Читать книгу: «Порог»

Предисловие

Данный сборник был написан в рамках литературного проекта «Шторм». Я выражаю огромную благодарность руководителям Михаилу Лазареву и Дарье Шафран; моему куратору Ольге Коцаревой; моим любимым старпомам Ване и Алле; Алесе, которая вдохновила меня с самого начала моего пути и благодаря дуэли с которой появился «Верный»; Наташе, чьи комментарии ещё на первом запуске заставили меня по-настоящему поверить в себя; всей команде Рыцарей-Всадников; а также Юле, которая первой читала все мои рассказы и давала мне обратную связь еще до их выхода в свет; моей Насте, благодаря которой я наконец довёл это дело до конца; и конечно же моим родителям, которые меня очень любят и верят в меня. Это было невероятное приключение, конец которого говорит нам о том, что всё только начинается.

Суд литературных преступлений

– Прошу всех садиться, – уставший судья с белоснежными кудрями небрежно бросил перед собой пачку бумаг.

Зал послушно заскрипел стульями. В воздухе висела пыль, подсвечиваемая косыми лучами из зарешечённых окон. Воцарилась тишина, которую разрывал лишь звук перелистываемой судьёй бумаги.

– Итак. Слушается дело о преступлении против нарратива. Подсудимый: писатель, тридцати двух лет отроду, познавший зависимость, тюремное заключение, трагедию с сыном, несчастную любовь и почти весь арсенал бед, положенных будущему литератору. Молодой, амбициозный, часто не успевающий в своём литературном мастерстве за широтой своего замысла. В кругах коллег – фигура спорная: одни видят в нём раннего гения, другие презирают как дилетанта. Свободолюбив. Эмоционален. Самоуверен. Любит нарушать читательские ожидания самым прямолинейным образом. Сторона обвинения, вам слово.

Самодовольную улыбку с лица прокурора, казалось, было невозможно стереть. В уголке его рта белела слюна, которую он то и дело сглатывал от возбуждения. Идеально выглаженный костюм, зализанные назад волосы, ослепительно белая (похоже, даже новая) рубашка. Всем своим видом он давал понять, что сегодня пришёл выиграть дело.

– Ваша честь, – разрезал он тишину своим мерзким высоким голоском. – Данный, как он смеет себя называть, писатель обвиняется в умышленном, я даже скажу больше, злонамеренном нарушении «Правила трёх единств». Своим деянием, – он взял в руки томик Аристотеля как дубинку, – подсудимый не просто нарушил принципы построения драматургического произведения…

– Я протестую, Ваша честь, – вскочил с места адвокат. – Обвинение не может утверждать, что мой подзащитный сделал это умышленно.

– Протест отклонён, – без единой эмоции стукнул молоточком судья. – Продолжайте, – кивнул он прокурору.

– Так вот, – засиял тот. – Своим деянием подсудимый не просто нарушил принципы построения драматургического произведения. Он посягнул на изменение реальности. Убив своего героя, он лишил его всякой возможности завершить сюжетную арку. Подобные действия считаются тяжким преступлением против нарратива, ведь они оставляют за собой сюжетную дыру такого масштаба, которая затрагивает и наш реальный мир вне произведения. Подумайте сами: наш подсудимый создал героя. С трагическим прошлым. Дал ему надежду на искупление. И бросил его ко всем чертям, убив буквально на полуслове! Он убил его как… Как… Я… Боюсь, я даже не могу подобрать для этого слов, Ваша честь! Что мы имеем в итоге? Это ведь не просто разрушенная композиция. Кто-то, прочитав это, впадёт в депрессию, обнаружив в незавершённой судьбе героя точь-в-точь свою собственную. Кто-то разочаруется в силе искупления, ведь если автор его отменил, значит его и не бывало. А кто-то может и вовсе, прости Господи, передумать выпускать свою первую книгу, ибо незакрытая сюжетная арка, как проклятие, ищет себе новое воплощение в реальном мире. Это не просто авторская ошибка. Это литературный терроризм! Я закончил.

Судья медленно перевёл взгляд в сторону адвоката.

