Читать книгу: «Мои охотничьи рассказы»

© Геннадий Александрович Табаков, 2016

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Проснувшаяся страсть

Видимо в каждом человеке дремлет то чувство, которое все называют охотничьей страстью. У меня оно дремало недолго и проснулось ещё в раннем детстве, когда я все летние дни проводил в поле, куда выгонял нашу корову на пастбище. Сначала я это делал вместе со старшими братьями, а чуть повзрослев и сам пас нашу кормилицу «Зорьку». У братьев Юрия и Володи, которые были постарше меня, было старенькое воздушное ружьё или «Воздушка», как мы называли его.

Благодаря «Воздушке» длинный летний день становился удивительно коротким для нас. Что только не придумывали братья, чтобы скоротать день: проводили состязания, стреляя по нарисованным мишеням; охотились на многочисленных сусликов и воробьёв, стреляли просто по воде, поднимая высокие фонтанчики и т. д. Стреляли чугунной дробью, ржавые кучи которой отыскивали у брошенных скважин, оставленных геологоразведочной партией (ГРП).

Конечно, и я держал в руках это первое ружьё, постигая азы стрельбы по различным целям. Иногда, когда братья занимались другими играми, я заряжал ружьё дробинкой, которую надо было подобрать по размеру, так как дробь была разных диаметров и часто застревала в стволе, и крался к суслику, столбиком стоящему и периодически посвистывающему, как бы предупреждая всех сородичей о надвигающейся опасности.

Долго выцеливая, я не мог унять волнение, сладко накатывающееся откуда-то изнутри и мешающее сосредоточиться на мушке, когда же видел мушку, то исчезал, как будто расплывался в горячем воздухе, сам суслик. Произведённый хлопок выстрела казался мне пушечным, но странное дело, суслик успевал юркнуть в норку до того, как на его месте поднимался фонтанчик пыли. Это ещё больше разжигало во мне охотничий азарт, и я вновь искал подходящую жертву и начинал все сначала.

Дома же, когда братья уходили, я доставал «Воздушку», рисовал гвоздём на глиняной стене сарая круг и тренировался, набивал не только руку, но и глаз, как говорили братья, подтрунивая надо мной. Доходило до того, что стенка превращалась в сплошное месиво и осыпалась, за что от матери получал не раз затрещины. Но стрелять научился, и не раз попадал по крадущимся к голубям большим соседским котам.

Дробь котов не пробивала, но видимо им было довольно больно и мявкнув от неожиданности, они прыгали с крыши и на незначительное время забывали думать о моих любимцах. Кошки были первыми врагами всех голубятников, уж очень много было съедено ими птенцов не только у меня, такая вот натура этих домашних хищников. Особенно враждовали мы с большим серым котом нашей соседки Мариши, уж больно хитрым и коварным он был и не раз наносил нашей голубятне значительный урон.

Он следил за нами постоянно, а мы за ним. А увидев, что он лежит на излюбленном месте на лавке во дворе соседки, быстро открывалась форточка, и один из братьев прицельно стрелял по коту. Тот резко прыгал, громко крича, иногда пугая соседку так, что она вскрикивала, проклиная нечистую силу и долго крестилась. Хлопка выстрела из комнаты ей не было слышно, а тем более нашего смеха, до слез давившего нас после увиденного спектакля. Сейчас становится стыдно, вспоминая эти» шалости», за которые в настоящее время могут привлечь к ответственности за нарушение закона о защите животных, но тогда для нас был один уличный закон – закон защиты голубей.

Однажды осенью, когда началась уборка зерновых, сосед Гельмут, работающий на комбайне, рассказал, что за «Белым Камнем» неоднократно поднимал большую стаю косачей. «Белым Камнем» называлась гора, расположенная где-то километров за десять от Шемонаихи, где мы и жили в те годы. В этой горе добывали белый известняк, который после обжига превращался в известь.

Братья загорелись от такого известия и стали собираться на охоту. У нас в то время дома отец держал одноствольное ружьё «Тулку», братья из которого часто стреляли по мишеням. Решили ехать ранним утром на охоту, а весь вечер заряжали латунные патроны, засыпали туда дымный порох меркой и дробь, накатанную между двух сковородок из кусочков нарубленного свинца.

Я вертелся возле них, во все глаза рассматривая весь процесс заряжания патронов, мешая иногда им, за что заслуженно получал лёгкие «подзатыльники» и скулил. Скулил не от боли, а от обиды, что меня исключают из этого процесса подготовки, который иногда слаще самой охоты. Это я пойму потом, когда повзрослею, каждый раз наслаждаясь подготовкой к очередной охоте.

А тогда, видимо, чтобы отвязаться от меня, они пообещали взять меня с собой на охоту. Никогда не забуду, как я радовался этому, лёжа вечером на кровати, представляя краснобровых тетеревов, к которым мы будем подкрадываться и стрелять по ним. Тетеревов – косачей я видел на картине, которую брат Володя нарисовал масляными красками на холсте, и она висела над моей кроватью. На ней были изображены синебокие петухи с красными бровями, дерущиеся на току из-за невзрачной серой самочки, которая находилась в сторонке и как-бы не замечала этого поединка.

Я не мог заснуть, представляя все новые и новые картины охоты, которые откуда-то появлялись в моей голове, хотя ни разу не был на охоте. Видимо рассказы самого старшего брата Михаила, который успел поохотиться в лесах Катон-Карагая во время войны, прежде чем уйти на фронт, накрепко засели у меня в мозгу, а теперь буйно рисовали всякие охотничьи сюжеты. Больше всего боялся тогда проспать.

Ещё солнце не коснулось моих глаз, как меня будто ударило молнией!

Проспал! Первое, что пришло мне в голову, увидев мать, раскатывавшую скалкой тесто для лапши. Комната была пуста, а мама успокаивающе сказала мне, что братья пожалели будить меня ранним утром, так крепко я спал, и уехали на охоту. Отец разрешил им запрячь в телегу лошадь, на которой они и укатили, получив задачу обратно привезти накошенной травы.

Не помню, как я одевался на ходу, как перескочил через высокий дощатый забор пекарни, чтобы укоротить путь и пустился догонять братьев. Бежал без остановок, а обида и слезы давили в горле, затрудняя дыхание. Мелькали знакомые места, где приходилось ходить на рыбалку, по дамбе пробежал мимо пруда на речке Березовке, а там уже и видно» Белый Камень». Время потеряло тогда значение, не знаю, сколько я бежал, а потом уже и шёл, отдыхая и дыша, как рыба, выброшенная на берег, но наконец, я увидел телегу и удивлённо смотрящих на меня братьев.

Уже сидя в телеге, я был счастлив, что догнал их и не слушал виноватые оправдания братьев. Долго мы тогда искали» косачей» по скошенным полям и логам, заросшим черёмухой, но так и не нашли. Только подняли двух чирков, переезжая речку, которые пулей исчезли вдалеке, резко поднявшись вверх, после запоздалого выстрела брата Владимира. Накосив травы, обратно ехали как на перине, не чувствовались ухабы и кочки, набившие до этого нам задницы.

