Читать книгу: «Суд Счастья»

Глава первая

Не я ищу Бога – а Бог ищет меня!

Чтобы я помнил о Нём.

И уже нашёл.

Чтобы я помнил – только о Нём!

Уже, значит, нашёл.

-– У меня никого нет…

Впервые так сказалось.

Только сегодня, сейчас – решась идти просто прямо – и сказал себе так.

Сказалось, но не вполне понялось.

Хотя – хотя и в самом деле нет, нет у меня никого, – где вот мама? где вот папа? где братья? – и случись со мною что-нибудь, тут, здесь, неприятное – стыдиться, стыдиться по-настоящему было бы не перед кем… а всё-таки и теперь во мне настроение боязливого напряжения – то же.

Получается тогда – как? – А при них, при живых, – стыдно мне бывало… перед кем?!..

Стыдно – по моей теперешней неприятной ситуации – и сию минуту.

И стыд этот – реальный, реальный! – Живой, сегодняшний. – Ни убедить, ни убежать…

Так как же: «никого нет»?..

Шёл себе да шёл.

Лишь бы идти, идти…

Получилось же: иду из города вон!..

Сделалось волнительно и весело.

Жил несколько лет на этой улице… и не знал – куда она, куда.

Вон и столб с названием города.

Пройти разве ещё немного…

Жаль, что солнце непокрытую голову жгло.

Еле преодолел шоссе широкое, злящееся и воющее.

…А там был – лес!

Настоящий. С соснами. И даже кое-где с черничником.

Сердце забилось найденно. И уединённо, и открыто.

Лес был обновлённый, свежий, майский.

Тут и солнце было другое – словно обрызнутое.

Радостно думалось, что кроме города и забот городских, есть вот… нечто настоящее: стволы, кроны…

«Хвоя», «мох»… – Смешили по-детски сами слова.

Впереди загорелась полоса яркой поляны.

Она манила к себе как пробуждение!

На поляну вышел: за нею бежали всегда лёгкие, всегда свободные берёзы, берёзки!..

Тут на краю леса, под самым солнцем, – кое-где цветочки мелкие земляники.

Солнце, мягкое, усыпанное листьями, тоже, казалось, стало пахнуть земляникой.

А глянул право, влево – прямо ошалел…

…Ландыши!

Сочно-густые, тёмно-зелёные стаи – словно с заботливым усердием посаженные. – Острые, ровные, один к одному, листья… сахарные, крохотные, нежные бубенчики!..

Глаза заслезились… от оголённости правды – Правды.

Живая ценность эта – есть, есть!..

Ценность эта – живая; живость эта – ценная.

Я стоял… и почему-то оглянулся…

Никого вокруг не было и не могло быть – до грибного-то и ягодного урожая; пока, пока…

А под ногами была – роскошь. Бессмысленным казалось куда-либо двигаться…

Ландыши!.. – Мечта о каком-то ещё прекрасном вдруг взволновала меня.

Неужели я – уйду, просто уйду?..

И уже составлял букет, настоящий букет!

Как положено, ножку букета обкрутил и завязал длинной прочной травинкой.

Букет был готов. – Аромат! Холодок! Сон!..

Главное же, однако: если букет – сейчас, то он дар – в следующую минуту…

Букет не бывает просто букет.

А он – для кого-то.

Так – для кого?..

…Между тем уже шествовал к городу.

Торопил и ветер, порывистый и грозящий.

Букет держал – не мог иначе – перед собой у груди.

Но он становился – не предназначенный – явно тяжёлым… Он ощутимо просился обратно, в лес…

Ландыши, ландыши…

Я стал их, цветы, словно бы уговаривать…

…Прекрасное в жизни – есть. И надо его – переместить. Ведь мне хочется. С места на место. То есть – из души в душу.

А обо мне – то вот та моя обречённость: нельзя уйти без цветов – и есть счастье!

При-частность.

К чему?..

Если я шёл куда идётся… если я потом никуда не собирался…

Если у меня вообще (и в том, липко-сладком, смысле – тоже…) никого нет…

Так причастность – к чему?..

Запах белый, запах влажный…

…Только бы вот – ей.

Были мы школьники. Шестиклассники, что ли. Была зима. Был урок физкультуры. Мы катались на лыжах. Я, по лыжне, обгонял её, одноклассницу… И – так вышло – наедине… И – в пустом поле…

–– Голубцов, не упади!

–– Не бойся…

Почему не сказал ей тогда – о счастье?

Которое – уже во мне было.

Прошло, минуло…

Где?.. Как?..

Слышу!

Спасибо.

Не упал?..

Не знаю.

Знаю, что плачу.

Сентименты?..

А то, что мне сейчас – никуда не хочется идти и – никого не хочется видеть…

А то, что жизнь – одна… и кратка… и вздорна…

Тоже сентименты?!..

Знаю хоть то: что плачу от счастья – что могу плакать.

И вот: почему букет сейчас – прежде всего бы ей?

А потому что была она – прежде всех.

Почему-то же – именно она!

КТО или ЧТО так устроило?..

Может, к ЭТОМУ и есть моя и нынешняя, и постоянная причастность?..

Глава вторая

Молодые на остановке, заигрывая, дурачились. Целовались смачно-часто… на людях… – Как повелось нынче.

Я, проходя мимо, уже привычно порадовался: и хорошо, что так повелось.

И всё-таки сейчас – с букетом в руке – ощутил в себе грусть. И – странную, странную!..

Зачем они – такие?..

Ведь я таким – уже был!..

Разве они – и человек, да и всё человечество – не идут куда-то дальше?!..

А, пожалуй, и отвечу.

Они народились – и отрабатывают… какие-то проекты.

Притом хорошо ещё, если проекты – хоть сколько-то свои.

И вернее сказать – отрабатывают запоздало.

Так как… вовсе не завидую я им, молодым. – Я, мой дух, столь же юн и раскован.

Я не имею даже такого права – завидовать.

Ибо нарушу тот – о котором теперь всё себе толкую – проект: Проект.

Ведь они никогда не поймут того, что понял я: мы всегда будем на отдалении.

Вот они, например, не собирают же ландыши!

И отдаление между нами будет всё больше увеличиваться. – Как между двумя, по физике, предметами, начавшими падать с разницей хоть на самый малый миг…

Недавно в автобусе, в деревню, когда уже продвигался между креслами к выходу – женщина, тоже уже стоя, оглянулась… и посмотрела мне в лицо в упор… продолжительно…

Потом спросила просто:

–– Давно не был?

И я – в ту секунду ещё ничего не вспомнив – ответил, в тон ей, как бы озабоченно:

–– Впервые с осени.

И лишь в следующую секунду вспыхнул: она же – из соседней деревни!.. И учились мы, стало быть, в одной школе…

Не узнал…

А она – и старше меня всего-то года на два-три.

Не узнал. – И она поняла это сразу.

Хоть и редко она, как и я, на родину ездит, но знает, конечно, что я теперь – один…что в доме, куда еду, никто меня не ждёт…

Ей, и по внешности, сейчас за пятьдесят.

