Читать книгу: «Круг в огне: Рассказы»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Переводчик: Леонид Мотылёв

Редактор: Любовь Сумм

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Мария Ведюшкина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Татьяна Мёдингер, Елена Рудницкая

Верстка: Максим Поташкин

A Temple of the Holy Ghost © Flannery O'Connor, 1954 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1982

A Circle in the Fire © Flannery O'Connor, 1954 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1982

The Artificial Nigger © Flannery O'Connor, 1955 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1983

The Displaced Person © Flannery O'Connor, 1954 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1982

A Stroke of Good Fortune © Flannery O'Connor, 1949 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1977

The Comforts of Home © Flannery O'Connor, 1960 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1988

A Good Man Is Hard to Find © Flannery O'Connor, 1953 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1981

Good Country People © Flannery O'Connor, 1955 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1983

The Enduring Chill © Flannery O'Connor, 1958 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1986

A View of the Woods © Flannery O'Connor, 1957 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1985

Judgement Day © The Estate of Flannery O'Connor, 1965 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1993

The Lame Shall Enter First © Flannery O'Connor, 1962 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1990

Parker's Back © The Estate of Flannery O'Connor, 1965 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1993

Revelation © Flannery O'Connor, 1964 © Renewed by Regina Cline O'Connor, 1992

© Л. Мотылёв, перевод

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

От переводчика

Этот сборник переведенных мной рассказов Фланнери О'Коннор складывался постепенно. В него вошли почти все ее рассказы, которые лично мне представляются лучшими. Четыре из четырнадцати уже публиковались в моем переводе («Храм Святого Духа», «Счастье», «Лесная картина», «Спина Паркера»), десять издавались в версиях других переводчиков, в их числе – восемь из одиннадцати, вошедших в сборник 1974 года, который открыл русскоязычному читателю этого автора. Над рассказами из того сборника трудились далеко не худшие переводчики советской школы (М. Беккер, С. Белокриницкая, А. Кистяковский, М. Литвинова, М. Зинде, Л. Беспалова, В. Муравьев, И. Архангельская, Ю. Жукова, М. Кан, И. Бернштейн), редактировали его Е. Калашникова и М. Лорие. Это обязывает меня объяснить хотя бы кратко свое решение сделать новые переводы.

Проза Фланнери О'Коннор (1925–1964) – проза глубоко верующего человека, католички, жившей в протестантском окружении на Юге США. «Я пишу так, как пишу, благодаря (а не вопреки) тому, что я католичка <…> – писала она в письме. – Вместе с тем я католичка, на диковинный лад обладающая современным сознанием. <…> Обладать им, пребывая в лоне Церкви, – <…> значит ощущать нынешнюю ситуацию на предельном уровне». Главные стилистические приемы, которые она использует, чтобы поделиться своим восприятием современности, пробиться к читателю с иным, выхолощенным (как она считала) мировоззрением, к читателю, зачастую полагающему, что «Бог умер», – это, во-первых, парадоксальность, соединение смешного, возвышенного и страшного (гротеск) и, во-вторых, символическая двуплановость текста, изобилующего явными и неявными перекличками с Ветхим и Новым Заветом, но в то же время текста бытового, приземленного. С этой бытовой приземленностью переводчики советского времени в целом справились очень хорошо, а вот с перекличками – далеко не всегда. Я заметил, что существующие переводы нередко дают сбои в ключевых местах, где двуплановость прозы О'Коннор, ее связь со Священным Писанием, с богословием даже, проявляется с особой силой. Размывается, а то и совсем теряется главное, с чем она обращалась к читателю.

И, кроме того, я во многих случаях просто немного иначе слышу прозу О'Коннор и немного иначе вижу картины, которые она рисует.

Хотя она была против излишне рьяных попыток истолковывать ее произведения, я, не претендуя на сколько-нибудь полное истолкование, даю в некоторых местах сноски, поясняющие связь этих мест с образами и идеями из Ветхого и Нового Завета. Русскоязычный читатель, как мне думается, несколько хуже улавливает такие переклички, чем англоязычный читатель О'Коннор.

Леонид Мотылёв

Храм Святого Духа

Весь уик-энд две девочки называли друг друга Храм Номер Один и Храм Номер Два, покатывались со смеху и делались такие красные и потные, что противно смотреть, – особенно Джоанна, у которой и без того лицо было в прыщах. Они приехали в коричневых монастырских форменных платьях, какие носят воспитанницы в Маунт-Сент-Сколастика, но первым делом, едва открыв чемоданчики, сняли платья и надели красные юбки и яркие блузки. Губы накрасили помадой, обулись в выходные туфли на каблуке и начали расхаживать туда-сюда по всему дому, всякий раз приостанавливаясь перед длинным зеркалом в холле полюбоваться на свои ноги. Дочурка примечала все, что они делали. Если бы из двоих приехала одна, эта одна с ней бы играла, но они приехали обе, так что дочурка, оказавшись не у дел, подозрительно разглядывала их издали.

Им было по четырнадцати лет, на два года больше, чем ей, но умом ни та ни другая не блистала, потому-то их и отдали в монастырскую школу. Если бы они ходили в обычную, у них только и было бы в голове что мальчики, а в монастыре, сказала ее мама, сестры держат их в строгости. Понаблюдав за ними несколько часов, дочурка сделала вывод, что они набитые дуры, и ей приятно было думать, что она им всего-навсего троюродная сестра и вряд ли могла унаследовать ту же самую тупость. Сьюзен называла себя Сюза́н. Она была тощая-претощая, но с миловидным остреньким личиком, волосы рыжие. У Джоанны волосы были соломенного цвета и вились сами собой, но говорила она в нос и, когда смеялась, багровела пятнами. За все время они не сказали ни одного умного слова, все их фразы начинались примерно так: «А знаешь, парень-то этот…» или «А знаешь, что́ он однажды…»

Они приехали на весь уик-энд, и ее мама сказала, что не знает, как их развлекать, потому что у нее нет на примете мальчиков их возраста. Услышав это, дочурка, которую вдруг осенило, закричала: «Чит! Пускай Чит приедет! Попроси мисс Керби его позвать, он им покажет окрестности!» И она поперхнулась куском. Смех согнул ее пополам, и она хватила по столу кулаком, глядя на ошеломленных девочек, а у самой тем временем по пухлым щекам текли слезы и в открытом рту блестели сталью пластинки для исправления зубов. Смешней ей никогда ничего не приходило в голову.

Ее мать тоже засмеялась, но сдержанно, а мисс Керби покраснела и изысканно поднесла ко рту вилку с одной-единственной горошиной. Эта длиннолицая светловолосая учительница жила у них на пансионе, а мистер Читем был ее воздыхатель – богатый старый фермер, приезжавший каждую субботу на светло-голубом «понтиаке» пятнадцатилетнего возраста, припорошенном красной глиняной пылью. Внутри машины было черным-черно от негров, которых он в субботу отвозил в город, беря с каждого по десять центов. Высадив их, он шел к мисс Керби, причем всякий раз с приношением – то с пакетиком вареного арахиса, то с арбузом, то с палочкой сахарного тростника, а однажды привез большую коробку со сладкими батончиками «бэби Рут». Он был лысый, если не считать узкой волосяной каемки ржавого оттенка, а краснотой лица походил на грунтовые местные дороги – и такие же, как на них, колеи и колдобины. На нем всегда была салатовая рубашка в тонкую черную полоску и синие подтяжки. Брюки резали пополам его вываливающийся живот, который он время от времени нежно поглаживал широким и плоским большим пальцем. Все зубы у него были с золотом, и он, поглядывая на мисс Керби, игриво вращал глазами и приговаривал: «Хо-хо». Он сидел при этом на качелях у них на веранде, широко расставив ноги в высоких ботинках, чьи носы на полу торчали в разные стороны.

– Я не думаю, что Чит в этот уик-энд будет в городе, – сказала мисс Керби, совершенно не понимая, что это была шутка, и дочурка, снова забившись в конвульсиях, так откинулась на спинку стула, что полетела на пол и лежала там, досмеивалась. Мать сказала, что, если это безобразие не прекратится, она отправит ее вон из-за стола.

Накануне мать сговорилась с Алонсо Майерсом, что он отвезет их за сорок пять миль в Мэйвилл, где находится монастырь, чтобы забрать девочек на уик-энд. Вечером в воскресенье он должен был доставить их обратно. Ему было восемнадцать лет, но он весил двести пятьдесят фунтов, работал в таксомоторной компании, и если надо было куда-нибудь ехать, то без него никак. Он курил или, точней, жевал короткую черную сигару, и сквозь вырез желтой нейлоновой рубашки видна была его выпуклая потная грудь. На время езды все окна в машине пришлось открыть.

– Тогда Алонсо! – завопила дочурка с пола. – Пусть Алонсо им все покажет! Отлично!

Девочки, которые видели Алонсо, громко запротестовали.

Мать подумала, что это тоже смешно, но, сказав ей: «Хватит, сколько можно», переменила тему. Она спросила, почему они называют друг друга Храм Номер Один и Храм Номер Два, и нагнала на них этим вопросом целую бурю хихиканья. Наконец они, кое-как справившись с собой, объяснили. Сестра Перпетуа, старшая из мэйвиллских сестер милосердия, прочла им наставление о том, что делать, если молодой человек – тут их разобрал такой смех, что невозможно было продолжать, пришлось начать сызнова, – что делать, если молодой человек – тут их головы бессильно упали на колени, – что делать, если – и вот они смогли наконец это проорать – если он станет «вести себя с ними неподобающим образом на заднем сиденье автомобиля». Сестра Перпетуа сказала, что они должны тогда призвать его к порядку словами: «Прекратите немедленно! Я – Храм Святого Духа!» Дочурка с отрешенным видом села на полу прямо. В этом она как раз ничего смешного не находила. Что действительно было смешно – это идея дать им в кавалеры мистера Читема или Алонсо Майерса. Животики надорвешь.

Мать, слушая их, тоже не смеялась.

– Что ж вы, девочки, такие глупенькие, – сказала она. – Если подумать, ведь и правда каждая из вас – Храм Святого Духа¹.

Обе подняли на нее глаза и вежливо подавили хихиканье, но лица сделались изумленные, как будто они вдруг поняли, что она такая же, как сестра Перпетуа.

Выражение лица мисс Керби было неизменно, и дочурка подумала – да, это, конечно, выше ее понимания. Я – Храм Святого Духа, сказала она себе, и ей понравилось. Ощущение, словно тебе сделали подарок.

После обеда мать рухнула на кровать и сказала:

– Эти девочки – просто ужас. Если я им не придумаю никакого развлечения, они с ума меня сведут.

– А я знаю, кого можно позвать, – заявила дочурка.

– Так, послушай меня. Про мистера Читема ты уже сказала, и хватит. Ты смущаешь мисс Керби. Он же ее единственный друг. Боже ты мой, – мать села на кровати и печально посмотрела в окно, – бедняжка от одиночества соглашается даже ездить в этой машине, где пахнет, как в последнем круге ада.

Но она тоже Храм Святого Духа, мелькнуло у дочурки в голове.

– Нет, я не про него подумала, – сказала она. – Помнишь Уэнделла и Кори Уилкинсов, которые гостят у старушки Бучелл? Это ее внуки. Они работают у нее на ферме.

– Вот это другое дело, – проговорила мать и уважительно посмотрела на нее. Но потом опять сникла. – Нет, они же деревенские. Девочки перед ними носы задерут.

– Не задерут, – сказала дочурка. – Они же брюки носят. Им по шестнадцати лет, у них машина. Кстати, я слыхала, что оба хотят стать пасторами Церкви Бога². Там ведь можно и ни бельмеса не знать.

– Что ж, с этими ребятами они по крайней мере будут в безопасности, – сказала мать и, встав, позвонила их бабушке. После получасового разговора они условились, что Уэнделл и Кори приедут к ужину, а потом повезут девочек на ярмарку.

Сьюзен и Джоанна пришли в такой восторг, что тут же вымыли головы и накрутили волосы на алюминиевые бигуди. Ха, подумала дочурка, сидевшая на кровати по-турецки и смотревшая, как они снимают бигуди. Поглядим, как вы переварите хорошую порцию Уэнделла и Кори!

– Вам они понравятся, – сказала она. – Уэнделл – рост шесть футов, волосы рыжие. Кори – шесть футов шесть дюймов, волосы черные, носит спортивный пиджак, и у них машина с беличьим хвостом на антенне.

– С какой стати такая кроха столько всего знает про взрослых парней? – спросила Сьюзен и приблизила лицо к зеркалу вплотную, чтобы увидеть, как расплываются зрачки.

Дочурка легла на кровать лицом вверх и стала считать узкие потолочные доски, пока не перенеслась в другое место. Я хорошо их знаю, сказала она кому-то. Мы вместе сражались на мировой войне. Они служили у меня под началом, и я пять раз спасала их от японских летчиков-самоубийц, и Уэнделл сказал – я женюсь на этой девчонке, а другой ему – дудки, не ты, а я, а я говорю – ни тот ни другой, потому что вы оба сейчас пойдете у меня под трибунал.

– Я их видела, только и всего, – сказала она.

Когда они приехали, девочки секунду-другую на них таращились, а потом начали хихикать и говорить между собой про монастырь. Девочки сидели рядышком на качелях, а Уэнделл и Кори – на перилах веранды. Парни сидели по-обезьяньи – колени на уровне плеч, руки свисают между колен. Оба были малорослые и худые, с красными лицами, высокими скулами и бледными глазками-семечками. Они принесли губную гармонику и гитару. Один негромко затянул что-то на гармонике, рассматривая девочек поверх нее, другой принялся бренчать на гитаре, а потом запел, не глядя на них, с запрокинутой головой, как будто ему интересно было только слушать себя самого. Он пел деревенскую, которая звучала у него наполовину как любовная, наполовину как гимн.

Дочурка стояла на бочке в кустах сбоку от дома, лицо на одном уровне с полом веранды. Солнце садилось, и небо в лад сладко-печальной музыке окрашивалось в цвет синяка. Уэнделл, продолжая петь, заулыбался и начал посматривать на девочек. Он уставился на Сьюзен собачьим любящим взором и затянул:

 
Я друга нашел в Иисусе,
Он – жизнь и начало начал,
Он – лилия долины,
Свободу Он мне даровал!
 

Потом обратил тот же взгляд на Джоанну и запел:

 
Стеной окружен огневою,
Я страха не ведаю с Ним,
Он – лилия долины,
Я вечно Им буду храним!
 

Девочки переглянулись, и каждая, чтобы не захихикать, прикусила нижнюю губу, но Сьюзен все-таки прыснула и прихлопнула рот ладонью. Певец помрачнел и несколько секунд только тренькал струнами. Потом затянул «Старый крест на холме»³, и они вежливо выслушали, но, когда он кончил, сказали: «Теперь наша очередь!» – и прежде, чем он успел начать новую, запели натренированными монастырскими голосами:

 
Tantum ergo Sacramentum
Veneremur cernui,
Et antiquum documentum
Novo cedat ritui⁴.
 

Дочурка увидела, как серьезные лица парней повернулись друг к другу и выражение их стало нахмуренно-обескураженным, как будто парни не знали точно, смеются над ними или нет.

 
Præstet fides supplementum
Sensuum defectui.
Genitori, Genitoque
Laus et jubilatio,
Salus, honor, virtus quoque…
 

В серо-фиолетовых сумерках лица парней стали темно-багровыми. Вид у обоих был злой и удивленный.

 
Sit et benedictio;
Procedenti ab utroque
Compar sit laudatio.
Amen.
 

Девочки вывели «Аминь», и сделалось тихо.

– Еврейские, что ли, песенки, – сказал Уэнделл и стал настраивать гитару.

Девочки глупо захихикали, но тут дочурка топнула ногой по бочке.

– Дурной ты бычина! – заорала она. – Дурной бычина из Церкви Бога!

Вопя, она свалилась с бочки; они попрыгали с перил посмотреть, кто кричал, а она, мигом поднявшись, метнулась от них за угол дома.

Мать устроила ужин на заднем дворе, где над столом, как всегда у них в таких случаях, горели японские фонарики.

– Я с ними за стол не сяду, – сказала дочурка, схватила со стола свою тарелку и унеслась с нею на кухню, где поужинала в обществе тощей чернокожей кухарки с синими деснами.

– Ну что ж ты гадкая такая бываешь, – посетовала кухарка.

– Я не виновата, что они идиоты, – отозвалась дочурка.

Фонарики оранжево подсвечивали листву на своем уровне, выше она была черно-зеленая, а ниже перемежались разные цвета, неяркие, приглушенные, делавшие девочек за столом миловиднее, чем они были. Время от времени дочурка поворачивала голову и смотрела в кухонное окно на то, что происходило внизу.

– Бог может взять и сделать тебя слепоглухонемой, – сказала кухарка. – Тогда небось не будешь уже такая умненькая.

– Все равно буду умней, чем некоторые, – отозвалась дочурка.

После ужина они отправились на ярмарку. Она тоже туда хотела, но не с ними – позвали бы даже, все равно бы не поехала. Она поднялась наверх и стала ходить по длинной спальне, сцепив руки за спиной и наклоня голову вперед, лицо яростное и в то же время мечтательное. Электричество не включала, позволяя темноте сгуститься и сделать комнату более маленькой и укромной. Через равные промежутки времени открытое окно пересекал сноп света, кладя на стену тени. Она остановилась и стала смотреть наружу поверх темных откосов, поверх отсвечивающего серебром пруда, поверх стены леса на крапчатое небо, где поворачивался, двигаясь вверх, и вокруг, и вдаль, точно шаря в воздухе в поисках потерянного солнца, длинный световой палец. Это был луч ярмарочного маяка.

Ей слышны были дальние звуки каллиопы⁵, и внутренним зрением она видела все шатры в сиянии золотой пыли, видела бриллиантовое кольцо колеса обозрения с его бесконечным движением по воздушному кругу, видела скрипучую карусель с ее бесконечным движением по кругу наземному. Ярмарка длилась пять или шесть дней, в один из которых после полудня специально приглашались школьники, в другой, вечером, – негры. В прошлом году она была там в школьное время и повидала обезьянок и толстяка, покаталась на колесе обозрения. Некоторые шатры были закрыты, потому что там показывали такое, что полагалось знать только взрослым, но она с интересом разглядывала рекламу на этих шатрах – блеклые холсты с людьми в трико, смотревшими жестко-напряженно-спокойно, как мученики, которым римский солдат вот-вот отрежет языки. Она вообразила, что происходящее внутри имеет отношение к медицине, и решила, что, когда вырастет, будет врачом.

С тех пор она передумала и собиралась выучиться на инженера, но теперь, глядя в окно на вращающийся луч, который укорачивался, удлинялся, чертил по небу световую дугу, она почувствовала, что должна стать чем-то куда большим, чем врач или инженер. Она должна стать святой, потому что сюда входит все, что только может быть; и в то же время она понимала, что святости ей не видать. Она, конечно, не воровка и не убийца, но прирожденная врушка и лентяйка, огрызается на мать и нарочно грубит всем подряд. Ее к тому же гложет грех гордыни, худший из всех. Она высмеивала баптистского пастора, который пришел к ним в школу на выпускной акт. Она опускала углы рта и хваталась за лоб, изображая сокрушение, и печально произносила нараспев – в точности как он: «Благодари-им Тебя-a, Оте-ец наш небе-есный». А ведь ей много раз было говорено, что не надо ничего такого делать. Нет, святой из нее не получится, но мученицей она, может быть, и смогла бы стать, если бы ее не слишком долго убивали.

