли когда-нибудь мое единственное и самое заветное желание – стать знаменитым и любимым?» Вот что написал Бальзак на самом деле, а затем, без паузы, продолжил: «У меня всего две страсти, любовь и слава, и ни одна из них пока не удовлетворена и не будет»²⁰⁸.

В семейной жизни для «откровенного» молодого человека с «неистощимой добротой» еще имелся в запасе один ужасный урок. Он был усвоен за счет «миледи Плумпудинг», как в семье называли Лоранс. В противоположность Лоре, она была толстой, безнадежно незрелой и рассеянной, и г-жа Бальзак без труда убедила дочь в ее неполноценности. Вскоре Лоранс вышла замуж. Привлекательный тридцатитрехлетний малый, носивший имя Аман Дезире Мишо де Сен-Пьер де Монзегль, не замедлил появиться²⁰⁹. Завороженные многочисленными «де» и предупрежденные самим Монзеглем о большом количестве претенденток на его драгоценную руку, Бальзаки убедили себя в том, что он – прекрасная партия. Лоранс пала жертвой их тщеславия. Были напечатаны два комплекта приглашений на свадьбу: один для друзей семьи, где невеста называлась «Лоранс Бальзак», и второй, где перед фамилией невесты стояла незаконная частица «де»²¹⁰. Г-жа Бальзак сильно волновалась: «Он всегда был и до сих пор так известен в обществе, что, наверное, многие поморщатся, услышав, что де Сен-Пьер де Монзегль женится на какойто Лоранс Бальзак!» Слава Монзегля распространялась даже на Главное полицейское управление: по сообщению правительственного агента, Монзегль допускал грубые замечание о короле в общественных местах. Последовавшее затем расследование не обнаружило в его поведении ничего более предосудительного, чем азартные игры, походы в притоны и бильярдные. Более того, такого рода занятия многими считались даже преимуществом! По глубокомысленному замечанию Бернара Франсуа, жених так хорошо погулял в юности, что «теперь ему осталось только одно: сделаться хорошим мужем», и, поскольку он считался отличным бильярдистом, можно не бояться, что он потеряет деньги. Только один Бальзак, правда поздно, увидел в будущем зяте мелкого, надменного эгоиста, неспособного к истинным чувствам. Впрочем, Монзеглю хватило хитрости расточать свое обаяние на будущую тещу. Любопытно, что в письме, в котором он рассказывает старшей сестре о Монзегле, Бальзак упоминает «Клариссу Харлоу». Может быть, он вспомнил, что Сэмюел Ричардсон собирался опровергнуть «опасное, но широко распространенное мнение, будто из исправившихся повес выходят лучшие мужья». Урок не пошел Бальзаку впрок; его даже позабавила очередная семейная драма. Проснувшись наутро после первой брачной ночи, Лоранс обнаружила, что вышла замуж за чудовище. Бальзак коротко описывает ее несчастья в письме Лоре в феврале 1822 г. Правда, он, воспользовавшись удобным случаем, выдвигает свой последний философский принцип: «Не следует ли нам посмеяться над несчастьем и удачей одновременно, когда они доходят до крайностей, и никогда не принимать ничего всерьез, как Демокрит? Разве не это истинная философия? <…> Горе иссушает, а радость восстанавливает и придает сил». В отличие от Бальзака Демокрит начал смеяться, только когда ушел из дома.

Прошло несколько месяцев. Лоранс коротала одинокие вечера в доме мужа, читая при свете единственной свечи «О духе законов» Монтескье, надеясь, что научится поддерживать «умные» разговоры. Монзегль проводил время в кафе и казино. Лоранс писала домой трогательные письма, в которых просила денег. Судя по всему, Монзегль видел в жене аккредитив, с помощью которого можно было тянуть деньги из тестя и тещи. Бальзаки замкнулись в себе, сочувствуя несчастьям дочери. В 1825 г. двадцатитрехлетняя Лоранс умерла, родив второго ребенка. Возможно, причиной смерти стал туберкулез, хотя добить ее вполне могли горе и истощение. Судя по описи имущества, составленной после ее смерти, почти все ценные вещи перекочевали в ломбард. Остался лишь платяной шкаф, забитый модными нарядами Монзегля. Год спустя идеальный муж женился на семнадцатилетней.

Раскаяние – не то чувство, какое можно смело приписывать Бальзаку. И все же, когда он страстно осуждает институт брака как «узаконенную проституцию» и резко осуждает поверхностное «образование», предоставленное женщинам, трудно не вспомнить его гедонистические взгляды в то время, когда Лоранс выходила замуж. Особенно если учесть, что персонаж, который наиболее страстно обличает пороки общества, носит фамилию Эглемон – почти зеркальное отражение фамилии Монзегль, только без драгоценного «з»²¹¹. Если бы Бальзак в глубине души не ощущал неразрывной связи со своей семьей, возможно, обвинения в адрес матери, которую он упрекал в том, что она убила Лоранс²¹², не были бы такими жестокими. Даже в двадцать два года он боялся заразиться «семейной болезнью»: «Должен сказать тебе с полной уверенностью, что бедная мама постепенно превращается в бабушку, только хуже. Я надеялся, что положение, которого она достигла в жизни, повлияет на ее личность и изменит ее характер, но этому не суждено сбыться. Ах, Лора, следи за собой, и давай оба будем следить друг за другом. У всех наших близких нервический склад характера. В молодости еще можно обманываться, но эта болезнь проникает в душу постепенно»²¹³.

В 1844 г. Бальзак признавался Эвелине Ганской, что уже давно наблюдает за «странным превращением сестры в мать»²¹⁴. К тому времени он создал уже много вымышленных семей и мог себе позволить испытывать пессимизм относительно наследственности. В 1821 г., вбив себе в голову модные идеи о природе гения, Оноре еще видел в чудачествах родителей какую-то надежду для своего будущего: «В мире нет другой такой семьи, как наша, и я искренне верю, что каждый из нас по-своему неповторим»²¹⁵.