Я лежал на спине и смотрел в небо, где кругами парил большой беркут, высматривая жертву и думал, как хорошо жить, когда в тебе столько много страсти, и ты не знаешь, куда её применить. Как хотелось тогда быстрей жить, чтобы повзрослеть и уже самому выезжать на охоту, которая хороша, даже и без дичи.

Первая охота

Вспоминая детские годы, не могу не рассказать о тех первых охотах, участниками которых стал только благодаря моему самому старшему брату Михаилу. Жили мы тогда в Шемонаихе, районном центре в Восточном Казахстане. Брат работал машинистом паровоза и в свободное от поездок время долгими часами часто сидел за столом, снаряжая патроны порохом и дробью. В эти минуты его было не узнать, лицо его добрело и светилось какой-то радостью, как будто он перебирал руками не патроны, а какие – то драгоценности.

Глаза, с хитрым прищуром, смотрели на меня, и он рассказывал различные охотничьи прибаутки и небылицы, которые я воспринимал за «чистую монету». Часто говорил мне, что с ружьём охотиться сможет каждый, а вот без ружья – не всякий. Запомнился навсегда его рассказ об охоте на зайцев с махоркой. Я дотошно расспрашивал его обо всех подробностях этой охоты, а он, смеясь, рассказывал, что надо на заячьей тропе положить камень и насыпать на него табак (махорку). Заяц, мол, бежит по тропе и видит на камне что-то, а когда, заинтересовавшись, понюхает табак, то громко чихнув, бьётся носом об камень и падает замертво и надо только ходить, чтобы подбирать дичь. Я верил и не верил, зная шутливый нрав брата, трудно было понять, когда он шутит, а когда говорит всерьёз.

Однажды он пообещал взять меня на охоту на зайцев. Не могу передать то счастливое чувство, с которым я готовил одежду и валенки к предстоящей охоте. Вся подготовка состояла из того, что одежда укладывалась на печку для просушки. Казалось, она у меня никогда не просыхала, так как после первого снега, выпадавшего всегда неожиданно, я приходил домой как «снеговик».

Рано утром брат разбудил меня, а я, ещё не веря в происходящее, не знал, за что хвататься, чтобы побыстрее одеться, лишь бы угодить ему. Быстро проглотив кусок хлеба, и выпив залпом стакан молока, я выскочил на улицу. Нетерпение было такое, что казалось, брат сильно медлит или совсем передумал идти на охоту.

Но вот, наконец, мы идём по первому снегу (пороше), который мягко поскрипывает под ногами брата, важно шагающего с ружьём за плечом, а я, как охотничья собака, то семенил рядом, то забегал далеко вперёд, поглядывая по сторонам в надежде, что нас увидит кто-нибудь из моих друзей. То, что творилось в моей душе не описать, но чувство было такое, что хотелось не идти, а бежать или лучше лететь, чтобы быстрее оказаться на месте охоты. А охотиться мы шли к старому саду, который все называли «колхозным». Летом мы пасли там своих коров по берегам речки Поперечки и лакомились мелкими яблочками-ранетками из этого сада.

Сад был заброшенным и зарос густым кустарником, но для зайцев это было излюбленным местом. Кусты акации, выросшие между яблонь, склонились к земле под тяжестью выпавшего снега, искрившегося на солнце мелким бисером, ослепляя глаза. Эта картина напоминала зимнюю сказку.

Подойдя к саду, брат проинструктировал меня, что надо делать. А надо было мне, подождав, когда Михаил обойдёт сад для засады, идти и громко кричать и стучать палкой по деревьям. От нетерпения дрожали ноги, но я стоял и ждал. Немного обидно было, что не увижу сам процесс стрельбы по зайцу, который я «прокручивал в голове» в различных вариантах, готовясь к этой охоте, но это чувство быстро затмевалось другим, азартом быстро найти зайца и выгнать его на брата.

И вот я иду, вернее, продираюсь свозь густые заросли кустов, громко крича, не замечая падающие шапки снега мне на голову и за шиворот куртки, холодными змейками стекая по спине, набиваясь в голенища валенок. Казалось, сад был нескончаем, но увиденные свежие следы поднятого зайца подстегнули меня и я бегом рванулся по саду вдогонку. Громом прозвучал выстрел ружья где-то совсем недалеко и я, выскочив, наконец, из зарослей, увидел брата, державшего за длинные уши ослепительно белого зайца. Заяц был мёртв, но мне не жалко было его, ведь это был трофей, добытый с моей помощью.

Хорошо рассмотрев зайца и потрогав черные кончики его ушей, я уже рвался вперёд, чтобы найти другого зайца. Хотелось весь день ходить по заснеженным полям и лесополосам, в надежде увидеть живого зайца. И мы – ходили! Но больше зайцев не увидели, хотя следы их и попадались. Не забуду никогда вкус хлеба, который мы жевали всухомятку на привале, казалось, что вкуснее ничего на свете нет. Брат сидел на сломанном дереве и рассказывал мне о повадках зайцев, а я заворожённо слушал его и гладил руками ствол ружья, мечтая о том дне, когда я сам возьму его в руки для охоты.

Он много рассказывал о своём детстве, проведённом в горах Катон-Карагая, где начинал охоту на зайцев, ставя силки в лесу, ежедневно после школы бегая проверять их. А пойманные зайцы служили хорошим подспорьем в те голодные военные годы для нашей большой семьи. Отец наш, Александр Гаврилович, всегда скупой на похвалу, говорил ему только одну фразу: «Молодец старшой!» Это было высшей наградой в семье.

По дороге домой, я шёл за братом, а заяц, перекинутый через моё плечо, как скатка от шинели, уже казался мне таким тяжёлым, как будто нашпиговали его свинцом. А когда брат снял его с меня, я, казалось, сразу стал настолько лёгким, что могу подпрыгнуть и полететь. Мир был для меня тогда таким просторным и красивым, что хотелось громко кричать, что я люблю его и вечно готов бродить и любоваться его природной красотой.

Несмотря на усталость, я шёл, и уже думал и мечтал о будущих охотах. А какое чувство гордости я испытал, идя рядом с братом по нашей улице с добытой дичью, ловя завистливые взгляды сверстников, кучкой бежавших рядом с нами до самого нашего дома.

Да! Нет ничего на свете лучше первой охоты, когда у тебя ещё впереди целая жизнь!

Первый выстрел

Однажды, когда я учился в четвёртом классе, во время зимних каникул мы с мамой приехали в гости к Михаилу. Брат жил тогда на станции Сары-Шаган, рядом с большим озером Балхаш. Он работал машинистом тепловоза. Природа там мне не понравилась, кругом одна заснеженная степь, а деревья были только в самом посёлке. И когда брат стал собираться на охоту, я удивлённо подумал, как же охотиться в пустой степи, но, тем не менее, попросил его взять меня с собой.