Ей по силам был бы расстрел, но не кипящее масло. Было бы ей по силам или нет, если бы ее отдали на растерзание львам, она не знала. Она принялась репетировать мученичество, представляя себя в трико на громадной арене, озаренной висящими в огненных клетях первохристианами, свет от которых падал на нее и на львов пыльными всполохами. Первый лев кинулся было – и упал к ее ногам, обращенный. Стали пускать льва за львом – и каждый раз та же картина. Львы так ее полюбили, что она с ними даже спала, и наконец римляне решили ее сжечь, но, к их изумлению, она не горела, и, увидев, как трудно ее убить, они в конце концов быстренько отрубили ей голову мечом, и она отправилась прямиком на небо. Она прокрутила это несколько раз, возвращаясь от вступления в Рай ко львам.

Наконец она отошла от окна, приготовилась ко сну и легла, не помолившись. В комнате стояли две массивные двуспальные кровати. Вторую отвели девочкам, и она попыталась придумать что-нибудь холодное и склизкое, что можно было бы им подложить, но безрезультатно. Ничего подходящего вроде цыплячьей тушки или куска говяжьей печенки у нее не было. Долетавшие через окно звуки каллиопы не давали ей уснуть, и, вспомнив, что не помолилась, она встала, опустилась на колени и начала. Сразу взяв быстрый темп, проскочила Символ Веры и повисла подбородком на краю кровати, пустая, как барабан. Ее молитвы, когда она не забывала их произнести, были чаще всего формальностью, но иногда, совершив дурной поступок, или услышав музыку, или потеряв что-то, – а то и вовсе без причины – она доходила до яростного накала и представляла себе Христа на долгом пути к Голгофе, трижды изнемогшего под тяжестью грубого креста. На какое-то время она сосредоточивалась на этом, потом сознание ее пустело, а когда что-то ее пробуждало, оказывалось, что она думала о совсем постороннем – о какой-нибудь собаке, или девочке, или о чем-нибудь, что она собиралась сделать в будущем. Сегодня, подумав про Уэнделла и Кори, она преисполнилась благодарности и, чуть не плача от восторга, произнесла:

– Боже, Боже, спасибо Тебе за то, что я не в Церкви Бога, спасибо Тебе, Боже, спасибо!

И, улегшись обратно в кровать, повторяла и повторяла это, пока не заснула.

Девочки пришли без четверти двенадцать и разбудили ее хихиканьем. Включив маленькую лампу под синим абажуром, стали раздеваться, и тощие их тени взбирались по стене, переламывались и мягко-подвижно продолжались по потолку. Дочурка села послушать разговоры про ярмарку. У Сьюзен был пластмассовый пистолетик, заряженный дешевыми леденцами, а у Джоанны – картонная кошечка в красный горошек.

– Ну что, видели танцующих обезьянок? – спросила дочурка. – И толстяка, и карликов?

– Да, там полно всяких уродцев, – ответила Джоанна. Потом обратилась к Сьюзен: – Мне все понравилось, кроме сама знаешь чего.

На ее лице появилось странное выражение – такое, словно она откусила от чего-то и не знает, по вкусу ей или нет.

Сьюзен секунду постояла неподвижно, потом крутанула головой и легким кивком показала на дочурку.

– Мала, да любопытна, – сказала она тихо, но дочурка услышала, и сердце застучало быстро-быстро.

Она спрыгнула на пол, подошла к ним и села у них в ногах на кроватную спинку. Они погасили свет и легли, но она не двигалась. Сидела, буравя глазами мрак, пока в нем не проступили их лица.

– Мне меньше лет, чем вам, – сказала она, – но я в миллион раз умней.

– Есть вещи, – сказала Сьюзен, – которых девочки в твоем возрасте еще не понимают.

И обе захихикали.

– Иди в свою кровать, – сказала Джоанна.

Но дочурка не двигалась.

– Один раз, – промолвила она голосом, глухо звучавшим во тьме, – я видела, как у крольчихи родятся крольчата.

Наступила тишина. Потом Сьюзен спросила:

– И как же?

По безразличному тону дочурка поняла, что они у нее на крючке. Она заявила, что не скажет, пока они не скажут про «сама знаешь что». На самом-то деле она никогда не видела, как родятся крольчата, но она об этом тут же забыла, едва они начали про то, что происходило в шатре.

Там было человеческое существо, которое как-то звали, но они не могли вспомнить как. Шатер, где его показывали, был разделен надвое черным занавесом – на одной стороне мужчины, на другой женщины. Существо побывало сначала на мужской половине, потом на женской, поговорило и с теми и с другими, но слышно было всем. Помост тянулся вдоль всего шатра. Девочки слышали, как существо сказало мужчинам: «Вы сейчас увидите мое устройство, и, если будете смеяться, Бог и вас может наказать, как меня». Выговор у него был деревенский – медленный и в нос, голос не высокий и не низкий, просто никакой. «Бог меня так сотворил, и, если вы будете смеяться, Он и вас может наказать, как меня. Чтобы у меня было такое устройство, это Он захотел, и я с Его волей не спорю. Я показываюсь, потому что мне надо с этим жить и мириться. Прошу вас вести себя как леди и джентльмены. Бог мне это устроил, я тут ни при чем. Просто мне надо с этим жить и мириться. Я не спорю и не возмущаюсь». На другой половине шатра надолго затихло, потом наконец существо перешло от мужчин к женщинам и повторило те же слова.

Дочурка почувствовала, что все мышцы в ней напряглись до единой, как будто ей говорили отгадку, еще более мудреную, чем сама загадка.

– У него что, две головы? – спросила она.

– Нет, – сказала Сьюзен. – Это непонятно кто – и мужчина и женщина. Оно задрало платье и показало нам. На нем было голубое платье.

Дочурка едва не спросила, как можно быть и мужчиной и женщиной, если у тебя одна голова, но не стала. Ей захотелось лечь обратно к себе и все обдумать, и она начала слезать с их кровати.

– Теперь давай про крольчиху, – сказала Джоанна.

Дочурка приостановилась, и над спинкой показалось только ее лицо, рассеянное и отсутствующее.

– Она их выплюнула изо рта, – сказала она, – всех шестерых.

Лежа в постели, она попыталась представить себе существо, расхаживающее по шатру от края до края, но была для этого слишком сонная. Отчетливей представились ей деревенские лица зрителей – у мужчин еще более торжественные, чем в церкви, у женщин сурово-вежливые, с неподвижными нарисованными глазами, – и все стоят с таким видом, будто ждут звуков пианино перед началом гимна. Ей слышалось, как существо говорит:

– Бог меня так сотворил, и я с Его волей не спорю, – а публика ответствует:

– Аминь. Аминь.

– Бог мне это устроил, и я славлю Его.

– Аминь. Аминь.

– Он и вас мог наказать, как меня.

– Аминь. Аминь.

– Но не наказал.

– Аминь.

– Восстань же, храм Святого Духа. Ты, ты! Ведомо ли тебе, что ты Господень храм? Неведомо? В тебе живет Дух Господень, тебе это ведомо?

– Аминь. Аминь.

– Если кто осквернит храм Господень, Господь сокрушит его, а будете смеяться – Он и вас может наказать, как меня. Свят Господень храм. Аминь. Аминь.

– Я – храм Святого Духа.

– Аминь.

Люди начали ритмично хлопать в ладоши, но совсем негромко, перемежая «аминь» с хлопками, которые становились все тише и тише, как будто люди знали, что рядом засыпает дочурка.

•••

Назавтра во второй половине дня девочки опять облачились в коричневые монастырские платья, и мать с дочуркой проводили их обратно в Маунт-Сент-Сколастика. «Жуть, ужас! – стонали они. – Снова на родимую каторгу». Их опять вез Алонсо Майерс, дочурка сидела с ним спереди, а мать, сидя сзади посередке, говорила девочкам всякое-разное насчет того, как приятно было провести с ними время, как она хочет, чтобы они приезжали еще, какими хорошими подругами для нее были их матери, когда все они были девочками и учились в монастырской школе. Дочурка к этой болтовне не прислушивалась; придвинувшись к дверце машины вплотную, она высунула голову в окно. Они надеялись, что по случаю воскресенья от Алонсо не будет так пахнуть, – но напрасно. Ветром ей надуло на лицо волосы, и сквозь них она могла смотреть прямо на солнце цвета слоновой кости, обрамленное предвечерней синевой. Когда она их отвела, пришлось скосить глаза.

Маунт-Сент-Сколастика была красным кирпичным зданием в глубине сада в самом центре городка. По одну сторону от монастыря бензозаправка, по другую пожарное депо. Вокруг сада шел высокий черный решетчатый забор, узкие дорожки среди старых деревьев и густо цветущих кустов камелии были вымощены кирпичом. Впустившая их в дом толстая суетливая круглолицая монахиня обняла ее мать и собралась было облапить ее тоже, но она выбросила вперед руку и сделала серьезное хмурое лицо, уставившись мимо туфель монахини на стенную панель. Они даже домашних детей норовили целовать, но эта монахиня энергично потрясла дочуркину ладонь, так что пальцы маленько хрустнули, и сказала – милости прошу в церковь, там как раз начинается благословение. Ступишь к ним на порог – и все, молись давай, думала дочурка, пока они торопливо шли по лакированному полу коридора.

Можно подумать – на поезд надо успеть, продолжала она в таком же гадком ключе, когда они вошли в церковь, где сестры стояли на коленях по одну сторону, а воспитанницы, все в коричневых форменных платьях, – по другую. Пахло курениями. Церковь была светло-зеленая и золотая, с вереницей арок, которая завершалась аркой над алтарем. Там перед дароносицей, низко склонясь, стоял на коленях священник. За ним виднелся мальчик в белом стихаре, качавший кадило. Дочурка стала на колени между матерью и монахиней, и лишь когда они сильно углубились в «Tantum ergo», гадкие мысли кончились, и она почувствовала приближение к Богу. Помоги мне не быть такой скверной, начала она механически. Сделай так, чтобы я меньше на нее огрызалась. Помоги держать за зубами мой злой язык. Внутри у нее стало спокойно, а потом и пусто, но когда священник поднял дароносицу со светящейся матовым светом гостией, она думала про ярмарочный шатер с этим существом. Существо говорило: «Я с Его волей не спорю. Чтобы у меня было такое устройство, это Он захотел».

Когда выходили из монастыря, толстая монахиня зловредно схватила ее и чуть не задушила в складках черного одеяния, притиснув щекой к распятию на поясе; затем отстранила и уставилась на нее маленькими фиолетово-голубыми глазками.

На обратном пути они с матерью сидели сзади, оставив Алонсо одного. Дочурка насчитала у него над воротником три складки жира и отметила, что уши у него острые – почти свиные. Мать, поддерживая беседу, спросила его, был ли он на ярмарке.

– Был, – сказал он, – все посмотрел, ничего не пропустил, и хорошо, что поторопился: на той неделе уже ничего не будет, хотя говорили, что будет.

– Почему? – спросила мать.

– Запретили, – сказал он. – Из города понаехали какие-то пасторы, посмотрели, нажаловались, и полиция запретила.

Мать не стала продолжать разговор, и круглое лицо дочурки сделалось задумчивым. Она повернула его к окну и стала смотреть на придорожное пастбище, которое поднималось и опускалось, насыщаясь зеленью по мере приближения к темному лесу. Солнце было огромным красным шаром, подобным вознесенной гостии, пропитанной кровью, и когда оно, садясь, скрылось из виду, на небе осталась полоса, похожая на красную глинистую дорогу, висящую поверх деревьев.

Круг в огне

Иногда граница леса была сплошной серо-синей стеной чуть темнее неба, но в этот день она была почти черной, а небо за ней казалось раскаленным добела.

– Слыхали про эту, которая в железном легком⁶ родила? – спросила миссис Причард.

Девочка смотрела на нее и на свою мать сверху вниз в окно второго этажа. Миссис Причард, сложив руки на полке своего живота, прислонилась к дымоходу их дома, одну ногу она завела за другую и уперла носком в землю. Она была крупная женщина с небольшим лицом, острым подбородком и зорким вспарывающим взглядом. Миссис Коуп, напротив, была очень маленькая и опрятная, лицо при этом большое, круглое, а черные глаза, казалось, все время расширялись за стеклами очков, как будто она постоянно из-за чего-то изумлялась. Сидя на корточках, она пропалывала цветник вокруг дома. Шляпы, которыми обе женщины защищали головы от солнца, когда-то были одинаковые, но теперь у миссис Причард она выцвела и потеряла форму, тогда как у миссис Коуп шляпа оставалась крепкой и ярко-зеленой.

– Я про нее читала, – сказала она.

– Она мне свойственница была далекая по мужу, шести– или семиюродная. Тоже Причард, но вышла за Брукинза.

– Ясно, ясно, – пробормотала миссис Коуп и отбросила себе за спину большой пучок сыти. Она боролась с сытью и другими сорняками так, будто это зло, насылаемое напрямик самим дьяволом, чтобы погубить ферму.

– Мужу родня, вот мы туда на похороны и поехали, – сказала миссис Причард. – Младенчика тоже видели.

Миссис Коуп ничего на это не ответила. Она привыкла к этим жутким историям; говорила, что они вконец истрепали ей нервы. Миссис Причард не лень было отправиться за тридцать миль ради удовольствия увидеть, как кого-то кладут в землю. Миссис Коуп всегда переводила разговор на что-нибудь положительное, но девочка заметила, что у миссис Причард настроение от этого только портится.

Девочка подумала, что пустое небо словно бы напирает на крепостную стену леса, пытается ее проломить. В кронах деревьев за ближним полем сероватая зелень соседствовала с пожелтевшей. Миссис Коуп вечно боялась пожара в своих лесных угодьях. Когда вечером поднимался сильный ветер, она обращалась к девочке: «Так ветрено, помилуй нас, Господи! Помолись, чтобы нигде не загорелось», но девочка только хмыкала из-за своей книжки или вообще не удостаивала мать ответом, потому что ничего нового. Бывало, летним вечером они сидели на веранде, девочка торопилась читать, пока еще есть немного света, а миссис Коуп говорила ей: «Встань-ка, поднимись, посмотри, какой чудесный закат. Нет, ты встань, посмотри», и девочка в ответ хмурилась и молчала – или бросала короткий взгляд через лужайку и два передних пастбища на серо-синюю древесную стражу, а затем вновь опускала глаза в книжку с тем же выражением лица; порой бормотала из вредности: «Кажется, пожар в лесу. Ты сама бы встала, принюхалась и поглядела».

– Она в гробу его одной рукой обнимала, – продолжала миссис Причард, но ее голос заглушило тарахтение трактора, на котором приближался по дороге со стороны сарая негр Калвер. На прицепе за трактором сидел и трясся, свесив ноги с заднего края почти до земли, еще один негр. Трактор миновал закрытые ворота, что вели в левое поле.

Повернув голову, миссис Коуп увидела, что Калвер не поехал через ворота: поленился, стало быть, слезть и открыть их. Отправился длинным путем в объезд за ее счет.

– Скажите ему, пусть остановится и подойдет! – прокричала она.

Миссис Причард подалась вперед от дымохода и махнула ему, описав рукой неистовый круг, но он делал вид, что не слышит и не видит. Она подошла к краю лужайки и громко подала голос:

– Слазь, говорят же тебе! Она зовет!

Он слез и двинулся по направлению к дымоходу, при каждом шаге наклоняя голову и плечи вперед толчками, чтобы изобразить спешку. На его голову была плотно нахлобучена белая матерчатая шляпа в разводах пота разных оттенков. Из-под опущенных полей виднелись только нижние части красноватых глаз.

Миссис Коуп стояла на коленях, воткнув в землю садовый совок.

– Почему через ворота не поехал? – спросила она его и стала ждать, прикрыв глаза и растянув сомкнутые губы, как будто была готова к любому нелепому ответу.

– Лезвие косилки подымать тогда, – сказал он и уставил взгляд не на нее, а чуть левее. Ее негры были как сыть – такие же безличные губители.

Ее глаза, когда она их открыла, выглядели так, словно будут расширяться и расширяться, пока она вся не вывернется наизнанку.

– Подними, – сказала она и показала совком через дорогу.

Он пошел к трактору.

– Им хоть бы хны, – сказала она. – Ответственности ни на грош. Я благодарю Господа, что все это разом на меня не наваливается. Я бы не выдержала.

– Это уж как пить дать, – громко сказала миссис Причард, перекрикивая трактор. Калвер открыл ворота, поднял лезвие, проехал через них и углубился в поле; тарахтение постепенно стихало, прицеп пропадал из виду. – Я понять не могу, как она прямо в нем-то родила, – продолжала она обычным голосом.

Миссис Коуп, согнув спину, опять яростно выдирала сыть.

– У нас с вами столько всего, за что нужно быть благодарными, – сказала она. – Каждый день надо приносить благодарственную молитву. Вы не забываете?

– Нет, мэм, – сказала миссис Причард. – Надо же, она в нем четыре месяца была, когда забрюхатела. Я так перестала бы вовсе, ежели бы в него попала… как, по-вашему, они вообще…

– Я каждый день приношу благодарственную молитву, – сказала миссис Коуп. – У нас столько всего, если подумать. Нам столько дано… Господи, – она вздохнула, – у нас есть все.

И она обвела взглядом свои богатые пастбища, свои холмы, обильно поросшие лесом, и покачала головой, как будто все это было бременем, которое она не прочь стряхнуть со спины.

Миссис Причард посмотрела на лес.

– У меня только и есть что четыре больных зуба, – заметила она.

– Ну, значит, будьте благодарны, что не пять, – отпарировала миссис Коуп и швырнула назад еще один пучок травы. – Нас всех мог бы убить ураган. Я всегда нахожу, за что быть благодарной.

Миссис Причард взялась за мотыгу, прислоненную к стене дома, и легонько ударила по сорняку, торчавшему между двумя кирпичами дымохода.

– Вы-то конечно, – сказала она с долей презрения в голосе – чуть более в нос, чем обычно.

– Вот подумайте про всех этих несчастных европейцев, – говорила дальше миссис Коуп, – которых заталкивали в скотские вагоны и везли в Сибирь. Господи, – сказала она, – нам по-хорошему бы полжизни проводить на коленях.

– Была бы я в железном легком, кой-чего бы не делала, – сказала миссис Причард, почесывая голую щиколотку концом мотыги.

– Даже у этой несчастной женщины было многое, за что благодарить, – сказала миссис Коуп.

– За то, что еще не померла.

– Разумеется, – подтвердила миссис Коуп и нацелила на миссис Причард совок. – У меня самая ухоженная земля в нашем округе, а знаете почему? Потому что я работаю. Мне надо было работать ради спасения этой земли и работать, чтобы содержать ее в порядке. – Каждое слово она подкрепляла взмахом совка. – Я все стараюсь предусмотреть и беду на свою голову не ищу. Принимаю как оно есть.