Его впечатления наиболее очевидны не в отдельных замечаниях, разбросанных по письмам, которые к тому же сочинялись под влиянием текущих событий. Особенно заметен контраст между бледными юношескими зарисовками Бальзака и его зрелыми «Сценами частной жизни». Взять, к примеру, «Евгению Гранде» (Eugénie Grandet), где «наблюдение» приобретает характер предвидения, где каждая фраза чревата другими историями, причем дальнейшее развитие получили не все: «Бывают в иных провинциальных городах такие дома, что одним уже видом своим наводят грусть… В этих домах есть что-то от безмолвия монастыря, от пустынности степей и тления развалин. Жизнь и движение в них до того спокойны, что пришельцу показались бы они необитаемыми, если бы вдруг не встретился он глазами с тусклым и холодным взглядом неподвижного существа, чья полумонашеская физиономия появилась над подоконником при звуке незнакомых шагов».

По иронии судьбы, сразу после помолвки с Монзеглем Лоранс полюбила другого, и именно Оноре внушил ей отказаться от любимого, так как тот был небогат. Избранником Лоранс стал двадцативосьмилетний литератор, с которым Бальзак познакомился в Париже в начале 1821 г. «Значит, ты еще не слышала, что бедняжка Лоранс по уши влюбилась в Огюста де л’Эгревиля? Не подсказывай ей, что я предал дело огласке, но мне с трудом удалось убедить ее, что из писателей выходят ужасные мужья, разумеется, с финансовой точки зрения»²¹⁶. Впоследствии Бальзак много лет убеждал в обратном Эвелину Ганскую.

Огюст Лепуатвен – или, когда того требовали обстоятельства, Лепуатвен де л’Эгревиль – человек, который, по его словам, «создал» Бальзака²¹⁷. Он был высок и красив, щеголял военной выправкой, и в глазах у него горели непокорные огоньки. Вот кто стал первой «феей-крестной» Бальзака. Во время визита на съемную квартиру его родителей в Париже один приятель по факультету права рассказал Бальзаку о человеке, который зарабатывает сочинением романов. Бальзак пригласил обладателя ценного качества в самый дешевый парижский ресторанчик – заведение Фликото на площади Сорбонны, «храм голода и нищеты», описанный в «Утраченных иллюзиях», где, несмотря на разные ингредиенты, меню не менялось никогда, а прославленная вывеска сулила «Хлеба столько, сколько сможете съесть»²¹⁸. В конце «омерзительного» обеда Лепуатвен, свернув салфетку, буркнул: «Продолжение следует»²¹⁹, выказав своеобразное чувство юмора. Новый знакомый оказался куда лучше предложенного угощения. К счастью, Лепуатвен разделял мнение Бальзака о нем самом: «Он славный малый (Бальзак снова писал о себе в третьем лице. – Авт.), у него есть мозги, но лучше всего то, что он болтун. Если бы весь тот наш разговор издали, получилось бы тридцать печатных листов»²²⁰. Лепуатвен явно разглядел над своим новым знакомым вывеску: «Столько романов, сколько сможете опубликовать». Они пришли к соглашению. Бальзак должен был сочинить несколько произведений, которые Лепуатвен отшлифует и продаст издателям. В течение следующих пяти лет Бальзак выпустил девять романов под псевдонимом; три из них были написаны совместно с Лепуатвеном, остальные шесть – самим Бальзаком. В 1822 г. свет увидели пять романов. Наконец-то у Бальзака появилась регулярная работа и даже, как у Растиньяка, матерый преступник (ну, почти преступник), который помогал ему взобраться на первую ступеньку социальной лестницы.

Много лет спустя Лепуатвен, по-прежнему стиснутый рамками журналистики, вспоминал о своем великом открытии. В 1841 г. он работал в «Фигаро» (предтече современной газеты) и рассказывал молодому писателю-социалисту, который пришел просить работу: «А знаете, вам повезло, что вы наткнулись на меня. Все, кому я давал работу, добивались успеха. И только я сам ничего не достиг, а я старше, чем они. Я создал их всех! Возьмите старину Бальзака – тоже мое творение! Сколько планов мы с ним строили! Мы вместе написали несколько романов – правда, следует заметить, что это худшие романы Бальзака… В те дни он был молод, очарователен, наивен и счастлив; с ним легко работалось. Он был похож на маленькое пушечное ядро: широкоплечий, примерно как вы, голова росла прямо из живота, а живот – из ног! Он был прилежен и скромен! Теперь его окружает дурная слава – невероятно, я ничего не понимаю! Я знал его, когда он только начинал! Он, сноб этакий, воспринимает себя всерьез и теперь даже смотреть не желает на старого приятеля. Ах, я мог бы такое рассказать вам о нем!»²²¹

В наших глазах у Лепуатвена лишь одно достоинство: он считал Бальзака очень скромным молодым человеком, и его отзыв многое говорит о его собственной всепоглощающей личности. Когда Лепуатвен что-нибудь рассказывал, его слушали раскрыв рот: ни слова правды, но в высшей степени занимательно. Бальзак, что необычно для него, пригласил Лепуатвена к себе домой. Лепуатвену очень понравился Бернар Франсуа; он видел в нем олицетворение старой Франции. Кроме того, они оба питали пристрастие к неправдоподобным историям. Лепуатвена спросили, почему он не был в армии, когда Наполеон завоевывал Европу. Он ответил, что на самом деле его призвали в ружейный батальон, «особый род войск, который Наполеон собирался послать в Индию, чтобы покончить там с англичанами, если бы русская кампания не окончилась такой катастрофой»²²². В том темном мире, куда вступал Бальзак, Лепуатвен еще несколько раз попытается создать собственный «особый род войск», пользуясь новой, не такой дорогой властью газет.