Утром следующего дня мы шагали с ним по направлению к озеру Балхаш. Берег озера определялся только по высоким зарослям камыша, который узкой лентой тянулся к самому горизонту, иногда круглыми островами выделяясь в белой пустыне заледеневшего озера. Вот по этим камышам мы и должны были охотиться. Михаил пояснил, что здесь можно встретить не только затаившегося зайца, но и хитрую лису, рыскавшую даже днём в поисках добычи.

Мы долго ходили вдоль камышей, но следов никаких не было, кроме цепочек мышиных следов, внезапно исчезающих под снегом. Это стало меня утомлять, и одновременно стал пропадать интерес к такой охоте. Стало понятно, почему лес в природе играет важную роль в жизни всех зверей, а когда живёшь рядом с ним, как-то этого не замечаешь. Я шёл и думал, почему природа так не справедливо распорядилась, в одних местах его слишком много, что надо вырубать для жизни, а в других совсем нет.

Видимо и брат, поняв, что дальнейшей перспективы у этой охоты не будет, решил заняться рыбалкой. Достав из рюкзака топорик, он прорубил лунку во льду, который оказался не очень толстым и рассыпался от ударов топорика на мелкие перламутровые осколки. Я заглянул в лунку, но ничего не увидел, кроме темноты. До этого я не знал, что можно рыбачить и зимой, думал, что зимой рыба спит, как спят медведи.

Михаил же, самодельной удочкой начал ловить. Маленькая медная мормышка, похожая на жучка, ярко блестела на солнце и змейкой уходила под воду. А я сидел и думал, как же рыба клюнет, если на крючке нет наживки. Рыба действительно долго не клевала, но вдруг брат резко подсек и выбросил на лёд трепыхавшегося белого окуня. Я схватил его руками и тут же бросил, уколовшись об острый плавник. Окунь внешним видом походил на нашего речного, но был без характерных черных полос, как альбинос – белый.

Моя первая зимняя рыбалка… Балхаш

Теперь насадкой на мормышке был глаз окуня, ловко выдавленный ногтем брата и насаженный на крючок. Была моя очередь ловить. Неумело и волнуясь, я опустил насадку под воду, ожидая резкой поклёвки, но рыба долго не клевала. Когда же хотел вытащить мормышку из воды, начав её приподнимать, как всей рукой почувствовал рывок. Я испытал невыразимое чувство, вытаскивая сопротивлявшуюся рыбу, неожиданно появившуюся в лунке и в мгновенье выброшенную на лёд, где она трепетала на снегу, отражая лучики солнца. Упав на колени, я ладонями быстро накрыл её, чтобы не упала в лунку.

Да, впечатление было острее, чем от летней ловли рыбы, когда частые поклёвки сглаживают азарт у любого рыбака. Это была первая рыбка, пойманная мной со льда, но запомнившаяся на всю жизнь.

Перекусив бутербродами, которые мама приготовила и настоятельно положила мне в холщовую сумку, мы стали собираться в обратный путь. Брат, видя мои косые взгляды на ружьё, снял с пояса патронташ и повесил мне его через плечо, как пулемётную ленту у бравых моряков на картине «Взятие Зимнего Дворца». А потом, подумав, отошёл на тридцать шагов и воткнул топорище топора в снег.

Зарядив ружьё, он дал его мне, объяснив предварительно, как надо целиться и нажимать на спусковой крючок. Ружьё казалось тяжёлым и дрожало в моих руках, но поймав мушкой топор, я плавно нажал на спуск. Резкий удар в плечо и грохот выстрела не дали мне чётко увидеть облачко взметнувшегося снега вокруг топора и я, потеряв равновесие, сел в рыхлый снег. Едкий запах порохового дыма запомнился навсегда, как и этот первый выстрел, навсегда вошедший в жизнь, став судьбоносным для меня из-за любви к оружию, как стал вехой в истории страны выстрел с крейсера «Аврора».

Подбежав к топору, я увидел блестящие серебром пятнышки от попавших в металл дробинок. Брат, улыбаясь, похвалил: «Молодец! Всегда попадай с первого выстрела!» Домой я шёл с гордо поднятой головой и ружьё, которое доверил мне нести брат, уже не казалось таким тяжёлым.

Мой первый выстрел…

Охотничья юность

После окончания девятого класса и переехав с родителями жить на Северный Кавказ, я сильно скучал по покинутым местам и красивой природе Восточного Казахстана. Здесь же природа была красива только весной, когда все кругом цвело и благоухало зеленью, а под знойным летним солнцем все желтело и высыхало, только по глубоким оврагам и в лесу продолжала зеленеть жизнь.

Со временем стал привыкать и осваиваться в здешних условиях, а начав учёбу в десятом классе средней школы 1 села Александровского, которая находилась почти в центре села, я нашёл новых друзей, и моя жизнь потекла по новому руслу. Так с Виктором Некрасовым и Сергеем Калашниковым подружился из-за увлечения охотой. Сергей подарил мне Тулку – старенькую одностволку без бойка, которую я отремонтировал, и она ни разу не подвела меня на совместных охотах.

Тогда же я вступил в охотничье общество, обманув его председателя по фамилии Герман, приписав себе два года в возрасте, так хотелось скорее стать охотником. В те годы с этим было просто, все строилось на доверии, да и оружие было в свободной продаже и учитывалось только в охотничьем билете. После занятий в школе, я брал ружьё и гордо шёл по селу к лесу, чувствуя себя полноправным охотником.

Первая моя самостоятельная охота была на куропаток. Приехав на велосипеде к другу Сергею Калашникову, жившему на хуторе Дубовском, мы вдвоём пошли на охоту по окрестным полям. Искали куропаток, которых было здесь, по рассказам Сергея, несчитанное множество.

Проинструктировав меня о порядке и правилах охоты, Сергей ушёл в сторону, и мы пошли на одной линии по полю, на котором росли редкие подсолнухи. Я шёл, как охотничий пёс, вытянув голову вперёд, надеясь как-бы учуять этих сереньких птиц, ловко и быстро бегающих в высокой траве.

Одностволка крепко сжималась мокрыми от пота руками так, что немели пальцы, а сердце, казалось, вырвется из груди от волнения и страсти, ранее неведанной мною. В голове стучала только одна мысль, как бы не промазать первым выстрелом, ведь в ружьё только один патрон.

Неожиданным взрывом впереди меня взлетела стая серых куропаток, от чего я вздрогнул и быстро вскинул ружьё, но птицы свистящим веером разлетелись в разные стороны и быстро сели в самом конце поля. Я стоял и мысленно укорял себя, что не успел поймать на мушку ни одну из этих птиц. Сергей, смеясь, подошёл ко мне и начал рассказывать о том, что надо выбрать одну птицу и прицельно стрелять по ней.