– Сторона защиты, вам слово.

– Спасибо, Ваша честь. – Его стол был завален не аккуратно подшитыми папками, как у прокурора, а грудой испещрённых пометками листов, выписками из книг и смятыми черновиками. Адвокат встал и поправил свои круглые очки в тонкой оправе. – Уважаемый суд. Ключевое заблуждение обвинителя состоит в том, что он считает подобный литературный приём поломкой сюжетной арки. Однако правда заключается в другом. Мой подзащитный не ломал арку. Он её освободил. Дал читателю самое важное: свободу выбора. Пространство для размышления. Что более преступно: законченная предсказуемая история или право на неопределённость, которое есть у каждого в этом зале и у каждого читателя этого произведения? По сути, всё происходящее здесь и сейчас – это не суд над писателем, а осуждение самой возможности альтернативного финала. Только и всего. У меня всё, ваша честь.

– Подсудимый, вам предоставляется последнее слово.

Побледневший парень с трудом встал. Пиджак, позаимствованный для суда, висел на нем мешком, только подчёркивая его худобу. От заявленной в начале заседания самоуверенности не осталось и следа. Казалось, он с трудом сдерживает тремор рук, изо всех сил сжимая побелевшими пальцами карандаш.

– Ваша честь, – начал он дрогнувшим голосом. – На протяжении всего заседания меня пытаются уличить в каких-то осознанных действиях. Прокурор – в преступлении против нарратива, адвокат – в освобождении сюжетной арки… Но я всего лишь писатель… Я просто пишу как… Как… Я…

Он начал задыхаться. В следующую секунду карандаш в его руках хрустнул.

– Воды!!! – завопил адвокат, увидев, как писатель безжизненно падает на пол.

Но было поздно. Жизнь сбежала из хрупкого тела, не оставив врачам шанса на спасение.

* * *

С тех пор прошло много лет. Суд литературных преступлений после того случая закрылся. Навсегда. Писателей больше не судят. И пожалуй, это к лучшему.

Выздоровление

В который раз он был тут? Уже и не счесть. Было ощущение, что Виталий никогда и не покидал этого кладбища. Словно всегда тут был. И всегда будет.

Сжимая в руке розу, он почувствовал, как шипы прокололи кожу. Тонкая алая струйка засочилась сквозь пальцы. Было не больно. Словно это была чужая рука. В напоминание о том, что это всё-таки его конечность, она стала скользкой, а потом липкой.

Ворона в очередной раз пролетела над могильным камнем, тихо прошелестев крыльями, и ушла выписывать новый вираж. Тихое карканье доносилось как будто издалека. Ничего другого и слышно не было. Давящая тишина моментами становилась настолько громкой, что казалось, будто он в вакууме.

Временами эту тишину прерывал тихий треск из-под земли. Скорее даже рокот. Что-то внутри шевелилось. Это была лава. В некоторых местах земля треснула, и оттуда доносился резкий запах серы и минералов.

Рядом стояло высохшее дерево. Острые иглы на месте отломанной ветви словно вытягивались вперёд, в попытке до него дотянуться. Казалось, что они хотят проткнуть его насквозь, безжалостно пригвоздив к этой сырой кладбищенской земле.

Вкус железа и холода во рту сменил вкус тёплой, солёной слезы.

Виталий сделал два шага к надгробию. Земля под ногами была мягкой, рыхлой. Обувь слегка проваливалась.

Он отряхнул пыль и мелкую каменную крошку с могильной плиты. Она была уже старой. Сколько лет прошло с той аварии? Виталий даже не помнил.

Он запрокинул голову, устремив свой взгляд к безобразно звёздному небу.

– Это должен быть я. Ты меня слышишь? Это я должен был умереть. Я должен был быть трезв в ту ночь! Я должен был быть за рулём!

Он закрыл глаза. Две слезы синхронно выкатились, через доли секунды слетев с подбородка. В попытке вспомнить её лицо, он обратился в ворона.