– А вот ежели все разом вдруг навалится… – начала миссис Причард.

– Разом не навалится, – оборвала ее миссис Коуп.

Девочке видно было сверху то место, где грунтовая дорога выходила на шоссе. Она увидела, как у ворот остановился пикап и высадил троих мальчиков, которые затем пошли по розоватой грунтовой дороге. Они приближались гуськом, тот, что посередине, клонился на сторону, потому что нес черный свиноподобный саквояж.

– Ну, а ежели, чего доброго, навалится, – сказала миссис Причард, – тут уж ничего не попишешь, только лапки кверху.

Миссис Коуп не удостоила это ответом. Миссис Причард сложила руки на груди и устремила взгляд вдоль дороги, как будто легко могла представить себе, что от всех этих расчудесных холмов вдруг разом ничего не осталось. Она увидела троих мальчиков – они уже были почти на дорожке, на ближних подступах.

– А гляньте-ка, – сказала она. – Что за компания к нам идет такая?

Миссис Коуп выпрямилась на коленях и посмотрела, подпирая себя сзади рукой. Трое приближались так, словно собирались пройти через стену дома. Тот, что с саквояжем, шел теперь впереди. В паре шагов от нее остановился и поставил саквояж на землю. Чем-то все трое были схожи между собой, разве только средний из них по росту был в очках с серебристой оправой и нес саквояж. Один его глаз немного косил, так что взгляд, казалось, шел с двух сторон разом, словно бы окружая их. На нем была фуфайка с выцветшим военным кораблем на груди, но грудь была такая впалая, что корабль переломился посередине и, казалось, вот-вот пойдет на дно. Его волосы прилипли к потному лбу. На вид ему было лет тринадцать. У всех троих – белые пронизывающие взгляды.

– Вы навряд ли меня помните, миссис Коуп, – сказал он.

– Твое лицо мне, конечно же, знакомо, – пробормотала она, разглядывая его. – Дай-ка вспомню…

– Мой папа работал тут у вас, – подсказал он.

– Бойд? – предположила она. – Твой папа мистер Бойд, а ты, по первым буквам, Джей Си?

– Не, я Пауэлл, второй за ним иду, подрос только малость, а папа мой помер. Нету его, скончался.

– Скончался. Ну надо же, – сказала миссис Коуп, как будто любая смерть – событие из ряда вон выходящее. – А что у него было?

Один глаз Пауэлла, казалось, обводил всю ферму широким кругом, обследуя дом, белую водонапорную башню позади него, курятники и пастбища, которые тянулись в обе стороны до первой линии леса. Другой глаз смотрел на миссис Коуп.

– Во Флориде помер, – сказал он и принялся пинать саквояж.

– Ну надо же, – пробормотала она. Спустя пару секунд спросила: – А твоя мама – она-то как?

– Опять замуж пошла. – Он не сводил взгляда со своей ноги, пинающей саквояж. Другие двое нетерпеливо смотрели на миссис Коуп.

– А где вы все живете сейчас? – спросила она.

– Атланта, – сказал он. – Ну, где застройка эта новая.

– Понимаю, – сказала она. – Понимаю. – Секунду помолчав, повторила это еще раз. Наконец спросила: – А кто эти мальчики? – И улыбнулась им.

– Этот вот Буллинс Хайд, а этот вот Пи Ти Харпер, – сказал он, дергая затылком сначала в сторону большего, затем в сторону меньшего.

– Здравствуйте, ребята, – сказала миссис Коуп. – Это миссис Причард. Мистер и миссис Причард работают здесь, нанялись мне помогать.

Миссис Причард смотрела на них испытующе, но они не обращали внимания на ее неподвижный взгляд. Все трое, похоже, выжидали, глядя на миссис Коуп.

– Так, ну хорошо, – сказала она, взглянув на саквояж. – Очень мило, что вы решили меня проведать. Очень любезно с вашей стороны.

Глаза Пауэлла, казалось, ухватили ее, как щипцы.

– Глянуть хотел, как вы тут поживаете, – промолвил он хрипло.

– Вот, понимаете, – сказал младший, – сколько мы с ним водимся, столько он нам это место хвалит. Говорит, тут чего только нет. Говорит, тут лошади. Говорит, ему в жизни нигде так здорово не было. Все время нам про это место.

– Хвалит и хвалит, не затыкается, – проворчал старший, проводя рукой вдоль носа, словно чтобы заглушить свои слова.

– Все время нам про то, как он тут на лошадях катался, – продолжал младший, – и, мол, нам он тоже позволит. Говорит, одного звали Джин.

Миссис Коуп постоянно пребывала в страхе, что кто-нибудь повредит себе что-нибудь на ее земле и отсудит у нее все.

– Они не подкованы, – быстро промолвила она. – Да, был такой Джин, но он издох, а вам, ребята, боюсь, нельзя ездить на лошадях, потому что это опасно. Можете расшибиться.

Она говорила очень торопливо.

Старший из мальчиков, неодобрительно хмыкнув, уселся на землю и принялся выковыривать пальцем камешки из своей теннисной туфли. Младший стрелял глазами туда-сюда, а Пауэлл крепко держал ее взглядом и ничего не говорил.

Минуту спустя младший подал голос:

– Вот, а знаете, чего он нам сказал один раз? Говорит, мол, хочу сюда, когда помру!

Несколько секунд миссис Коуп смотрела пустым взглядом; затем она покраснела; затем при внезапной мысли, что дети голодны, по ее лицу пробежала странная гримаса боли. У них потому такие глаза, что они хотят есть! Она едва не ахнула им в лицо, а потом быстро спросила, не хочется ли им подкрепиться. Они сказали – можно, но их лица, спокойные и неудовлетворенные, не просветлели даже самую малость. Пришедшие выглядели так, словно привыкли голодать и не ее это дело.

Девочка наверху залилась краской от волнения. Она стояла на коленях у окна, так что все ниже лба и глаз было обрезано подоконником. Миссис Коуп предложила мальчикам перейти к садовым креслам по другую сторону дома и повела их туда, а миссис Причард пошла следом. Девочка переместилась через коридор из правой спальни в левую и посмотрела вниз – туда, где стояли три белых садовых кресла и висел красный гамак, протянутый между двумя ореховыми деревьями. Двенадцатилетняя, полная, с бледным лицом, хмурым прищуром и большим ртом, в котором серебрились ортодонтические кольца, она опустилась у окна на колени.

Три мальчика обогнули дом, и старший упал в гамак и зажег окурок сигареты. Младший повалился на траву около черного саквояжа и положил на него голову, а Пауэлл сел на край одного из кресел, и вид у него был такой, словно он пытается охватить всю местность одним круговым вбирающим взглядом. Девочке слышно было, как ее мать и миссис Причард вполголоса совещаются на кухне. Она встала, вышла в коридор и нагнулась над перилами лестницы.

Ей видны были ноги миссис Коуп и миссис Причард, стоявших лицом друг к другу в заднем коридоре.

– Эти несчастные дети хотят есть, – сказала миссис Коуп помертвелым голосом.

– Вы сумку-то приметили? – спросила миссис Причард. – Уж не заночевать ли они тут у вас надумали?

Миссис Коуп тихонько вскрикнула.

– Это немыслимо – я не могу их тут оставить, тут только я и Салли Вирджиния, – сказала она. – Нет, я уверена, я их покормлю, и они уйдут.

– Я только знаю, что они с саквояжем, – сказала миссис Причард.

Девочка поспешила обратно к окну. Старший из мальчиков растянулся в гамаке, подложив под затылок перекрещенные запястья и дымя окурком, зажатым посередине рта. Как только миссис Коуп появилась из-за угла дома с крекерами на блюдце, он выплюнул окурок, отправив его по дуге. Она встала как вкопанная, словно ей под ноги кинули змею.

– Углинс! – сказала она. – Пожалуйста, подними. Я очень боюсь пожаров.

– Буллинс! – негодующе крикнул младший. – Буллинс!

Старший, не говоря ни слова, поднялся и, переваливаясь, пошел к окурку. Подобрал его, положил в карман и, стоя спиной к ней, стал изучать татуировку в виде сердца у себя на руке. Подошла миссис Причард, неся в одной руке за горлышки три бутылки кока-колы, и дала каждому одну.

– Я все тутошнее помню, – сказал Пауэлл, глядя в открытую бутылку.

– Твои родители тебя куда повезли отсюда? – спросила миссис Коуп и поставила блюдце с крекерами на подлокотник его кресла.

Он опустил глаза на крекеры, но не взял.

– Помню, одного звали Джин, а другого звали Джордж. Мы во Флориду подались, и мой папаша, вы уж знаете, помер, а мы оттуда к сестре моей, а мамка наша потом, вы уж знаете, замуж опять, ну, мы там и остались.

– Вот крекеры, угощайтесь, – сказала миссис Коуп и опустилась в кресло напротив него.

– Он Атланту не любит совсем нисколько, – сказал младший, приподнимаясь и равнодушно протягивая руку за крекером. – Ему только тут приятно, больше нигде. Вот я вам расскажу про него, мэм. Вот играем, например, в бейсбол, где там у нас, в наших домах, в бейсбол можно, а он вдруг, понимаете, раз – и стоп играть, говорит: «Черт, ну и конь же там был, Джин, вот бы его сюда – он бы у меня, к дьяволу, весь этот бетон копытами раздолбал!»

– Наверняка Пауэлл таких слов не употребляет, правда, Пауэлл? – заметила миссис Коуп.

– Нет, мэм, – сказал Пауэлл. Его голова была полностью повернута в сторону, как будто он прислушивался к лошадям в поле.

– Я такие крекеры не люблю, – сказал младший, положил свой обратно на блюдце и встал.

Миссис Коуп пошевелилась в кресле.

– Значит, вы, мальчики, обитаете в одном из этих симпатичных новых домов, – сказала она.

– Мы свой по запаху только отличаем, – проговорил младший. – Десять штук по четыре этажа друг за дружкой. Пошли лошадей посмотрим, – сказал он.

Пауэлл обратил свой прищемляющий взгляд на миссис Коуп.

– Мы в сарае вашем думали заночевать, – сказал он. – Нас мой дядя на своем пикапе привез, а утром он за нами заедет.

Несколько секунд она молчала, и девочка, смотревшая в окно, подумала: сейчас она взлетит из этого кресла и стукнется о дерево.

– Нет, боюсь, в сарае вам нельзя, – сказала миссис Коуп, внезапно вставая. – Там полно сена, и я боюсь огня ваших сигарет.

– Мы не будем курить, – сказал он.

– Нет, все равно, боюсь, вам нельзя в сарай, – повторила она, как будто вежливо объяснялась с гангстером.

– Мы можем тогда в лесу ночевку устроить, – сказал младший. – Одеяла-то есть. В сумке в этой самой лежат. Пошли.

– В лесу! – сказала она. – Ну нет. В лесу сейчас очень сухо, я не могу позволить, чтобы в моем лесу курили. Вам надо будет разбить лагерь в поле, в этом вот поле, которое начинается от дома, там нет деревьев.

– Где она сможет за вами присматривать, – промолвила девочка вполголоса.

– В ее лесу, – пробормотал старший и вылез из гамака.

– Мы переночуем в поле, – согласился Пауэлл, но как будто обращаясь не к ней. – Я сегодня им все тут покажу.

Другие двое уже уходили, и он встал и побежал догонять, оставив женщин сидеть по разные стороны от черного саквояжа.

– Ни спасибо, ничего, – заметила миссис Причард.

– Нашим угощением они поиграли только, – произнесла миссис Коуп обиженно.

Миссис Причард высказала предположение, что они не любят безалкогольное питье.

– Вид у них был определенно голодный, – сказала миссис Коуп.

На закате они вышли из леса, грязные, потные, и, подойдя к задней веранде, попросили воды. Поесть не попросили, но миссис Коуп видела, что им хочется.

– У меня только холодная цесарка, – сказала она. – Будете цесарку и сандвичи?

– Я цесарку не ем, у ней лысая башка, – сказал младший. – Курицу, индейку бы поел, а цесарку нет.

– Ее никакая псина не будет жрать, – сказал старший. На нем не было рубашки, он засунул ее сзади в штаны наподобие хвоста. Миссис Коуп тщательно старалась не смотреть на него. У младшего была царапина на руке.

– Вы ездили на лошадях, хотя я просила вас этого не делать, да, ребята? – подозрительным тоном спросила она, и они хором ответили: «Нет, мэм!» – громко, с энтузиазмом, как возглашают «Аминь» в сельских церквах.

Она пошла в дом сделать им сандвичи и, делая их, вела с ними беседу из кухни: спрашивала, чем занимаются их отцы, сколько у них братьев и сестер, в какой школе они учатся. Они отвечали короткими взрывчатыми фразами, подталкивали друг друга локтями и сгибались пополам от хохота, как будто ее вопросы имели какой-то другой, неведомый ей смысл.

– У вас в школе учителя или учительницы? – спросила она.

– Понемножку того и другого, а есть такие – не пойми кто, – громко отозвался старший.

– А мама твоя работает, Пауэлл? – быстро спросила она.

– Она тебя спрашивает: работает твоя мама? – прокричал младший. – Он все о лошадях думает, только на них и глядел, – объяснил он. – Его мамка, да, она на фабрике работает, младших на него оставляет, да только он не очень-то за ними смотрит. Вот я вам расскажу, мэм: однажды он запер своего братишку в сундуке, да и поджег.

– Я уверена, что Пауэлл не мог так поступить, – сказала она, выходя с сандвичами на блюде, и поставила его на ступеньку. Они тут же смели все с блюда, она взяла его и стояла с ним в руке, глядя на солнце, которое опускалось перед ними, почти уже коснулось линии деревьев. Распухшее, огненное, оно висело в истрепанной сетке облака – казалось, вот-вот прожжет ее и упадет в лес. Из верхнего окна девочка увидела, как мать содрогнулась и прижала руки к бокам.

– У нас так много всего, за что мы должны быть благодарны, – вдруг проговорила миссис Коуп голосом, полным скорбного изумления. – Вы, ребята, благодарите каждый вечер Господа за все, что Он для вас сделал? Благодарите вы Его за все?

Все трое мигом притихли. Они жевали свои сандвичи, но пища словно потеряла для них всякий вкус.

– Благодарите? – не отступалась она.

Они молчали, как затаившиеся воры. Откусывали и глотали, не издавая ни звука.

– Ну а я благодарю всегда, – сказала она наконец, повернулась и пошла обратно в дом, и девочка увидела, что их плечи опустились. Старший вытянул ноги, точно высвободился из капкана. Солнце горело так, что казалось, оно хочет поджечь все вокруг. Белая водонапорная башня подернулась розовым глянцем, трава зеленела так неестественно, будто превращалась в стекло. Девочка вдруг далеко перевесилась из окна и, прищурив глаза, громко проговорила: «Ффффуууу», а затем как можно дальше высунула язык, словно ее сейчас вырвет.

Старший поднял голову и уставился на нее.

– Боже ты мой, – проворчал он, – еще одна женщина, сколько можно.

Она втянулась в комнату и встала спиной к боковой стене, яростно кося глаза, как будто получила пощечину, но не увидела от кого. Как только они сошли со ступенек, она спустилась в кухню, где миссис Коуп мыла посуду.

– Попадись мне только этот большой мальчишка! Я ему задам перцу, – сказала она.

– Держись подальше от этих ребят, – сказала миссис Коуп, резко обернувшись. – Где ты видела, чтобы леди задавала кому-то перцу? Держись от них как можно дальше. Утром они уедут.

Но утром они не уехали.

Когда миссис Коуп после завтрака вышла на веранду, они стояли около задней двери, пиная ступеньку. Они втягивали воздух, пахнувший беконом, который она поджарила на завтрак.

– Вы что, ребята? – спросила она. – Я думала, вы пошли к шоссе, чтобы дядя вас забрал.

В их лицах был тот же упрямый голод, что причинил ей боль вчера, но сегодня она ощущала легкое раздражение.

Старший мальчик тут же повернулся к ней спиной, а младший присел на корточки и начал чертить на песке.

– А мы не пошли, – сказал Пауэлл.

Старший повернул голову ровно настолько, чтобы увидеть малую часть миссис Коуп, и сказал:

– Мы ничему вашему вреда не делаем.

Он не мог видеть, как расширились ее глаза, но ему была доступна многозначительность ее молчания. Немного погодя она произнесла изменившимся голосом:

– Позавтракаете у меня, ребята?

– У нас своей еды завались, – сказал старший. – Нам ничего вашего не надо.

Она не сводила глаз с Пауэлла. В его худом бледном лице чудился какой-то невидящий, но нацеленный на нее вызов.

– Вы знаете, ребята, что я вам рада, – сказала она, – но вы должны вести себя как следует. По-джентльменски.

Они стояли около двери, каждый смотрел в свою сторону, и казалось, они ждут, чтобы она ушла.

– В конце концов, – промолвила она, вдруг повысив голос, – здесь моя земля.

Старший издал какой-то неопределенный звук, они повернулись и двинулись к сараю, а она осталась стоять с потрясенным видом, как будто в нее среди ночи ударил луч прожектора.

Через некоторое время пришла миссис Причард. Не входя в кухню, она прислонилась щекой к косяку двери.

– Ну вы знаете, конечно, что они полдня на лошадях гарцевали, – сказала она. – Стащили из сбруйной уздечку и катались себе без седла, Холлис их видел. В девять вечера вчерась он их из сарая выгнал, утром сегодня он их шуганул из молочной, так у них все губы были в молоке – пили из фляг.

– Этого я не могу потерпеть, – сказала миссис Коуп и, стоя у раковины, сжала в кулаки опущенные руки. – Не могу потерпеть. – Лицо у нее было такое же, как в цветнике, когда она выпалывала сыть.

– А что вы с ними сделаете? – сказала миссис Причард. – Мне думается, они тут неделю будут гостить, или когда там школа начинается. Решили каникулы себе устроить за городом, и ничегошеньки вы с ними не сделаете, сдаться только, ручки сложить, ничего не попишешь.

– Я сдаваться не собираюсь, – возразила миссис Коуп. – Скажите мистеру Причарду, чтобы завел лошадей в конюшню.

– Он завел уже. Вот скажите: другой раз тринадцать лет мальчишке – а по зловредству не иначе как вдвое больше. И не поймешь, что́ он новое вздумает. Никогда не будешь знать, откуда еще ждать проказы. Нынче утром Холлис их за бычачьим загоном увидел, и этот большой спрашивает, есть тут где умыться, а Холлис ему – нет, негде вам тут, и, мол, хозяйка не хочет, чтобы ребятня разбрасывала окурки в ее лесу, а он на это: «Не хозяйка она лесу этому», а Холлис ему: «Еще какая хозяйка», и тогда этот, маленький самый, говорит: «Бог этому лесу хозяин, и ей тоже», а потом этот, очкастый, говорит: «Она, небось, и небу над всем этим хозяйка», а маленький говорит: «Небу хозяйка, и самолет никакой не пролетит, ежели она не позволит», и тогда большой: «Первый раз вижу так много чертовых баб в одном месте, как вы терпите-то?» – и Холлис тогда им всем: «Хватит, наслушался», повернулся и пошел, не стал больше разговаривать.