На следующем подъёме стаи, отдуплетился Сергей, выбив одну куропатку, которая резко упала в траву, только пёрышки долго вертелись в воздухе, выдавая место падения птицы. В тот день я стрелял несколько раз, но безрезультатно, поняв, что без тренировки трудно попасть в этих быстрых и юрких птиц.

С охоты возвращались усталые и мокрые от пота, но мне не хотелось уходить, разгоревшийся азарт был неукротим.

На следующей охоте, я с первого выстрела убил первую в своей жизни куропатку, сказалась мысленная тренировка в стрельбе по этим птицам. На протяжении недели, лёжа в постели перед сном, я мысленно ловил на мушку взлетающих куропаток, находил одну из них и стрелял. Даже во сне все повторялось вновь и вновь!

Охота увлекла настолько, что в дальнейшем, почти все свободное от занятий время, я бродил по полям, окружённым многочисленными лесополосами из колючей белой акации, в поисках зайцев, куропаток и перепелов. Особо нравилась мне охота на «валежников», так местные охотники называли вальдшнепов из-за их любви покопаться в гнилой листве куч валежника.

Осенью, во время перелёта, этот длинноклювый лесной кулик облюбовывал для отдыха леса вокруг села, сады, лесополосы, овраги и огороды жителей окраин, где жировал в больших количествах.

Охотился я на вальдшнепа с подхода, то есть идёшь по редкому лесу, а лучше по просеке, готовый к внезапному взлёту перед собой вальдшнепа на любом участке леса, но обычно хитрая птица взлетала за спиной, когда её уже пройдёшь. Коричневая пятнистая окраска позволяла птице хорошо маскироваться, как не присматривайся, все равно сидящего вальдшнепа не увидишь.

Я быстро приноровился к этому и успевал обернуться, чтобы взять на мушку, прямолинейно летящую птицу, плавно нажимал на спуск и успевал увидеть после выстрела падающую добычу.

Долго рассматривал первого добытого вальдшнепа, ранее я не встречал такую птицу, но видел на рисунке на пачках дымного пороха» Медведь». Особо удивили большие черные пуговицы – глаза, посаженные ближе к затылку, а клюв был очень длинным и выгнутым, чтобы, видимо, удобней было доставать из-под листвы улиток, слизней и червячков.

Охота длилась пока не заканчивались патроны, а они заканчивались быстро, так было их у меня около десятка, металлические гильзы приходилось заряжать самому, а о картонных я только тогда читал.

После каждой охоты у меня на поясе болталось несколько вальдшнепов. Дома я важно отдавал их маме, а она все удивлялась, ощипав их и сварив лапшу, что от таких маленьких птичек жиру в лапше было больше, чем от большой курицы, да и вкус ни в чём не уступал куриному.

Охотился я весной и на уток, которые водились только в соседней лощине, где протекала небольшая речка со странным названием «Луценки». Вставал по темноте, надо было по полям и вязкой пашне пройти километров пять, чтобы на рассвете застать на разливах прудов стайки уток и чирков, которые после выстрела пулей исчезали в утреннем тумане. Ещё могли налететь одна, две стайки чирков, треща и посвистывая и можно было заканчивать утреннюю охоту, так как нужно было долго ждать их возвращения.

Уток, иногда, убивал, но только сидящих на воде, а по летящим «мазал», просто не было опыта в стрельбе по этим быстрым птицам, видимо неправильно делал вынос во время прицеливания. Но остались в памяти на всю жизнь те рассветы с запахом талой земли и неповторимым пением просыпающихся птиц, скорее всего жаворонков, прерываемого шелестящим свистом крыльев пролетающих сизокрылых красавцев селезней, привлечённых громким призывным кряканьем одиноких уток.

Однажды весной Сергей Калашников, живший на хуторе Дубовском, пригласил меня на двухдневную охоту на уток в долину реки Калаус. Поднявшись ранним утром на горный перевал, мы увидели большую долину, с петляющей по ней небольшой речкой, которая в считанные часы после дождей могла превратиться в бурную и неуправляемую реку, сносящую все с пути.

По этой долине проходил перелёт больших стай уток. Охота ожидалась хорошей, но, неожиданно, поднявшийся сильный ветер не давал идти вперёд, казалось, что очередной порыв поднимет тело и понесёт, как пушинку, вдоль гор по долине реки. Пришлось менять планы и возвращаться назад без трофеев, но впечатление от увиденного осталось навсегда.

Своего первого зайца убил осенью на колхозной бахче. Водились на Кавказе в основном зайцы – русаки, которые намного крупнее зайцев – беляков, виденных мной в детстве в Казахстане. Летом трудно было увидеть зайцев из-за их серой окраски, да и высокая пшеница на полях, служила хорошим убежищем. А вот осенью после уборки зерновых поля просматривались на многие километры, что позволяло и зайцам заблаговременно увидеть охотника.

Однажды осенью долго ходил по стерне убранных полей в поисках зайцев. Поднял несколько крупных русаков, но они пулей исчезали в лесополосах, не подпуская к себе на выстрел. Яркое солнце вызывало усталость и жажду, и я решил сходить на бахчу, расположенную на бугре напротив школьного пруда. Летом бахча охранялась, но мы все равно бегали туда за первыми арбузами, работая на школьном приусадебном участке во время практики.

В эту пору бахча была убрана и не охранялась, но на ней можно было найти ещё много спелых небольших арбузов и дынек и я, охотясь, иногда заглядывал сюда, чтобы утолить жажду красной мякотью арбуза. Идя по бахче, я почти у самых ног поднял крупного зайца, стремглав пустившегося наутёк, прижав длинные уши к спине, видимо, чтобы видеть меня.

Вскинув одностволку, прицелился по ушам, как учили опытные охотники, и нажал на спуск. Выстрела не слышал, а почувствовал только толчок в плечо и увидел, сквозь облачко порохового дыма, кувыркнувшегося зайца, тут же вскочившего и побежавшего в сторону, пьяно занося ноги в разные стороны.

Я успел быстро перезарядить ружьё, и второй раз прицельно выстрелил в зайца и он упал замертво. Подбежав к нему и взяв зайца за уши, я почувствовал тяжесть добычи, затмевающей сразу вес всех добытых вальдшнепов и куропаток.

Вся душа моя пела от такой добычи, хотя и немного жалко было этого зайца, пришедшего на бахчу полакомиться сладким, но я быстро забыл о жалости, представляя, как похвалят меня мои родители, да и сколько лет я мечтал об этом случае, когда сам добуду дичь. Связав зайцу ноги, я перекинул его через плечо, как когда – то в детстве и пошёл счастливый домой зная, что, идя по селу, многие увидят мой первый трофей.

Много раз я потом охотился на разную дичь, но добытый первый заяц навсегда остался в моей памяти, как и все первое и важное в жизни каждого человека. Легко добытый заяц, как и другая дичь, как-то быстро забывались, долго помнилось то, что с трудом доставалось. Так, охотясь зимой, когда выпадал редкий для этих мест снег, я менял и тактику охоты на зайцев.

