Читать книгу: «Секунда между нами»

Name: Секунда между нами
Author: Эмма Стил
ISBN: 9785961499452

Эмма Стил

Шрифт:

Переводчик: Анна Ерхова

Редактор: Юлиана Пшениснова

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Петушкова

Руководитель проекта: Анна Деркач

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Корректоры: Елена Биткова, Мария Смирнова

Верстальщик: Александр Абрамов

Иллюстрация на обложке: Лариса Лаврова / Shutterstock

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout®

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

This addition is published by arrangement with Darley Anderson and Associates Ltd. and The Van Lear Agency

* * *

Один

2019

ДЖЕНН

Если бы он мог заглянуть в ее душу, то понял бы, как много все это для нее значит. Просто сидеть в машине рядом с ним… Уставившись в темноту сквозь запотевшее окно, она смотрит, как дома и фонари проплывают мимо, словно в размытой кинопленке. В какой-то момент она потянулась, чтобы протереть стекло, и оставила прямо по центру мутное пятно. Она улыбнулась, и призрачное отражение улыбнулось ей в ответ.

Внезапно ее снова охватывает это жуткое, тошнотворное ощущение резкого падения в животе.

Быстро повернувшись к Робби, она смотрит на его большие руки, сжимающие руль, на его жесткую щетину и растрепанные темные волосы. Ей всегда казалось, что он слишком высокий для этого автомобиля: скрючился, будто клоун в игрушечной машинке, чуть ли не упираясь коленями в приборную панель. Она кладет руку на его колено, пытаясь сосредоточиться на Робби и на своей любви к нему. Как же она рада, что вернулась.

– Чего улыбаешься? – тихо спрашивает он, накрывая ее руку своей. А потом дважды сжимает ее ладонь, как делал сотни раз. Я люблю тебя.

Она откидывает голову на кресло.

– Да так. Просто я счастлива. – Она улыбается снова.

Воспоминания вихрем проносятся перед ее глазами: как они познакомились пять лет назад, как полюбили друг друга, как стали жить вместе. Тысячи восхитительных мгновений переполняют ее, словно воздушные пузырьки. Всплывают и другие воспоминания, но их она отгоняет. Теперь это уже неважно.

Прошлая ночь была просто волшебной. Их первая ночь вместе после восьми месяцев разлуки. В тот момент, когда он открыл дверь, он посмотрел на нее так, будто не мог поверить собственным глазам. От него исходил такой родной запах. Несколько томительных секунд – и его руки коснулись ее кожи, губы прижались к ее губам. Они ввалились в спальню, лихорадочно срывая друг с друга одежду, словно и не было расставания. С ума сойти. Как будто они только познакомились, двадцатипятилетние, опьяневшие от любви.

Потом, когда они лежали в темноте, он преподнес ей маленький подарок – пакетик мармеладок. Она рассмеялась и уткнулась ему в грудь. Мармеладки! Как важен был для нее этот жест, хотя она и представить не могла, что будет с ними дальше.

В животе снова появляется это мучительное, тянущее ощущение. Расскажи ему правду.

– Ну, как прошла твоя смена? – спрашивает он, и она автоматически улыбается.

Она в порядке. Все нормально. Все будет хорошо.

– О, отлично, просто замечательно. – Она решительно кивает. – Так приятно вернуться к работе.

Она скучала по больничной суете. Ей не хватало этого ощущения, что люди нуждаются в ней, что она использует свои мозги по назначению. Очень странно было сделать такой долгий перерыв в работе. Да и во всем остальном тоже…

Они притормаживают на перекрестке, и она смотрит в окно, туда, где в отдалении возвышается на скале Эдинбургский замок. Ее всегда восхищало, что замок видно из любой точки города, – он как маяк на утесе. Двигатель гудит под ногами, когда порывы ветра ударяют в железный кокон.

– Это был ад адский, как всегда? – усмехается он.

Она рассмеялась, услышав знакомую фразочку – из тех, что они употребляли между собой.

– Ну конечно! Это был адский ад. Ты же знаешь.

– Им очень повезло, что ты вернулась, – говорит он. – Как и мне.

Ей нравится его прямота: он всегда говорит то, что думает, – и хорошее, и плохое. А у нее с этим все сложно, ей трудно выразить словами какие-то неприятные вещи, рассказать о том, что ее беспокоит. Меньше всего ей хотелось нагружать людей своими проблемами. Как будто ей нужна чья-то жалость.

Из ее рюкзака раздалось настойчивое пиликанье, и она достала из бокового отделения видавший виды телефон. Взглянув на экран, она похолодела.

Нет, нет! Только не сейчас. Еще не время.

Сердце бешено колотится.

О боже. Пусть уже поскорее загорится зеленый, и они тронутся с места. Ее тело словно разрывает изнутри, кровь будто закипает в венах. Рывок. Они первые в очереди на перекрестке, застигнутые между двумя мгновениями.

– Зеленый, – произносит она, увидев загоревшийся кружок наверху светофора. В ее голосе вдруг прорываются нотки паники, заметные даже ей самой, и она понимает, что ноготь ее большого пальца с силой вдавлен в ладонь.

– Ты как? – спрашивает Робби, нажимая на педаль газа.