В глазах поклонников Бальзака Лепуатвен, сомнительный «бог из машины», который спустился на сцену, как раз когда Бальзак достигает зрелости, всегда считался злым гением. Возможно, дело в том, что для всех, кого привлекали более поздние взгляды Бальзака, личные усилия, пусть и неприметные, всегда предпочтительнее коллективных достижений. Многие считали, что Лепуатвен «портил» Бальзака и подталкивал его на скользкий путь халтуры – или, наоборот, раскрыл ему некие волшебные заклинания, которые и позволили молодому писателю завоевать такую широкую читательскую аудиторию. Что бы Лепуатвен ни сделал, он явно занимает большее место в жизни Бальзака, чем более почтенные или отдаленные фигуры, чье предположительное влияние обсуждается бальзаковедами весьма пространно.

Отец Лепуатвена был актером простонародных Бульварных театров. Повзрослев, Огюст решил, что его хлеб с маслом – литература. Подметив, что романы пользуются огромной популярностью, он заручился помощью нескольких друзей и доказал, что новый товар может быть массовым. Позже Лепуатвен приложил тот же практический принцип к журналистике. С помощью шантажа он часто узнавал самые свежие сплетни и начал завоевывать некое политическое влияние через посредство актрис, которых он умасливал благожелательными отзывами. Возможно, беспощадные бальзаковские карикатуры, в которых изображается бульварная пресса, стали воспоминанием об уроках соавтора. Лепуатвен был человеком откровенно бессовестным, стремившимся к славе. При этом из-за избытка сентиментальности он всегда упускал удобные случаи и был слишком нацелен на победу, чтобы воспользоваться теми лазейками, о которых сам же рассказывал Бальзаку. Лепуатвен был бы разочарован, узнав, как мало сведений сохранилось о нем спустя сто лет. Больше всего он известен как издатель. В 40-х гг. XIX в. он выпускал газету со зловещим названием «Корсар-сатана», которую Бальзак однажды назвал «литературной сточной канавой, по которой течет самая зловонная клевета»²²³. Производили «зловонную клевету» молодые и наивные литераторы, которым почти ничего не платили. Лепуатвен называл их «маленькими кретинами». Некоторые из этих кретинов – Бодлер, Шанфлери, Анри Мюрже – впоследствии стали выдающимися романистами и поэтами. Подобно Бальзаку, многие из них неохотно признавались в том, что первыми мгновениями славы они обязаны литературному «вампиру», который, почти как Оскар Уайльд, впустил в свою жизнь джинна, а талант других людей – в свою работу.

Разумеется, Лепуатвен преувеличивал, утверждая, будто «создал» Бальзака. И все же его слова напоминают о том, что Лепуатвен стал одной из самых выдающихся «повивальных бабок» во французской литературе XIX в. Кроме того, признания Лепуатвена лишний раз подтверждают, что «Человеческая комедия» – не безупречный замысел, но результат мучительного и монотонного труда. Прежде чем Бальзак сам начал эксплуатировать себя, его эксплуатировал другой. Вот что мог припомнить ему Лепуатвен. Тем не менее определенная доля неловкости в их отношениях все же прослеживается. Так называемые юношеские романы Бальзака (если растянуть пределы того периода, который можно назвать «юностью») не стали литературными шедеврами. Если бы Оноре умер в двадцать восемь лет, почти никто не оплакивал бы потерю гения; его незабвенное имя фигурировало бы лишь в списках из многих фамилий. В лучшем случае автор диссертации назвал бы его «незаслуженно обойденным» и указал на несколько выдающихся абзацев или ловких подражаний Вальтеру Скотту. Сам Бальзак считал свои юношеские романы отдельным видом творчества: они для него незаконные дети, не слишком удачный результат неловких опытов. Роман «Последний шуан» (Le Dernier Chouan), который сам Бальзак называет своим «первым творением», вышел в свет восемью годами позже, в 1829 г. Литературоведы, конечно, утверждают, что способны различить проблески гения в самых бесперспективных начинаниях; к сожалению, такие проблески иногда прослеживались в романах, которые, как теперь точно установлено, написаны одним Лепуатвеном. И совсем другой вопрос – заслуживает ли сожаления тот период в жизни Бальзака, когда он сочинял непритязательные романы на потребу широкой публике. В конце концов, нет никаких причин полагать, что коммерческие критерии не помогли Бальзаку стать одним из самых популярных прозаиков в мире. Есть даже некая ирония в том, что законы рынка вызвали рождение нескольких романов, которые Маркс и Энгельс, вслед за Виктором Гюго, называли блестящим, хотя и непреднамеренным, обличением капитализма.

Глава 5
Божественные отношения (1822—1824)

«Моя милая, любимая, сойди на меня, как небесная роса! Моя грудь ждет тебя, твой сад в цвету, мое сердце пылает, голова увенчана розами. Воздух благоухает виноградом. Голубь свил гнездо на верхних ветвях тополя. Струящийся лунный свет разбивается о волны серебристой лагуны. Тихо; лишь курлычет лебедь, который возвращается к своей спутнице. Спустись! Приди, любовь моя, или мои слезы упадут на надушенную постель, которую я приготовил собственными руками»²³³.

Любовь так поразила Бальзака, что он забыл о своем современном образовании и породил необычайный второй вариант «Фалтурны», сочетание Оссиана и Песни песней, пропитанной религиозными и сексуальными образами: облака в форме пирамид, загадочные огни, которые источают загадочные неземные существа, цветы, говорящие на своем языке ароматов. Хотя романтизм Бальзака, воспитанного в атеистических взглядах дома и в школе, не слишком удалялся от современности, он довольно удивителен. Романтизм косвенно противоречит его либеральным политическим взглядам. Движение романтизма еще было созвучно возрождению католицизма; ностальгия поэтов элегической школы отражала и тоску по прошлому знати, лишенной собственности, или тех, кто отождествлял себя с нею. Более пылкий, безудержный романтизм недовольной молодой буржуазии возникнет лишь после революции 1830 г. Если забросить сеть во многих неопубликованных набросках Бальзака, улов окажется невероятным. Во втором варианте «Фалтурны» содержится лишь один намек на будущего создателя «Человеческой комедии», и он связан, наверное, с возвращающимся лебедем – характерное вмешательство реальной жизни. Более широкое знание литературных клише подсказало бы Бальзаку, что лебедям в подобном контексте следует молчать до последнего вздоха.