Серый заяц – русак неуютно чувствовал себя на ослепительно белом снегу и плотно сидел, ничем не выдавая себя и можно было пройти рядом с ним, не подняв его. Приходилось менять способ поиска, то есть начинать тропить зайца, распутывать его следы, многочисленные петли и скидки в сторону.

Сколько раз на последней скидке нервы зайца не выдерживали и он, взметнувшись, быстро убегал от охотника. Это всегда происходило неожиданно, видимо заяц видел, когда охотник смотрел вниз, распутывая оставленные ему ребусы на снегу и ослаблял внимание к окружающему миру.

А, какую досаду и сожаление испытывал при этом каждый охотник, долгое время преследующий дичь! Это невозможно описать! Но чем и хороша охота, что надежда убить дичь не умирает, а какая-то невидимая сила толкает вперёд и вперёд, даже если ноги, иногда, уже не слушаются тебя.

На привале… Геннадий Табаков, 1966 г. Александровское

Такая охота мне нравилась, работали не только ноги, но и голова, ведь надо было перехитрить зайца. Однажды, долго распутывая следы, я поднял русака и прицельно отстрелялся по нему.

По кровавому следу я определил, что у зайца перебита задняя нога, подождав, пока заяц успокоится и заляжет вновь, я пошёл преследовать его, но он близко не подпускал и вскакивал, убегая от меня. Я стрелял, но не попадал, так как дистанция была не убойной.

Так мы перемещались все дальше и дальше от дома, заяц ходил не по кругу, а убегал по прямой, но мне не хотелось бросать подранка с такой раной, зная, что он станет лёгкой добычей для многочисленных лисиц. Закончившиеся патроны не остановили моё преследование, и я шёл и шёл за зайцем, надеясь, что он истечёт кровью.

И он подпускал все ближе и ближе, а у меня сил становилось все меньше и меньше, хотелось, есть, ведь я рассчитывал к обеду вернуться домой, приходилось горшенями посылать в рот мокрый снег, чтобы утолить голод и жажду.

Уже в сумерки, собрав все силы, бегом побежал за зайцем, у которого уже не было сил убегать. Перевернувшись на спину, он приготовился защищаться оставшейся задней ногой, удар которой, как серпом мог располосовать живот любой лисице.

Изловчившись, я схватил его за ногу и поднял, а заяц так громко и жалобно заверещал, что я от жалости чуть не бросил его на землю, но вспомнив, сколько сил и времени я отдал, чтобы догнать его, решительно добил, ударив палкой между ушей.

Первое желание добить зайца прикладом я отмёл сразу, однажды видел, как сосед – охотник, ранивший лису, пытаясь добить её, ударил прикладом, но она отскочила, и удар пришёлся по земле. Сломав приклад, он долго ругал себя и лису, так как охота его на многие дни прекращалась.

В обратный путь в тот день шёл на ватных ногах, а заяц казался таким тяжёлым, что возникала мысль бросить его, чтобы дойти до дома. Но я дошёл и победно бросил зайца на пол на глазах, обеспокоенных моим долгим отсутствием, родителей. Тяжело достался мне тот заяц, но он помог мне понять, что надо делать все, чтобы не оставлять подранков и учиться метко стрелять.

Я чаще стал посещать тир, где стрелял по жестяным зверушкам из воздушки. Мой дядя, Константин Семёнович Петухов, работал Председателем районного ДОСААФ и часто организовывал проведение состязаний по стрельбе из стрелкового оружия. Однажды осенью, я участвовал в таких соревнованиях, проводимых под горой Голубинкой.

Стрелять до этого из настоящей винтовки «Трёхлинейки» мне не приходилось, но я смело пошёл на огневой рубеж и, затаив дыхание, ловил на мушку чёрный круг мишени, находившийся на расстоянии более 80 метров и плавно нажимал на спусковой крючок. Выстрелы были резкими и сильно отдавали в плечо, но пули шли точно в цель.

Призового места тогда я не завоевал, но был четвертым, получив грамоту и благодарность. Дома не сиделось в тот воскресный день и я, взяв ружьё, пошёл пройтись по близлежащим сопкам, чтобы развеяться от полученных впечатлений. Я сел на самой высокой сопке у Климовой Балки и любовался открывшейся панорамой, а на душе было легко и спокойно, и я мечтал о настоящем оружии, которое стреляет дальше и точнее, чем моя одноствольная «Тулка».

Вдруг я увидел зайца, медленно бегущего на сопку по лощине прямо ко мне. Подпустив его поближе, я выстрелил. Заяц только перевернулся и остался лежать на месте. Довольный таким неожиданным подарком судьбы, я сидел и думал, что, когда хочешь найти зайца, он не попадается, но, когда его не ждёшь – сам приходит к тебе.

Не сразу заметил, как вслед за зайцем появился на сопке, тяжело дыша, сосед с соседней улицы, по прозвищу «Кубышка», сорокалетний мужик с темным прошлым. Он сразу бросился к зайцу, схватил его в руки, заявив, что я убил его зайца, за которым он бегает с утра.

Когда я заявил, что по правилам дичь принадлежит последнему стрелку, убившему её, он начал кричать, брызгая слюной, что я ещё пацан, чтобы учить опытного охотника. Потом, видимо зная свою неправоту, достал из кармана горсть дроби, перемешанной с крошками хлеба, и, с сожалением, протянул мне, как компенсацию за выстрел

Я не взял дробь, но и не знал, что делать дальше, в такую ситуацию попал впервые. Немного подумав, сказал: «Подавись этим зайцем!» Шёл тогда домой с испорченным настроением, несмотря на так хорошо начавшийся день и думал, что охота для одних отдых и наслаждение природой, а для других только нажива.

Твёрдо решил тогда для себя соблюдать правило: «Вышел на охоту отдыхать – не мешай отдыхать другим!» Это правило помогало мне во время охот отвлекаться от многочисленных служебных проблем и получать душевный отдых на природе.

На зимней охоте… Геннадий Табаков, 1966 г.

Охота все больше увлекала, как наркотик, от которого никогда не излечишься. Я стал читать книги об охоте, начиная с Тургенева и заканчивая современными писателями в журнале: «Охотничьи просторы». Каждый рассказ я читал по несколько раз, смакуя и представляя себя на месте героя, впитывая в себя крупинки опыта, передаваемые опытными охотниками. А найденная подшивка журнала» Охота и охотничье хозяйство» была перечитана от корки до корки.

Теоретическую подготовку постигал быстро, а вот практическую – по крупицам собственного опыта, особенно в соблюдении мер безопасности на охоте. Не могу не рассказать об одном случае, чуть не закончившимся трагически для меня. Однажды я пошёл на охоту с другом Виктором Некрасовым, мы шли по обеим сторонам лесополосы, готовые к стрельбе. Вдруг у меня из-под ног поднялся русак и стал убегать по кромке, я выстрелил, заяц упал, но, когда я подбежал к нему, он вскочил и побежал на другую сторону лесополосы. Я бросился через кусты за ним, забыв о друге.