Они несутся вперед, минуя перекресток, и съезжают на скоростное шоссе, ведущее к городу. Скоро они вернутся домой, и можно будет выйти из машины. При этой мысли ее тело ненадолго расслабляется, – хоть какая-то передышка. Она пытается представить, как на выходных они будут гулять по Пентленду¹, где провели столько счастливых часов, – эти изрезанные холмы не отпускали их дни напролет. Она вспоминает заросли дрока и вереска и непредсказуемое, как колесо рулетки, шотландское небо.

На долю секунды ее сердце замирает, и она закрывает глаза, жалея, что ей не удастся стереть из памяти происходящее. Ей кажется, будто кто-то открывает рот и произносит слова вместо нее, – какой-то инопланетный самозванец, прибывший на Землю, чтобы разрушить ее жизнь.

– Я должна тебе кое-что сказать.

Из машины словно выкачали весь воздух. На мгновение она даже засомневалась, услышал ли он ее слова.

– Что такое? – спокойно спрашивает он, но в его голосе проскользнула тень неуверенности, отзеркалившая ее собственные чувства.

– Может, лучше подождем до дома…

– Зачем? Я тебя не понимаю.

Она не может заставить себя выдавить ответ и чувствует, как со стороны соседнего кресла исходит напряжение.

– В чем дело? – настойчиво произносит он, и теперь в его голосе отчетливо слышится беспокойство.

Она изо всех сил старается держать себя в руках. Ее щеки горят. Решившись наконец открыть глаза, она видит, как дрожат ее обтянутые легинсами ноги.

Впереди еще один перекресток. Господи, пусть зеленый свет продолжает гореть. Пусть никогда не включается красный, только бы машина не останавливалась. Она заставляет себя посмотреть на Робби: его глаза прищурены, руки судорожно сжимают руль. Когда они подъезжают к светофору, начинает мигать желтый, но тормозить уже поздно. «Желтый свет – дорога есть», – наверняка сказал бы Робби в другой день. Она чувствует на себе его взгляд. Впереди какое-то движение. Что-то мчится на них сбоку, стремительно приближаясь в ярком свете фар.

Два

1999

ДЖЕННИ

Солнечный луч скользит по блестящей серебристой поверхности ее новеньких веллингтонских сапожек, те подмигивают ей, словно две морские рыбки. Она улыбается, чувствуя, как прохладный ветерок игриво овевает ее лицо. Под подошвами змейками струится песок. Ей всегда казалось, что пляж во время отлива выглядит очень забавно – он будто забыл одеться.

Солнце светит так ярко, что Дженни приходится щуриться, глядя на волны, удирающие за горизонт. В пушистых облаках летают чайки, соленый свежий воздух проникает в нос. Она прикрывает глаза, чувствуя на плечах тяжесть нескольких слоев одежды: плотная флисовая кофта, поверх нее ягодно-красная курточка, и обе ей велики. Папа вечно покупает ей одежду большего размера, чем нужно, – «на вырост», как он говорит. Лучи послеполуденного солнца касаются вытянутой руки Дженни, и она внезапно ощущает их жар. А потом, так же внезапно, солнце исчезает. От порыва весеннего ветра черные пряди волос налетают на глаза, и мир вокруг разделяется на разноцветные лоскуты.

Вдалеке виднеется остров Крамонд, возвышающийся над водой одиноким коричнево-зеленым бугорком. Он как будто однажды забрался слишком далеко в море и там застрял. Сейчас, во время отлива, до него спокойно можно добраться пешком. Папа говорит, что это единственный из семнадцати островов, до которого можно дойти с материка. Папа вообще много всего знает. Интересно, как бы все это выглядело ночью, если бы по пляжу бродили призраки в белых одеждах? Возможно, когда-нибудь она об этом узнает.

– Дженни, сюда! – раздается крик, и она оборачивается.

Мама стоит у зазубренных камней и машет бледной рукой, ее волосы развеваются, а глаза горят от возбуждения. На маме длинное зеленое пальто и огромные, не по размеру, веллингтоны. Она так смешно выглядит в этом наряде – как ребенок, нацепивший взрослые вещи. Подобрав свое желтое ведерко, Дженни со всех ног бежит к матери, и несколько морских гребешков и ракушек гремят на пластиковом дне цвета лютиков. Сапоги шлепают по влажному песку, в ушах свистит ветер… Мама наклоняется и что-то разглядывает.

– Что там? – спрашивает Дженни, резко останавливаясь перед лужей с кристально чистой водой, похожей на сотни других, в которые они заглядывали вместе. – Что ты нашла?

Может быть, это морской еж или морская собачка? Или рыба-игла? Если мама так взволнована, значит, там действительно что-то интересное. Они приходят на этот пляж, сколько она себя помнит, почти все десять лет ее жизни. Дженни знает каждое существо, которое только можно встретить в этих морских водах: завитки морских улиток, блестящие спутанные нити морских червей и, конечно, завсегдатаи – актинии и береговички. Вдруг Дженни замечает, как в ледяной воде что-то ворочается и извивается.

– Змеехвостка! – воскликнула Дженни, опускаясь на колени. Из воды показались длинные конечности, похожие на щупальца осьминога, и странное создание стало карабкаться на камни. Оно выглядит очень знакомо, но она видела его только на страницах своих книг о животных.