– Пойду скажу этим ребятам, что они смогут уехать на молочном грузовике, – сказала миссис Коуп и вышла через заднюю дверь, оставив миссис Причард и девочку вдвоем в кухне.

– Знаете что, – сказала девочка. – Я с ними быстрее могу управиться.

– Да неужто? – промолвила миссис Причард, посмотрев на нее долгим косым взглядом. – И как же ты с ними управишься?

Девочка сцепила руки и скривила лицо, изображая, что душит кого-то.

– Это они с тобой управятся, – сказала миссис Причард с удовлетворением.

Чтобы не быть с ней в одной комнате, девочка поднялась к верхнему окну, и оттуда она увидела, как ее мать возвращается от троих мальчиков, которые сидели на корточках под водонапорной башней и что-то ели, запуская руки в коробку из-под крекеров. Девочке слышно было, как мать вошла в кухню и сказала:

– Они говорят, они поедут на молочном грузовике, и ничего удивительного, что они не голодные: из того, что у них в саквояже, еды добрая половина.

– Как пить дать, всё стибрили где-то, – сказала миссис Причард.

Когда подъехал молочный грузовик, ребят нигде не было видно, но, как только он отбыл без них, три физиономии появились в просвете под крышей телятника.

– Ну как с этим быть? – сказала миссис Коуп. Она стояла у одного из верхних окон, уперев руки в бока. – Я бы рада им была, если б не их поведение.

– Тебе ничье поведение не нравится никогда, – сказала девочка. – Пойду скажу им, чтобы через пять минут их тут не было.

– Ты к этим мальчишкам и близко не подойдешь, слышала меня? – сказала миссис Коуп.

– Почему? – спросила девочка.

– Я выйду сейчас и сделаю им внушение, – сказала миссис Коуп.

Девочка заняла наблюдательный пункт у окна, и через несколько минут под солнцем ярко зазеленела крепкая широкополая шляпа ее матери, переходящей дорогу по пути к телятнику. Мгновенно три физиономии исчезли из просвета, и несколько секунд спустя старший метнулся через поляну, а за ним, чуть отстав, двое других. Вышла миссис Причард, и две женщины двинулись к рощице, где скрылись мальчишки. Вскоре две солнечные шляпы исчезли под деревьями, а трое ребят выбежали из рощи с левой стороны и рванули через поле к другому скоплению деревьев. Когда миссис Коуп и миссис Причард добрались до поля, там уже было пусто, и им ничего не оставалось, как отправиться восвояси.

Миссис Коуп вернулась в дом, но ненадолго: прибежала миссис Причард, что-то крича.

– Они быка выпустили! – голосила она. – Выпустили быка!

Чуть погодя появился и сам черный бык, он приближался ленивой иноходью, следом – четверо шипящих гусей. Если этого быка не торопить, он обычно был не злой, и мистер Причард и двое негров водворяли его обратно в загон целых полчаса. Пока мужчины были этим заняты, мальчишки слили масло из трех тракторов и опять исчезли в лесу.

У миссис Коуп по обе стороны лба выступили голубые жилы, и миссис Причард отметила это про себя с удовлетворением.

– Что я вам говорила, – сказала она. – Ничегошеньки вы с ними не сделаете.

Миссис Коуп пообедала второпях, даже шляпу снять забыла. При любом звуке снаружи она подскакивала. Едва она кончила обедать, пришла миссис Причард.

– Хотите знать, где они сейчас? – спросила она и усмехнулась усмешкой вознагражденного всезнания.

– Хочу, скажите немедленно, – сказала миссис Коуп и выпрямилась чуть ли не по-военному.

– Там, на дороге, камнями швыряются в ваш почтовый ящик, – сообщила ей миссис Причард, удобно прислонившись к дверному косяку. – Почти сшибли его со столба уже.

– Пошли в машину, – сказала миссис Коуп.

Девочка тоже в нее села, и втроем они поехали по грунтовой дороге к воротам. Мальчишки сидели на высокой придорожной насыпи по ту сторону шоссе и кидали через него камни, метя в почтовый ящик. Миссис Коуп остановила машину почти прямо под ними и посмотрела на них снизу вверх через окно. Все трое уставились в ее сторону, как будто в первый раз ее увидели: старший угрюмо, насупленно, младший с блеском в глазах и без улыбки, а Пауэлл сквозь очки, своим двусторонним взглядом, безучастно повисшим поверх покалеченного корабля на его фуфайке.

– Пауэлл, – сказала она. – Наверняка твоей маме было бы за тебя стыдно.

Она замолчала и стала ждать действия этих слов. В лице Пауэлла что-то слегка дернулось, но он продолжал смотреть сквозь нее неизвестно на что.

– Я терпела это сколько могла, – сказала она. – Я старалась, мальчики, быть к вам доброй. Ну скажите, ребята, разве я не была к вам добра?

Их можно было бы принять за три статуи, если бы старший, едва раздвинув губы, не произнес:

– Мы даже не на вашей стороне дороги.

– И ничегошеньки вы с этим не сделаете, – громко прошипела миссис Причард. Девочка сидела на заднем сиденье близко к двери. Лицо у нее было возмущенное, яростное, но она откинула голову назад, чтобы они не могли увидеть ее через окно.

Медленно, нажимая на каждое слово, миссис Коуп проговорила:

– По-моему, мальчики, я была к вам очень добра. Я покормила вас два раза. Сейчас я еду в город, и если, когда вернусь, вы еще будете здесь, я обращусь к шерифу.

Сказав это, она повела машину дальше. Девочка, быстро повернувшись к заднему окну, увидела, что они не пошевелились. Даже голов не повернули.

– Ну все, теперь они на вас озлились, – сказала миссис Причард, – и почем знать, что они вытворят еще.

– Когда мы вернемся, их тут не будет, – сказала миссис Коуп.

Миссис Причард плохо переносила разрядку, спад. Для равновесия ей нужно было время от времени ощущать вкус крови.

– У меня знакомый был, – сказала она, – так его жену девчонка отравила, которую она удочерила по доброте.

Когда они вернулись из города, мальчишек на насыпи не было, и миссис Причард заметила:

– Хуже, что их нет, лучше б я их видела. Когда видишь, хоть знаешь, чем они заняты.

– Глупости, – пробормотала миссис Коуп. – Я их припугнула, и они ушли, можно про них забыть.

– Я забывать не собираюсь, – сказала миссис Причард. – Чего доброго, у них пистолет может быть в сумке, с них станется.

Миссис Коуп гордилась тем, как она управлялась с образом мыслей миссис Причард и ей подобных. Знаки и предзнаменования, которые видела миссис Причард, она обычно спокойно разоблачала как плоды воображения; но сегодня она вся была на нервах.

– Перестаньте, довольно с меня этого, – сказала она. – Мальчишки ушли, точка.

– Поживем – увидим, – промолвила миссис Причард.

До ужина все было тихо, но под вечер пришла миссис Причард с известием, что слышала из кустов рядом со свинарником пронзительный безобразный хохот. Это был скверный хохот, полный нарочитого зловредства, и она слышала его три раза, отчетливо, своими ушами.

– Я ничего не слышала, – сказала миссис Коуп.

– Стемнеет – и они что-нибудь вытворят, – сказала миссис Причард.

Миссис Коуп и девочка сидели потом на веранде почти до десяти часов, но ничего не произошло. Слышно было только кваканье древесных лягушек, да еще все торопливее и торопливее из одного и того же места во тьме голосил козодой.

– Нету их, ушли, – сказала миссис Коуп. – Бедные ребята.

И она принялась втолковывать девочке, что за очень-очень многое они с ней должны быть благодарны: они могли бы обитать в этих городских новостройках для малоимущих, могли бы негритянками родиться, могли бы оказаться в железных легких, могли бы в Европе быть среди тех, кого заталкивали в вагоны для скота. А дальше каким-то разбитым голосом она начала перечислять все хорошее, что выпало девочке, но та не слушала ее, боясь пропустить внезапный крик в темноте.

До утра, однако, все было спокойно. Крепостная стена деревьев синела, как твердый гранит, ночью поднялся ветер, и солнце, взойдя, было бледно-золотым. Близилась смена времени года. Миссис Коуп даже за небольшую перемену погоды всегда была благодарна, а уж когда одно время года уступало место другому, она, казалось, чуть ли не страх испытывала перед своим счастливым везением, спасавшим ее от того, что ей угрожало. Сегодня, как с ней иногда бывало, когда одно окончено, а другое еще не началось, она обратила внимание на девочку. Та поверх платья напялила на себя комбинезон и, как могла, низко натянула на голову старую мужскую фетровую шляпу; к поясу привесила декоративную кобуру с двумя пистолетами. Шляпа едва налезла и, казалось, нагоняла в лицо краску. Она была нахлобучена почти до очков. Миссис Коуп смотрела на девочку трагическим взором.

– Ну что за вид ты приняла идиотский? А вдруг придет кто-нибудь? Когда ты повзрослеешь наконец? Что из тебя вырастет? Смотрю на тебя, и плакать хочется! Иногда мне кажется, что ты дочка миссис Причард, а не моя!

– Оставь меня в покое, – огрызнулась девочка. – Оставь меня в покое, и все. Я – не ты.

И отправилась в лес, как будто выслеживать врага, – голова выпячена вперед, в каждой руке по пистолету.

Миссис Причард пришла в кислом настроении, потому что не случилось ничего ужасного, о чем она могла бы сообщить.

– Нынче у меня во рту беда, – сказала она, дорожа тем, из чего могла выжать хотя бы что-то. – Уж эти мне зубы… Каждый как отдельный чирей ноет.

•••

Девочка пробиралась через лес, опавшие листья у нее под ногами шуршали зловеще. Солнце поднялось немного выше и было всего лишь круглым отверстием, впускающим ветер и чуть более светлым, чем окружающее небо. Вершины деревьев чернели на светоносном фоне. «Я с вами с каждым разберусь отдельно, вы у меня получите. Стоять смирно! СТОЯТЬ СМИРНО!» – скомандовала она и взмахнула одним из пистолетов, проходя мимо группы голоствольных сосен вчетверо выше нее. Она двигалась вперед, бормоча и ворча себе под нос, и то и дело отпихивала одним или другим пистолетом ветку, которая мешала ей идти. Порой останавливалась вытащить из одежды колючку, говорила: «Оставь меня в покое, тебе сказано. Оставь меня в покое», наподдавала кусту пистолетом и шла дальше.

Увидев пенек, села передохнуть, но твердо, аккуратно уперла в землю обе ноги. Несколько раз приподняла каждую и опустила, яростно двигала подошвами взад-вперед, словно давила что-то, втирала в почву. Вдруг послышался смех.

Она села прямо, по коже поползли мурашки. Снова смех, потом плеск воды. Она встала, не зная, в какую сторону бежать. Недалеко от того места перелесок кончался и начиналось заднее пастбище. Она двинулась к пастбищу, стараясь перемещаться беззвучно, и, внезапно дойдя до его края, увидела в каком-нибудь десятке шагов троих мальчишек. Они купались в коровьей поилке. Их одежда лежала кучей около черного саквояжа в стороне от воды, переливавшейся через край. Старший стоял в поилке, младший пытался забраться к нему на плечи. Пауэлл сидел и, не обращая внимания на тех двоих, смотрел прямо перед собой через очки, забрызганные водой. Деревья сквозь мокрые стекла, должно быть, выглядели зелеными водопадами. Девочка встала у сосны, частично закрытая стволом, и прижала щеку к его коре.

– Вот бы тут совсем поселиться! – крикнул младший, удерживаясь за счет коленей, сжимающих голову старшего.

– Хрена лысого я бы тут жил, – пропыхтел старший и подпрыгнул, чтобы свалить младшего со своих плеч.

Пауэлл сидел не шевелясь, он, казалось, даже и не знал, что те двое плещутся за ним, и смотрел вперед, напоминая привидение, воссевшее в гробу.

– Если б этого всего тут не стало, – сказал он, – больше не надо было бы про это думать.

– Слушайте, – сказал старший; он теперь спокойно сидел в воде, младший так и не отцепился от его плеч. – Оно ж ничье, место это.

– Оно наше, – сказал младший.

Девочка стояла за деревом неподвижно.

Пауэлл выскочил из поилки и побежал. Он бегом обогнул все поле, будто что-то за ним гналось, и, когда он вернулся к поилке, другие двое тоже выскочили и понеслись с ним вместе, их длинные мокрые тела блестели под солнцем. Старший, самый быстрый, бежал впереди. Они дважды промчались вокруг поля и наконец повалились около своей одежды и остались лежать, их ребра ходили вверх-вниз. Через некоторое время старший хрипло проговорил:

– Знаете, что б я тут устроил, если б можно было?

– Что? – спросил младший и сел, чтобы выслушать его с полным вниманием.

– Парковку большую, что-нибудь такое, – пробормотал старший.

Они начали одеваться. Солнце превратило очки Пауэлла в два белых пятна, за которыми не видно было глаз. «Я знаю, что нам тут устроить», – сказал он. Он вынул из кармана какой-то маленький предмет и показал остальным. Почти минуту они сидели и смотрели на то, что он держал в руке. Потом Пауэлл взялся за саквояж, и без всяких обсуждений все трое встали, прошли мимо девочки и вошли в лес в каких-нибудь пяти шагах от места, где она стояла, чуть отстранившись теперь от дерева, чья кора отпечаталась у нее на щеке красно-белым тиснением.

Оторопелым взглядом она смотрела, как они, остановившись, собрали все спички, что у них были, и начали поджигать подлесок. Они вопили, улюлюкали, издавали громкие звуки, колотя себя ладонями по губам, и спустя считаные секунды между ними и ней возникла узкая, расширяющаяся полоса огня. Она видела, как огонь поднимался от подлеска, кусал нижние ветки деревьев, цеплялся за них. Ветер взметывал огненные клочья выше, и орущие мальчишки скрылись за пламенем и дымом.

Она повернулась и бросилась было бежать через поле, но ее ноги налились тяжестью, и она стояла на месте, придавленная какой-то новой, нездешней, никогда еще не испытанной скорбью. Наконец она все-таки побежала.

Миссис Коуп и миссис Причард были в поле позади сарая, и тут миссис Коуп увидела дым, поднимающийся от леса за пастбищем. Она вскрикнула, а миссис Причард показала ей на дорогу, по которой, неуклюже подпрыгивая, подбегала девочка с воплями: «Мама, мама, они тут парковку хотят устроить!»

Миссис Коуп принялась криками звать негров, а миссис Причард, уже заряженная, воспрявшая духом, устремилась по дороге с громкими возгласами. Из открытого конца сарая вышел мистер Причард; двое негров перестали наполнять навозоразбрасыватель и двинулись к миссис Коуп со своими лопатами. «Скорей, скорей! – кричала она. – Начинайте закидывать землей!» Они прошли мимо, едва взглянув на нее, и не спеша направились через поле в сторону дыма. Она немного пробежала за ними следом, голося: «Скорей, скорей, вы же видите! Вы же видите!»

– Не убежит, куда оно денется, – сказал Калвер, и они слегка наклонили плечи вперед, продолжая двигаться с той же скоростью.

Девочка остановилась подле матери и посмотрела ей в лицо, как будто никогда его раньше не видела. Это было лицо новой скорби, которую она ощущала, но у матери оно выглядело старым и таким, будто могло принадлежать кому угодно – негру, европейцу или даже Пауэллу. Девочка быстро повернула голову, и там, за фигурами идущих негров, она увидела столб дыма, который беспрепятственно поднимался и ширился над гранитной полосой деревьев. Она вытянулась, прислушиваясь, и уловила еле слышные издали дикие вопли радости – словно это пророки плясали в пламенеющей печи, в круге, который освободил для них ангел⁷.

Искусственный негр

Когда мистер Хед проснулся, комнату озаряла луна. Он сел в кровати и осмотрелся: доски пола были точно серебряные, ткань наволочки можно было принять за парчу, а в зеркальце для бритья – рядом, только руку протянуть, – он секунду спустя увидел половинку луны, замершей, словно она дожидалась от него позволения войти целиком. Катясь вперед, она все облагораживала своим светом. Стул стоял у стены навытяжку, он будто ждал господских приказаний, а висевшие на его спинке брюки мистера Хеда имели вид почти аристократический, их, казалось, бросил слуге некто могущественный. Но лик луны был печален. Она смотрела через комнату и за окно на себя самое, плывущую над конюшней, взглядом юноши, который видит свою грядущую старость.

Мистер Хед мог бы на это сказать, что старость – ценнейшее приобретение, что только с годами человек получает то спокойное понимание жизни, какое делает его достойным руководителем юных. Так, по крайней мере, говорил ему его опыт.

Он подался вперед, схватился за железные столбики в изножье кровати и приподнялся, чтобы увидеть на перевернутом ведре около стула циферблат будильника. Два часа ночи. Звонок будильника был испорчен, но мистер Хед, чтобы просыпаться, не нуждался ни в чем механическом. В шестьдесят лет он по-прежнему живо на все откликался; его физические реакции, как и нравственные, управлялись волей и сильным характером, и это хорошо было по нему видно. У него было длинное трубчатое лицо с длинным закругленным подбородком, губы разомкнуты, нос тоже длинный и как бы вдавленный. Глаза живые, но спокойные, и в чудотворном лунном сиянии они излучали безмятежную древнюю мудрость, как будто принадлежали одному из великих вожаков человечества. Он мог показаться Вергилием, призванным посреди ночи на выручку Данте, или, лучше, Рафаилом, которого пробудил всполох Божьего света, чтобы он полетел сопровождать Товию. Единственным темным пятном в комнате был тюфяк Нельсона в тени под окном.

Нельсон свернулся на боку, подтянув колени к подбородку, пятки подобрав к ягодицам. Его новый костюм и шляпа лежали, как были доставлены из магазина, в коробках, а коробки лежали на полу рядом с тюфяком у его ног, чтобы он мог, как проснется, тут же все это надеть. Ночной горшок, освещенный луной и снежно-белый в ее лучах, стоял подле него словно на страже, этакий маленький личный ангел-хранитель. Мистер Хед снова лег, вполне уверенный, что нравственная задача предстоящего дня ему по плечу. Он намеревался встать раньше Нельсона и начать готовить завтрак до того, как мальчик откроет глаза. Нельсон всегда злился, если оказывалось, что мистер Хед встал первым. Чтобы успеть на полустанок к пяти тридцати, им надо было выйти в четыре. Поезд должен подойти в пять сорок пять и специально ради них остановиться, опаздывать нельзя.

Мальчику предстояло первый раз отправиться в город – впрочем, он заявлял, что второй, ведь он там родился. Мистер Хед на это возражал, что, когда он только родился, у него еще ума не было понимать, где он находится; но на Нельсона эти слова не действовали, и он твердил, что для него это будет второй раз. Для мистера Хеда – третий. Нельсон сказал ему:

– Мне десять только, а я уже два разочка там побываю.

Мистер Хед с ним не согласился.

– Вот ты пятнадцать лет там не был, откуда знаешь, что не заблудишься? – спросил его Нельсон. – Может, там все уже не так, мало ли.

– Ты хоть раз видел, – спросил его мистер Хед, – чтобы я заблудился?

Нельсон, разумеется, не видел, но он такой был мальчишка, что не успокоится, пока не надерзит.