Через восемь лет Бальзак стоял в очереди перед театром «Комеди Франсэз», где должна была пройти премьера «Эрнани» Гюго. «Эрнани» стала первым ударом, нанесенным романтизму. Защитники классической драмы, сидевшие на крыше театра, забрасывали бунтовщиков мусором. В Бальзака, всегда служившего молниеотводом для символических явлений, угодили капустной кочерыжкой²³⁴.

Кто же вдохновил Бальзака на нетипичную для него и длинную поэму в прозе? Ей нравилось называть себя его «нежным цензором». Звали ее Лора де Берни. Она стала для Бальзака учительницей, советницей по литературным и финансовым вопросам и спонсором, любовницей, приемной матерью и, наконец, другом. Позже он признавался Эвелине Ганской: «С 1822 по 1832 г. моя жизнь была исключением из правил… Случай обошелся со мной как с теми причудливыми животными пустыни, которые переживают лишь редкие минуты радости за всю свою жизнь и которые иногда погибают, не сохранившись в памяти потомков»²³⁵. С биологической точки зрения он сильно преувеличивал, но эмоционально он не лукавил. Свою первую любовницу Бальзак обрисовал в многочисленных письмах начиная с марта 1822 г. Он называл ее божеством – «средоточием моих мыслей», «больше чем другом, больше чем сестрой, почти матерью и даже больше… она своего рода осязаемое божество», «любовь всей моей жизни». Он не просто употреблял модную в то время религиозную символику. Рождение «Ораса де СентОбена» (кстати, имя позаимствовано у знакомого Лоры де Берни) предвещает период нескольких «трансформаций» в жизни Бальзака. Он испытал новый интерес к религии, вылившийся в глубоко двусмысленный «Трактат о молитве». Он искал новые пути в литературе, сочиняя «Арденнского викария». Наконец, смутные ассоциации с искуплением и удовлетворением он видел в самом имени своей избранницы – Лора.

Бальзак считал, что мадам де Берни обладает всеми необходимыми качествами для любовницы. Ей исполнилось сорок пять лет, и, таким образом, согласно его широко распространенной теории, она охотно жертвовала всем ради любимого. На взгляд неискушенного молодого человека, она была страстной, чуткой, насмешливой и невероятно соблазнительной. Кроме того, она была замужем за сварливым человеком гораздо старше себя, с которым она давным-давно пришла к разумному компромиссу: воспитание детей в обмен на «свободу». Г-н де Берни был советником Королевского суда; род его занятий также оказался весьма кстати.

Сначала Бальзак узнал ее как мать, когда предложил свои услуги в виде репетитора ее детей. Ему нравилось ходить в ее дом в конце улицы, в дом с высокими стенами из серого камня, подниматься по большой лестнице в просторную гостиную с застекленными дверями, выходящими в мирный парк²³⁶. Аристократическая обстановка дома – контраст с простотой, царившей в доме Бальзаков, – отражала ее прошлое. Мадам де Берни представляла для него интерес и с точки зрения истории. Ее мать была фрейлиной Марии-Антуанетты; отец – немецким музыкантом по имени Иозеф Хиннер, игравшим в придворном оркестре. Ее крестными родителями стали король и королева; над купелью ее держал герцог де Ришелье. Через десять лет, после смерти отца, мать вышла замуж за Жарже, человека, чей замысел спасти Марию-Антуанетту разрушил директор школы, в которой учился Бальзак²³⁷.

По крайней мере вначале родословная мадам де Берни в значительной мере усиливала ее притягательность в глазах Бальзака. Его мать по той же причине отпускала завистливые замечания: гораздо приятнее, когда видят, как ты отправляешься в Париж в изящной карете, чем в почтовой коляске²³⁸. Для Бальзака причины влечения были столь же литературными, сколь и общественными. Написание исторических романов в духе Вальтера Скотта еще было средством достижения цели. Ему же хотелось заняться любовью с самой историей – подобное занятие сулило награду более непосредственную. Любовные романы, в отличие от литературных, позволяли точно очертить границы своего успеха. Вскоре Бальзак узнал и другое. Он черпал уверенность и гордость в том, что идет по стопам исторической личности. До него любовником Лоры де Берни был брат ее мужа²³⁹, а до г-на де Берни она в течение пятнадцати лет то сходилась, то расставалась с Андре Кампи, ярым республиканцем, выросшим в Аяччо, в одном доме с Бонапартом, и остававшимся близким другом и сообщником брата Наполеона, Люсьена. Некоторые «показания очевидца» из мира шпионажа в «Темном деле» (Une Ténébreuse Affaire) почти наверняка имеют отношение к Андре Кампи. Бальзак мог услышать их от г-жи де Берни.

Для нас самую большую ценность их романа представляет другое. Постепенное превращение заурядного писателя, который творит под псевдонимами и подражает Метьюрину, Вальтеру Скотту и популярным французским сочинителям того времени, в Бальзака, которого мы знаем. Их роман особенно важен еще и потому, что сохранилось всего восемнадцать писем Бальзака, относящихся к тому периоду. Почти все его письма к г-же де Берни тоже пропали. По ее просьбе в 1836 г., после ее смерти, ее сын сжег их²⁴⁰. Сохранились лишь черновики писем, написанных в 1822 г. – иногда по нескольку вариантов. Не многие писатели так вольно обращаются со своими творениями; зато теперь в собрании Ловенжуля хранятся свидетельства того, какой огромный объем бумаги в конечном счете будет ужат до нескольких тысяч страниц. В импровизированном романе в письмах, который он писал одновременно с литературными произведениями, вдруг – так и тянет сказать «неожиданно» – появляется необычайно яркая личность. Их автор не просто циничный остроумец, предстающий на страницах творений лорда Р’Ооне. Впервые перед нами предстает зрелый Бальзак. В отличие от многих писем, где видны отдельные стороны личности того или иного автора, в письмах к Лоре де Берни Бальзак – цельная личность, которая добивается своей цели, складывая к ногам любимой весь арсенал своих чувств. Первое письмо он отправил без подписи, что довольно романтично и смешно, учитывая размеры Вильпаризи:

«Вы несчастны, я знаю, но в вашей душе таятся богатства, о которых не подозреваете вы сами и которые еще могут вернуть вас к жизни.