– Хорошее местечко, правда? – спрашивает мама.

– А папа говорил, что на Восточном побережье змеехвосток не найти.

Все еще склонившись над лужей, мама переводит взгляд на море, куда направилось существо, энергично извивая свое тельце. Она улыбается, ее щеки розовеют, как клубничная жвачка, и в уголках глаз появляются морщинки.

– Может, он просто замечтался.

Помолчав, мама опускается на корточки и поднимает с песка пустую раковину каури. Она осторожно сдувает с нее песчинки и со стуком опускает на дно своего ведерка цвета морской волны.

Дженни оглядывается по сторонам и чуть выше по берегу, где песок более плотный, видит папу. Он сидит на коленях, рукава его темно-синего джемпера закатаны так, что видны волосатые руки. Когда он прихлопывает песок вокруг своей сегодняшней постройки, кудряшки за его обветренными ушами развеваются, как у собаки. Дженни быстро преодолевает небольшое расстояние между родителями. Ее ноги и руки, до самых кончиков пальцев, излучают энергию. Слева высятся и уходят вдаль поросшие травой холмы – с них так здорово скатываться летом. Мимо проходит собачник, но, как ни странно, больше на пляже никого нет. Сегодня они здесь одни.

Перед папой раскинут прекрасный резной замок, с башенками, подъемным мостом и глубоким рвом. Замок огромный, просто изумительный. На работе отец строит настоящие дома, здания и всякие штуки, которые она видела на чертежах в его студии, где вечно царит бардак. Но здесь, на пляже, он придумывает все по ходу дела, без всяких чертежей. И только для того, чтобы в конце Дженни поставила оценку.

– Ну, сколько сегодня? – спрашивает папа.

Дженни улыбается при виде его кустистых бровей и немного оттопыренных ушей, – у нее уши такие же.

Она прижимает палец к губам и, немного потоптавшись на месте, выдерживает театральную паузу.

– Девять целых шесть десятых, – отвечает она и складывает руки на груди.

Поднимая взгляд, она уже знает, что отец в восторге, – это понятно по его улыбке, от которой у него приподнимаются щеки. Но он никогда ничего не скажет. Он вообще неразговорчив, не то что папы ее подружек с их дурацкими шутками и неприятными голосами. Мама тоже не такая. Дженни наблюдает, как папа вытирает руки о вельветовые штаны, отчего в мягких рубчиках застревают крупные песчинки. В результате песка на нем становится еще больше, а ладони по-прежнему грязные. Ее разбирает смех, и она думает о том, как сильно его любит.

– Мэриан! – кричит он сквозь ветер, и Дженни оборачивается.

Мама улыбается им. Папа машет ей рукой, и по этому жесту Дженни понимает: пора возвращаться домой. Сегодня будет горячая рибена², а если повезет, она получит шоколадное бурбонское печенье. Еще одну печеньку мама потихоньку даст ей чуть позже, пока отец не видит. А потом, когда он начнет готовить ужин, мама на кухне будет промывать ракушки и рассказывать разные истории, и вечерний свет из окна окрасит ее волосы в цвет заката.

С папой по одну сторону и мамой по другую, они прощаются с замком и направляются от пляжа к скалам. Дженни не торопясь перепрыгивает с камня на камень: там, внизу, есть крокодилы, и нужно быть осторожной, иначе можно попасться в их зубастую пасть. Щелк. Она чувствует, как острые выступы врезаются в резиновые подошвы сапог, но держится крепко. Однажды она отправится туда, где, как пишут в книжках, есть стремительные реки, джунгли и высокие, до облаков, горы.

Когда они доходят до набережной, Дженни оборачивается и смотрит на пляж. Последний раз окидывает глазами замок, запечатлевая его в памяти. Наблюдает за волнами, которые снова медленно накатывают на берег. Скоро он совсем исчезнет под водой. Дженни уже собирается отвернуться, как вдруг что-то на песке привлекает ее внимание. Она моргает, прищуривается, но на самом деле там ничего нет. По спине пробегает холодок, и у нее появляется странное чувство, будто это уже было с ней раньше.

Мама говорит, что в такие моменты Дженни отключается.

– Все хорошо?

Она оглядывается на папу, который вопросительно приподнимает бровь, а потом обнимает ее за плечи. Мама уже ушла вперед. Она поднимается по заросшему травой склону, и ее голубое ведерко покачивается на ветру. В небе появляется воздушный змей и приветливо машет им своим зеленым матерчатым хвостом. Дженни бежит вперед, чтобы разглядеть его получше, но внезапно все вокруг будто расплывается, и змей растворяется в воздухе.

Три

2014

РОББИ

Надо мной колышется зеленая ткань. Я где-то в шумном, людном месте. Что, черт возьми, происходит? Под сводчатым потолком от стены до стены натянуто зеленое полотно. Играет громкая музыка, доносятся обрывки пьяной болтовни. Сердце бешено колотится, и я чувствую тупую пульсирующую боль с одной стороны головы.

Вокруг толпа людей, в основном мужчины, все уже навеселе, и у каждого в руке кружка. Вдоль задней стены тянется барная стойка, над которой висит зеркало. Я знаю это место: ирландский паб на улице Каугейт, куда я частенько заходил, когда был моложе.