Вспомнил о нем только после оглушительного выстрела в мою сторону. Это Виктор стрелял по выскочившему раненому зайцу, бежавшему прямо на него. Меня он увидел уже после выстрела, это я понял по его бледному испуганному лицу. Вгорячах я не почувствовал попадания дроби, только правую руку, державшую ружьё, откинуло в сторону.

Дробинка попала прямо в мизинец и синела бородавкой. Ещё одна дробина попала прямо в мягкое место задницы. Меня спас густой куст, закрывавший меня. Аптечки с нами не было, пришлось перочинным ножом, обеззараженным огнём спички, выковыривать дробинки и присыпать ранку пеплом от сигареты. Виктор предлагал мне зайца, но я не взял, сказав, что последний выстрел был его.

С тех пор, на каждой охоте, я строго соблюдал меры безопасности, а будучи сам руководителем охоты, начинал её с доведения мер безопасности, правил и способов предстоящей охоты, помня о том, что «бережёного – бог бережёт», как говорила моя мама.

Пролетевшие два года учёбы в школе завершились выпускным вечером и получением аттестата зрелости. Для меня окончание школы и поступление в военное училище означали временное завершение моих охотничьих приключений. Впереди меня ждали настоящие боевые стрельбы из различных видов оружия, о чём я много мечтал в школьные годы моей юности.

На просторах Прииртышья

Окончив военное училище, я приехал служить в Омское Высшее Танко-Техническое Училище, которое дислоцировалось в Черёмушках на берегу Иртыша. Природа была здесь красивой, вокруг росли берёзовые колки, переходящие в сплошной лес. Гуляя по лесу, иногда видел зайцев, поднимал стаи куропаток, а в прибрежных озерках и затонах было много уток. Все это вызывало ностальгическую боль по охоте, в которую я втянулся ещё в детском возрасте.

Учась в военном училище, я много стрелял из различных видов оружия, став мастером меткого огня. Но там стрельба велась по мишеням, а я мечтал о том, когда возьму в руки ружьё и вновь почувствую ту страсть, которая бывает только на охоте. В деревенском магазине купил двуствольную «Тулку», благо тогда разрешений для этого не требовалось. Испытал ружьё, стреляя по бумажной мишени, прикреплённой к глинистому обрыву на берегу Иртыша. Ружьё стреляло кучно и безотказно, а хромированные стволы были как зеркала. Единственным недостатком у ружья было наличие курков и чтобы разрядить его, приходилось опускать курки, придерживая их большим пальцем, рискуя сделать непроизвольный выстрел.

После пристрелки ружья… Геннадий Табаков, Омск

В Училище был свой коллектив военных охотников, возглавляемый подполковником Еременко, преподавателем огневой подготовки. На одном из собраний коллектива меня приняли в члены Военно-Охотничьего Общества, после чего я получил новенький, с красными корочками членский билет. Каждую пятницу вечером охотники выезжали на коллективную охоту в угодья Омской области. Обычно выезжали на военном вездеходе ГАЗ-66 с брезентовым тентом, под которым охотники сидели на лавках или лежали на душистом сене, слушая анекдоты или охотничьи прибаутки. Охотились два дня, а ночевали в зале правления одного из колхозов, на территории которого мы охотились.

Природа здесь была своеобразна, сплошных лесов почти не было, а преобладали берёзовые колки, охотиться в которых было удобно, коллектив мог почти окружить лесок, и зверю некуда было деться, уходя от загонщиков, кроме как идти на прорыв между стрелками. А основным зверем был заяц – беляк, которого было здесь много, благо кругом между колками засевались зерновыми культурами поля. Иногда попадались и огненные лисицы и все с завистью смотрели на того, кому посчастливилось отстреляться по этой хитрой красавице, а если кто успешно добывал плутовку, то все пожимали ему руку, как после совершенного героического поступка.

Хорошо помню тот солнечный зимний день на одной из охот, когда и мне посчастливилось испытать те чувства, которые испытываешь, увидев мелькнувшее огненное пятно среди белизны снега и берёз. Номер мне достался посредине большой поляны у одинокой старой берёзы, и я сначала стоял и думал, что заяц не станет выскакивать на чистое поле, имея возможность обойти поляну по опушке леса. Но моя досада быстро рассеялась после увиденной лисы, которая по лесу бежала зигзагами, иногда останавливаясь и прислушиваясь к голосам приближающихся загонщиков.

Я смотрел на неё, а меня бил озноб так, что дрожали от напряжения ноги и руки, мысленно же я просил её бежать на меня и она, как бы услышав это, подпрыгнув и подняв пушистый хвост трубой, большими скачками пошла прямо на меня. Вмиг успокоившись и затаив дыхание, я поймал лису на мушку и машинально сделал вынос вперёд, целясь зверю под ноги и мне казалось, что вижу её глаза, удивлённо округлившиеся от увиденного огня и облачка порохового дыма, вылетевшего из моего ствола после выстрела, сухо прозвучавшего в морозном воздухе. Лиса кувыркнулась, по инерции пролетев несколько метров вперёд и навсегда затихла, выделяясь ярким огненным пятном на ослепительно белом снегу.

Первым моим желанием было побежать к трофею и посмотреть на первую в жизни добытую лисицу, мечту моих охотничьих грёз, но вспомнив правило не покидать место номера, стал ждать очередного зверя, которого ещё могли нагнать приближающие загонщики. И вот я несу тяжёлого лисовина, неповторимого окраса, с черными ногами, ушами и кончиком хвоста на обозрение охотникам, которые с восхищением рассматривали мой трофей и поздравляли меня, а я был в это время на седьмом небе от счастья и гордости за свой успех. Это не забудется никогда!

Не могу забыть и первого зайца-беляка, вышедшего на мой номер на одной из первых охот в коллективе. Встав на номер, я замер, ведь каждое движение может выдать охотника. Сердце билось учащённо и тело, иногда, начинала бить судорожная дрожь, но не от холода, а от волнения. Загонщики, покрикивая и постукивая палками о стволы берёз, гнали дичь на номера. Мои глаза от напряжения, а может быть от белизны снега, слезились, но я пристально вглядывался в глубину лесочка, чтобы не упустить ни одно движение.

Заяц появился неожиданно и бежал медленно, шевеля ушами и останавливаясь, чтобы прислушаться, встав на задние лапы. Он был ослепительно белый, только глаза, как черные пуговицы и черные кончики ушей предательски выдавали его. Подбежав к кромке леса, он сел, глядя на меня, видимо думал, стоит ли» идти на прорыв». Мне стало жалко его, и я махнул рукой, чтобы померяться силами на» равных», но заяц, схитрив, прыгнул в противоположную сторону и убежал в сторону загона.