Но я виноват разве, что она… так изменилась?..

А каково ей!..

Что же: и она отрабатывает, как вот говорю, свой жизнь-проект.

…Теперь вдруг меня, что с букетом, пронзило: неужели… и – её?.. её бы не узнал?!..

«Голубцов, не упади»…

–– Не бойся!

Сказал сейчас вслух.

И в самом деле: чего ей бояться, раз её так помнят.

…Я, оказывается, не просто я, а – в каком-то возрасте!

И – каково мне?..

Давно не фотографировался. И вот, с месяц тому, смотрю на фото: да, пятьдесят.

(И солнце жжёт мою голову – лысеющую…)

Я же, лет с тридцати, ощутимо ощущаю себя абсолютно неизменным. – Силы… Любови… Склонности…

Почему, кстати, с тех тридцати? – А тогда, примерно в тридцать, я однажды вдруг понял, что… что мне нечего и не у кого спросить.

Вот каков мой возраст.

Пугала всё меня… минувшей весной… по тающему снегу…

Собака паршивая плешивая, трёхногая и с обрубленным хвостом, бегала – с лаем, с лаем, с лаем! – по улице в одном и том же месте… кругами, кругами… – Здесь ли ею когда-то какая-то сука ощенилась?.. люди ли тут подбросили?.. хозяева ли потеряли?..

А – пора подыхать!

Отработала свой проект.

А человек – живее собаки. – Он в своих и в скрюченных болючих годах – не бегает, не воет.

Ждёт… Чего?.. А – чего-то…

И я до сих пор с возмущением вспоминаю, когда мне, ребёнку, отроку, юноше, пожившие благожелательно говорили:

–– Со временем поймёшь.

Почему хорошо, если будет что понимать?.. Почему хорошо, если пойму разве что со временем?.. Почему хорошо, если вообще пойму?..

…Я и в детстве раннем смотрел на тех, кто всегда рядом, на родных… страшно сказать!.. с удивлением. – Они не таковы, какими бы должны быть!.. И – не так, как должны бы быть!..

Откуда мне, ребёнку, это уже было известно?..

Лишь теперь проговаривается более-менее спокойно:

-– Я есть Проект.

–– Уже от рождения.

–– Значит, был таков и до.

–– И теперь по всей жизни.

–– Значит, буду таков же и после.

Именно Проекту подчиняясь, я, ни телом, ни душой, – не мог перешагнуть через ландыши.

Глава третья

Дождь пошёл сразу, и густой, и прозрачный.

Зонтик у меня, из сумки на плече, – вмиг в одной руке, в другой, ощутил, – то, что он прежде всего оберегает.

Порыв влажный толкнул в спину… вывернул зонтик наизнанку…

Букет-то, букет-то!..

Забежал я куда-то попало – в магазин, что ли.

…Там, в недвижном и тесном объёме, пахло чем-то новым и химическим.

Я наскоро сложил зонтик, не застегивая ремешком.

Обувью! – Пахло тут обувью…

Осквернённый этой переменой – из ландышевого леса в какой-то гуталин! – я остался было у дверей… к тому же – в совершенно пустом магазине…

Но тут – почувствовал щекой требование.

Посмотреть.

Посмотрел.

Стройная…

Каштановые локоны до плеч…

Строгая…

Вернее: сознательная…

Точнее – сознающая, осознающая…

Что же она, такая, – просто… за кассой?.. просто – среди… товара?..

Она-то – и смотрела на меня…

Смотрела – пугающе!

Будто видит меня не обычно, а – понимающе… И будто смотрит этак на меня – давно-давно…

Как мне повезло! – Так вдруг подумалось. – Почему?..

Она там – опустив руки… распустив волосы…

И как будто – отпустив тот свой взгляд на волю… Нет – в поисках воли!..

Я наглядно-скромно отвёл глаза.

…А! Так она – одинока.

И я, невольно изображая редкого посетителя, чуть прошёлся по магазину.

–– Вы что хотели?

Она, неслышная, была рядом.

Невысокая… Руки голые, с худыми локтями, сложены на груди…

Однако – какой вопрос: прямо библейский.

Глаза – глаза ярко-голубые!..

Я суетливо оглянулся: что тут самое бы маленькое?

Ярко-голубое это в её глазах – словно влажная ещё акварель…

–– Крем.

–– Чёрный или коричневый?

Губы мягкие и растянутые…

Неужели, тем более, она тут – каждый день?.. И ещё – среди предметов… самых, так сказать, попираемых?.. И ещё – в безлюдном и безмолвном бездействии?..

Голос её был – словно бы не хотел быть голосом… Такой ровный. И – немного гулкий, тоже – отдалённый…

Я смотрел – в такой возможной близи – на её лицо.

Давно, оказывается, оно привыкло к своей красоте… Но – оказывается! – не привыкло к морщинкам на нём…

Проговорилось само.

–– Бесцветный.

Мне, однако, показалось слово это, хоть и более-менее оригинальное… насмешливым, что ли…

Она, впрочем, наконец-то разъяла свои руки.

На пальцах – отметил по привычке холостяка – ни колец, ни перстней…

Маленькая кисть… о которой сразу захотелось как-то подумать… взяла где-то что-то… чего я, по сути, и не просил…

И она – протягивает мне свою руку!..

Особенно бледную на сгибе и словно бы тут чуть переломленную…

Я почувствовал страх – тот неминуемый и сладкий страх, который – когда я не один: не то, что я буквально один или рядом мужской пол – что одно и то же; а когда – рядом женщина… почему-то, почему-то… возможная как женщина…

В пальцах руки моей, между тем, была пластмассовая стопочка: что и с кремом, и со щёткой.

Ощущение же было: рядом! она – рядом!

Я, с видом придирчивым – всё равно, дескать, дождь, – стал открывать колпачок.

И тут – случилось что-то…

Я – радуясь возможности – посмотрел на неё недоумённо: то есть активно.

И она – по тому же поводы – изменила свой взгляд, который был – давно-давно, на почти искренний… почти удивлённый…

Дело в том… или может быть, что в том… что под колпачком щётки не было!..

…Другая продавщица – был, получается, здесь и ещё кто-то!

Молодая, высокая и пухлая – нагнулась и стала, что ли, искать… присела, стала, что ли, заглядывать под нижний стеллаж…

Мы же – «мы»!.. – я и она – всё так же мелко-вопросительно – активно! – поглядывали друг на друга.

Другая выпрямилась и уперла руки в бока.

Я тут вроде бы что-то сказал… соответствующее: «товар-деньги-товар»… дескать, вместо этого экземпляра мне бы цельный…

На это другая профессионально резонировала: а, мол, этот, без щётки, кто теперь купит?..