Но куда девался пляж? Где Дженн? И какого черта она была маленькой девочкой? Такой я видел ее только однажды, на фото в старом альбоме, еще до того, как ушел ее отец. На вид ей там десять или одиннадцать лет. Родители называли ее Дженни.

Может, я сплю?

А когда проснусь, обниму Дженн и скажу: «Мне приснился странный сон, и я не мог проснуться. Там была ты, но как будто и не ты». А она только улыбнется и закатит глаза, как всегда, когда я говорю какую-нибудь глупость.

Я вглядываюсь в толпу людей, и меня охватывает такое чувство, будто все это со мной уже было. Но мои мысли нечеткие, как проносящийся мимо скоростной поезд. Я никак не могу сосредоточиться.

Взрыв смеха. Ко мне направляются какие-то парни с напитками в руках.

Сердце екает.

Я знаю всех этих парней еще со школы. Точно. Это Дуг, Рори и Гас. Полные неудачники. Я же их сто лет не видел. Хотя раньше мы часто с ними выпивали, когда я вернулся из Шамони³.

Это было еще до того, как мы с Дженн познакомились.

Парни останавливаются рядом со мной, и у меня начинается легкая паника. Ну не сошел же я с ума. Может, головой ударился? Или мы и правда решили встретиться? Отпраздновать какую-то годовщину или типа того? Лихорадочно пытаюсь вспомнить, что случилось перед тем, как я сюда попал.

Видимо, я вчера перебрал и у меня случился эпический провал памяти.

Вот только я не чувствую никакого похмелья.

Я трезв как стеклышко.

Гас откидывает назад свои выгоревшие на солнце волосы и отхлебывает из кружки, не обращая на меня никакого внимания. Я собираюсь что-то сказать, но вдруг вижу, как кто-то выходит из тени справа. Знакомая женская фигура. Бледная стройная девушка с черными, коротко стриженными волосами. Я выдыхаю с облегчением, хотя мой мозг пытается о чем-то меня предупредить. Быстро поворачиваюсь к ней, жду, когда она меня заметит и в ее больших зеленых глазах вспыхнет огонек.

Но она проходит мимо.

– Дженн… – начал было я, но тут же осекся, увидев фигуру парня. Отойдя от барной стойки, он стал пересекать зал и оказался посередине как раз в тот момент, когда она проходила мимо.

Время как будто остановилось, когда они столкнулись в полутьме. Его пиво пролилось на нее и на пол. Она с проклятиями отступила назад. У меня свело живот, и мурашки побежали по коже, когда смутное узнавание пронзило мозг. Очень высокий неряшливый парень с растрепанными волосами и трехдневной щетиной. У него такой вид, будто он никогда не моется, но блеск дорогих часов на запястье наводит на размышления. Парень рассыпается в извинениях, и сквозь нарастающую тревогу я начинаю понимать, что́ я вижу.

Этот парень – я.

У Дженн, как и раньше, короткие волосы. На ней ее любимое синее пальто, – пятно от пива так и не отстирается. Я уже переживал это в прошлом. Наша первая встреча. День, который изменил все.

Я хватаюсь за высокий столик, но не могу выровнять дыхание.

Что со мной происходит?

Дженн поворачивается, собираясь уйти, и я непроизвольно бросаюсь за ней.

– Привет…

Но мой голос обрывается. Его не слышно, как будто выключена громкость. Звук не держится в пространстве, не прорезает воздух. Пробую снова. Кричу. Но она не слышит. Как будто я есть и в то же время меня нет.

Она ненадолго останавливается у стойки, чтобы взять салфетки, и рассеянно трет пальто, залитое пивом. Мне в голову приходит одна мысль, и я поворачиваюсь к зеркалу на стене.

Но меня там нет.

Я не отражаюсь в зеркале.

На барной стойке стоит бокал с пивом. Я протягиваю руку и касаюсь его, – он холодный и твердый. Пугающе реальный.

Я чувствую, что вот-вот потеряю сознание. Но кого это волнует? Я даже не уверен, что все это происходит наяву.

В зеркале я вижу руку, которая опускается на плечо Дженн. Она резко оборачивается, в ее взгляде будто бы появляется надежда.

Снова он.

Я.

– Привет. – Она улыбается, в глазах – вопрос.

– Послушай… – начинает он и делает глубокий вдох. – У меня есть правило: если облил кого-то в пабе, надо угостить человека пивом, чтобы загладить вину.

О боже! Неужели я и вправду это сказал?

Она улыбается в ответ, но ее взгляд устремляется куда-то за его плечо, будто она ищет кого-то.

– Боюсь, мои друзья уже купили мне выпить, – говорит она почти извиняющимся тоном.

Он разводит руками:

– Значит, не судьба.

Прежняя версия меня медленно поворачивается и уходит. Дженн закусывает губу – она всегда так делает, когда что-то обдумывает.

– Постой, – окликает она парня мгновение спустя, и он оборачивается слишком быстро.

Спокойно.

– Я все-таки выпью с тобой, – говорит она, вскидывая брови. – Тебе и правда стоит извиниться за причиненный ущерб.