Досадуя и ругая себя за минутную слабость, я понимал, что подвёл коллектив, который моментально отреагировал на это, поставив меня в загон. Много, после того случая, я добыл зайцев – беляков, но помню всегда об этом, упущенном в благородном порыве.

Тогда я мог охотиться не только в составе коллектива, но и самостоятельно. Частенько, в свободное от службы время, я бродил по окрестным берёзовым колкам в поисках зайцев. Судя по многочисленным следам, их было здесь немало. Попадались и следы лисиц, но в основном корсаков, отличавшихся от рыжих лисиц серой расцветкой и меньшими размерами.

Охота в одиночку оказалась сложнее коллективной тем, что здесь надо было хорошо разбираться во всех тонкостях следовой тактики зверей и распутывать все ребусы из следов, оставленных ими в течение всей ночи. Сколько разочарований было после того, как найденная лёжка оказывалась пустой, видимо заяц раньше обнаруживал охотника и большими скачками убегал в безопасное место, посмеиваясь над неопытностью охотника.

Но после первых неудач, сразу вспомнился тот опыт, который я получил ещё в школьные годы, охотясь на зайцев – русаков на Ставрополье. Здесь же водились зайцы – беляки, которые больше любили делать лёжки в лесу или зарослях кустарников, игнорируя открытые поля. Нельзя описать те чувства, которые появлялись у меня после обнаружения свежего следа, кажется, обострялся не только слух, но и зрение в предчувствии скорой встречи с дичью.

Азарт охоты тянул вперёд, ноги непроизвольно ускоряли шаг, норовя пуститься в бег, чтобы ускорить долгожданную встречу с преследуемым. Так незаметно пролетал день, и часто приходилось возвращаться домой без дичи, досадуя на короткие зимние дни. После охоты усталость сковывала тело, и я еле переставлял ноги, казавшиеся двухпудовыми гирями, но в голове уже мысленно строил новые планы, как буду охотиться в следующий раз, чтобы не повторить ошибок прошедшей охоты.

Охотился я в те годы часто, но большинство охот стёрлось из памяти, а запомнились только те, которые были необычными. Так, однажды, охотясь по берегу Иртыша на убранных капустных полях, я ранил крупного беляка, которого долго преследовал. Сначала заяц петлял по берегу, а потом по ледяным торосам замёрзшего Иртыша, делая там свои лёжки.

Стоял солнечный день и бегущий беляк, как спутник на небосводе выделялся среди синевы торосов. Я далеко отстал от него, на лыжах было тяжело перемещаться среди торчащих многочисленных глыб льда, занесённых снежными сугробами, но видел все его финты и круги, которыми он пытался сбить меня со следа. Накрутив кружева следов среди торосов, заяц побежал к высокому обрыву берега, где была небольшая лощинка. На середине лощины он остановился, делая непонятные мне движения, казалось рыл нору или танцевал.

Заинтригованно я наблюдал за ним, подходя все ближе и ближе. Сняв лыжи, стал подниматься по крутой лощине, держа ружьё на изготовке и удивляясь смелости зайца, подпустившего меня к себе так близко. Каково было моё удивление, когда я вплотную подошёл к зайцу и увидел его в петле, поставленной кем-то на тропе у воткнутой ветки. Он был мёртв. Такого финала охоты я не ожидал, сразу стало жалко зайца, боровшегося за свою жизнь, ловко уходя от моего преследования.

Я, взобравшись на высокий берег Иртыша, сидел и думал, как коварна жизнь, что единственная петля, поставленная кем-то на пути, все равно нашла свою жертву, которая могла быть не только зайцем, но и обыкновенной охотничьей собакой. А сколько было снято мной петель в последующих охотах в лесах Калининграда и Литвы и, всегда, я не мог понять людей, добывающих зверей таким негуманным способом. Охота должна быть на равных, кто кого! Каждый дикий зверь должен иметь свой шанс, чтобы выжить, особенно в современных условиях, когда появились совершеннейшие средства передвижения и стрельбы. Это я всегда стараюсь донести до сознания молодых охотников, особенно тех, кто любит пострелять по всему живому в природе, не думая о наших потомках.

На берегу Иртыша… Омск, 1970 г.

Я часто вспоминаю одну охоту, которая вызывает у меня улыбку. Стояли рождественские морозы, которые инеем нарядили не только деревья, но и торосы льда, напоминая сказочные пейзажи. Несколько раз я выслеживал зайца, который меня уже неоднократно и хитро обманывал, безнаказанно уходя от выстрела. Решив твёрдо рассчитаться с ним, я ранним утром нашёл его след и долго распутывал многочисленные петли и скидки в сторону, пока не подошёл к норе в снегу.

Заглянув в нору, ничего не увидел, пришлось вновь возвращаться к началу, более внимательно рассматривая следы, но опять след приводил к норе. Только на третий раз я, собираясь уже уходить, домой, ткнул лыжной палкой в нору и вздрогнул от снежного фонтана, вылетевшего вместе с зайцем, который пулей исчез под обрывом Иртыша.

Такой наглости от него я не ожидал, что ещё более раззадорило меня. Всю ночь я крутился и думал, как обхитрить этого самоуверенного зайца. Утром следующего дня сразу наткнулся на свежий след «Косого», который мог отличить от всех других. На этот раз, прежде чем залечь, он долго бродил по торосам на льду Иртыша, и мне пришлось снять лыжи и нести их в руках.

Часа три петлял по следам, пока не вышел на другой берег реки и издалека увидел на ослепительно белом сугробе бугорок снега и нору. Зная, что заяц лежит головой к своему следу, обошёл его на лыжах по большому кругу. Стараясь не шуметь, держа ружьё на изготовке, подошёл почти к самой норе и остановился, думая, что он выскочит опять в стороне.

Попрыгав на лыжах над норой, я вновь опешил от неожиданности, только теперь заяц вылетел из-под снега между лыж и, как акробат в цирке, перевернулся в воздухе, приземлившись мордочкой ко мне и замер. Стрелять так близко я не мог, а заяц со всех сил, как по барабану, стал колотить передними лапами по лыжам. Я смотрел и удивлялся его смелости, явно этот заяц был не трус, каким его рисуют в сказках. Пришлось ткнуть его стволом ружья и сказать – «Беги храбрец!» Долго я ещё стоял, наблюдая за убегающим зайцем, довольный ничейным счётом в наших отношениях.

Охота на гусей

Приехав служить в Группу Советских Войск Германии (ГСВГ), я впервые увидел ошеломляющее скопление диких гусей на скошенных кукурузных полях и, казалось, можно было оглохнуть от возбуждённого гогота и криков кормящейся птицы. Одни стаю улетали, а другие садились на поле, которое походило на полевой аэродром, утыканный многочисленными» кольями» из голов гусей на длинных шеях.