– Да негде тут у нас заблудиться-то, – сказал он.

– Придет день, – пророчески заявил мистер Хед, – когда ты увидишь, что ты не такой умник, каким себя считаешь.

Он несколько месяцев обдумывал эту поездку, а замыслил он ее по большей части из нравственных соображений: преподать мальчику урок, которого он никогда не забудет. Нельсон должен был увидеть, что, пусть он и родился в городе, гордиться тут нечем. Он должен был увидеть, что ничего в городе замечательного нет. Мистер Хед намеревался показать ему там все, что можно показать, чтобы он никогда туда не рвался и всю жизнь был доволен привычными местами. Вновь засыпал он сейчас с мыслью, что мальчик поймет наконец, что он не такой умник, каким себя считал.

Он проснулся в три тридцать от запаха жарки. Соскочив с кровати, увидел, что тюфяк пуст, а коробки раскрыты. Натянул брюки и побежал в другую комнату. Мальчик уже пожарил мясо, и теперь на другой сковороде у него лежала кукурузная лепешка. Он сидел за столом в полутьме и пил из банки холодный кофе. На нем был новый костюм и новая серая шляпа, низко съехавшая на глаза. Она была ему велика, заказали на вырост. Он ничего не говорил, но всем своим видом демонстрировал довольство тем, что встал до мистера Хеда.

Мистер Хед подошел к плите, взял сковороду с мясом и принес на стол.

– Спешить некуда, – сказал он. – Так и так скоро ты там будешь, и нет никакой гарантии, что тебе понравится.

Он сел напротив мальчика, чья шляпа медленно качнулась назад, открывая вызывающе бесстрастное лицо, чертами очень похожее на лицо мистера Хеда. Дед и внук, они могли показаться братьями, причем не слишком далекими друг от друга по возрасту: при дневном свете мистер Хед выглядел моложе своих лет, а у мальчика в лице проступало, наоборот, что-то старческое, как будто он все уже знал и был не прочь забыть.

У мистера Хеда в прошлом имелись жена и дочь, но жена скончалась, а дочь после этого сбежала и вернулась уже с Нельсоном. А потом однажды утром, с кровати не поднявшись, умерла, и мистер Хед остался с годовалым ребенком один. Он зря сказал Нельсону, что он в Атланте родился. Умолчи мистер Хед об этом, Нельсон не твердил бы так настойчиво, что для него сегодня будет второй раз.

– Тебе, может, совсем не понравится, – продолжал дедушка. – Там полно ниггеров.

Мальчик сделал презрительное лицо: подумаешь, ниггер, дело какое.

– Да ладно тебе гримасничать, – сказал мистер Хед. – Ты в глаза ниггера не видел.

– А ты поздновато глаза продрал, – сказал Нельсон.

– Ты в глаза ниггера не видел, – повторил мистер Хед. – В нашей округе ни одного черного нет уже двенадцать лет, с тех пор как того спровадили, а тебя еще на свете не было тогда.

Он посмотрел на мальчика с вызовом, словно подначивал его сказать, что он видел негра.

– Откуда ты знаешь, что я не видел ниггера, когда я там жил? – спросил Нельсон. – Может, я уйму ниггеров повидал.

– Если ты кого и видел, то не понимал, что он ниггер, – сказал мистер Хед, совсем выведенный из терпения. – Шестимесячный ребенок не может ниггера распознать.

– А я думаю, я распознаю ниггера, как увижу, – сказал мальчик, встал из-за стола, поправил гладкую серую шляпу с рельефной вмятиной и вышел по нужде на двор.

К полустанку подошли загодя и встали в шаге от рельсов. У мистера Хеда был с собой бумажный пакет с перекусом: мягкие хлебцы и банка сардин. Солнце, неотшлифованный оранжевый диск, поднимаясь из-за гор на востоке, окрашивало небо за их спинами в тускло-красный цвет, но впереди по-прежнему была серость, наверху слабеньким отпечатком пальца висела серая прозрачная луна, совсем лишенная света. Если бы не маленькая металлическая стрелочная коробка и не черный топливный бак, даже не поймешь, что тут полустанок; рельсов было две пары, и где они с той и с другой стороны соединялись обратно в один путь, не видать за поворотами в лес, обступавший вырубку. Проходящие поезда выскакивали на мгновение из туннеля, образованного деревьями, их окатывало холодное небо, и они в ужасе снова прятались в лес. Мистер Хед, чтоб поезд остановился, специально устроил это через кассира, и он втайне опасался, что состав промахнет мимо, а Нельсон уж точно скажет тогда: «А я так и знал, будет он для тебя останавливаться». Под бесполезной утренней луной рельсы выглядели белесыми, хлипкими. Оба, и старик, и мальчик, неотрывно смотрели вдаль, как будто ждали чего-то из потустороннего мира.

Вдруг – мистер Хед так и стоял, не поворачиваясь, – за лесом густо прогудело, и показался поезд, он очень неторопливо и почти беззвучно выползал из-за деревьев ярдах в двухстах, светя перед собой единственным желтым огнем. Мистер Хед все еще не был уверен, что он остановится, и боялся, что выйдет еще большим идиотом, если он проедет медленно. И дед, и внук, однако, были готовы равнодушно проводить глазами поезд, если это случится.

Локомотив тяжело протащился мимо, наполнив их ноздри запахом нагретого металла, но затем второй вагон остановился точнехонько напротив них. Проводник с обрюзгшим лицом, похожий на престарелого бульдога, стоял на подножке, как будто ждал их, – впрочем, выглядел он так, словно ему безразлично было, сядут они или нет.

– Направо, – сказал он.

Их посадка заняла какую-то долю секунды, и, когда они вошли в тихий вагон, поезд уже набирал ход. Пассажиры по большей части еще спали, иные пристроив голову на подлокотнике, иные разлегшись на двух сиденьях, иные выставив ноги в проход. Мистер Хед увидел два свободных места и подтолкнул к ним Нельсона.

– Садись к окну, – сказал он обычным своим голосом, но в такую рань прозвучало слишком громко. – Видишь, тут пусто, садись, никто тебя не сгонит. Сядь и сиди.

– Зачем так орешь, – пробормотал мальчик. – Слышу, я не глухой.

Он сел и повернул голову к окну. В стекле увидел бледное призрачное лицо, хмуро пялящееся на него из-под серой призрачной шляпы. Его дед, тоже взглянув мельком, увидел другого призрака, бледного, но в черной шляпе и с ухмылкой на лице.

Мистер Хед уселся, устроился, достал билет и принялся читать вслух все, что на нем было напечатано. Люди зашевелились. Несколько человек проснулись и уставились на него. «Сними шляпу», – сказал он Нельсону, снял свою и положил себе на колено. Волос у него было немного, и все они плоско лежали на затылке – в прошлом седые, но с годами ставшие табачного цвета. Спереди голова была голая и морщинистая. Нельсон тоже снял шляпу и положил на колено, и они стали ждать проводника.

Через проход от них на двух сиденьях лежал мужчина, ноги на подоконнике, макушка в проходе. На нем был светло-синий костюм и желтая рубашка с расстегнутым воротом. Он только-только открыл глаза, и мистер Хед уже готов был с ним познакомиться, но тут сзади подошел проводник и прорычал:

– Ваши билеты!

Когда проводник двинулся дальше, мистер Хед вручил Нельсону обратную половину билета.

– Положи в карман и не теряй, – сказал он, – а то навсегда в городе останешься.

– Может, и останусь, – сказал Нельсон, как будто это было дельное предложение.

Мистер Хед пропустил это мимо ушей.

– Первый раз малец на поезде едет, – сообщил он тому пассажиру через проход. Пассажир теперь сидел на краю сиденья, спустив ноги на пол.

Нельсон рывком надел шляпу обратно и сердито повернулся к окну.

– Он ничего еще не видал, – продолжал мистер Хед. – Совсем свежий, как сегодня родился, но я ему все что надо намерен дать по полной программе. Раз и навсегда.

Мальчик наклонился к незнакомцу поперек колен деда.

– Я там и родился, в городе, – сказал он. – Там прямо. Второй раз у меня сегодня уже.

Он произнес это повышенным тоном, уверенно, с напором, но непохоже было, что пассажир понял. Под глазами у него набрякли темные полукружья.

Мистер Хед потянулся к пассажиру через проход и похлопал его по плечу.

– Когда у тебя малец растет, – сказал он глубокомысленно, – ему, будь любезен, все покажи как есть. Не вздумай ничего скрывать.

– Ага, – бросил пассажир. Он опустил взгляд на свои опухшие ступни, затем приподнял левую ногу. Подержал немного, поставил на пол, приподнял правую. По всему вагону люди начали подниматься, шевелиться, зевать, потягиваться. Тут и там послышались голоса, потом они слились в общий гомон. Вдруг мистер Хед изменился в лице, безмятежность пропала. Губы почти сомкнулись, и в глазах вспыхнул свет, яростный и вместе с тем настороженный. Он смотрел вдоль вагона. Не поворачиваясь, взял Нельсона за локоть и потянул.

– Глянь-ка, – сказал он.

По проходу медленно продвигался огромный мужчина кофейного цвета. На нем был светлый костюм и желтый атласный галстук с рубиновой булавкой. Одна его ладонь покоилась на животе, который величественно плыл под застегнутым пиджаком, а другой рукой он держал набалдашник черной трости, которую при каждом шаге неспешным выверенным движением поднимал, выдвигал вперед и ставил. Он шествовал очень неторопливо, большие карие глаза глядели поверх голов пассажиров. У него были маленькие седые усики и седые кудрявые волосы. За ним шли две молодые женщины, обе кофейного цвета, одна в желтом платье, другая в зеленом. Свой шаг они соразмеряли с его и переговаривались на ходу гортанными голосами.

Мистер Хед все крепче, все настойчивей сжимал локоть Нельсона. Когда процессия поравнялась с ними, луч от кольца с сапфиром на коричневом пальце руки, державшей трость, отразился у мистера Хеда в глазу, но он не поднял на громадного человека взгляда, и тот на него тоже не посмотрел. Группа дошла до конца прохода и перешла в другой вагон. Мистер Хед ослабил хватку.

– Что ты сейчас видел? – спросил он Нельсона.

– Человека, – ответил мальчик и посмотрел на него негодующе, словно говоря: не надоело меня дурачком считать?

– Какого человека? – не отступал мистер Хед, тон его был ровным, бесстрастным.

– Толстого, – сказал Нельсон. Он начинал чувствовать, что надо держать ухо востро.

– Не знаешь ты, какого человека видел, так? – подытожил мистер Хед.

– Старого, – сказал мальчик, и к нему закралась мысль, что день не сулит много хорошего.

– Ниггера ты видел, – сказал мистер Хед и откинулся на спинку сиденья.

Нельсон вскочил на сиденье, обернулся и посмотрел в конец вагона, но негра уже не было.

– А говоришь, уйму ниггеров повидал, когда первый раз в городе был, – сказал мистер Хед. – Так чего ж сейчас его не распознал? – Он обратился к тому пассажиру через проход: – Это первый ниггер у него был сейчас.

Мальчик съехал обратно на сиденье.

– Ты говорил, они черные, – сказал он сердито. – А они, выходит, смуглые. Как я буду что-нибудь знать, если ты все неправильно говоришь?

– Несмышленыш ты, совсем свежий еще, – сказал мистер Хед, поднялся и пересел на свободное место около того пассажира.

Нельсон снова обернулся в ту сторону, куда ушел негр. У него было чувство, что негр нарочно прошел по всему вагону, чтобы выставить его дураком, и он возненавидел его лютейшей ненавистью; понятно стало теперь, почему дед их не любит. Он посмотрел в окно, и лицо, которое там отражалось, не выглядело способным выдержать испытания дня. Он даже не был уверен, что узнает город, когда они в него приедут.

Рассказав пассажиру несколько баек, мистер Хед понял, что рассказывает их спящему, и тогда он встал и предложил Нельсону пройтись по вагонам и поглядеть, из чего состоит поезд. Первым делом он хотел показать мальчику туалет, и они зашли в мужскую кабину и обследовали приспособления. Мистер Хед гордо продемонстрировал ему охладитель для питьевой воды, как будто сам его изобрел, и показал Нельсону раковину с краном, над которой пассажиры чистили зубы. Потом они миновали несколько вагонов и вошли в ресторан.

Это был самый изысканный вагон поезда. Стены там были выкрашены в насыщенный цвет яичного желтка, пол застелен винного цвета ковром. Местность, которая обильно бежала за обширными окнами поверх столов, отражалась в миниатюре в гладких кофейниках и стаканах. По проходу сновали три очень черных негра в белых костюмах и фартуках, в их руках раскачивались подносы, они нагибались к столам и кланялись пассажирам, которые сидели за завтраком. Один из официантов метнулся к мистеру Хеду и Нельсону и сказал, подняв два пальца: «Есть два местечка – прошу!» Но мистер Хед громким голосом ответил: «Мы позавтракали перед поездом!»

На официанте были очки в коричневой оправе, большие стекла увеличивали белки его глаз. «Тогда в сторонку, пожалуйста», – сказал он и небрежно махнул рукой, как будто отгонял мух.

Ни Нельсон, ни мистер Хед не сдвинулись ни на дюйм.

– Глянь-ка, – сказал мистер Хед.

Два стола в ближнем углу вагона были отделены шафранного цвета занавеской. Один стол был накрыт, но за ним никто не сидел, а вот за другим, лицом к ним, спиной к занавеске, восседал тот самый огромный негр. Намазывая маслом кексик, он что-то тихо говорил двум женщинам. У него было грузное печальное лицо, шея нависала по бокам над белым воротником.

– Их сажают отдельно, – объяснил мистер Хед. Затем сказал: – Пошли посмотрим кухню.

И они двинулись через вагон, но черный официант быстро их настиг.

– Пассажирам в кухню не положено! – сказал он высокомерным тоном. – Пассажирам в кухню НЕ положено!

Мистер Хед мгновенно остановился и повернулся.

– Еще бы, на то веская же причина есть! – проорал он в грудь чернокожему. – Чтоб тараканы пассажиров не расшугали!

За столами все засмеялись, и мистер Хед с Нельсоном, ухмыляясь, вышли. Мистер Хед, где они жили, славился остроумием, и Нельсон внезапно испытал за него сильную гордость. Старик, почувствовал он, будет ему единственной поддержкой в чужом и странном месте, куда они ехали. Если он вдруг отобьется от деда, то останется в мире один-одинешенек. В нем вспыхнуло жуткое возбуждение, и захотелось, как маленькому, уцепиться за пиджак мистера Хеда и не отпускать.

Когда возвращались на свои места, за окнами стало заметно, что по сельской местности теперь разбросаны небольшие дома и лачуги и что вдоль рельсов тянется шоссе. По шоссе неслись машины, очень мелкие и быстрые. Нельсон почувствовал, что воздухом не так хорошо дышится, как полчаса назад. Пассажир, который ехал через проход от них, ушел, и поговорить мистеру Хеду было уже не с кем, поэтому он начал смотреть в окно сквозь свое отражение и вслух читать вывески на зданиях, которые они проезжали.

– Химическая корпорация «Дикси»! – провозглашал он. – Мука «Южанка»! Двери «Дикси»! Хлопковые ткани «Южная красотка»! Арахисовая паста Патти! Тростниковый сироп «Южная нянюшка»!

– Тсс, расшумелся! – прошипел Нельсон.

По всему вагону люди начали вставать и стаскивать с верхних полок багаж. Женщины надевали пальто и шляпы. Проводник, сунув в вагон голову, рявкнул: «Пер-р-рвая остановка Эм-мор-р-ри», и Нельсон стрельнул было со своего сиденья, весь дрожа. Но мистер Хед придержал его за плечо.

– Сиди на месте пока, – сказал он важно, с достоинством. – Первая остановка тут на окраине. Центральный вокзал – вторая.

Он выяснил это в первую свою поездку, когда сошел на окраине и должен был заплатить водителю пятнадцать центов, чтобы привез его в центр. Нельсон, очень бледный, сел обратно. Впервые в жизни он осознал, что дедушка для него незаменимая опора.

Поезд остановился, выпустил несколько пассажиров и заскользил себе дальше, как будто и не переставал двигаться. Снаружи позади рядов коричневых хлипких домишек встала череда синеющих зданий, а за ними бледная розоватая серость небосклона таяла в пустоте. Поезд въехал в парк путей. Опустив взгляд на рельсы, Нельсон видел, как их много, как они серебрятся, ветвясь и пересекаясь. Он было принялся их считать, но на него уставилась физиономия в окне, серая, но отчетливо видимая, и он стал смотреть в другую сторону. Состав подошел к станции. Нельсон и мистер Хед вскочили и бегом к дверям. Оба позабыли взять с сиденья пакет с перекусом.

Они скованно прошли через маленький вокзал, открыли тяжелую дверь, и в уши им ударил шум транспорта. Люди толпами спешили на работу. Нельсон не знал, куда смотреть. Мистер Хед прислонился к стене вокзала и устремил взгляд вперед.

В конце концов Нельсон спросил:

– Ну и как ты мне все тут будешь показывать?

Мистер Хед молчал. Потом, как будто людской поток подарил ему ответ, сказал: «Пошли» – и зашагал по улице. Нельсон за ним, придерживая шляпу. На него столько всего хлынуло, столько звуков и картин, что весь первый квартал он прошел, плохо понимая, что́ он видит. У второго перекрестка мистер Хед обернулся и посмотрел на вокзал, от которого они отошли, – на желтовато-серое здание, увенчанное бетонным куполом. Ему пришло в голову, что если не терять купол из виду, то легко будет вернуться вечером на обратный поезд.

Они шли дальше, и мало-помалу Нельсон начал различать детали, присматриваться к витринам магазинов, где чего только не было: скобяные изделия, ткани, одежда, куриный корм, напитки. На одно заведение мистер Хед обратил его особое внимание: туда входишь, садишься на стул, ноги ставишь на две подставки, и негр чистит тебе обувь. Они двигались медленно, с остановками у всех дверей, чтобы он мог заглянуть внутрь и увидеть, что делается внутри, но входить никуда не входили. Мистер Хед решил, что ноги его не будет ни в каком здешнем магазине, потому что в первую свою поездку он вошел в один большой и заблудился, не мог выход найти и, пока спрашивал у людей, выслушал много оскорблений.

В середине следующего квартала им попалось заведение, перед которым стояли весы, и они по очереди вставали на них, опускали монетку и получали бумажку. У мистера Хеда на бумажке было напечатано: «Ты весишь 120 фунтов. Ты справедливая, храбрая личность, все твои друзья тобой восхищаются». Он положил бумажку в карман, удивленный, что машина верно определила его характер, но не вес: он взвешивался недавно на весах для зерна и знал, что весит сто десять. На бумажке Нельсона говорилось: «Ты весишь 98 фунтов. У тебя впереди славное будущее, но сторонись темнокожих женщин». У Нельсона не было никаких знакомых женщин, и весил он только шестьдесят восемь фунтов, но мистер Хед предположил, что машина просто напечатала шестерку вверх ногами.