Он усмехается, и в этот момент музыканты начинают играть новую песню.

«Fisherman’s blues»⁴.

– Погоди, у меня идея получше, – заявляет он и, прежде чем я успеваю опомниться, берет ее за руку и куда-то уводит. Он тащит ее за собой сквозь гущу народа прямо к музыкантам, затем быстро разворачивает к себе, и они почти сливаются с толпой. Они танцуют до конца песни, кружась и хохоча как сумасшедшие.

Не понимая зачем, я подхожу ближе, не в силах оторвать от них взгляд.

Песня заканчивается, барабаны отбивают концовку, и эти двое останавливаются передо мной, чтобы перевести дух. Подняв руки, он громко хлопает в ладоши, выкрикивает музыкантам слова благодарности, свистит. Он вспотел, на лбу выступили капельки пота.

Он похож на чучело, но как же она ему улыбается…

Она вся будто светится от счастья.

– Меня зовут Робби, – успевает он сказать перед тем, как начинается следующая песня.

– А меня – Дженн.

Через мгновение они уже снова танцуют вместе, взявшись за руки. И я почти ощущаю легкое прикосновение ее пальцев, чувствую, как она улыбается.

ДЖЕНН

На улице темно и холодно. Она стоит на мостовой и ждет. Над ней нависают здания Старого города: справа – замок, слева – ирландский паб. Бары уже начинают закрываться, повсюду бродят люди, перекрикиваются, спотыкаются. Она поглядывает на дверь, и, когда выходят последние посетители, ее сердце начинает колотиться в груди.

Наконец она увидела его. Выйдя в темноту из освещенного паба, Робби направляется прямо к ней. Ее сердце будто подпрыгнуло. Он на ходу накидывает пальто, его волосы после танцев торчат во все стороны.

О боже. Он мне нравится.

– Думаешь, ты так просто от меня отделаешься? – говорит он, улыбаясь ей сверху вниз, и от его улыбки у нее сводит живот. – Извини, в гардеробе была очередь.

А я так боялась, что он просто исчезнет.

– Даю тебе тридцать секунд, – заявляет она. – Потом иду искать кебаб.

– Любишь кебаб? – Они зашагали по булыжной мостовой. – Ты просто женщина моей мечты!

Она смеется, но все так странно, – у нее возникает ощущение дежавю. Как будто этот разговор и эта ночь уже были раньше. Прогоняя неприятное чувство, она пытается сосредоточиться на том, что происходит здесь и сейчас.

– А где ты живешь, кстати? – доносится его голос сквозь звук разбивающихся бутылок.

– В Толлкроссе, пять минут отсюда. – Она машет в левую сторону.

– Отлично. Нам по пути.

В животе все сжалось от приятного предвкушения.

– Хочешь быть уверен, что я доберусь до дома в целости? Или ты просто старомодный?

– Второе, – усмехается он. – Это ведь так по-джентльменски, разве нет?

– Наверное. – Она улыбается. – Только сразу хочу сказать для ясности: сегодня у нас ничего не будет.

– А я ничего такого и не имел в виду.

Он берет ее за руку, и ее тело словно пронзает удар электрического тока. Они неспешно бредут к ее дому, болтая обо всем и ни о чем. Рассказывают друг другу о своей работе: она врач, он повар. Она ловит себя на том, что заливается смехом каждые две секунды, слушая его дурацкие истории о ресторане. Кажется, ей еще ни с кем не было так легко и весело, хотя момент не совсем подходящий.

Почему она не встретила его раньше?

Они стоят у синей входной двери, под тусклым светом уличного фонаря.

– Может, хочешь подняться и чего-нибудь выпить? – предлагает она, и внезапно ее бросает в дрожь. – Конечно, если ты не торопишься домой.

Робби расплывается в улыбке:

– Я вообще никуда не тороплюсь.

Она кивает:

– Ну отлично.

Она ведет его по темной лестнице, ощущая нарастающее напряжение, – так бывает, когда между двумя людьми должно что-то произойти. Открыв дверь квартиры, она пропускает его в узкий коридор. Ей вдруг стало интересно: а в каком месте живет он? В пабе ей показалось, что он из обеспеченной, «нормальной» семьи. И она на секунду задумалась о себе.

У нее жизнь немного сложнее.

Они стоят в темноте, вплотную, не сводя друг с друга глаз, и на мгновение ей кажется, что он поцелует ее прямо здесь, возле вешалок для одежды.

Она нервно сглатывает.

– Пойду принесу нам выпить, ладно?

Проводив его в гостиную, она отправляется на кухню в поисках чего-нибудь подходящего. Исследует холодильник и за огрызком заплесневелого сыра замечает две банки пива. Должно быть, их оставил там парень Сьюзи.

– Прости, Пол, – бормочет она, достает банки и идет в гостиную.

Подойдя к двери, она на мгновение останавливается в темном коридоре. Робби расположился на небольшом диванчике, неловко откинувшись на спинку. Он изо всех сил старается держаться непринужденно. Подавив улыбку, она входит в комнату. Он резко поднимает голову.

– Держи, – говорит она самым обыденным тоном, на который только способна, протягивает ему банку и пристраивается на другом конце дивана. Они одновременно делают по глотку.