Я – жалея, что нужно что-то говорить, – пошло предположил: но, может, щётки под колпачком и не было…

Другая: я, мол, слышала, как щётка стукнула…

Я – проклиная себя лично, а не как всего лишь покупателя – вынужден был ответить: стука, дескать, я не слышал… разве вроде бы видел… как что-то мелькнуло вниз…

Та – охотно и настырно: мол, щётки не могло не быть, и, может, это я щётку в карман спрятал!..

Я тут понял вмиг, каков будет неизбежный конец всей этой истории…

Поэтому – раззадоренный такими контрастами жизни! – стал нервно-весёлым.

–– Ну, если бы я за вами ухаживал…

Та: что, мол, тогда бы можно было издеваться?!..

Во всём тихом магазине – словно бы, в конце концов, явилась новая атмосфера: жизнь – по-настоящему!..

Крем был у меня в руке, на ней же висел зонтик… Во второй руке был…

Да – такой здесь странный! – букет…

Я, правда, досадовал: неужели и она, и она – стройная и строгая – тоже так настырно готова защищать… этот самый крем?..

Она же теперь свои худые руки – вычурная и жалкая поза! – сцепила своими голыми пальцами на животе…

И – главное! – смотрела опять так же: неотрывно и словно бы – давно-давно…

А, так она – ждёт!..

Глаза – ярко-ярко голубые…

…Я, признаться, смутился.

В обувном этом – товарном и, прямо сказать, тварном! – пространстве висело: почему я должен оплачивать некомплектный товар?.. в ином случае мы вызовем охрану!..

…Я, между тем, уже слышал свой тот весёлый, почти истерический голос – который как бы и не мой и перед которым словно бы не могло бы быть двоеточия.

–– Один смотрит с планеты Земля на Мир и видит, как Солнце вращается вокруг Земли. Другой смотрит с той же планеты на тот же Мир и видит, как Земля вращается вокруг Солнца…

Она – я только её имел тут в виду – молчанием спросила: насмешливо – что-что?.. или ехидно – и что дальше?..

Я же – лишь участливо ей кивнул, дескать, слышу призывание.

Но в её глазах так и осталось это: и что дальше? – Впрочем – небрежное.

Небрежность эта меня, видно, задела…

Я – вовсе вдохновился. Или – вконец разнервничался…

Ясно, впрочем, было, что – «по-настоящему»-то – должно быть дальше.

–– Мне директора магазина.

–– Я… за неё.

Это – в третий раз – подала голос она, она.

Разве, опять же, не значительно!

Я, поверив и не поверив, постарался вспомнить, какой мой голос – настоящий.

–– Поступим так. Я покупаю этот экземпляр. А щётка та, может быть, потом найдётся. Вы отложите её. Я, может, когда-нибудь зайду.

Молчание вернулось – первоначальное.

Мы были уже – опять разделённые кассой.

И я ей – ей-то! – просто деньги. Она мне – просто простой чек.

…С тоской противной – словно бы человека и праведного, и скучного – вышел на улицу.

Пусть и на дождь…

Раскрыл зонтик – что-то упало мне под ноги.

Щётка!..

Я – прижав букет кулаком второй руки – поднял её.

Кругленькая, пластмассовая, чёрная, с губкой…

Так и встал, где стоял.

От счастья.

И, чувствовал, улыбаясь.

–– Всё такое рядом!

Морщинки на её лице…

Всё самое тайное всегда рядом.

Наконец-то узнал – кому букет.

Там, в магазине, зонтик висел, за ручку, у меня на руке… щётка и прыгнула в него, как в полураскрытую кошёлку…

Я понял, чего сейчас не может не быть: сейчас же возвращусь и подарю ей ландыши.

Так как именно этого более всего в жизни сию минуту желаю и хочу.

Только, конечно, не надо говорить, что щётка нашлась!..

А то она подумает, что я кадрюсь…

Впрочем, надо ли объяснять…

Тем более, потом будет повод зайти. – Впрочем, надо ли толковать…

А главное – самое главное, что мы пошли навстречу друг другу, а из этого самое главное – что первый уступил я.

И поэтому…

Да! И поэтому я и должен подарить этот букет ей!

Особенно тут трепетно, что она – видела букет. – И вот он от неё, поймёт, так и не ушёл.

Ведь если б уступила первая она, то букет оказался бы благодарностью…

А раз уступил я, то дарю – от счастья!

От счастья – от чьего?..

От счастья – которое везде и всюду.

Которое – всё, что живое.

…Я – словно догонявший и еле догнавший – уже подавал ей букет.

Она – медлительно принимая его – уже не могла не улыбнуться… морщинками у глаз.

Но – всё спрашивала и спрашивала что-то глазами.

Я – ответил вслух.

–– Мыслитель изваянный. Его мысль и достойна ваяния. Так как он обнажённо откровенен. И поэтому мускулисто силён. И поэтому победно спокоен.

Глава четвёртая

Я шёл – жалея, что отдаляюсь от кого-то, от чего-то…

Самолюбиво-забавно думалось: в целом городе не нашлось мужа, который бы эти белые прекрасные – этой голубоглазой прекрасной!..

Как и тут не заявить: Бог отыскал именно меня.

И какое могло бы быть шикарное начало – и какого загадочного романа!..

Ещё я сейчас как-то по-мальчишески гордился – тем, что в юности меня очень стесняло: вон как я в магазине был откровенно откровенен.

В молодости – ой! – как приходилось жалеть, что моя непосредственность меня выдаёт: «Ну вот, ты и обиделся!» – Неужели физиономия моя столь выразительна?.. И даже старался приучить себя в любой ситуации молчать… Наивность! – В жизни это радость: говорить искренно.

Теперь бы ответил:

–– Это Бог на вас обиделся!

Обиды – надо ещё быть достойным.

Но люди – грубы и равнодушны.

Люди не способны верно обозначить даже то, что им уже дано. – Ни самих себя, ни мира, в котором живут.

…Вот щенок, симпатичный, породистый, – он смотрит на людей так – как? – как дети смотрят на незнакомых взрослых людей… как люди смотрят на изображения богов… Став собакой-псом, будет равнодушно послушен и послушно равнодушен – как дети, став взрослыми.

…Некто юным снялся раз в кино. И молодым ещё спился и помер. А почему… Он сразу-то посчитал как. И фильм прославлен, и меня знает теперь весь свет… Но мало-помалу стал понимать… Он никому не нужен… Разве что для компании… А он, собственно он… не нужен… Никому и ничему… Даже и юность его та… не была нужна… Нужна… и была, и есть… лишь видео и аудио запись…

…По радио глашают: на Земле около двух миллионов видов жизни…

«Около»!

Да ещё виды и пропадают вовсе – по вине разумных и загрязнённых людей.

Как когда-то, век назад, смотрели все, даже сановники, что монарх отчий оставляет их на произвол судьбы… как потом смотрели все, даже священники, что закрываются прадедовские храмы и жгутся намолённые иконы – так же смотрели и недавно, что разваливается империя, переписывается государственный гимн, перелицовывается державный стяг…

Равнодушно, равнодушно…

Как рыбы, обитая в ограниченной толще воды, не ведают о наличии жизни вне воды – так люди, обитая в тонкой плёнке воздуха и измеренного видимого мира, даже не учитывают мира невидимого – Невидимого Мира.