Когда прошли пять кварталов, вокзального купола уже не было видно, и мистер Хед повернул налево. Нельсон мог простоять у каждой витрины хоть целый час, если бы рядом не было витрины еще интересней. Вдруг он выпалил: «Я же родился тут!» Мистер Хед повернулся и посмотрел на него с ужасом. Лицо мальчика сияло потным сиянием. «Вот откуда я родом!» – сказал он.

Мистера Хеда охватил страх. Он почувствовал, что пришло время для решительных действий.

– Дай-ка покажу тебе, чего ты не видел еще, – сказал он и подвел Нельсона к канализационному люку на углу у бордюра. – Садись на корточки, – сказал он, – и сунь голову туда.

Мальчик так и сделал, а он держал его на всякий случай сзади за пиджак. Нельсон быстро выдернул голову, услыхав в глубине под тротуаром урчание. Мистер Хед после этого рассказал ему про канализацию, которой весь город расчерчен исподнизу, там скапливаются все стоки, там полно крыс, туда человек запросто может провалиться, а потом он так там и сгинет в бесконечных черных-пречерных туннелях. В любую минуту любого горожанина канализация может засосать, и все, пиши пропало. Он так красочно все обрисовал, что Нельсона на несколько секунд проняло. Он связал между собой канализацию и ад, и впервые ему стало понятно, как устроен мир на нижних этажах. Он отшатнулся от бордюра.

Но потом сказал: «Да, но можно же ямы подальше обходить», и в его лице появилось то самое упрямство, что много раз выводило деда из себя. «Вот откуда я родом!» – сказал он.

Мистер Хед был обескуражен, но пробормотал только: «Увидишь, все что надо увидишь», и они отправились дальше. Еще через два квартала он свернул влево, смутно чувствуя, что дает кругаля и возвращается к куполу; да, так оно и было, через полчаса они опять прошли мимо вокзала. Нельсон не сразу понял, что второй раз видит те же магазины, но, когда показался тот, где ставишь ноги на подставки и негр чистит тебе ботинки, он сообразил, что они идут по кругу.

– Да были же мы тут! – закричал он. – Сам не знаешь, где меня водишь!

– На минутку потерял ориентировку, ничего страшного, – сказал мистер Хед, и они пошли по другой улице.

Он все же не хотел слишком удаляться от купола и, миновав в новом направлении два квартала, повернул налево. Эта улица была застроена деревянными жилыми домами в два и три этажа. Всякий, кто шел по тротуару, мог заглядывать в комнаты, и мистер Хед, посмотрев в одно из окон, увидел женщину, она лежала под простыней на железной кровати и глядела наружу. Его поразило, до чего всезнающее у нее было лицо. Вдруг, откуда ни возьмись, примчался какой-то оголтелый парнишка на велосипеде, и ему пришлось отскочить, чтобы избежать удара.

– С ног собьют за милую душу, – проворчал он. – Ты ближе ко мне держись.

Они шли какое-то время по улицам вроде этой, пока он не вспомнил, что надо поворачивать. Все дома были теперь некрашеные, древесина стен казалась гнилой, улица была у́же. Нельсон увидел цветного мужчину. Потом еще одного. Потом еще.

– В этих домах ниггеры живут, – заметил он.

– Давай-ка в другое место пойдем, – сказал мистер Хед. – Мы не для того приехали, чтоб на ниггеров любоваться.

И они повернули на еще одну улицу, но все равно кругом были одни негры. У Нельсона начало покалывать кожу, и они ускорили шаг, чтобы побыстрей выбраться в другую часть города. Цветные мужчины в нательных рубахах стояли в дверях, цветные женщины покачивались в креслах-качалках на проседающих верандах. Цветные дети, игравшие в канавах, прекращали игру, чтобы посмотреть на них. Вскоре пошли ряды магазинчиков с цветными покупателями, но тут они у дверей не останавливались. Со всех сторон на них глядели черные глаза в черных овалах лиц.

– Ага, – сказал мистер Хед, – вот откуда ты родом – отсюда прямо, из логова черномазых.

Нельсон насупился.

– По-моему, ты меня завел сам не знаешь куда, – сказал он.

Мистер Хед резко обернулся и стал искать глазами купол. Его нигде не было видно.

– Никуда я тебя не завел, – сказал он. – Ты устал просто.

– Я не устал, я есть хочу, – сказал Нельсон. – Дай мне хлебец.

Тут они обнаружили, что оставили в поезде перекус.

– Ты держал пакет, – сказал Нельсон. – Я б его из рук не выпускал.

– Если ты решил быть у нас за командира, я пойду один, а ты тут оставайся, – сказал мистер Хед и был доволен, когда увидел, что мальчик весь побелел. Он понял, однако, что они и правда заблудились и с каждым шагом отходят от вокзала все дальше. Он и сам проголодался, во рту пересохло, и с тех пор, как они вошли в негритянскую часть города, они оба начали потеть. На Нельсоне были эти его ботинки, к которым он не привык. Бетонные тротуары были очень жесткие. Обоим хотелось найти место, где можно посидеть, но места такого не находилось, и они шли и шли под бормотание мальчика: «Сперва пакет потерял, потом завел сам не знаешь куда», которое перемежалось ворчанием мистера Хеда: «Если кому охота из этого негритянского рая быть родом, пускай будет!»

Солнце уже изрядно поднялось. Из домов к ним плыли запахи готовящихся обедов. Негры, казалось, все стояли в дверях и смотрели, как они идут.

– Чего ты у ниггеров не спросишь, как отсюда выйти? – спросил Нельсон. – Завел меня.

– Ты же тут родился, а не я, – сказал мистер Хед. – Сам и спроси.

Нельсон боялся цветных мужчин и не хотел, чтобы цветные дети подняли его на смех. Впереди он увидел большую цветную женщину, которая прислонилась к косяку двери, открывавшейся прямо на тротуар. Волосы стояли у нее вокруг всей головы торчком дюйма на четыре, и босые коричневые ступни, на которых она покоилась, слегка розовели с боков. На ней было розовое платье, повторявшее ее фигуру. Когда они поравнялись с ней, она лениво подняла руку к голове и запустила пальцы в волосы.

Нельсон остановился. Он почувствовал, что ее темные глаза тянут из него воздух.

– А как нам обратно в город попасть? – спросил он каким-то чужим голосом.

Помолчав, она сказала:

– Да вы же и так в городе.

От ее низкого насыщенного голоса у Нельсона как дождиком прохладным брызнуло по спине.

– А как нам на поезд обратно? – спросил он таким же козлетоном.

– На трамвай можно сесть, – сказала она.

Он понял, что она над ним смеется, но был так парализован, что даже не нахмурился. Он стоял и впитывал все до мелочей, из чего она состояла. От ее громадных колен его взгляд двинулся вверх, дошел до лба, а затем, описывая треугольник, взгляд опустился к потной блестящей шее, скользнул к колоссальной груди, перевалил к подмышке и поднялся вдоль голой руки обратно, к пальцам, исчезнувшим в волосах. Вдруг ему захотелось, чтобы она протянула к нему ладони, подхватила его, притиснула к себе, и захотелось почувствовать ее дыхание на своем лице. Захотелось вглядываться и вглядываться в ее глаза, глубже и глубже, а она чтобы прижимала его крепче и крепче. Никогда раньше он ничего подобного не ощущал. Как будто катишься вниз по черному-пречерному туннелю.

– До перекрестка вон туда дойти, мой сладкий, а там трамвай ходит до вокзала, – сказала она.

Нельсон свалился бы у ее ног, если бы мистер Хед не потащил его за шкирку.

– Как дурачок ведешь себя! – прорычал старик.

Они торопливо пошли по улице, и Нельсон на женщину не оглядывался. Он резко надвинул шляпу на лицо, уже пылавшее от стыда. Глумливый призрак, которого он увидел в окне вагона, и все нехорошие предчувствия, какие у него были по пути, – все это разом к нему вернулось, и он вспомнил наказ сторониться темнокожих женщин, полученный от весов, и то, что дедушку они назвали справедливым и храбрым. Он взялся за руку старика, что делал редко, потому что это был знак зависимости.

Они дошли до места, где улицу пересекали рельсы, по которым, дребезжа, приближался длинный желтый трамвай. Мистер Хед никогда в жизни на трамваях не ездил, и этот он пропустил, не решился сесть. Нельсон молчал. Время от времени у него подрагивали губы, но его дед, которому хватало своих трудностей, не обращал на него внимания. Они стояли на углу, и оба старались не смотреть на негров, которые проходили мимо, шли по своим делам, как будто они были белые, но с той разницей, что многие приостанавливались и глазели на мистера Хеда с Нельсоном. Мистеру Хеду пришло на ум, что, раз трамвай ездит по рельсам, можно просто пойти вдоль этих рельсов. Он подтолкнул Нельсона слегка и объяснил ему, что они доберутся до вокзала пешком вдоль путей; и они отправились.

Вскоре, к их огромному облегчению, им опять начали встречаться белые люди, и Нельсон уселся на тротуаре у стены дома.

– Отдохнуть мне надо маленько, – сказал он. – Ты и пакет потерял, и дорогу, ну так жди теперь, пока я отдохну.

– Вот же рельсы, гляди, – сказал мистер Хед. – Идти, как они идут, только и всего, а про пакет тебе тоже надо было помнить. Ты тут родился, значит, здешний. Один раз уже был, сегодня второй. Сам должен тут про все соображать.

Он присел на корточки и продолжал в таком же духе, но мальчик, выпростав горящие ступни из ботинок, не отвечал.

– Стоишь там, лыбишься, как шим-пан-зе, пока черная тетка тебе дорогу рассказывает. Господи, твоя воля! – сказал мистер Хед.

– Я тут родился, и всё, а другого я не говорил никогда ничего, – сказал мальчик нетвердым голосом. – Не говорил, понравится мне, не понравится. Не говорил, что приехать хочу. Мало ли что родился, не я же сам тут родиться надумал. Я хочу домой. Я сюда вообще ехать не хотел. Это твоя умная идея была. А по рельсам откуда ты знаешь, в какую сторону надо идти?

Этот вопрос и мистеру Хеду приходил в голову.

– Тут белые люди опять, видишь, – сказал он.

– Мы тут не ходили, – сказал Нельсон.

Дома на этой улице были кирпичные, в них то ли жили, то ли нет. У бордюра стояло несколько пустых автомобилей, время от времени появлялся прохожий. Жар тротуара проникал сквозь тонкий костюм Нельсона. Его веки начали опускаться, чуть погодя голова качнулась вперед. Плечи пару раз дернулись, и он завалился набок, обессиленно раскинулся, сморенный сном.

Мистер Хед глядел на него молча. Он и сам очень устал, но не спать же обоим одновременно, да и не заснул бы он, не зная, где они находятся. Через несколько минут Нельсон откроет глаза, освеженный сном и очень задиристый, и опять примется за свое: и пакет он в поезде оставил, и с дороги сбился. Без меня, подумал мистер Хед, тебе ох как несладко бы тут пришлось; и у него появилась мысль. Минутку он смотрел на разметавшуюся фигуру, потом встал. То, что он собирался сделать, он оправдывал необходимостью дать иной раз ребенку незабываемый урок, особенно если ребенок вечно дерзит, упирается, стоит на своем. Беззвучно он отошел на несколько шагов, свернул в проулок и сел на крышку мусорного бака за углом, откуда мог наблюдать за Нельсоном, дожидаясь момента, когда он проснется один.

Мальчик спал неспокойно, смутно воспринимая внутренним слухом и зрением то невнятное и черное, что поднималось из какой-то затемненной его части на свет. По его лицу во сне прокатывались гримасы, колени он, лежа на боку, подтянул к подбородку. Узкую улицу тускловато и сухо освещало солнце; все выглядело ровно тем, чем и было. Немного погодя мистер Хед, сидевший старой сгорбленной обезьяной на мусорном баке, решил, что если Нельсон в ближайшее время не проснется, то он грохнет по этому баку ногой. Он посмотрел на свои часы: два часа дня. Обратный поезд был в шесть, и он помыслить даже боялся о том, чтобы на него опоздать. Он со всей силы заехал по баку пяткой ботинка – гулкий, раскатистый звук.

Нельсон вскрикнул и тут же на ноги. Посмотрел туда, где полагалось быть деду, и вылупил глаза. Казалось, обернулся несколько раз вокруг своей оси, а затем, подбрасывая колени, голову откинув назад, ринулся по улице, как ошалевший пони. Мистер Хед сорвался с бака и бегом за ним, но мальчик уже почти скрылся из виду. Только серое что-то мелькнуло по диагонали и исчезло у следующего перекрестка. Мистер Хед побежал со всех ног, на каждом перекрестке смотрел в обе стороны, но Нельсон как испарился. Потом наконец, миновав три квартала, еле переводя дух, его дед впереди увидел такое, отчего встал столбом. Рядом был мусорный ящик, он присел за ним на корточки – понаблюдать и собраться с мыслями.

Нельсон сидел на тротуаре, ноги врозь, а около него лежала пожилая женщина, лежала и вопила. По тротуару были рассыпаны продукты. Уже собралась маленькая толпа, несколько женщин, чтобы посмотреть на торжество справедливости, и мистер Хед отчетливо расслышал крики упавшей старухи: «Ты мне лодыжку сломал, пускай теперь папаша твой раскошелится! Всё до цента! Полиция! Полиция!» Две-три женские руки дергали сверху Нельсона за плечо, но мальчик, похоже, был слишком ошарашен, чтобы встать.

Что-то заставило мистера Хеда выйти из-за мусорного ящика и двинуться вперед – правда, он не шел, а, скорее, полз. Он ни разу в жизни еще не имел дела с полицейскими. Женщины обступили Нельсона – казалось, вот-вот все скопом обрушатся на него и разорвут на части; а старуха всё разорялась про сломанную лодыжку и звала полицию. Мистер Хед приближался так медленно, словно за каждым шажком вперед у него следовал шажок назад; когда до Нельсона осталось совсем немного, мальчик увидел его и вскочил. Бросился к нему, обхватил его ноги и прижался, тяжело дыша.

Все женщины теперь двинулись к мистеру Хеду. Пострадавшая приподнялась и закричала:

– А ну-ка, сэр, идите сюда! Всё лечение мне до цента опла́тите! Ваш мальчик – малолетний хулиган! Где полиция? Запишите кто-нибудь его фамилию, адрес!

Мистер Хед пытался отцепить пальцы Нельсона от своих ляжек. Голова старика, как черепашья, вжалась внутрь, словно воротник был панцирем; глаза подернулись поволокой страха и осторожности.

– Ваш мальчик мне лодыжку сломал! – орала старуха. – Полиция!

Мистер Хед затылком ощущал приближение полицейского. Глядя вперед, он видел рассерженных женщин, вставших стеной, чтобы он не смог уйти.

– Это не мой мальчик, – сказал он. – Я никогда его не видел.

Он почувствовал, как пальцы Нельсона разжались.

Женщины отпрянули и уставились на него с ужасом. Отрекшись от своего образа и подобия, он внушил им, казалось, такое отвращение, что его и рукой было противно тронуть. Оставив Нельсона за спиной, мистер Хед прошел через промежуток, который женщины, безмолвно расступившись, ему дали. Перед собой он видел только пустой туннель, который раньше был улицей.

Мальчик стоял на месте – шея вытянута вперед, руки висят по бокам. Шляпа была нахлобучена на него так, что элегантной вмятины не осталось и в помине. Пострадавшая встала и погрозила ему кулаком, а остальные смотрели на него жалостливо; но он никого из них не замечал. Никакого полицейского поблизости не было.

Минуту спустя он механически пошел по улице, не пытаясь нагнать деда, просто следуя за ним шагах в двадцати. Так они миновали пять кварталов. Мистер Хед ссутулился и опустил голову до того низко, что сзади не было видно шеи. Обернуться он боялся. Наконец с робкой надеждой бросил короткий взгляд через плечо. В нескольких шагах позади себя он увидел два маленьких глаза, протыкавших ему спину, как зубья вил.

Мальчик был не из тех, кто легко прощает, но до сих пор ему прощать-то было и нечего. Мистер Хед никогда раньше не позорился. Еще через два квартала он оглянулся через плечо и высоким, отчаянно-развеселым голосом выкрикнул:

– А пошли где-нить кока-колы хлопнем!

Нельсон с достоинством, какого прежде никогда не проявлял, повернулся к деду спиной и встал.

До мистера Хеда начало доходить, как глубоко он пал. Они пошли дальше; его лицо было сплошь зияющие впадины и голые гребни. Он не замечал ничего вокруг, но понимал, что от трамвайных рельсов они отклонились. Ничего похожего на купол нигде видно не было, а дело шло к вечеру. Он знал, что если они застрянут в городе до темноты, то их изобьют и ограбят. Для себя он, кроме скорого воздаяния Господня, ничего не ждал и не просил, но невыносимо было думать, что Нельсон тоже поплатится за его грехи и что прямо сейчас он ведет мальчика к беде.

Они шли и шли квартал за кварталом, где все было застроено маленькими кирпичными домами, этому конца не было, и вдруг мистер Хед чуть не упал, споткнувшись о низенький водяной кран на краю травянистой площадки. Он ничего не пил с раннего утра, но сейчас было чувство, что он не заслуживает воды. Потом он подумал, что у Нельсона наверняка тоже во рту пересохло, они попьют вместе, и это их соединит. Он присел на корточки, поднес губы к крану и пустил холодную струю себе в горло. После этого высоким отчаянным голосом позвал внука:

– Иди сюда, хлебни хоть водички!

На этот раз мальчик смотрел сквозь него целую минуту. Мистер Хед встал и пошел с таким видом, будто глотнул яду. Нельсон, хотя у него после бумажного стаканчика в поезде не было во рту ни капли, прошел мимо крана, брезгуя пить там, где пил его дед. Поняв это, мистер Хед потерял всякую надежду. Его лицо в убывавшем предвечернем свете было опустошенным и одичалым. Он кожей чувствовал упорную ненависть мальчика, которая шла за ним ровным шагом, и знал, что, если каким-нибудь чудом они выберутся из города живыми, эта ненависть будет следовать за ним до самой смерти. Он знал, что вступил в черные незнакомые края, где все не так, как было раньше, где впереди долгая непочтенная старость с долгим ожиданием желанного конца.

А Нельсон в своем сознании заморозил предательство деда, как будто хотел сберечь его в полной сохранности до последнего суда. Он переставлял ноги, не глядя ни направо, ни налево, но время от времени губы его дергались, и он чувствовал в эту секунду, как изнутри, из дальнего какого-то места, тянется вверх что-то черное и таинственное, словно желает горячей быстрой хваткой растопить заморозку.

Солнце опускалось за дома, а дед и внук, едва замечая что-либо вокруг, вошли в благополучный пригород с элегантными особняками, которые были отделены от дороги лужайками с купальнями для птиц. Тут царила совершенная пустота. Можно было пройти квартал, не встретив даже собаки. Большие особняки белели на отдалении, как надводные части айсбергов. Тут не было тротуаров, только подъездные дороги, которые вились и вились бесконечными бессмысленными кругами. Нельсон не пытался приблизиться к мистеру Хеду. Старик чувствовал, что если увидит канализационный люк, то по собственной воле туда свалится и даст себя унести; и он мог представить, что мальчик будет стоять и наблюдать за его исчезновением без особого интереса.