– А ты одна тут живешь? – наконец спрашивает он, не переставая потихоньку барабанить пальцами по спинке дивана. У нее создалось впечатление, что он вообще не способен сидеть спокойно.

Или он тоже нервничает?

– Нет. – Дженн качает головой. – Я живу с девушкой из нашей больницы, ее зовут Сьюзи.

– Нормально, – говорит он и чуть подается вперед. – А она сейчас дома?

– Нет, сегодня она ночует у парня.

– Отлично, – отвечает он с излишним энтузиазмом, и это вызывает у нее улыбку. Он краснеет. Расстояние между ними сократилось как-то само собой. Их колени направлены друг к другу – почти соприкасаются. Его рука приближается к ней еще на дюйм, и она судорожно вздыхает, понимая, что сейчас произойдет.

По коже пробегают мурашки, и вдруг у нее появляется странное чувство, будто в комнате есть кто-то еще. Но, оглянувшись по сторонам, она никого не видит.

Она поворачивается к нему, и он целует ее. Их губы жадно, настойчиво прижимаются друг к другу. У него металлический, удивительно знакомый вкус, и ей кажется, что она еще никогда не чувствовала себя такой живой. Он обнимает ее, и она забывает обо всем, теряясь во времени и пространстве.

РОББИ

Пурпурная кровать. Два переплетенных тела под одеялом. Дженн и «другой» я. Сквозь старые занавески пробивается свет, в комнате висит густой запах сна и вчерашней выпивки. Дженн смеется в ответ на какие-то шутки моего второго «я», – как же приятно это слышать. Он, очарованный, улыбается в ответ.

Должно быть, мне все еще снится наша первая встреча: первый поцелуй и первая ночь вместе… Но это так странно и так реалистично.

Я как будто готов проснуться. Но в то же время и не готов. Хочется продлить этот момент еще ненадолго.

Момент, перевернувший всю мою жизнь.

В тот вечер я даже не собирался идти в ирландский паб. Я должен был работать в ресторане. Но в последнюю минуту Мэтт поменялся со мной сменами на пятницу: кажется, он хотел пойти на какой-то концерт. Я связался с парнями из школы, и мы решили встретиться и выпить пинту-другую, как только освобожусь. Мы слонялись из бара в бар, и, слушая их рассказы о продвижении по службе на «нормальных» должностях – адвокаты, бухгалтеры, менеджеры, – я снова начал скучать по Альпам. Я больше не был уверен в том, что Эдинбург – «мое» место.

Я тогда был в полной растерянности. Ни целей. Ни планов.

Но, встретив в тот вечер Дженн в ирландском пабе, я нутром почувствовал, что нахожу свое пристанище.

Она сильно выделялась: высокая, с короткой стрижкой. Совсем не мой типаж. Но, увидев морщинки, которые появлялись в уголках ее глаз, когда она мне улыбалась, я просто растаял.

И мне не хотелось, чтобы тот вечер заканчивался. Не потому, что я хотел с ней переспать, хотя, конечно, хотел, но не в первую ночь после знакомства. А потому, что я уже тогда понял: мы стоим на пороге чего-то очень важного.

Мы болтали до рассвета, слишком взволнованные и возбужденные, чтобы прерываться на сон. Она мало рассказывала о своем прошлом, как будто вообще не хотела об этом говорить. Но я и так уже знал все, что мне было нужно. Она была потрясающей – и это единственное, что имело значение. В какой-то момент она сказала, что из сладкого больше всего любит мармеладки, и я пообещал купить их ей на следующий день.

Потому что был уверен: я должен увидеть ее снова.

Тот, «другой» Робби снова осыпает ее поцелуями, и я прекрасно помню, что чувствовал тогда: сильное напряжение внизу живота и ее власть надо мной… Внезапно я переключаюсь в своих мыслях на тот день, когда она бросила меня четыре года спустя, без всяких объяснений.

Снова яркий свет в моей голове и эта нарастающая пульсация в черепе. Я стараюсь удержать этих двоих перед глазами, но с каждой секундой комната бледнеет, и два переплетенных тела на пурпурной кровати блекнут, как фотография, долго пролежавшая на солнце.

* * *

РОББИ

Я опять на водительском кресле. В машине. Мои руки намертво вцепились в руль. Снаружи через лобовое стекло прямо на меня направлен ослепительно-яркий круг света. Рядом сидит Дженн. Но я как будто не могу повернуться к ней. Я не могу пошевелиться.

Вот с чего все началось.

Здесь, в машине, по пути домой.

Теперь я все вспомнил. Мы говорили о ее работе, я сжимал ее ладонь.

Я люблю тебя.

Но конец нашего разговора почему-то расплывается, и все вокруг будто замирает. Я вижу частички пыли, зависшие в воздухе между нами, они искрятся на свету. Мое сердце выпрыгивает из груди, но я ничего не могу сделать.

А потом все снова движется. Пучок света стремительно приближается, вот он уже в дюйме от нас, и я понимаю – снаружи что-то огромное. Грузовик или автобус – я не уверен. И оно несется прямо на нас.

И Дженн тоже это видит.