Дерзновенным крайним ныне почитается – в среде и учёных, и философов – заглянуть в тело, в эмбрион, в клетку, в молекулу, в атом…

–– Все летят не в космос своего космоса – а всего-навсего в клетку своей клетки…

И – кто вокруг и рядом…

Самые желанные, по рейтингу, профессии – менеджер по продажам и секретарь…

Все, то есть, мечтают… мечтают!.. продавать что угодно и тасовать бумажки какие угодно…

На работе…

«На моей»?.. «У меня»?..

Неприятная, мягко говоря, ситуация…

…Казалось бы – и быть ей не с чего.

Директор велел перенести фортепьяно из офиса в офис. Дал мне, завхозу, в помощь менеджера. Он – высоченный и, здоровается, рука крепкая. Мы взялись было… Он – тут же: двоим, мол, не под силу, надо четверых! И ушёл. Как по очевидному обстоятельству…

И пришлось, кстати, мне перемещать то фортепьяно одному.

…С некоторых, впрочем, пор – вообще я стал замечать за собой нечто странное, странное…

Спрашивали, на улице, о времени или о сигарете – отвечал:

–– Не хочу. Кроме себя. Никого слышать.

На что, однако, всё-таки иногда слышал, дескать, ну и ну!.. крутой, что ли?.. или что-то ещё…

Люди, то есть, настолько понятны, что я могу быть… страшным!.. – Для этого хотя бы, например, просто не нужно смотреть на того, с кем говоришь.

Как назвать это моё состояние?..

На работе…

Опять о работе!..

Там отксеривал статью газетную. Распечатку взял.

Через полдня – случайно вижу: газета моя лежит на крышке ксерокса!

Теперь все всё знают?!..

Ведь статью ту я распечатывал тайком!

Ведь статья та – про меня!

И как я мог забыть?..

Потерял осторожность.

Неужели и я… стал равнодушнее?..

Тут – нарушение того Проекта!

Равнодушнее стал, выходит, – к себе, к себе.

…Социум оттолкнул меня, хорошего.

Социум, притом, отверг самое лучшее, что во мне есть.

Самое лучшее во мне – как раз и отверг.

Чистоту, бескорыстие, трудолюбие.

Уж не поминать – честь, разум, гармонию.

Лиричность, поэтичность, проникновенность…

Социум отверг – самое-то главное и самое важное! – мой призыв… точнее – даже сами мои возможности и силы призывать его же самого – хотя бы просто к чистоте… хотя бы просто к рассудку… хотя бы просто к лиричности, задушевности…

…Открой сейчас это всё кому-то – сразу поставят клеймо: да ты неудачник!

Хотя ведь если люди отринули моё то и то – так, значит, было, что отринуть.

Скажи это, ну, другу – скажет: жизнь изменилась, а ты отстал…

Скажи это женщине – скажет: а я-то думала, что ты считаешь самым лучшим в себе – любовь ко мне…

И это – в лучшем случае!

А то вот как возьмут да как подберут название к твоему состоянию!..

«Неадекватность»…

Да и что эти столь утончённые чувства?..

Для чего я вообще – жил, мыслил, страдал?

Неужто зря?!..

Зря – жил?!..

Вокруг смотреть безнадёжно.

Вот нынче опять заладили про того академика-диссидента, дескать, он ссылался-запирался; но при этом ни слова – каковы, собственно, были его идеи, хотя бы их суть, смысл. И это-то… поклонение его личности?!..

Что уж толковать о классиках школьных: разве через пень-колоду сюжет их помнят, да и то… по экранизации…

Даже профессионально – все судят о книге, об авторе, но ни как – не об идее.

…А я-то с детства – всегда и всюду и во всём: мне именно суть и смысл!

Ведь только так – честно.

И что же – зря так жил?

Зря был честен…

Зря был чист…

Если смотреть по сторонам – то такова безнадёжность.

Во мне же самом – уединённое ощущение явное: я тут, на земле и на Земле, выполняю некую реальную задачу, реальный Проект!..

Все эти «потом» живы каждую сегодняшнюю минуту.

О чести и чистоте мне нет нужды говорить: надо!

«Надо» это глупый кнут.

Для меня – само собою: человек на этом свете – побывать; побывать в качестве беса или ангела; ангел иль бес – чтобы, конфликтуя с противоположным, – выделять энергию, отдавать; и во всём в этом – ни в коем случае не усомнись!

Этот Проект я воспринял от Невидимого Пространства.

…Между тем.

Тайно пугая во мне меня – жёсткая откровенность, истязательно напоминала и напоминала…

Когда я давеча… фразы мои весёлые истерические произносил… то голос мой – тайно от всех и от меня самого – дрожал, дрожал!..

…Может быть – а может быть, и не было только что в магазине ничего!

По крайней мере – этих моих странных фраз…

Может быть, это я – в моём теперешнем одиночестве и нынешней неустроенности – просто-напросто… разбираюсь в самом себе?..

Глава пятая

Дома, однако, уж безоглядно признался: сию минуту взволнован одним – как, каким жестом она принимала цветы…

Акварельные прозрачные голубые глаза… Тёмные густейшие животные волосы…

Каково сочетание!..

…А по радио: открыли ещё два элемента той системы единственной.

Боже мой, как раз речь о том, о чём я только что думал!

И я – в настроении, так сказать, после-букетом – истинно завопил:

–– Ну, открыли. А счастье?!..

И в ответ мне – как бы послышалось…

–– Ва-у!..

Мода такая нынче повелась между известными актёрами и журналистами – так реагировать на всякую неожиданность.

Тьфу, андроиды!..

А мне тут же – из радио: что-то про «слезоточивый газ»…

Термин-то какой, право, человеческий, прямо сказать: гуманистический!..

В самом деле, слёзы вызывать – и этого не мало.

–– Наравне с сонатой или сказкой.

И – как бы опять откуда-то…

–– Ва-у!

Недаром…

Недаром нынче всё о некой «виртуальной реальности» – дескать, хорошо или плохо.

Но – человечество почти поголовно уже по крайней мере век целый пребывает в этой самой условной, придуманной и сляпанной, реальности!

С тех пор, как впало в атеизм.

Неучитыванье, отрицание или игнорирование, Невидимого Пространства – реального! реального! – разве это не суррогатное, не то виртуальное существование?!..

Виртуальная та реальность – она суть всего лишь проекция… реальной виртуальности: обычной, повседневной, в которой пребывает-прозябает современный человек и человечество.

Всё нынешнее, и глобальное, и будничное, мышление планетарное суть – виртуальное.

А вовсе не новаторское, не нано-прорывное.

Древнейшее, например, наказание – то же неизбывно. Ибо лишение свободы так называемое – проекция сути общества вообще: пребывание в видимом теле. – Так тюрьма и есть усугубление этой, ощутимой, неволи.