Эту картину я наблюдал во время охоты нашего полкового коллектива военных охотников в районе местечка Линум. В этом районе было много больших водоёмов и прудов, окружённых высокими камышами. Небольшие лесочки, разбросанные на прибрежных полях, служили хорошим убежищем для кабанов, косуль, зайцев и фазанов, которых было здесь много. Я восхищался обилием увиденной дичи, обитающей на маленьких участках местности, чего не видел на внушительных просторах Западной Сибири.

Иногда коллектив выезжал охотиться на гусей. Охотились обычно по берегу большого пруда, окружённого дамбами и каналами, на который вечером гуси возвращались после дневной кормёжки. Увидев высоко в небе прилетевшую первую стаю, я с удивлением смотрел, как гуси, стремительно, словно ласточки, начали пикировать к воде и ловко тормозя хвостами и лапами садиться на середину озера. А за ними прилетали все новые и новые стаи, повторяя предыдущие пируэты и наполняя воздух пронзительными криками, заглушающими все на свете в данном месте.

Отдельные стайки делали круги вокруг озера, налетая на охотников, маскирующихся в камышах и только по облачкам порохового дыма можно было видеть из каких мест они ведут стрельбу. Первые выстрелы по налетевшей стае сделал и я, но гуси только стремительно взметнулись вверх, издав такие звонкие крики, как будто возмущались нарушенным порядком обычной жизни. Поняв, что дробью на такой высоте гусей не взять, я зарядил картечь. Прицелившись по первому гусю пролетавшей цепочки, выстрелил и увидел, что попал в последнего, который дёрнулся и начал медленно планировать, улетая вглубь камышей, где и упал, тяжело шлёпнувшись в воду.

Радость от первого сбитого гуся сменилась сожалением от его потери и я решил стрелять только наверняка на малой высоте. Быстро наступала темнота, но гуси продолжали лететь и уже прилетали со всех сторон, быстро снижаясь к воде, несмотря на канонаду из ружейных выстрелов. Стреляя в налетающих гусей в грудь, я понял, как крепко перо этой птицы, как броня защищающее их от дроби. Видно было, что попадания были, но гуси только пугливо взмывали вверх, теряя выбитые дробью перья, вертолётиками опускавшиеся на землю.

Пришлось стрелять «под перо» улетающей птицы, получив долгожданный результат. Гусь резко дёрнулся и камнем начал падать на землю. Он упал на озимое поле, а я, перескочив через канаву с водой, побежал за добытым трофеем. С большим волнением поднял с земли тяжёлого серого гуменника, стараясь навсегда запечатлеть в памяти величественную красоту этой, даже мёртвой птицы.

В сгустившихся сумерках на меня неожиданно налетела стая гусей, которая шла на посадку, казалось гусей можно было достать стволом ружья. Я подпрыгнул, взмахнув ружьём и гуси, резко тормознув расширенными хвостами, как бы зависли надо мной. Спокойно прицелившись по одному из них, я выстрелил и увидел, как гусь камнем падает на поле, а за ним планирует другой, раненый этим же выстрелом. Бегать за ним с убитыми гусями я не стал, а добил выстрелом.

Патронов больше не было, а гуси, как бы зная об этом, уже летели над самой головой, чуть не сбивая мою шляпу. В азарте охоты я пожалел, что не экономил патроны в светлое время, стреляя в гусей на большой высоте. Но это сожаление было недолгим, так как вес трёх убитых гусей говорил о том, что я и так получил хорошую награду за мечту, которая вмиг превратилась в реальность, оставляя в памяти неизгладимый след.

Это была незабываемая охота!

Читая рассказы про охоту на гусей, я знал, что его можно добывать не только на воде, но и на полях, где он кормится. Охотиться надо было с использованием» профилей» пасущихся гусей, вырезанных из картона. Нарисовав на пресс картоне около двух десятков силуэтов гусей и выпилив их лобзиком, я уговорил Евгения Большакова, председателя охот коллектива полка и своего соседа Николая Сава поехать со мной на охоту на поле, где мы видели накануне кормящихся гусей.

Выехали затемно на легковой «Волге» (ГАЗ-21), недавно купленной Евгением, которая, несмотря на возраст, шла легко и мы быстро приехали в район охоты. Несмотря на темноту, быстро нашли скошенное кукурузное поле, в центре которого стали оборудовать небольшие окопчики, в которых можно было, лёжа на спине, хоть как-то замаскироваться.

Большой окоп делать было некогда и я, быстро выкопав углубление в земле, замаскировал его соломой и обломками кукурузных стеблей. Потом, отмерив тридцать шагов, выставил картонные чучела гусей. Теперь важно было хорошо замаскироваться, так как рассвет приближался быстро и уже слышался вдалеке крик одинокого гуся – «разведчика», ведущего первую стаю. Я знал, что надо обязательно пропустить «разведчика», чтобы он не обнаружил нас и не подал тревожный крик стае, следующей на незначительном расстоянии за ним.

И вот, на алеющем склоне небосвода появился первый гусь, который низко летел, периодически издавая громкие крики на одной ноте, сигналя сородичам об отсутствии опасности. Я вжался в землю, боясь шевельнуться, как будто» разведчик» рассматривает меня из прибора ночного видения, но гусь пролетел дальше и вскоре за ним проследовала первая стая, которая села в самом конце поля за нами.

Мы ждали следующую стаю и не стреляли, договорившись, первый выстрел делать только по севшим гусям. Наконец, стали слышны галдящие крики, как бы переговаривающихся между собой, голодных после ночёвки на воде, гусей. Они появились внезапно из-за лесополосы и уже шли на посадку, прямо к выставленным чучелам. Сев поблизости, они стали гоготать между собой, подозрительно поглядывая на раскрашенных собратьев, в готовности вновь взлететь.

Быстро сев, я вскинул ружьё и прицельно выстрелил в ближайшего гуся и он попытался взлететь, но второй выстрел его успокоил. Выстрелы напарников я не слышал, видимо они слились воедино, подняв такой грохот, что налетающая следующая стая шарахнулась в разные стороны, раздвоившись над нами. По полю бегали подранки, но гуси летели и летели, уже не боясь ничего, как будто их кто-то толкал вперёд, без права разворота и возвращения.

Добив и собрав подранков, мы прекратили охоту. Неся свои трофеи к машине, мы походили на «челноков», нагруженных скарбом, а налетающие на нас стаи гусей, шарахались в стороны, шокированные неожиданной встречей с охотниками, нарушившими их покой на полях, на которых до этого, видимо, никто не охотился.

Вспоминая эту охоту на гусей могу сказать, что больше я никогда не видел такого большого скопления непуганых гусей, жирующих перед перелётом на юг. Видел я позднее на полях Калининградской области большие стаи гусей, но они садились на полях для отдыха и постоянного места кормёжки у них не было. Попытки сделать засидки на поле всегда были неудачными и только на берегу Куршского залива можно было подкараулить небольшую стайку отбившихся гусей.