Четыре

2001

ДЖЕННИ

Когда они возвращаются домой с прогулки, на улице стоит туман – папа называет его «хаар»⁵. Она слышит в белой вышине крик чайки, залетевшей слишком высоко. Папа идет рядом. Они оба в одинаковых зеленых веллингтонах и темно-синих дождевиках. Удивительно, что в свои двенадцать лет она почти догнала его по росту. Она не может удержаться, чтобы не шагать с ним в ногу: левой, правой, левой, правой. Он смотрит на нее и улыбается.

Наконец показался их дом. Интересно, чем сегодня занималась мама? Может, отдыхала или рисовала. В последнее время она как-то быстро от всего устает. В отличие от папы – тот кипит энергией, даже если за день не проронит и слова. Весь день они бродили по пляжу и близлежащему лесу.

Поднимаясь по дорожке, она слышит хруст гравия под сапогами. Вот в поле зрения появляется синий фасад Ларчфилда и дверь, увитая плющом с одной стороны. Из окон на первом этаже льется теплый свет, – в холодное время дом выглядит по-особенному уютно. Ей всегда нравилось, что их дом скрыт от посторонних глаз высокими деревьями. Летом весь сад утопает в цветах, посаженных мамой. Дженни всегда казалось, что Ларчфилд похож на домик из сказки.

Отперев тяжелую входную дверь, папа переступает порог. На мгновение останавливается и принюхивается.

Пахнет горелым.

Через секунду он уже мчится по коридору, а Дженни, торопливо стянув сапоги, бежит следом.

Мама.

Сквозь задымленный коридор она видит, как папа быстро пересекает кухню и открывает окно. Мама в фартуке, с опухшими от слез глазами, сидит на полу, прислонившись к шкафчику.

– Простите, – выговаривает она сквозь рыдания.

– Все хорошо. – Папа пристраивается рядом с ней и обнимает за плечи. – Что случилось, милая?

Мама закрывает лицо ладонями.

– Я просто… – Она шмыгает носом. – Я просто хотела помочь, Маргарет меня попросила, но я сожгла первую партию, а потом начала заново, а потом…

– Тише, – шепчет он, прижимая ее к себе. – О чем она тебя попросила?

Дженни наблюдает за ними из коридора. Она не в первый раз видит маму в таком состоянии, когда она словно разваливается на части. Но папа со всем разберется.

Как всегда.

Мама наконец отнимает руки от лица.

– Пока вас не было, я поехала в город купить кое-что и встретила Маргарет. Ты ведь помнишь Маргарет из школы? Миссис Гамильтон, – объясняет она, быстро взглянув на Дженни. – Она спросила, смогу ли я завтра принести выпечку на распродажу, которая будет в старших классах, и я согласилась, но мне еще нужно было подготовиться к завтрашнему уроку рисования, у меня столько дел.

– Послушай, – ласково говорит папа, помогая ей подняться. – Почему бы тебе не прилечь отдохнуть? А я принесу тебе чаю.

– Не надо, – отвечает она, решительно тряхнув головой. Ее полиэтиленовый фартук, на котором изображена хайлендская корова, так сильно измят, что кажется, будто корове очень больно. Красные завязки по бокам развязались. – Сейчас я все сделаю.

– Милая, – говорит он, поглаживая ее руку. – Не беспокойся об этом. Дженни мне поможет. Да, Дженни?

Он смотрит на дочь, и та с улыбкой кивает в ответ. Она обожает печь с ним.

– Конечно!

Мама смотрит на нее, потом на него.

– Ну тогда ладно, – помолчав, отвечает она. – Вы уж меня простите. Я не могла ей отказать.

– Не волнуйся, – улыбается папа. – Нам будет весело. Иди приляг.

Мама наконец улыбается, и ее лицо становится прекрасным и сияющим. Она снимает фартук и вешает его на спинку стула. Постояв еще немного, она выходит из комнаты.

– Ну, давай подумаем, что мы испечем для распродажи, – говорит папа, поворачиваясь к Дженни. В его руках кусочек шоколада – половину он отламывает для нее, а половину съедает сам.

Наблюдая за отцом, она вдруг осознает, до чего они похожи: даже жуют одной стороной, только он левой, а она правой – словно отражают друг друга. Они и внешне удивительно похожи – оба темноволосые и зеленоглазые.

Как зеркальные отражения, – говорит мама.

РОББИ

Я наблюдаю эту сцену на кухне через открытое окно.

Что, черт побери, здесь происходит?

Но у меня нет времени, чтобы во всем разобраться. В один момент я вижу самого себя в ирландском пабе, а в следующий – сижу в машине с Дженн. А теперь я застрял снаружи перед домом, потому что не могу повернуть эту долбаную дверную ручку. Я не могу войти внутрь.

Просто дыши, Робби.

Итак, что мне известно? Мы с Дженн возвращались домой из больницы и разговаривали. Я взял ее за руку, и вдруг прямо на нас помчался огромный грузовик. Я не смог свернуть с его пути, и мы как будто застряли в машине. Наши тела оказались в ловушке, но при этом я спокойно перемещаюсь во времени и пространстве: пляж, где Дженн маленькая, ирландский паб, где она уже взрослая, потом ее квартира, и вот теперь дом, в котором она провела детство. Что все это значит?

Это не сон.