Политику всеми ныне любимую взять. По идее бы – та же шахматная, по-нынешнему – виртуальная, игра. То есть – между политиками и – бескровно.

Если же гибнут и страдают те, кто не политики, – то тут обычное насилие – по потребности насиловать. По потребности – духа. Духа – бесовского.

Разумом же, логикой, не объяснить: почему один может или должен убивать или истязать другого.

Особенно – те так называемые революции.

Они – чтобы, дескать, людям легче жилось.

Но!

Проливать людскую кровь… чтобы те не проливали свой пот?!..

Наконец – современнейшие достижения.

Интернет, фюрер-мастурбатор, – очередной всеобщий наркопсихоз: взамен здоровому личностному духовному поиску.

…А нормальное мышление – какое бы: первое, кроме как на Земле, нигде нет жизни… второе, жизнь каждого кратка… и, третье, разумные убивают друг друга изощрённо разумно…

Это же – очевидно и вопиюще!

Так вот: если эти вопросы… не вызывали у всего человечества… до сего дня… первейшего внимания… то… далее…

То: зачем это нужно Космосу?!..

…Впервые – почему-то так – иду на футбол.

Впервые же зашёл там, на стадионе, в какую-то закусочную.

У кассы подал, помню, достаточно крупную бумажку.

Хозяин-мужик – с толстыми для чего-то локтями – не даёт мне сдачу.

И его старуха-мать тут же рядом.

Ничего не объясняют, ничего даже не говорят – а сдачу не дают.

Я, в конце концов, вслух:

–– Дайте сдачу!

–– Мы сейчас вызовем полицию!

–– Да я сам сейчас вызову!..

Впрочем, ясно: полиция в этот пустяк вмешиваться не станет; сами, мол, не можете, что ли, разобраться?..

…С тем и проснулся.

–– Надо было просто уйти.

Сказал вдогонку сну.

Надо всегда – просто уйти.

И – самое неприятное, как всегда после пробуждения, тотчас явилось просто и понятно…

О работе!..

Что хоть там?..

Я – вскочил.

Как бы – проснувшись вдвойне!

И, наконец-то, за эти несколько дней – вполне.

Но ведь этого – того, что сейчас со мною происходит… не может быть!..

Этого – не может, не может быть!

А вот – есть…

…Там, в моём(!?..) столе, – «Перья плакатные»…

Перья есть – а нужного, плакатного, содержания для них уже давно нет…

Так и человек, почти каждый: не живёт – а валяется в ящике своих биографических дат…

Потому что он сам, по мере жизни, согласился – сам! сам согласился! – на уговор… на воспитание… на условие: на какой-то чужой, чуждый ему, проект.

…Уйти так уйти.

Уйти бы в храм, в монастырь!..

Но в монастыре, говорят, там – строго… Там разве что одно слово: «моно»… дескать, что один…

…И ещё, оказывается, неприятно было – то… как она принимала мой букет.

Разве одни морщинки и улыбались.

С какой гримасой!.. С какой миной!..

Опустив уголки рта…

С опаской, со страхом!

С брезгливостью?..

Недавно где-то читал уже: скрестили человека… с коровой!.. – Смешали как-то их клетки. (Всеобщий-то, некогда – мной и для меня – открытый, закон человеческий: можно!) Мол, то, что получится, потребно для лечения каких-то болезней. А клетки-то те мистерические – и давай сами размножаться!.. Так рост этот через несколько дней пришлось прекращать насильно. Испугались?.. – Смотря чего. Оказывается, уже закон об этом есть: подобным фантомным организмам давать расти лишь до двух недель. Ну а где есть закон, там есть и его нарушения! Ведь главный-то закон людской: можно! Практически-то – можно! И как знать: может, уж где-то в кабинете-клетке или на каком острове-лаборатории… уже есть некие… и с мозгами серыми, и – с рогами и хвостами!..

Смотря, как обычно тут резонируют, в чьих руках наука?..

Но – но почему все – все! – изобретения и открытия прежде всего – для уничтожения… подробных изобретателям?..

Вот тот – между прочим – ди-на-мит…

Динамит и есть динамит – чтобы быть в руках дьявола.

–– Изобретатель суть кормилец дьявола.

…И тут всё вспоминались те морщинки женские…

Продолжительность та – сулят мне, мужчине, – всего-то семьдесят с чем-то годков, а по моей стране – и того меньше… Самой продолжительной на планете жительнице – ну, в два раза больше: на то она, мол, и ела только сырые фрукты и овощи.

Статистика – да и всё…

А вот корабль есть некий, якобы, в нейтральных, конечно, водах: так на нём богатые знаниями и всем, разумеется, прочим ищут… эликсир бессмертия…

Сама информация эта – истинно для падения духом!..

Жизнь настолько кратка, что – при соображении о её краткости – она есть попросту… обман. А обман и есть обман: он есть там, где он осознан: налицо его замысел, налицо и его разоблачение.

Одно в утешение – помнить: «Не упади…»

Да, да! – Этот обман – не из моего Проекта.

Из дьявольского.

Рассуждения мои мучительные теперешние – неизбежные и неминуемые…

…А может быть встреча с нею, именно с нею – и вовсе грёза?!..

В моём возрасте-то – в возрасте предувядания.

В самом деле: как теперь жить? – Просто смотреть на своё увядание?.. бороться с ним?.. яд принять?.. путешествовать?..

И – чую, чую…

Чудится мне в ней, в ней, в женщине в этой самой, почему-то – как бы некий иной, иной вариант…

Глава шестая

-– Она тебе нравится… нравится…

Это слово… какое-то не такое…

Или – нужно слово другое…

–– Надо идти, идти надо.

В каком, на этот раз, смысле?..

То есть – сегодня!

Объяснять ли, почему?..

…Идти в тот же день, сразу, вчера, было бы глупо.

Объяснять ли, почему?..

А пропустить хотя бы день – значит, выказать своё отношение как терпеливое, рядовое…

Неужели я это всё сейчас не вспоминаю… а в самом деле… по данному-то поводу!.. хоть немного страдаю?..

…Да-да, я слегка испуганно нов и слегка радостно беззащитен!

И всё пространство вокруг словно бы стало пахнуть юностью.

Помню – отроческая миновала самоокликнутость… сосредоточенность… замкнутость…

Молодая наступила, пусть неопытная, самодостаточность.

Для всех-то она – просто моя задумчивость, что ли.

Друзья мои – мне: ну, что, мол, пойдём к девкам, «к бабам».

Я им – совершенно искренно:

–– Настроения нет.

Один от такого сообщения, на миг закостенев, теряется, другой – хохочет как на что-то остроумное.

А ведь «нет настроения» значит – есть какое-то другое настроение.

Есть настрой.

То есть – состояние.

Моё состояние и есть моё настроение.

…И что же.

Мы, мальчишки-дружки, за деревней в густых кустах, над речкой, копали землянку.

Зачем?..

Для самостоятельности.