Та самая трасса. Он уже не стоит на земле, а бесшумно разрезает крыльями тьму. Вот она. Внизу. Их машина. Перекрёсток. Слева мчатся на огромной скорости. Нет. Не-е-т!!!

Рассыпавшись перьями в ночь, он вновь очнулся на её могиле.

– Я должен был выбрать другую дорогу. Другую. Ты меня слышишь вообще? Я больше не могу сюда приходить. Прости. Прости меня за всё, любимая. Я понимаю, как глупы мои извинения. Как нелепо звучит каждое моё слово. Эти слова ничто. Но это всё! Это всё, ты слышишь?! Это всё, что я могу тебе дать!!! – его крик унёсся прочь, не оставив за собой даже эха.

Где-то в небе несколько звёзд моргнули, как бы намекая, что за ними кто-то есть.

– Бог! Бог, Вселенная, Иисус! Вы, там, наверху! Вы меня слышите?! Будьте вы прокляты, боги! Горите в аду! Я ненавижу вас! Ненавижу!!! Вы бесполезны и ничтожны, как и всё, что вы создали!

Приступ удушья начал его парализовывать. Сделав несколько глубоких вдохов, он снова заговорил, но уже тише.

«– А помнишь, как мы ездили в Крым? Ты помнишь? Как унесло твои кеды в море? И домой ты возвращалась босиком. А потом ты порезала ногу, и я нёс тебя на руках, ты же помнишь? У меня два дня ещё руки болели. А ты обижалась на меня. Говорила, что у меня руки болят, потому что ты толстая. Ну, какая же ты толстая, девочка моя…

– Иногда мне кажется, что я вижу тебя. Чувствую твои объятья. Словно ты не отпускаешь меня.– Виталий обнял пустоту перед собой, но руки безвольно соскочили обратно вниз. Он поправил её невидимую прядь волос и прислонил губы к её голове, чуть выше лба.

– Мне нужно уйти, ты понимаешь? Я не хочу этого. Нет. Я не уйду. Это будет предательством, да? – почти шёпотом продолжил он. – Я никуда не уйду, любимая. Расскажи, что ты там видишь? Там есть свет? А меня ты видишь? Настя! Да ответь ты хоть что-нибудь!!! На-астя-я-я!!! – Виталий вновь сорвался на крик, упал на колени и, изогнувшись в конвульсии, упёрся головой в землю. – Я прошу тебя… прошу… – навзрыд продолжал он, – скажи… скажи хоть что-нибудь. Подай хоть какой-нибудь знак. Хотя бы один. Умоляю…

– Нет. Так не должно быть. Так не должно бы-ы-ы-ыть!!!» – в бреду он начал ползать на коленях, хватать окровавленными руками сырую землю и засыпать трещины с магмой. Он рвал на себе одежду, пытался заткнуть эти щели, но старания были тщетны: всё лишь проваливалось вниз, сгорая там мелкими вспышками.

Обессилев, он снова схватил несчастную розу и приполз обратно к могиле.

– Я принёс тебе цветок. Это последний, Настя. Я устал. Я больше так не могу. Он, конечно, завянет, как и всё в этом мире. Он проколол мне руку, ты видишь? Это всё. Я больше не могу приходить сюда, Настя. Прости меня. Прости за всё. Если сможешь…

Он лёг на землю рядом с могилой и раскинул руки в стороны, предоставив возможность острым ветвям дотянуться прямо до сердца.

Луна висела сверху огромным ледяным диском, заливая всё вокруг своим болезненно-бедным светом. Лава наконец прорвалась из трещин наружу и начала медленно расползаться в стороны, беспощадно сжигая всё на своём пути. Но ему было уже плевать. Ворона продолжала настойчиво каркать. В какой-то момент её крик стал ритмичным.

* * *

Кар! – дзы-ы-ы-ынь – кар! – дзы-ы-ы-ынь – дзы-ы-ы-ынь!

– Да возьмите кто-нибудь этот чёртов телефон!

– Алло! Психиатрия! Доктора нет. В понедельник звоните. До свидания!

Дверь палаты распахнулась.