Когда вы впервые явились мне, вы ступали с таким изяществом, которое окружает любое создание, чьи страдания идут из сердца. Я люблю тех, кто страдает, даже не зная их. Таким образом, для меня ваша грусть послужила притяжением, ваши несчастья – магнитом, и с того мига, как вы раскрыли всю красоту своего ума, все мои мысли непроизвольно льнут к сладким воспоминаниям, которые я о вас храню»²⁴¹.

Эта «молодая душа» была «обычно наполнена самонадеянными сантиментами», но решила теперь жить без надежды, хотя первая реплика Бальзака о возможности вернуться к жизни предполагала что угодно, только не отчаяние. Одно небольшое противоречие следует за другим: он был «крайне робок, ужасно влюблен и так целомудрен, что не смел признаться в любви». Он искал лишь ее сочувствия и собирался предложить взамен свою «незапятнанную и непорочную душу». Затем следует другое противоречие: ответ необходимо было послать на имя некоего «г-на Манфреди», человека с байронической фамилией, намекавшей на итальянское происхождение. Для начитанной дамы итальянская фамилия указывала и на то, что «молодая душа» не удовольствуется такой малостью, как письмо. Сентиментальная страсть к преувеличениям никоим образом не является необычной в любовных письмах того времени. Возвышенные пассажи были обычным приемом в любовной игре среднего класса. У Бальзака было больше практики, чем у большинства, и теперь он эксплуатировал клише куда искуснее и выгоднее для себя, чем в своих романах. Он нашел новую точку приложения своих сил; настоящую ценительницу, которая была бесконечно умнее и требовательнее завсегдатаев публичных читален.

Большинство уловок, которыми пользуется Бальзак в своих письмах к Лоре де Берни, потом всплывут на страницах «Человеческой комедии». Обычно он так подробно и с такой очевидной радостью раскрывает их, что трудно поверить, будто они способны подвести. Например, второе его письмо к г-же де Берни было, по его словам, «последним». На сей раз он избрал тактику (как он ее сам назвал) «унижения» и обезоруживающей честности. Доказательство последнего состояло в том, что он послал мадам де Берни стихи другого поэта, Андре Шенье. На самом деле стихотворение написал Бальзак, его смысл очевиден всем, кто хотя бы поверхностно знаком с эротическими эвфемизмами: «наивную» бабочку ужалила пчела, и она «умирает» среди лепестков презрительной красной розы. Честность – печать гения – пришла в следующей фразе: «Молодой повеса один миг смотрел в колодец, и ему показалось, будто он разглядел голову богини, которая там пряталась; но, может быть, он увидел лишь собственную голову». Этот трогательный самоанализ был тактическим приемом, приглашавшим собеседника ринуться в брешь.

Можно предположить, что вначале г-жа де Берни долго сопротивлялась. У нее дети и муж, и потом, она слишком стара. Ее старший сын, умерший в 1814 г., был ровесником Бальзака. Последнее, с точки зрения влюбленного молодого человека, – еще один довод за, и репертуар романиста далеко не исчерпан. Приписав собственные стихи Шенье, он послал ей длинное определение того, что значит полюбить: «Любить – значит терять все признаки индивидуальности, жить жизнью другого». Учитывая обстоятельства, замечание довольно странное. Если бы мадам де Берни прочла недавний перевод «Мельмота-скитальца», она бы, может быть, заметила любопытное сходство в нескольких местах… Еще одним средством, позволившим Бальзаку сочетать ухаживание с написанием романов, послужил обычай вкладывать слова в уста любимой: «Моя Богиня! Уверяю вас, будь я красивой сорокапятилетней женщиной, я вел бы себя по-другому, уверяю вас. Вначале я попробовал бы разгадать характер мужчины, который меня обожествляет». Результатом такой пробы, естественно, стала бы любовь, и он продолжал, чтобы избавить ее от необходимости самой делать выводы: «Я бы поддался любви и попытался заново открыть в этом чувстве радости юности, ее невинные иллюзии, ее наивность и все ее чарующие привилегии». И все же она не сдавалась. Бальзак воззвал к ее логике. Если ее принципы «философские», ей следует понять, что жизнью можно наслаждаться во всей полноте, не боясь проклятия; если она христианка, ей следует сказать себе: «Причинять кому-либо боль – преступление, преступление, которое я совершаю… Разве моя вина, если общество построено на неестественном фундаменте?» «Есть способ, – вот как ей полагалось думать, – никому не причинять боли». Бальзак все нетерпеливее жаждет ее. К апрелю 1822 г. он прибег к откровенным мольбам. Вскоре любовь довела его до грани отчаяния: «Мне нужно сердце, в которое я мог бы излить избыток чувствительности, поделиться пламенем, которое скоро совсем поглотит меня. Можно ли достичь близости, не связывая себя безвозвратными узами?» Он соблазнял свою избранницу, помимо всего прочего, предложением присматривать за ее детьми и быть их советником, ибо, как он указал с очаровательной наивностью, словно напоминая о том, как мало ей предстоит потерять, «некоторые отцы, в силу возраста или характера, плохо приспособлены к такой задаче».