И говорить, и ощущать одиночество…

Курить, девок водить…

Но вскоре окончили школу, ушли в армию, а после – поразъехались, переженились… главное же – стали носить на себе… каждый свою «землянку».

То же вышло и с армейскими друзьями.

То же потом – с университетскими…

Нет! Не могу больше…

Надо идти, надо идти!

За всё время магазинной заварухи… истории! истории!.. она сказала… произнесла! произнесла!.. о себе самой – только лишь: «Я за неё…»

Почему-то чувствуется, что, сообщая это, она была… подлинно откровенна!..

Ведь там была пауза: «Я… за неё…»

Тут я вдруг подумал… о возможности трусости…

Нет, я сам себе буду попросту скучен!

И стал ждать – к концу бы её работы – вечера.

И стал вечера – ждать.

То есть – смотрел то в одно окно, то в другое.

То подолгу стоял перед книжным стеллажом.

…Само обитание в комнате книг есть воздух!

И они все, даже нечитанные, сами собою – вошли в меня.

Книги, книги. – Оказалось – что только они, со школы, были моими единственными спутниками!.. спутниками всех моих и планов, и страданий.

…Звонок!

Посмотрел прежде в мобильник: подружка.

От нечего делать ответил.

–– Да.

–– Ну, как дела?

–– Сами по себе.

–– Как это понять?

–– Зачем тебе?

–– А как у тебя на работе?

–– Обычно.

–– А ты… там был?..

Я – отключился.

Вспоминаю, как между нами всё завязалось.

–– Ты только никому не говори.

–– Да ты никому и не нужна.

Отвечал ей так сначала – с лаской, потом – с иронией, потом – сам себе молча… а теперь – опять ей и вслух.

Вспомнился, конечно, – в сегодняшнем ожидании – и последний, мой с нею, раз…

У неё… утром… сходил лишь на кухню попить… шёл, что ли, опять в постель…

И в прихожей глянул в зеркало!

Или зеркало – в меня?..

И после этого – не мог любить.

А работа?.. А зарплата?..

А жизнь?..

А – Жизнь?!..

…Надо всё, всё говорить!

Надо всё – озвучить.

Возрождения Гений многосторонний был – левша… Картины свои писал – используя как кисть пальцы… И, между прочим, – тот женоподобный автопортрет…

Наш Гений кудрявый тогда, в путешествии-то… носил на мизинце… замшевый чехольчик… так как растил ноготь…

Нет-нет, в первую очередь – не это… Не это в очередь в первую.

А тайны Невидимого Мира.

Судьбы Невидимого.

Тут – холодной ушат воды мне на голову!..

Одна моя знакомая… и еле ведь знакомая-то… вроде бы – читающая и с «высшим»… знающая, видно, понаслышке моё эстетическое, так сказать, кредо… недавно при случайной встрече… да вдруг – мне и выпалила!

–– Ты творишь не для людей, а для себя. Потому что, ну, по обычной жизни не состоялся. И одни у тебя рассуждения. Которые, ну, никому не интересны. А те, кто состоялся, ну, имеет семью, квартиру, а то и дом, машину, дачу, они и творят о том, ну, как они состоялись. И всем это интересно.

Притом это она мне – торопливо, сама понимая – что на прощание…

Я – промолчал:

–– Так им, тем, просто и нечего сказать о себе, кроме того, что они такие же, как эти самые все. Нельзя же сказать о каждой спичке в коробке, что она… состоялась! Состоялся бы тот, кто в коробке – сделался гвоздём!

Потом ахнул: а! она же – очень и очень толстая!.. То есть, по современной медицине, – своеобразный вид наркомании. И успокоился.

Просто ей не хватает в быту, в жизни, даже в воображении своём – любви, любви! – Вот она, не нужная никому телом, и требует её от других – хотя бы в каком попадя их бреду…

…Нет! Эта, та, – не такая.

Но – с чего во мне эта уверенность?..

Ну уж сейчас я с нею встречусь!

Так как мне кажется, что я знаю – зачем я ей нужен.

–– «Объективная реальность», как субъективно выразился некто…

Да иди ты… в объективную реальность!..

–– Вот хоть самая примитивная фраза: «Я вошёл в пустую комнату». Но ведь это двухмерный мир. Пространство и время. А на самом деле их, мер, много!..

Вот пространство…

–– Вот пространство. Оно же – Пространство. В комнате: воздух, микробы, магнитные и гравитационные поля… радиоволны… ну и невидимые духи… которые везде и всюду… Уж не говоря, что я вошёл, идя откуда-то…

Вот время…

Время – тоже Время. Вошёл – значит, где-то уже был… входил – то есть двигался в течение каких-то сознательных секунд… сейчас, раз вошёл, имею цель… то есть уже и шёл в каком-то будущем…

Вот он…

–– Вот он, Многомерный Мир.

Ей – тоже, наверняка, это всё интересно!

Ну – где об этом говорят?..

…Посматривал уже на часы.

Неужели буду сейчас там опять – изрекать?.. изрыгать?..

Но иначе – и невозможно!

Иначе здоровому человеку – неинтересно говорить.

Иначе – человеку здоровому неинтересно слушать.

…Ту молитву, что утром была – сама, теперь стал как бы пересыпать из ладони в ладонь по слову.

–– Царю…

–– Небесный…

–– Утешителю…

–– Царю… Небесный… Утешителю… Душе истины… Иже… везде сый… и вся исполняяй… Сокровища благих… и жизни Подателю… прииди и вселися в ны… и очисти ны от всякия скверны… и спаси, Блаже, души наша…

Каждое – отдельное – слово следует осознавать и осознать!

–– Властитель… Невидимого Мира… единственная моя надежда… сам дух правды… который… повсюду и всегда в невидимом мире присутствует… и всем видимым и невидимым управляет… питатель моих идеалов… и самого моего живого дыхания… стань мне вполне понятным и сделайся моим личным духовным состоянием… и освободи меня от давления видимого мира… и не учитывай, Драгоценный, моё прошлое этим миром увлечение…

Это я, может, для смелости.

…И – да, да. Случай в магазине – и щётка, и букет – кажутся мне теперь вовсе не завязкой какой-то истории о знакомстве.

А целым шагом моим в жизни моей целой…

Глава седьмая

-– Я у вас вчера купил… купил дождь.

С наслаждением, тем самым – желанным, я отметил, что… не вполне владею собой… что – не я, говорящий, целиком мною владею…

–– И вообще. Трагедия современности, уже больше века, в том, что один верует, а другой не верует. Ибо так не может быть. А кто-то из этих двоих сумасшедший.

Говорил я – как и завелось, отметил, при ней – всё тем же голосом – который из какого-то другого моего существа.

Так что перед которым не нужным было бы – то двоеточие.

Она…

Я, честно говоря, готов был ко всему…

Зрачки ярко-голубые… именно – нарисованные… трудно определимые… невыразимые…

…Другая, большая вчерашняя… где она тут?

Зачем она тебе?..

Да и – сам-то я… где?..