– Господи! Люба! Ты, начерта, ему розу дала? Он же жмякает эти цветы постоянно! Я ж говорила вам: какие угодно, кроме роз! Иди сюда! Посмотри, у него вся рука в кровище! Не ты дала? Брешешь, небось, опять. А кто? Верка, что ли, собака старая. Лучше бы полы мыть научилась. Одни разводы. Батюшки! Он встаёт, кажется. Девочки!!! Сюда!!! Тише. Тише, родненький. Садись вот так. Сейчас мы тебя вылечим. Укольчик маленький сделаем, и всё будет хорошо…

* * *

– Так, Надежда Степановна. Он сел, и что? Что-то говорил?

– Так почти ничего, Савёл Софроныч. Что-то несвязное. Обрывками. Ну так мы мужа Любкиного позвали. Он же у ней художник. Так вот он и нарисовал это по его бредням, – она протянула доктору свернутый в трубочку альбомный лист, который всё это время держала в руках.

Савёл Софроныч внимательно разглядел необычный рисунок в мрачных тонах.

«– Очень интересно, Надежда Степановна, – разорвал он тишину спустя десять минут внимательного изучения. – Очень интересно, но зато понятно. Вот смотрите…

– Ворон – это как бы его внутренний голос. Наверняка он не затыкался в его видениях. Бесконечно кружил над ним, как и его чувство вины.

– Камень могильный. Проекция его состояния. Он уж сколько пролежал у нас как мёртвый камень.

– Дерево сухое. Как символ угасающей жизни. Это из него вытекли все жизненные соки, как из этого дерева.

—Девушка его как привидение… Не думаю, что он её видел. Хотел видеть, разговаривал с ней – да. Но не видел.

—А вот эти трещинки с магмой в земле… Это самое интересное, Надежда Степановна. Это его состояние. Истерика, ярость, шизофрения, агония… Бесконечная боль, которую он спрятал под этим вымышленным кладбищем. Адские муки, которые вот-вот прорвутся наружу. Потрясающе. Здорово придумали с художником,» – сказал доктор, отложив наконец лист в сторону.

– Так у вас же научилась, Савёл Софроныч, – смущённо опустила глаза Надежда Степановна.

– И роза… Это гениально. Она в его мире тоже есть, вы видите? Кто ему розу дал?

– Так мы всё время ему цветок какой-нибудь в руку подкладывали. Остальное он выкидывал. А цветок сжимал всегда…

– Роза… – психиатр встал со своего кресла и развернулся к окну. – Возможно, она его и вернул. Возможно…

* * *

(спустя 3 года)

– Надежда Степановна, принесите мне истории болезни последних трёх новеньких, пожалуйста, – сказал Савёл Софроныч в трубку и со звоном кинул её обратно на аппарат.

Через минуту она зашла в кабинет в обнимку с толстыми папками.

– Ой, доктор, кого я видела сегодня…

– И кого же? – поднял брови врач, не отрывая глаз от бумаг. – Вы присаживайтесь, не стойте.

Уложив аккуратно папки на край стола, она плюхнулась на диван.

– Сестру видела. Виталика того, помните?

– Не припоминаю… – безучастно ответил Савёл Софроныч, продолжая изучать чью-то карточку.

– Да, лежал у нас. Года три назад. Ни живой ни мёртвый. Розу ещё пожмякал и в себя пришёл.

Доктор поднял глаза.

– Да, помню. Пролежал у нас потом ещё полгодика, и выписали мы его. На поправку пошёл. А что с ним?

– Говорит она: лучше б помер. Не живой совсем. Вроде ходит. Работает. Ест, пьёт. А не живой, говорит. Назад просит, чтоб положили.

Доктор пристально смотрел на неё и молчал.

– Не можем мы, Надежда Степановна, – начал он после паузы. – Не можем. Здоров он, понимаете? С медицинской точки зрения…

– А на самом деле?

– А на самом деле… Умер он, Надя. Умер. Труп он ходячий. И всё в нём угасло. И любовь. И вера. И даже надежда. Не телом умер. Душа его погибла. И не лечится это. Никак.