Благодаря долгому сопротивлению мадам де Берни у нас появилась возможность изучить письма Бальзака и многое узнать о нем самом. Во-первых, тогда на него впервые подействовала разрушительная сила сексуальной фрустрации. Потом фрустрация красной нитью пройдет по всем его письмам к Эвелине Ганской, которая находилась на Украине, за много сотен миль от Парижа – города разврата. Бальзак уверяет, что неудовлетворенное плотское желание «замораживает» его и он становится «невменяемым». Неудовлетворенная страсть – одно из препятствий, которое способно было преградить путь его творческой энергии. Кроме того, неудовлетворенное желание – одна из важнейших тем его трудов – творческий инстинкт, который зовет более чем к одному исходу. Бальзаку не нужна была психолингвистика, он и так понимал, что желание творить и желание воспроизводить себя связаны не только в переносном смысле.

Вторая особенность Бальзака, наверняка связанная с первой, хотя редко упоминаемая в связи с ним, – его робость. Как обнаружила сама г-жа де Берни, высокомерно порицая мать Бальзака за несдержанность сына, робость не всегда проявляется в благоговейном молчании. Часто симптомом робости, этого ужасного недостатка, служат многочисленные ошибки. Робость ужасна, потому что вынуждает даже самых честных людей, таких как кузен Понс, хранить тайны, «делать свои сердца святилищем» – «явление, которое многие поверхностные люди переводят словом “эгоизм”»²⁴². Бальзак не лгал, когда оплакивал причуду судьбы, снабдившей его «тройной дозой робости», и развивал свою мысль в страстном письме на двух страницах. Слова не всегда способны точно выразить правду. Его сердце, как он часто говорил Эвелине Ганской, оставалось тайной почти для всех, кого он знал; сердце служило самым потайным отделением китайской шкатулки²⁴³. Зная об огромном объеме его трудов, трудно предположить, что он иногда «лишался дара речи»; иногда неумение облечь свои мысли в слова – мощный стимул для того, чтобы начать писать. Знаменитая заметка в дневнике Бальзака, при всей ее кажущейся нелепости, довольно точно отражает его характер: «Моя жизнь – одно долгое молчание»²⁴⁴. И разумеется, важно, что Бальзак – единственный выдающийся писатель эпохи романтизма во Франции, который никогда не писал и даже не пробовал написать автобиографию.

Роман в письмах 1822 г. стал настоящим триумфом робости. В мае они встретились ночью в парке с мадам де Берни и обменялись незабываемым поцелуем. Бальзак переименовал скамью, на которой они сидели, в «алтарь». Лора де Берни наконец прислушалась к голосу разума. «Один писатель однажды сказал, – написала она в своем единственном сохранившемся письме того периода, – что счастье – не то, что можно найти; оно просто вырастает по собственной воле; но я бы сказала иначе, мой божественный херувим. Счастье – то, что ты постоянно создаешь; оно исходит из тебя, как аромат от цветка – плагиат из Т[омаса] М[ура]». «Твои таланты огромны, но твоя милая чувствует и понимает их все. Ах! Почему во мне не тысяча душ, чтобы я могла бы отдать тебе все, что я хочу, и так, как хочу… ибо ничто принадлежащее мне моим не является!»

Из-за стремительной «победы» Бальзака либо хвалят, либо упрекают за литературность его переписки; но почти нет оснований полагать, что современные читатели его писем более восприимчивы, чем женщина, которой они были предназначены. У нее имелось больше оснований, чем у Лепуатвена, утверждать, что она создала Бальзака. Лора де Берни привила Бальзаку «хороший вкус»; она «между ласками увеличивала [мой] череп и подняла занавес, который прячет мировую сцену»²⁴⁵. «Орел, высиженный гусыней», или, по словам г-жи де Берни, воспитанной в романтических традициях, цветок, выросший на навозной куче, был плохо воспитан. На публике он держался как плохой актер; а его манеры за столом или в гостиной были ниже всякой критики. И все же Лора де Берни, подобно друзьям Бальзака по факультету права и, позже, по редакциям газет, нашла его мысли чудесными и достойными запоминания, а также занятными. Он как будто всегда был счастлив; трудно было не радоваться, слушая его. Мадам де Берни видела за псевдонимом писателя. Живи она в XX в., она вела бы совсем другую жизнь. Даже до того, как она его полюбила, Бальзак как будто предлагал ей жизнь трудную, но необычайно увлекательную.

Возможно, успехом своих любовных писем он обязан не каким-то уловкам и приемам. Ведя переписку, он просто оттачивал мастерство. Под руководством Лоры де Берни он начал делать заметки о «науке» выжить в браке и совершить измену (лукаво представленную несколькими годами позже в «Физиологии брака» сборником инструкций для ее предотвращения). Некоторые из его ранних заметок содержат полезные советы для будущих соблазнителей. Несомненно, он вспоминал письма, написанные в 1822 г. Не случайно католическая церковь поместила «Физиологию брака» в список запрещенных книг: «Главное достоинство в глазах женщины – любовь к ним. Если не можете завоевать их сердце, завоюйте их разум; призовите себе в помощь тщеславие. А если вам не удается заставить их полюбить себя, придумайте, как заставить их нежнее относиться к самим себе. Не позволяйте им оставаться равнодушными; они ищут эмоций, против которых ничто не устоит». Главное – не переставать писать. Неудача лишь докажет, что вами двигало заблуждение, ибо «женщина, которую уже не обмануть любовным письмом, – чудовище»²⁴⁶.

Именно тогда мадам Бальзак отправила сына в Байе, надеясь задушить роман в зародыше. Однако после возвращения он начал посещать «тот дом» дважды в день: «Жаль, что мы не в 100 милях от Вильпаризи… Он не понимает, что они просто ставят его в глупое положение»²⁴⁷. В ноябре 1822 г. вся семья на время переехала в Маре. Любовники продолжали встречаться и в столице, а в 1824 г. Лора де Берни поможет Бальзаку обставить его первое отдельное жилье на улице Турнон, на левом берегу Сены. «Боюсь, – мрачно вещает г-жа Бальзак по этому поводу, – что отдельная квартира – просто предлог для того, чтобы отдаться без остатка страсти, которая станет причиной его гибели. Он уехал из дома с той женщиной, и она провела в Париже три полных дня»²⁴⁸.