Громкий лай вывел его из забытья, и, подняв глаза, он увидел толстого мужчину, который шел навстречу с двумя бульдогами. Мистер Хед замахал ему обеими руками, как моряк, выброшенный кораблекрушением на необитаемый остров.

– Я заблудился! – закричал он. – Я заблудился, дорогу не найду, нам с мальчиком надо на поезд, а я не могу найти вокзал! Боже, вот беда какая! Помоги мне, Боже, я заблудился!

Встречный, лысый толстяк в штанах для гольфа, спросил его, на какой поезд он хочет успеть, и мистер Хед начал вытаскивать билеты; он едва мог их держать, до того сильно тряслись руки. Нельсон чуть приблизился, стоял в нескольких шагах и смотрел.

– Ну, – сказал толстяк, возвращая ему билеты, – на центральный вокзал вы не успеете, но можете сесть тут, на пригородной станции. До нее три квартала.

И он начал объяснять, как дойти до станции. Мистер Хед смотрел на него так, словно медленно воскресал из мертвых, и, когда встречный договорил и пошел дальше в сопровождении своих прыгучих собак, старик, едва дыша, повернулся к Нельсону и сказал слабым голосом:

– Мы доберемся до дому!

Мальчик стоял, еще немного приблизившись, в его лице под серой шляпой не было ни кровинки. Глаза были триумфально холодны – ни света в них, ни чувства, ни интереса. Он только присутствовал, маленькая фигура, стоял и ждал. Дом ничего для него не значил.

Мистер Хед медленно отвернулся. Вот он и узнал наконец, как это бывает: время без смены времен года, жар без света и человек без надежды на спасение. Ему уже было безразлично, попадет он на поезд или нет, он и забыл бы, может быть, что есть какая-то станция, куда надо идти, если бы не что-то внезапно увиденное, будто крикнувшее ему из густеющих сумерек.

Он не прошел и пяти сотен шагов по дороге, когда перед глазами у него совсем близко, рукой можно дотронуться, возникла гипсовая фигура негра, сидящего с согнутой спиной на низенькой желтой кирпичной ограде, огибавшей широкую лужайку. Негр был примерно с Нельсона ростом, и он подался вперед под ненадежным углом, потому что штукатурка, прикреплявшая его к ограде, треснула. Один глаз у него был совершенно белый, без зрачка, в руке он держал коричневый ломоть арбуза.

Мистер Хед стоял и смотрел на него молча, пока Нельсон не встал поблизости. И тогда мистер Хед выдохнул:

– Искусственный негр!

Мальчиком или стариком этого искусственного негра хотели сделать, не поймешь: он и для мальчика был слишком несчастным, и для старика. Судя по растянутому рту, хотели-то его сделать веселым, но обколотый глаз и неустойчивый угол, под которым он был наклонен, придавали ему вместо этого одичало-несчастный вид.

– Искусственный негр! – повторил Нельсон ровно таким же тоном.

Они стояли там, вытянув вперед шеи почти под одинаковым углом и почти одинаково ссутулившись, и руки их, засунутые в карманы, дрожали неотличимо. Мистер Хед выглядел постаревшим ребенком, а Нельсон – крохотным старичком. Они стояли, неотрывно глядя на искусственного негра, как будто столкнулись с великой тайной, с неким монументом во славу чьей-то победы, соединившим их в одном общем поражении. Они оба чувствовали исходящую от скульптуры милость, которая растворяла в себе их раздор. Мистер Хед никогда раньше не знал, что это такое – быть помилованным, его, такого хорошего, незачем было миловать, но теперь он узнал. Он поглядел на Нельсона и почувствовал, что должен сказать мальчику какие-то слова, подтверждающие его взрослую умудренность, и в ответном взгляде внука он прочитал голодную тоску по такому подтверждению. Глаза Нельсона, казалось, умоляли его объяснить раз и навсегда тайну бытия.

Мистер Хед открыл рот, чтобы произнести нечто важное, и услышал, как с губ слетает:

– Тут, видишь, настоящих-то мало. Значит, нужен искусственный.

Секунду спустя мальчик кивнул, по его губам вновь пробежала странная судорога, и он сказал:

– Поехали домой, пока не заплутали опять.

Они успели на пригородную станцию к самому поезду, сели на него вместе и за десять минут до своего полустанка уже стояли у двери, готовые прыгать, если поезд не остановится; но он остановился, и в этот самый миг луна, восстановленная во всем своем ярком великолепии, показалась из-за облака и залила вырубку светом. Они сошли, и полынь на полустанке, мягко подрагивая, серебрилась вокруг, клинкерная брусчатка у них под ногами блестела свежим черным блеском. Вершины деревьев, ограждавших полустанок, как если бы он был садом, темнели на фоне неба, которое было, точно фонарями, увешано огромными белыми подсвеченными облаками.

Мистер Хед стоял очень тихо, чувствуя, что милость коснулась его снова, но на сей раз он знал, что нет на свете слов, какими ее можно было бы именовать. Он понимал, что она произрастает из мук и борений, в которых не отказано ни одному человеку, из мук и борений, которыми неведомо как наделяются и дети. Он понимал: только это человек и может взять с собою в смерть, чтобы предъявить Творцу, и внезапно вспыхнул от стыда за скудость того, что предъявит сам. Он стоял устрашенный, судя себя строгим Божьим судом, а между тем милость, как пламя, охватывала его гордыню и поглощала ее. Никогда раньше не считал он себя великим грешником, но теперь увидел, что его порочность, какая она есть, была скрыта от него, чтобы он не отчаивался. Он понял, что его грехи прощены ему от начала времен, когда в его сердце пустил росток грех Адама, и до нынешнего дня, когда он отрекся от бедного Нельсона. Он увидел: нет такого чудовищного греха, какого он имел бы право не считать своим, и, поскольку Божья любовь соразмерна Его прощению, он чувствовал себя готовым прямо сейчас вступить в Рай.

Нельсон со спокойным теперь под тенью шляпы лицом смотрел на него устало и вместе с тем недоверчиво, но, когда поезд проскользил мимо них и скрылся в лесу, как испуганный змей, даже его лицо просветлело, и он пробормотал:

– Съездил – хорошо, но больше я туда ни в жизнь!

Перемещенное лицо

I

Павлин поднимался следом за миссис Шортли на холм, где она намеревалась водрузиться. На дороге они, казалось, составляли целую процессию. Шествуя со сложенными на груди руками, миссис Шортли выглядела этакой великаншей здешних мест, которую что-то потревожило и побудило взойти на холм посмотреть. Непоколебимо высилась она там на мощных ногах нагромождением гранитных глыб от широких к более узким, озирая округу парой маленьких источников льдисто-голубого пронизывающего света. Равнодушная к белому послеполуденному солнцу, кравшемуся, как незваный гость, за клочковатой стеной облаков, она опустила взгляд ниже, на красноватую грунтовую дорогу, отходившую от шоссе.

Птица остановилась чуть позади нее, приподняв немного от земли хвост – золотисто-зеленый и голубой, ярко отсвечивающий на солнце. Он плавно струился по обеим сторонам, словно широкий шлейф, а голову на длинной голубой тонкой, как тростинка, шее павлин отвел назад, как будто вглядывался во что-то вдали, никому другому не видимое.

Миссис Шортли смотрела на черный автомобиль, который, свернув с шоссе, проехал ворота. У инструментального сарая поблизости двое негров, Астор и Салк, перестали работать и тоже смотрели. Их не было видно за шелковицей, но миссис Шортли знала, что они там.

Миссис Макинтайр спускалась со своего крыльца встретить машину. Лицо растянула в широченной улыбке, но даже с расстояния миссис Шортли было заметно, что у нее нервно кривится рот. А кто приехал – наемные работники всего-навсего, как миссис Шортли с мужем, как негры. И глядите, хозяйка фермы выходит их встречать. Нарядилась в свое лучшее, на шее бусы, летит вперед, рот до ушей.

Как раз успела к машине, когда она остановилась у пешеходной дорожки. Первым вышел священник, длинноногий старик в черном костюме и белой шляпе, воротник задом наперед, – так у них принято, знала миссис Шортли, чтобы в священнике видели священника. Он-то и устроил сюда эту семью. Он открыл заднюю дверь машины, и из нее выкатились двое детей, мальчик и девочка, а следом, помедленнее, вышла женщина в коричневом с фигурой, напоминающей арахис. Затем открылась передняя дверь, и появился мужчина – Перемещенное Лицо. Невысокий, спина с небольшим гордым выгибом, на носу очки в позолоченной оправе.

Миссис Шортли сперва сосредоточила взгляд на нем, а потом расширила поле зрения до группового портрета: муж, жена, дети. Что ее сразу же поразило – это что они выглядят как все люди. Всякий раз, как она рисовала их себе в воображении, выходило что-то вроде трех медведей, идущих гуськом в деревянных, как у голландцев, башмаках, в плоских соломенных шляпах и ярких камзолах со множеством пуговиц. Но женщина оказалась в платье, какое она могла бы носить сама, дети тоже были одеты самым обычным образом. На мужчине были брюки защитного цвета и синяя рубашка. Миссис Макинтайр протянула ему руку, и вдруг он словно переломился посередке, взял руку и поцеловал.

Ладонь миссис Шортли сама собой пошла к ее губам и тут же опустилась, она энергично вытерла ее о платье сзади. Попробуй мистер Шортли поцеловать эту самую руку, ему бы от хозяйки знатно влетело; впрочем, мистеру Шортли это и в голову бы не пришло. Некогда ему всякой ерундой заниматься.

Миссис Шортли сощурила глаза, пригляделась. Все стояли вокруг мальчика, он что-то говорил. Вроде бы знает по-английски лучше их всех, чему-то там выучился в Польше, так что теперь он слушал, что его отец говорит по-польски, и произносил это по-английски, а потом слушал миссис Макинтайр по-английски и произносил это по-польски. Миссис Макинтайр заранее знала от священника, что его зовут Рудольф и ему двенадцать, а девочку Зузка, ей девять. Зузка – так, на слух миссис Шортли, насекомое могло бы зваться, еще Козявкой бы нарекли. А фамилия у них у всех была такая, какую только им самим да священнику под силу выговорить. Подгузник, так ей слышалось. Всю неделю, пока они с миссис Макинтайр готовились к их приезду, они называли их между собой Подгузниками.

А готовиться надо было основательно, потому что своего у них не имелось ровно ничего, ни табуретки, ни простынки, ни блюдечка, и все пришлось наскребать из вещей, в которых сама миссис Макинтайр уже не нуждалась. Что-то из мебели тут, что-то там, нашли мешки из-под куриного корма, ткань в цветочек, и сделали занавески, две красные и одну зеленую, потому что красных мешков не хватило. Купить занавески, сказала миссис Макинтайр, возможности нет, она денег не печатает.

– Они говорить же толком не умеют, – заметила миссис Шортли. – Думаете, различают, где какой цвет?

После всего, что этим людям выпало, сказала на это миссис Макинтайр, они и за такое должны быть благодарны. Сказала, счастливчики они, что вырвались оттуда и приехали в наши места.

Миссис Шортли вспомнилось, чтó она видела однажды в кинохронике: маленькая комната, заваленная голыми людскими телами, целая груда тел, руки, ноги, все переплетено, тут голова торчит, там еще одна, где-то ступня, где-то колено, где-то часть, которую положено прикрывать, где-то кисть руки хватает пустоту. Еще пытаешься это уложить в голове как невыдуманное, а картинка уже поменялась, и звучит пустой, будто из трубы, голос диктора: «Время не стоит на месте!» Это Европа, там каждый день такое, что с них взять, отсталые же народы, и сейчас, глядя на них со своей высоты, миссис Шортли внезапно подумала, что Подгузники могли, как тифозных блох переносят крысы, перенести эту убийственную заразу через океан прямо сюда. Если там, где они родились, так поступают с ними, кто может поручиться, что они сами на такое не способны? Вопрос раскрылся перед ней во всю поразительную ширь. Внутренности у нее содрогнулись, как будто случилось небольшое землетрясение в сердце горы, и она автоматически пошла спускаться с холма к ним, отправилась знакомиться, словно желая немедленно выяснить, на что они горазды.

Она переступала чинно – живот впереди, голова чуть назад, руки на груди, сапоги мягко хлопают по увесистым икрам. В нескольких шагах от жестикулирующей группы она остановилась и дала миссис Макинтайр почувствовать свое появление, уставив взгляд ей в затылок. Ростом шестидесятилетняя миссис Макинтайр была невелика, лицо круглое, в морщинках, рыжая челка почти до высоких оранжевых подведенных бровей. Ротик у нее был маленький, кукольный, глаза, когда она открывала их широко, нежно-голубые, но, когда она прищуривалась, заглядывая в молочную флягу, они приобретали оттенок стали или гранита. Одного мужа похоронила, еще с двумя развелась, и миссис Шортли уважала ее как человека, которого никому еще не удалось обыграть – кроме, может быть, ха-ха, самих Шортли. Она протянула руку в сторону миссис Шортли и сказала этому мальчику, Рудольфу:

– А это миссис Шортли. Мистер Шортли у меня заведует молочным хозяйством. Где мистер Шортли? – спросила она, когда его жена снова двинулась к ним, держа по-прежнему руки сложенными на груди. – Я хочу его познакомить с Гизаками.

Теперь, значит, они Гизаки. Подгузниками в лицо их не называет.

– Чанси в коровнике, работает, – сказала миссис Шортли. – Некогда ему в кустах прохлаждаться навроде негров этих.

Ее взгляд скользнул по макушкам приезжих, а затем медленной спиралью пошел вниз, как кружит в воздухе, нацеливаясь и опускаясь на падаль, стервятник. Она встала на таком расстоянии, чтобы мужчина не смог поцеловать ей руку. Он взглянул маленькими зелеными глазами прямо на нее и широко ей улыбнулся, приоткрыв беззубый с одной стороны рот. Миссис Шортли, не улыбаясь, переключила внимание на девочку, которая стояла подле матери, поводя плечами из стороны в сторону. У нее были две косички кольцами, волосы длинные, и выглядела она мило, ничего не скажешь, хоть и звалась как насекомое. Смотрелась более выигрышно, чем Энни Мод и Сара Мэй, дочки миссис Шортли, одной почти пятнадцать, другой скоро семнадцать, но Энни Мод ростом не вышла, а у Сары Мэй глаз косит. Мальчика она сравнила со своим сыном, с Эйч-Си, и Эйч-Си не оставил ему шансов. Эйч-Си уже исполнилось двадцать, сложением он пошел в нее, носит очки. Он сейчас в библейской школе, а окончит – собирается учредить свой собственный дом молитвы. У него сильный и сладкий голос, в самый раз для гимнов, и он что угодно умеет убедительно изложить, не поспоришь. Миссис Шортли глянула на священника и вспомнила, что религия у этих людей отсталая. Почем знать, в какую ерунду они могут верить, нереформированные. Вновь ей привиделась комната, где навалены трупы.

Священник и сам говорил как-то по-иностранному, слова английские, а голос – будто в горле комок сена застрял. Нос у него был крупный, лицо, да и вся безволосая голова как вырублены топором. Она смотрела на него, и вдруг его большой рот открылся, челюсть отвисла, и он, глядя ей за спину и показывая пальцем, испустил возглас:

– Ар-р-р-р-р!

Миссис Шортли крутанулась назад. В паре шагов от нее стоял павлин, слегка склонив голову набок.

– Какая распр-р-рекр-р-расная птица! – пробормотал священник.

– Лишний рот, только и всего, – сказала миссис Макинтайр, посмотрев в ту сторону.

– А когда он подни-мает свой велико-лепный хвост? – спросил священник.

– Когда вздумается ему, тогда и поднимает, – ответила она. – Их тут двадцать было или тридцать, но передохли все, я позволила. А то кричали посреди ночи, покоя не было.

– Велико-лепие, – сказал священник. – Хвост, полный солнц.

Он двинулся вперед на цыпочках и сверху оглядел спину птицы, где начинался, сияя гладкой зеленью и золотом, узор ее хвоста. Павлин стоял неподвижно – казалось, только-только спустился с неких солнечных высот, чтобы явить собой видение для всех собравшихся. Красное незамысловатое лицо священника, нависая над ним, разгорелось от удовольствия.

Миссис Шортли стояла, кисло кривя поджатые губы.

– Павлин и павлин, что в нем такого-то, – пробурчала она.

Миссис Макинтайр, вскинув оранжевые брови, обменялась с ней значащими взглядами: мол, впал в детство старичок.

– Ну хорошо, а теперь покажем Гизакам, где они будут жить, – сказала хозяйка нетерпеливым тоном и отправила их обратно в машину.

Павлин двинулся к шелковице, за которой прятались двое негров, и засмотревшийся на него священник повернул поглощенное лицо, пошел садиться за руль и повез перемещенных к лачуге, куда им предстояло вселиться.

Миссис Шортли дождалась, чтобы машина скрылась из виду, а затем кружным путем направилась к шелковице и встала в нескольких шагах за двумя сидящими неграми, из которых один был старик, он держался за полведра телячьего корма, а другой – желтоватый парень со сплюснутой, как у сурка, головой, втиснутой в фетровую шляпу с закругленным верхом.

– Ну что, – медленно проговорила она, – наглядеться было время у вас. Что скажете?

Астор, старик, поднялся с земли.

– Вот, смотрели мы, – сказал он ей, будто новость сообщал. – А кто такие-то?

– Приплыли из-за океана, – объяснила миссис Шортли, махнув рукой. – Перемещенные Лица называется.

– Перемещенные Лица, – повторил он. – Вон оно как. Ничего себе. А как это, перемещенные?

– А так, что, где родились, там уже их нет и идти им некуда, – вот как ежели бы тебя отсюда выгнали и нигде больше брать не хотели.

– Так они же тут, кажись, – задумчиво сказал старик. – Ежели тут, значит, есть куда.

– Вот правда, – согласился второй. – Тут ведь они.

Миссис Шортли всегда досада брала от их негритянской логики.

– Не на своем месте они, – сказала она. – Там у них все привычное, а тут нет. Тут развитие, а там у них отсталость. Но вы смотрите в оба теперь. – Она кивнула головой. – Их еще сто десять миллионов таких, и миссис Макинтайр знаете что сказала?

– Что сказала? – спросил молодой.

– С работой и без того туго нынче, хоть ты белый, хоть черный, но что слыхала я от нее, то слыхала, – промолвила она нараспев.

– Мало ли слыхали вы что, – заметил старик, наклонясь вперед, как будто собрался уже идти, но придержал себя.

– Она говорит, – голос миссис Шортли зазвенел, – ну теперь страху Божьего прибавится у этих лоботрясов черных!

Старик пошел с ведром.

– Нам она сколько уже разов такое, – сказал он. – Ха-ха. Сколько уже разов.

– А ты в коровник иди, помоги мистеру Шортли, – сказала она второму. – За что, по-твоему, она тебе платит?

– Он меня оттудова послал, – пробормотал негр. – Другое велел делать.