…А она – она в ответ – всё-таки в ответ! – остановила свой яркий взгляд… который всегда долгий и который всегда вдаль… остановила теперь собственно на мне… а именно – что ещё больше пугало и смущало – на моём лбе!..

Задел был вчерашний – спасительный: меня – узнали!.. меня – помнили!..

Я же, конечно, глаз с её глаз не сводил.

Что бы ни случилось…

–– И самое страшное, что наука и религия существуют одновременно. Когда наука о душе, что это просто серые клетки, а религия о той же душе, что она то откуда-то прилетит, то куда-то улетит. И уж самое-самое страшное, что соседство это никого не страшит.

Я – на что, опять же, и надеялся – не говорил: само говорилось. В бодром, то есть, смысле – говорилось. – Именно то, без чего мне – скучно вообще, в частности – общаться.

И – чуть было не вслух: дух, он – вот: говорит за меня!..

…Она – тут я заметил мельком – глянула… как бы это правдивее сказать?.. посмотрела на мой рот, на мои губы…

Но я доверялся ведь не им.

Будь что будет…

–– Сейчас равнодушие незнания. Стойкость равнодушия. Но сейчас равнодушие и знания. Учёные, казалось бы, первые, кому стенать. Но и тут стойкость. Стойкость равнодушия знания. А равнодушие знания то же равнодушие незнания.

…Тишина – оборвалась!..

Потому что, хоть я и говорил, вокруг, казалось, была одна тишина…

–– Сколько лишних слов.

Она!.. Сказала!..

(Мне, впрочем, самому-то понравилась моя последняя фраза.)

Так, почти перебив меня, сказала она – как, известно, знакомясь с мужчинами, говорят женщины… знакомые с мужчинами.

–– Это не вы говорите…

Так подхватил было я.

Не излишне ли сердечно?..

Но, вмиг одумавшись, – чуть не съехал на «общение»! – продолжил в изначальном стиле абсолютной искренности… правда, не оставив без внимания и её замечание.

–– Видите ли, какое дело… «С тех пор, как вечный судия мне дал всеведенье пророка…»

–– Ой ли?

Опять!.. Сказала!..

Но уж это-то словечко… было, так сказать, по существу.

Она – понятно окончательно стало! – и первую, и вторую реплику произнесла… не от себя лично… а – как знающая эти ходовые выражения…

(Да и в школе, похоже, была прилежная…)

Тут я – испугался… что у меня есть глаза!..

Она свой взгляд – по-женски знающий – теперь сосредоточила… где-то – во мне… где у меня рождаются любые мои – то решение, то решимость…

Наконец-то смотрела мне в глаза.

Я, вероятно, такого – открытого контакта глаз – долго бы не выдержал: да и вообще-то так продолжительно – можно лишь уж после поцелуя.

(Трусливый, мельком почувствовал, в такой миг… трус в этом положении мечется между двумя криками: примите меня таким, каков я есть!.. да вы сами так же, как я, считаете!..)

И точно, её верхние веки словно бы чуть надменно опали… не очень густо накрашенные… она как бы медленно узнавала моё лицо…

–– Да вы… кто?

О, это уж подлинное знакомство!

А если б она сейчас – вот бы ужас! – спросила: чего мне надо?..

Я, благодарный за эту искровую паузу между её словами, тоже ответил словно бы с некой паузой некоего смущения.

–– Я?.. Я читатель.

–– Ну, это не очень опасно.

Глазки! Глазищи!..

И я продолжал уже совсем легко.

Конечно же – само продолжалось…

–– Смотря какой читатель. Вот нескольким лицам предложили быстренько нарисовать, например, ракету. Потом любой посторонний, глянув на каждый из рисунков, сразу скажет: ракета и ракета… Но найдётся редкий некто, имеющий специальные знания, который вдруг заявит: из всех… вот этот рисунок… сделан конструктором космических кораблей… Не менее того. Значит, что. В нём, в рисунке том, нет каких-то мелочей, зато есть… какие-то мелочи… Так и читатели. И я вот тот редкий. Я читаю жизнь.

–– Вы легко ладите со всеми.

–– Всех, их много.

–– Много?

О, это уж чуть не ревность…

–– Я читаю суть и смысл жизни.

И это тоже была искренность.

И я был спокоен.

…Меня удручало лишь то, что её руки… её худые руки – были всё сложены на груди…

Одно наверняка: она отнюдь не скучает!..

Ни сейчас, ни вообще…

И теперь уж я – вовсе не играя – воздел глаза.

–– Для всех пение и порхание птиц это беспечность обитателей некоего рая. Для меня же их звуки это перекличка при продлении и упасении жизни. И всё их шастанье для того же.

А брови у неё всегда подняты… удивлённо?.. осуждающе?..

Она – будто забылась…

Смотрела – опять, как вчера: словно бы давно-давно меня видит… словно бы, сквозь меня, в какую-то даль…

Тут и я немного помолчал. Прежде чем сказать.

И сказал.

Я ответил – всё тем же как бы отвлечённым, но и как бы дружеским тоном – на её давешнюю реплику.

–– Таких, как вы, не много.

В лице её ничто ничуть не шевельнулось.

Я – прямо зарадовался этому.

Ведь она, значит, в поиске.

Как я и предчувствовал! – И в поиске ушла куда-то далеко…

…И тут она – наконец-то! – опустила руки.

И сказала. – Хотя, опять же, ничего и не сказав.

–– Надо жить сегодняшним днём.

О, да она – и усталая…

Я – молчанием повторив своё: это не ваши слова – вслух будто бы её поддержал.

–– Жить сегодняшним днём… это значит… втискивать в него… всё из прошедшего… да и из будущего.

Она… чуть заметно покивала…

Согласно!..

Или мне показалось?..

Если, однако, и покивала, то – для себя, всё ещё для одной себя…

Молчание её всё-таки выражало: это правда…

Я сделал вид, что слышал от неё это слово.

–– Правда нужна толпе. Личности нужна истина.

…Вдруг стало ясно, что надо уходить.

Достаточно на сегодня!

Дерзким словам – дерзкая и точка.

И ещё: понятно – главное! – что встреча будет и потом.

Приятно было – почему-то – отметить… что мы оба ни разу не улыбнулись.

Но комплименты, в меру, нужны.

–– Ваша душа грустная. Как авторская песня.

…Вышел – и голубь опахнул моё лицо взмахом крыла, пролетев возле моего уха.

В темноте проснулся…

Сердце билось.

Вчера – неужели было то, что было?!..

Позор!

Позор?..

Но такой слог дался мне с первой встречи… встречи, то есть, глазами.

И в ней, когда один перед одним, не чувствовалось – всерьёз-то – ни досады, ни иронии…

Наоборот. Она словно подзадоривала меня.

…И наконец – самая-самая, утренняя, ранне-утренняя искренность, само-искренность.

Ведь я ходил… к себе, к себе!

За вариантом-то…

…Милая, милая…

«Кто вы?» – В самом деле: я для всех, как тот исследователь для папуасов, – «человек с Луны».