Романтический успех Бальзака придал ему сил. С начала нового года он с нетерпением ждет независимости. Он написал сестре, что собирается работать, «как конь Генриха IV до того, как его отлили в бронзе, и в этом году я надеюсь заработать 20 тысяч франков, которые образуют основу моего состояния». Он подписал договор с отцом, в котором обещал выплачивать 1200 франков в год за комнату и стол. Освещение, отопление и стирка в плату не входили²⁴⁹: содержание жильца, чья жизнь была связана со сроками представления рукописей, к тому же имевшего любовницу, обходилось довольно дорого.

Париж, как всегда, послужил началом еще одной авантюры. Однажды на улице Бальзака остановил издатель по фамилии Полле²⁵⁰. Его «Театральная и романтическая библиотека» (в то время слово «романтический» происходило от слова «роман») быстро входила в моду. Он издал почти все пьесы, шедшие в столичных театрах. Среди авторов Полле значился Эжен Скриб, драматург из конторы Гийонне де Мервиля. Должно быть, о восходящей звезде Бальзака Полле предупредил Лепуатвен, так как у него в кармане уже лежал готовый контракт на следующие два романа Бальзака, «Столетний старец» (Le Centenaire) и «Арденнский викарий». Оба романа должны были выйти под псевдонимом Орас де Сент-Обен. Соблазнить Бальзака оказалось нетрудно. Полле платил меньше Юбера, зато сулил подачку в виде аванса, что было особенно приятно в то время, когда наличных денег остро не хватало.

В жизни – надежды на славу и богатство; в литературе – тщеславие метафизического свойства. «Столетний старец», «роман-фантасмагория», который в наши дни назвали бы научной фантастикой, вышел в ноябре 1922 г. Роман был встречен воодушевленными и даже слегка истерическими отзывами. Даже отрицательные рецензии не отрицали заслуг автора. В них порицали литературу, приведшую к общему «ослаблению корсетов». «Театральный журнал» предвещал, что даже «самые неустрашимые любительницы романов упадут в обморок» от очередного модного опуса, «сверхъестественного, сумбурного и непонятного»… «одним словом, романтического!». В Annales Français des Arts один авторитетный критик, по стилю подозрительно похожий на Бальзака, воспользовался «Столетним старцем» как предлогом для защиты современного романа – по его утверждению, жанра совершенно нового. Тогда, если можно так выразиться, объем памяти литературы значительно возрос: «Структура, которая может вместить в себя действие страсти, нравственные наблюдения, описание манер, сцен домашней жизни и так далее, и тому подобное; и этот жанр, который является единственным настоящим достижением современной литературы, предается анафеме всеми без исключения». Герой романа, столетний старец, полагает, что, если ему и дальше в нужное время будут подворачиваться под руку зрелые молодые девицы, он будет жить вечно и, как логическое последствие, станет вездесущим, ходячим «архивом природы и человеческой расы». Бальзак разделял мечты своего героя. Он всю жизнь мечтал стать не просто вездесущим рассказчиком: в начале своей рецензии на собственный роман он кратко излагает историю вопроса – от Гомера до Вальтера Скотта. Список авторов заканчивается неким «Орасом де Сент-Обеном».

«Арденнский викарий» вышел почти одновременно со «Столетним старцем». Он тоже имел успех, но совсем другого рода. Роман, который прочли немногие, в некотором смысле заложил основу будущего состояния Бальзака. Правда, пройдет еще несколько лет прежде, чем он исполнит свое обещание. А пока Бальзаку предстояло довольствоваться скандальным успехом. Случайный инцест издавна считался темой популярной и вполне распространенной – достаточно вспомнить «Рене» Шатобриана. Но у Бальзака дело осложнялось тем, что главный герой – священник. Бальзак одновременно разрабатывал два направления: романтическую сказку и нравоучительную «философскую» повесть. Однако ему также удалось оправдать некоторые надежды на современный роман, изложенные в его анонимной рецензии на «Старца». Для читателя, начавшего знакомиться с бульварами и скверами «Человеческой комедии», именно в юношеских произведениях слышен голос настоящего Бальзака. И не только голос. В «Арденнском викарии» впервые проявились некоторые его не вполне обычные методы работы: стремление успеть к сроку, самореклама и долгая, изнурительная борьба с самыми трудными читателями – представителями власти.

Воспользовавшись долгим пребыванием в Байе, Бальзак поручил сестре Лоре и ее мужу задачу придумать сюжет и как можно больше глав будущего романа. Они работали слишком медленно. Вернувшись в Париж, он написал им в панике и просил как можно скорее прислать рукопись, уверяя, что Лепуатвен тоже собирается писать «Викария»: «Он еще не начал, но без труда меня нагонит. Необходимая скорость у него есть». «Я сильно сомневаюсь, что вы сумеете писать по две главы в день каждый и прислать мне “Викария” к 15 сентября; даже в самом лучшем случае у меня останется всего две недели на шлифовку». Создание из ничего всегда вызывало у него благоговейный трепет и казалось совершенно невозможным. Он любил повторять, что Бог продержался всего шесть дней. Как только перед его глазами возникал текст, работать становилось легче. Девяносто процентов усилий Бальзак сосредотачивал не на написании, но на переписывании. Даже в основе зрелого шедевра, «Кузины Бетты», лежал рассказ, написанный его сестрой для детского журнала. Так как еще неготовый роман был заранее продан Полле, Бальзак стремился привлечь себе в помощь дешевую рабочую силу – как создатели крупных полотен пользуются помощью студентов, которые рисуют фон. Контракты, которые подписал Бальзак в порыве одушевления, давили на него гораздо больше классической музы, зато жесткие рамки не давали колебаниям и раздумьям погубить все дело – во всяком случае, так считал Бальзак. Еще в ту пору он подгонял себя искусственно созданными крайними сроками и приобрел вредные привычки, ставшие частью того, что современники с изумлением или раздражением называли его «техникой»: «Любая законченная часть должна отправляться прямиком в типографию. Пока печатают одну часть, я пишу следующую».