– Ну так делай тогда, – сказала она и стояла около него, пока он не двинулся с места. Потом еще немного помедлила в задумчивости, уставив невидящий взгляд прямо на хвост павлина. Он взлетел до этого на дерево и теперь развесил перед ней свой хвост, полный неистовых планет, каждая – зеленое кольцо со зрачком внутри на фоне собственного солнца, то золотого, то, миг спустя, с переменой света, розового. Она словно бы глядела на карту вселенной, глядела, но не воспринимала ее, как и клочки неба, которыми тут и там была прорезана тускло-зеленая крона дерева. Вместо всего этого ей открылось видение. Внутренним оком смотрела она на хлынувшие сюда орды, на сто десять миллионов снявшихся со своих мест и захватывающих новые, а себя она видела огромным ангелом, крылья с дом величиной, который возвещал неграм, что им придется искать другое место. Лицо ее, когда она, размышляя об этом, повернулась к коровнику, было исполнено величавого удовлетворения.

К коровнику она приблизилась немного сбоку, что позволило ей незаметно заглянуть в дверь. Мистер Чанси Шортли, присев на корточки у входа, прилаживал последний доильный аппарат к вымени большой пятнистой черно-белой коровы. К его нижней губе посередке приклеился коротенький окурок сигареты. Миссис Шортли понадобилось полсекунды, чтобы вглядеться хорошенько.

– Ежели она увидит или прослышит, что ты тут куришь, она взбесится, – сказала она ему.

Мистер Шортли обратил к ней изрытое колеями лицо с промоиной под каждой скулой и с двумя протяженными трещинами по обе стороны от волдырчатого рта.

– Ты, что ли, скажешь? – спросил он.

– У ней у самой нос имеется, – сказала миссис Шортли.

Мистер Шортли небрежно, как будто это проще простого было исполнить, поддел окурок кончиком языка, втянул в рот, плотно сомкнул губы, встал, вышел наружу, окинул жену основательным круговым одобряющим взглядом и выплюнул дымящийся окурок в траву.

– Ох, Чанси, – сказала она, – ха-ха, – и, сделав ямку носком сапога, столкнула туда окурок и прикрыла землей.

Этим трюком мистер Шортли выказывал свою любовь к ней. Когда он за ней ухаживал, он не тренькал на гитаре и не одаривал ее приятными вещицами, а садился перед ее домом на крылечке и, ни слова не говоря, изображал из себя парализованного, привалившегося к стенке, чтоб насладиться сигаретой. Когда окурок уменьшался до нужного размера, он вскидывал на нее взгляд, открывал рот, втягивал туда бычок и так сидел, словно проглотил его, глядя на нее до того любящими глазами, что просто невозможно. Это чуть с ума ее не сводило, и всякий раз, как он это проделывал, она хотела надвинуть ему шляпу на глаза и задушить его в объятиях.

– Ну, – сказала она, входя следом за ним в коровник, – приехали, значит, эти Подгузники, и она мне: где мистер Шортли? Хочет тебя с ними познакомить, а я ей отвечаю: некогда ему…

– Тяжести таскает, – сказал мистер Шортли, опять присаживаясь на корточки около коровы.

– Думаешь, он сумеет трактор водить, ежели по-английски не знает? – спросила она. – По-моему, не окупятся они ей. Сынок-то его может объясниться, но хлипкий он еще. Который из них работник, тот не говорит, а который говорит, тот не работник. Лучше бы она ниггеров еще поднаняла.

– Я бы ниггера взял, – согласился мистер Шортли.

– Она говорит, их еще десять миллионов таких, перемещенных. Говорит, священник этот может сколько хочешь их раздобыть.

– Ей бы не водить с ним дружбу, со священником с этим, – сказал мистер Шортли.

– Не большого он ума, кажись, – сказала миссис Шортли. – С виду дурак дураком.

– Я без папы ихнего римского знаю, что мне в коровнике делать, – сказал мистер Шортли.

– Не итальянцы, поляки они, – сказала она. – Из Польши, где мертвые были навалены. Помнишь, показывали?

– Три недели, и не будет их тут уже, – сказал мистер Шортли.

•••

Через три недели миссис Макинтайр и миссис Шортли подъехали к полю сахарного тростника в низине, чтобы посмотреть, как мистер Гизак начнет управляться с силосорезкой, которую миссис Макинтайр сейчас купила, потому что, сказала, теперь наконец есть человек, способный на ней работать. Мистер Гизак мог и на тракторе, и на рулонном прессе-подборщике, и на силосорезке, и на комбайне, и на зернодробилке, и на любой другой машине, какая у нее имелась. Он был умелый механик, и плотник, и каменщик. Он был расчетлив и энергичен. Миссис Макинтайр говорила, что на одном только ремонте он будет экономить ей двадцать долларов в месяц. Сказала, не было в ее жизни дня, который она бы провела с такой пользой, как день, когда она его заполучила. Он и с доильным аппаратом умел обращаться и был безупречно чистоплотен. Не курил.

Она остановила машину у края тростникового поля, и они вышли. Салк, молодой негр, прицеплял к силосорезке открытый сверху фургон, а мистер Гизак прицеплял силосорезку к трактору. Он справился первым, оттолкнул цветного парня и прицепил фургон сам, жестикулируя с ярко рассерженным лицом, когда ему нужен был молоток или отвертка. Все, что делалось, делалось для него слишком медленно. Негры его нервировали.

Неделей раньше он в обеденный перерыв застал Салка с мешком в индюшатнике. Увидел, как он тихо прокрался туда, как он выбрал из молодых покрупнее, пригодную для жарки, сунул в мешок, а мешок спрятал под курткой. Мистер Гизак последовал за ним в обход постройки, налетел на него, притащил к задней двери миссис Макинтайр и без слов разыграл перед ней всю сцену, а негр тем временем бубнил и бурчал, мол, разрази его, Салка, гром Господень, ежели он хотел эту индейку скрасть, он только взял ее, чтоб гуталином голову ей помазать, оспа у ней, правда истинная перед Господом, гром его разрази, ежели он врет. Миссис Макинтайр велела ему отнести индейку обратно, а потом долго объясняла поляку, что негры на то и негры, чтобы воровать. В конце концов ей пришлось позвать Рудольфа и сказать ему по-английски, чтобы он сказал отцу то же самое по-польски, и мистер Гизак ушел, по лицу было видно, огорченный и обескураженный.

Миссис Шортли стояла у тростникового поля и смотрела, надеясь, что с силосорезкой что-то пойдет не так, но все шло гладко. Что мистер Гизак ни делал, его движения были быстрыми и точными. Он ловко, как обезьяна, вспрыгнул на трактор, вывез громоздкую оранжевую силосорезку на поле, и считаные секунды спустя измельченный тростник зеленой струей хлынул из трубы в фургон. Трактор, покачиваясь, двинулся вперед, и вскоре силосорезка, проходя ряд до конца, скрылась из глаз, шум стал отдаленным.

Миссис Макинтайр испустила довольный вздох.

– Наконец-то, – сказала она, – у меня появился надежный человек. Сколько лет я с жалкими людьми промучилась. С отребьем. С белыми нищебродами и ниггерами, – проворчала она. – Все соки из меня высосали. До вас у меня Рингфилды были, и Коллинзы, и Джаррелы, и Перкинзы, и Пинкинзы, и Херрины, и бог знает кто еще, и ни разу они не уехали без того, чтобы прихватить мое что-нибудь отсюда. Ни разу!

Миссис Шортли могла спокойно это выслушивать, потому что знала: если бы миссис Макинтайр и ее считала отребьем, она бы такого разговора с ней не заводила. Нищебродов они обе не жаловали. Миссис Макинтайр продолжала свой монолог, повторяя то, что миссис Шортли часто от нее слышала.

– Я тридцать лет тут хозяйничаю, – сказала она, хмуро оглядывая поле, – и все годы едва справляюсь. Люди думают, я деньги печатаю. А мне налоги платить. Взносы страховые. За ремонт. За корма. – Перечисляя, она взвинчивала себя; она стояла, обхватив себя руками, подперев ими грудь и стискивая локти маленькими ладошками. – С той самой поры, как умер судья, – сказала она, – я едва концы с концами свожу, а они, как уезжают, всегда что-нибудь прихватывают. Ниггеры – те не уезжают, остаются тут и воруют. Ниггер любого, у кого может что стянуть, считает богачом, а белый нищеброд – тот богачом считает всякого, кто может себе позволить нанять отребье вроде него. А все, что у меня есть, это земля под ногами!

Ты нанимаешь, ты же и увольняешь, подумала миссис Шортли, но некоторые свои мысли она держала при себе. Она стояла около миссис Макинтайр и ждала, когда она выговорится до конца, но на сей раз конец был не таким, как обычно.

– Но я дождалась-таки спасения! – воскликнула миссис Макинтайр. – Одному беда, другому счастье. Этому человеку, – она показала в ту сторону, где скрылся из виду Перемещенный, – ему надо работать! И он хочет работать! – Она повернулась к миссис Шортли, светясь морщинистым лицом. – Вот кто мое спасение! – сказала она.

Миссис Шортли посмотрела прямо перед собой, как будто ее взгляд мог пройти насквозь через тростник и холм на другую сторону.

– Мне сдается, спасение-то от дьявола, – проговорила она медленно и сухо.

– Что это значит, собственно? – спросила миссис Макинтайр, остро взглянув на нее.

Миссис Шортли мотнула головой, но ничего к сказанному не прибавила. В сущности, прибавить было и нечего, потому что эти слова продиктовало ей наитие, случившееся прямо сейчас. Про дьявола она не то чтобы много думала: религия, ей казалось, больше для тех, кому мозгов не хватает сторониться зла без нее. А для таких, как она, для людей с характером и с головой на плечах это просто общение, повод собраться и попеть гимны; но если бы она когда-нибудь поразмыслила на эти темы хорошенько, то главным действующим лицом сочла бы дьявола, а Бога так, номером вторым. Появление теперь этих перемещенных стало для нее толчком, чтобы о многом поразмыслить на новый лад.

– Зузка тут сказала Энни Мод кое-что, – промолвила она, но миссис Макинтайр, не желая спрашивать, что же именно, аккуратно этого избежала: отломила веточку сассафраса и стала жевать. И миссис Шортли продолжала, тоном давая понять, что говорит не все: – …сказала, мол, долго они так не выживут, четверо на семьдесят долларов в месяц.

– Ему можно и больше платить, – отозвалась миссис Макинтайр. – Он мне деньги экономит.

А Чанси, получается, не экономит. Чанси вставал в четыре утра доить ее коров; и под зимним ветром шел туда, и в летнюю жару, два года уже как. Столько у нее еще никто не держался. И вся благодарность – вот эти вот намеки, что денег они ей не экономят.

– Как мистер Шортли, лучше ему сегодня? – спросила миссис Макинтайр.

Давно пора было поинтересоваться, подумала миссис Шортли. Ее муж два дня назад слег с приступом. Его работу в коровнике, в дополнение к своим обязанностям, взял на себя мистер Гизак.

– Нет, не лучше, – сказала она. – Доктор говорит, переутомление.

– Если у мистера Шортли переутомление, – сказала миссис Макинтайр, – то он, не иначе, где-то подрабатывает на стороне.

И она посмотрела на миссис Шортли почти закрытыми глазами, как будто разглядывала дно молочной фляги.

Миссис Шортли не сказала на это ни слова, но ее сумрачное подозрение налилось чернотой, как грозовая туча. Дело было в том, что мистер Шортли и правда подрабатывал на стороне, – но миссис Макинтайр это не должно было касаться, тут свободная страна. Мистер Шортли гнал виски. В дальней части фермы у него имелся небольшой аппарат, да, на земле миссис Макинтайр, но этого участка она не возделывала, только владела пустым этим участком, от которого все равно никакой пользы. Мистер Шортли работы не боялся. Вставал в четыре, доил хозяйкиных коров, а в середине дня, когда считалось, что он отдыхает, отправлялся к своему аппарату. Не всякий будет так вкалывать. Негры знали, что он гонит виски, но про них он знал то же самое, поэтому между ними все было чин чинарем. А вот с этими иностранцами, у которых только глаза и есть, а понимания никакого, которые понаехали оттуда, где вечно дерутся, где религия нереформированная, – с ними каждую секунду надо держать ухо востро. Она считала, закон нужен против них. Почему не могут оставаться, где были? Ведь освободились же места, раз столько людей погибло в их войнах и бойнях.

– И еще выясняется, – вдруг сказала она. – Зузка говорит, когда ее папа накопит денег, он машину купит подержанную. А как у них машина появится, уедут они от вас.

– Ну, об этом я не беспокоюсь, – сказала миссис Макинтайр. – Я не могу ему столько платить, чтобы он копил деньги. Разумеется, – добавила она, – если мистер Шортли работать не сможет, придется использовать мистера Гизака в коровнике постоянно, и тогда надо будет ему прибавить. Он не курит, – сказала она. Пятый уже раз за неделю это отметила.

– Покажите мне кого-нибудь, – сказала миссис Шортли с чувством, – кто бы так пластался на работе, как Чанси, кто к коровам бы так знал подход, кто христианином был бы таким. – Она сложила руки на груди и буравила взглядом даль. Тарахтение трактора и силосорезки стало нарастать, и появился мистер Гизак, пройдя ряд до конца и возвращаясь по соседнему. – Не каждому такое дадено, – пробормотала она. Если поляк найдет аппарат Чанси, подумалось ей, поймет он, что это такое, или не поймет? В том-то и беда с этими людьми: неизвестно, что они понимают, а что нет. Всякий раз, как мистер Гизак улыбался, в воображении миссис Шортли во всю ширь вытягивалась Европа, таинственная и зловредная, опытная станция и полигон дьявола.

Трактор, силосорезка и фургон, громыхая, клацая и лязгая, проехали мимо.

– Вот представьте, сколько бы времени ушло, если по старинке, люди и мулы! – прокричала миссис Макинтайр. – А так у нас два дня – и все поле убрано.

– Может быть, – пробормотала миссис Шортли, – ежели никакой аварии жуткой не случится.

Трактор, подумала она в очередной раз, обесценил мулов напрочь. Сейчас мул никому даром не нужен. Сейчас мул, а следующими будут ниггеры.

Ближе к вечеру она взялась это объяснять Астору и Салку, которые накидывали навоз в разбрасыватель в коровьем загоне. Она села к блоку соли под небольшим навесом, живот на коленях, руки на животе.

– Вам, цветным, в оба надо глядеть, – сказала она. – Сколько за мула нынче дают, знаете?

– Нисколько не дают, – сказал старик, – ни гроша ломаного.

– Не было трактора – мул годился, – сказала она. – Не было Перемещенного – ниггер годился. Приходит такое время, – пророчески заявила она, – когда про ниггера и думать забудут.

Старик вежливо засмеялся.

– И то верно, – сказал он. – Ха-ха.

Молодой ничего не говорил. Только хмурился, а когда она ушла в дом, бросил:

– Послушать Пузатую, она все на свете знает.

– Не боись, – сказал старик. – Твое место – ниже не бывает, кто на него позарится?

Мистеру Шортли она про свои страхи насчет аппарата не говорила, пока он опять не начал работать в коровнике. Потом однажды вечером, они уже в кровати лежали, сказала:

– Шпионит он, высматривает.

Мистер Шортли сложил руки на костлявой груди и прикинулся трупом.

– Высматривает, – повторила она и двинула его в бок коленом. – Поди знай, что им известно, а что нет. Поди знай, пойдет он к ней или не пойдет рассказывать, ежели увидит аппарат. Думаешь, они не гонят в Европе у себя? Они трактора водят, техника у них имеется – и такая, и сякая. Что ты молчишь?

– Не трогай меня сейчас, – сказал мистер Шортли. – Я мертвец, понятно тебе?

– Глазки эти его маленькие, вот что чужое-то, – пробормотала она. – И как он плечами дергает. – Она подняла плечи повыше и дернула ими несколько раз. – Вот с чего он ими дергает, а? – спросила она.

– Ежели бы все такие мертвецы были, как я, всем бы спокойно было, – сказал мистер Шортли.

– Священник еще этот ихний, – пробормотала она и некоторое время молчала. Потом продолжала: – Может, в Европе они по-другому как гонят спиртное, но мне думается, они все способы знают. Кривые люди, неправедные. Там у них кругом отсталость, реформы не было, религия как тысячу лет назад. Не иначе, дьявол им все это устроил. Дерутся между собой без конца. Спорят, враждуют. А потом нас в это втягивают. Два раза уже втянули, не хватило у нас мозгов туда к ним не соваться, сунулись, навели порядок, так они теперь, наоборот, к нам и давай все вынюхивать тут, и как только твой аппарат на глаза попадется, так наверняка сразу бегом к ней. И ручку ей целует каждую минуту. Слышишь меня?

– Нет, – ответил мистер Шортли.

– Я тебе больше скажу, – продолжала она. – Ни капельки не удивлюсь, ежели он все, что ты говоришь, хоть по-английски, хоть как, понимает.

– Да не говорю я на других-то языках, – пробурчал мистер Шортли.

– Мне сдается, – сказала она, – что ниггеров тут вскорости не будет уже. И знаешь что? По мне, лучше ниггеры, чем поляки. И, ежели на то пошло, я буду за ниггеров, когда час наступит. Когда Подгузник только приехал, помнишь, как он им руки жал? Так, будто разницу не знал, будто он такой же черный мог быть, как они. Но увидел, что Салк индюшек таскает, – тут же пошел и доложил ей. Я давно знала, что он их таскает. Могла сама ей сказать, но не сказала.

Мистер Шортли дышал мягко, как если бы спал.

– Ниггеры не видят, кто им друг настоящий, – сказала она. – И еще послушай меня. Мне уйму всего Зузка рассказывает. Говорит, в Польше они жили в кирпичном доме, и, мол, однажды ночью к ним пришли и велели убраться вон до рассвета. Ты веришь, что они в кирпичном доме могли жить?

– Важничают, – продолжала она. – Цену себе набивают. Мне-то деревянный дом в самый раз. Чанси, – сказала она. – Да повернись же сюда. Не переношу, когда ниггеров обижают, когда их вытуривают. К ниггерам, к беднякам у меня жалости немерено. Всегда такая была – ну скажи, разве я не была им всегда другом, ниггерам и беднякам?

– Когда час наступит, – добавила она, – я горой встану за ниггеров, вот и весь сказ. Не допущу, чтоб священник этот всех ниггеров отсюда выставил.

•••

Миссис Макинтайр купила новую пружинную борону и трактор с подъемным механизмом, потому что, сказала, наконец-то у нее есть человек, который может управлять техникой. Она поехала с миссис Шортли к заднему полю посмотреть участок, который он боронил накануне.

– Чудо как хорошо! – воскликнула миссис Макинтайр, глядя на красноватую волнистую землю.

За время, пока Перемещенный у них работал, миссис Макинтайр в чем-то стала другой, и миссис Шортли присматривалась к этому изменению очень пристально: хозяйка начала вести себя так, будто тайно богатела, и она меньше прежнего откровенничала с миссис Шортли. Священник, подозревала миссис Шортли, вот кто первопричина изменения. До чего же скользкие они люди. Сперва ее в Церковь свою заманит, а потом запустит руку ей в карман. Что ж, думала миссис Шортли, пусть она пеняет на себя тогда! У нее у самой была маленькая тайна. Кое-что Перемещенный затеял, миссис Макинтайр, если ей сообщить, удар хватит.