Глава восьмая

…Глаза, глаза, глаза.

Передо мной – как бы глаза…

Одни глаза… без лиц!..

Много, много глаз…

И все – одинаковые!..

Я – им, глазам:

–– Поэт написал стихи. Во время государственного заседания. А уходя, листок со стихами так и оставил на столе. И кто-то уж другой листок этот подобрал и стихи те спас.

Глаза, все разом, на это мне – как бы хором пёстрым, но бодрым и требовательным:

–– Ну и что с того?

Я – глазам:

–– Не зря же он писал.

Глаза все:

–– Выходит, не зря, если ты так о том толкуешь.

Я – им:

–– Нет-нет! Я не об этом. Я сообщаю вам, собственно, не о том, где вот он писал, где оставил… А о том ставлю вас в известность, что он писал не для вас.

Те – все:

–– Эхе, ну так нечего было и болтать!

Я же – словно уже ничего не слыша и ни к кому не обращаясь:

–– Он писал для Бога. А я, если на то пошло, сообщаю вам, по сути, о том… что и ваши все мысли, ежели, конечно, они, мысли, у вас есть, и чувства все ваши для Бога.

И на это уж от глаз – молчание. Невнятное… непонятное… нетолкуемое…

–– И ваши все действия и поступки не зря. А известны. Известны!

Глаза, все разом, – как бы затуманились, полузакрылись…

Мне сделалось – холодно, печально…

Так как я тут – наконец-то разглядел.

Глаза все эти – это толпа, и большие, и малые, народ: буквально – народившиеся, на-род…

Я потряс головой.

Я – одинокий, одинокий!

…И – очнулся.

От этого наваждения.

Такого явного.

И такого… нужного!..

Пусть оно и от моего теперешнего переживания.

А одиночества – нет, не бывает.

У меня не бывает.

Я же – часть.

Я же – счастлив!

Вот же, вокруг меня – невидимое Невидимое.

…Ну, а все?

А все-то как раз и одиноки. Потому, от страха, они и толпятся, и тусуются… и обнимаются, и паяются, и всячески иначе томятся.

Читатель…

Нет, от этого звания и впредь не откажусь. – Попросту не суметь.

А раньше я был читатель – ещё пуще.

Тогда, лет с шестнадцати, старшеклассником, и лет до двадцати шести, до конца вуза, – тогда я… видел каждую букву текста… как написанную только что… чуял запах тех, что пролились, ещё не просохших чернил… слышал усердное сопение… ощущал, наконец, вектор и силу – силу и вектор – и предел! – дерзновения человека живого!..

А теперь – нынче с полстраницы сходу и вмиг вижу его уровень – и творца, и человека – дерзновения.

Или даже – как я сам недавно выразился – вижу, что прилажен с дуру, дым за ракетой: отсутствие хоть какого-то уровня.

Гении наши те многотомные – во все два прошлых века. – Да, и славные, и исторические, и вечные. – Но именно – после них… именно после них – и начались мировые войны и революции…

Что, что они – не сказали?..

Не смею вымолвить: что они такое огнеопасное и заразительное сказали?..

А только так: что такого особенного – они не сказали?..

…Я заметил, что только увидев её… лишь впервые увидев её – стал говорить, говорить с другими…

Ну, с соседкой, с торговкой на рынке…

А то всё ведь молчу.

…Чего, дескать, и с кем говорить; лишь гляну – сразу видно: этот – книг вообще не читает… этот – хоть и читает, но, скорей всего, не классику… этот – хоть и классиков, однако отнюдь не их письма… а этот – хотя, может быть, даже и письма, да уж никак не комментарии к ним!..

…Притом говорить начал – странно.

Притом – явно с понятной перспективой…

Заметил ещё, что с этих же дней, как вижу её, я стал спешно – и в речах тех моих, и, один, в мыслях моих – ревизировать… сверять, проверять… мои, что называется, убеждения.

Притом высказываю их – как бы впервые…

Да просто не было случая – и не было слушателя! – чтобы их изречь.

Когда теперь… идти?..

Когда теперь мне идти?..

Ага! – Не говоришь: к ней…

Да, «к ней» не выговаривается. Само-то по себе – и не выговаривается.

Но зато – «когда», «теперь»…

Значит, прежде всего – суждено и обречён… Значит, далее, нужно решить только, когда…

И при этом – как… далеки!

«Мы» – тем более не проговаривается.

А ведь были – лицом к лицу… и на вытянутой руке… и дважды…

И не стали ближе ничуть.

«Ближе»…

Это словечко – по отношению к ней, к такой, – кажется просто вздорным.

…Однако я, пожалуй, всё-таки тронул её…

Её, правда, ум, её ум…

Не сердце, не сердце…

Но – ей, значит, так было и нужно!

Недаром же я, вблизи её, только и доверяюсь и поддаюсь – даже не интуиции, а одному моему чутью.

И, странно не странно, нет во мне даже того соображения – единственно, казалось бы, логичного: понравился или не понравился?

Не тронул, выходит, а задел.

Что-то в ней задел.

Что?.. Что?..

…Идти нужно теперь не завтра, а послезавтра, через день. День нужно пропустить.

Надо, чтоб она – такая! – не ждала, нет, это скучно… Обоим бы скучно… А – вспоминала. И чтоб было на воспоминание – время.

Сам же, в самой тайне моей тайны, невольно и бесконечно гадал: что же я буду ей теперь говорить?..

Что будет самого говориться?..

Уж несколько лет тому, как я решил… ждать лишь любви.

Негоже человеку – нет, не одному, а негоже ничто – без любви.

Ещё говорят: в жизни, мол, надо: построить дом, родить сына, посадить дерево…

И всё?!..

Срубил-родил-посадил – и отстрелялся?..

Но это всё, по мне, – само собою.

И с этого – только бы начинать и начать.

Вернее, начать – с вопроса: всё это – ради чего?

Так – ради чего?

Только лишь – ради любви.

Которая – Любовь.

…Но долго ли ждать?

Разве в себе – не долго.

А вокруг одни, ей богу, те рейтинги. И – хладнокровные, морозильные.

Счастьем у нас называют – что. Из всех по пятой части – кто семью, кто здоровье, кто деньги. А работу по душе и любовь – любовь-то! – всего по пять, прости господи, процентов…

То есть…

То есть – во мне и жди.

…Нёс её, ту, на руках.

По ночным городским лужам.

Прошло потом сколько-то лет… или уже десятилетий…

И вот недавно… случайно в автобусе… приятель по прошлым компаниям… давно-давно не виделись… он как-то обострённо-памятливо – когда ещё увидимся! – мне – вполголоса:

–– Помнишь?.. Дочь-то космонавта?..

–– ?!..

Он думал, что я об этом знал.

Теперь, засыпая, понимаю: я-то не знал… жалею!.. и не жалею… а вот знала ли тогда она, та, – что над осенними лужами, в искренних руках, витала выше, по крайней мере, того «ближнего космоса»?!..