Возможно, пословица права и нужда – в самом деле мать изобретательности. Помимо нескольких страниц, достойных упоминания, весь «Викарий» оказался совершенно новым для французской литературы явлением. В лихо закрученный сюжет самым невероятным образом вторгается чернолицый пират по имени Аргоу. Однако в том месте, где жители деревни Олней ждут прибытия нового священника, они на какое-то время отвлекают внимание читателей от героев и злодеев, оживая во всех своих притягательных мелочах. Возможно, описывая их, Бальзак развлекался, наблюдая маленькие драмы, которые разыгрывались в тихом Байе. Он не просто живописует; у него играет каждая деталь. Вместо картонных персонажей перед нами предстают живые люди. Общее возникает из частностей, а не вплетено в сюжет искусственно. Впоследствии он будет активно заимствовать детали из реальности. Новые изобразительные средства требовали новой методики. Бальзак купил «превосходную» книгу Лаватера «Искусство изучения людей по их физиономии» и отдал ее в переплет; то была своего рода энциклопедия человеческих лиц. Конечно, в «Викарии» цвет глаз, форма головы, изгиб губ приобретает огромное научное и художественное значение.

Новшества Бальзака вызвали неодобрение властей. «Арденнский викарий» стал первым поводом для стычки Бальзака с многоголовым и безмозглым чудовищем – тем же чудовищем, которому многое было известно о Монзегле и которое много месяцев сомневалось в том, что Бернар Франсуа в самом деле достоин пенсии. В 1822 г. бюрократия для Бальзака приняла форму цензора: внушительный титул, за которым обычно скрывается никому не известный чиновник, читающий все новые романы в поисках «безнравственности» или, в данном случае, антиправительственных высказываний. Церковь вернула себе прежние позиции. Выход в свет «Викария» совпал с принятием законов, приравнявших «поругание религии» к серьезным преступлениям. На стол инспектора по делам печати лег доклад, в котором «Арденнский викарий» назывался пагубным произведением, способным возбудить презрение к государственной религии и священнослужителям. (Наверное, торчащие полы рубашки старого священника Гаусса казались чиновникам более опасными, чем инцест.) Самая гневная часть доклада касалась смягчающих обстоятельств: «Однако отсутствие какого бы то ни было таланта и нелепости, какие можно найти в книге, умаляют ее нападки на все, что наиболее почитаемо и свято». Тем не менее рекомендовалось привлечь автора к суду²⁵¹.

Бальзак стал одним из первых писателей, сделавших чиновников героями серьезной литературы, особенно в «Служащих» (Les Employés) и «Административных приключениях ужасной идеи» (Aventures Administratives d’une Idée Heureuse), где он совсем не по-кафкиански, с удовольствием, расписывает долгие и утомительные бюрократические процедуры. Как свидетельствуют его «бюрократические драмы», не утратившие своей злободневности и сейчас, чудище не столько злобно, как ведомо почти случайным вмешательством благодаря своей суетной гиперактивности. Священники, заводившие романы с похотливыми прихожанками, всегда были одними из главных персонажей бульварной литературы. Бальзак читал такую историю, изданную в 1820 г. некой мадам С. П. (Софи Паннир). Оттуда он даже заимствовал сюжет. Но, если «Священнику» мадам С. П. шесть лет удавалось избегать судебного преследования, книга Бальзака едва успела дойти до книжных магазинов. И все же самые скандальные сцены – например, поцелуй в исповедальне – блистают своим отсутствием в «Викарии» Бальзака. Он всерьез отнесся к фривольной теме, и, может быть, именно его серьезность в сочетании с язвительностью и нападками не на религию, но на литературные клише так разгневали цензуру.

26 ноября 1822 г. инспектор по делам печати написал министру внутренних дел, а тот, в свою очередь, написал начальнику полиции, который ответил опять же министру. Роман был конфискован; рукопись забрали из дома автора, несмотря на заступничество г-жи де Бальзак, которая пыталась свалить вину на издателя. Обыскали все публичные читальни в районе Пале-Рояля на предмет случайно оказавшихся там экземпляров. Кто-то поработал очень усердно. Начальник полиции обратился к главе Бюро по печати и книгоизданию, который попросил у своих агентов составить рапорт на автора. Административная кувалда вот-вот должна была обрушиться на Бальзака. И она обрушилась – но не на ту голову. «Рапорт на г-на Бальзака» появился 8 января 1823 г. В нем утверждалось, что г-ну Бальзаку семьдесят восемь лет, что у него четверо детей, старший из которых уже закончил обучение; он придерживается вполне благонамеренных взглядов на религию и монархию. Самое же похвальное то, что у него имеются высокопоставленные друзья. После такого рапорта дело спустили на тормозах. Бальзак (он же СентОбен) выжил и написал продолжение романа, который удостоился столь пристального внимания властей.

Очевидно, Бернар Франсуа открыл дверь шпионам и выдал себя за преступного романиста. Бернар Франсуа нисколько не переживал из-за того, что одурачил государственных служащих. В своем письме к Оноре он объяснил свое поведение хаосом, который «…вот уже почти 2300 лет управляет миром, с тех пор как человек узнал, что обладает бессмертной душой. Тем самым нас выделили из бесчисленной массы частиц, которая движется в непостижимом пространстве Вселенной. Это тоже славное зрелище, но какую сумятицу создают все эти души, особенно потому, что нет ни верха, ни низа, и, может быть, однажды все они восстанут, явятся сюда и будут жалить нас, как невидимые краснотелки, и тогда женщины вынуждены будут задрать юбки, чтобы не скрестись перед всем Израилем»²⁵².