Слова приходят из ниоткуда.

У меня внутри все переворачивается.

Что, если грузовик уже врезался в нас и я просто ничего не помню?

Что, если я уже умер и это «жизнь после смерти»?

Я оглядываю себя: те же кроссовки New Balance, те же джинсы, та же красная кофта, в которой я был в машине.

Блин, да я как тот парень из фильма «Привидение»⁶, – Дженн как-то заставила меня его посмотреть: я следую за ней повсюду, а она меня не видит.

Щипаю себя за руку как можно сильнее. Больно. Кожа сначала белеет, потом розовеет. Кладу руки на подоконник. Он очень прочный, – кто бы сомневался.

Слава демонам.

Я не умер.

Просто мне нужно как-то очнуться. Я закрываю глаза и напрягаюсь изо всех сил. Проснись, Робби!

Ничего не получается.

Открываю глаза.

Дьявол! Я все в том же месте. Потираю руки, дую на них, бегу обратно к входной двери. Мелькают деревья, кусты, старые качели, в подошвы кроссовок врезается гравий.

Стоя перед мощной дубовой дверью, хватаюсь за ручку. Но не могу ее повернуть: такое ощущение, будто моя ладонь не связана с телом.

Ерунда какая-то.

Бегу обратно к кухонному окну. Дженн все еще там. Интересно, она чувствует мое присутствие? Может быть, та Дженн, которую я знаю, тоже где-то бродит?

Представляю, как бы я ей потом об этом рассказал. Она бы ни за что не поверила. Да я и сам не поверил бы. Я списал бы все на волнение последних суток, проведенных с ней.

Она вернулась.

Дженн смахивает со столешницы остатки муки, а ее отец подметает пол – если это и правда ее отец. Я никогда не видел его вживую. Только на снимке из альбома Дженн.

Фотографии. Вся дальняя стена кухни увешана фотографиями разных размеров. Я подныриваю под окно, чтобы разглядеть все получше. Так странно видеть Дженн в детстве. Интересно, может, она когда-то мне об этом рассказывала или показывала фотографии? Видимо, у меня в голове все так перемешалось, что я проник в воспоминания, к которым не имел никакого отношения. Впрочем, навряд ли, если учесть, как мало она рассказывала мне о своем детстве. В любом случае удивительно видеть ее в такой теплой, безопасной обстановке – совсем как в моей семье. Мне всегда казалось, что ее семья из неблагополучных.

На большинстве снимков едва различимые очертания ребенка на качелях или расплывчатые фигуры на пляже. По спине пробегают мурашки. Один снимок довольно четкий. Это ее родители в день свадьбы. Я с трудом рассмотрел выведенные в углу имена: Мэриан и Дэвид. Судя по всему, это начало 1980-х: на ней пышное платье, на нем смокинг, все мутное. Но больше всего меня поражают их счастливые лица. Они идут прямо на камеру, ее взгляд направлен куда-то за объектив, рот слегка приоткрыт, будто собирается кого-то позвать. Она выглядит сногсшибательно с развевающимися рыжими волосами и венком из белых цветов. Словно светится изнутри. А он смотрит на нее так, будто не верит своему счастью.

В какой момент все пошло наперекосяк?

Снова пульсация в моей голове, гул в ушах, и я больше не могу толком ничего разглядеть. Я вижу размытые очертания отца Дженн, загружающего посудомойку. Вот Дженн достает чистые миски и весы. Сцена передо мной начинает меркнуть, расплываться, как непросохшая краска, пока не остается только лампа на кухне – яркий круг, светящийся во мраке.

Пять

2014

ДЖЕНН

Яркий свет бьет прямо в глаза. Она щурится, обводит взглядом уютную кухню, и ее губы непроизвольно растягиваются в улыбке. На плите готовится глинтвейн, на столе – пакеты с чипсами и разные напитки: водка, джин, ром, бочонок пива. В буфете полбутылки дешевого вина, по бокам – два красных бокала, а посреди этого хаоса, наполненного ароматом корицы, стоит Робби и улыбается.

– Тебе идет, – говорит он. Она следит за его взглядом, который опускается на ее грудь – на шерстяной свитер, где вокруг снеговика, перевернутого вверх тормашками, рассыпаны звездочки и искры.

– Ага, – усмехается она.

Он, конечно, шутит. Его свитер ей велик, размера на четыре, и висит мешком на ее долговязой фигуре. Но как он смотрит на нее… О, этот взгляд. Ее щеки запылали.

– Не могу поверить, что у тебя целая коллекция рождественских свитеров, – со смехом говорит она, отвлекая его внимание. – Они такие дурацкие.

– Дурацкие? – переспрашивает он с притворным ужасом. – Только не вздумай сказать это при родителях! Они обожают такие вещи!

– Ладно, – отвечает она смеясь. – А вот мои родители точно не из таких.

Она осекается, осознав, что́ она сказала, и замечает его вопросительный взгляд. В животе знакомое ощущение тяжести, которое появляется всякий раз, когда в разговоре упоминается семья, Рождество и прочие вполне естественные и обыденные для других людей вещи. В следующее мгновение Дженн подавила это ощущение. Она не готова разбираться с этим сейчас, во всяком случае не сегодня.

– Имей в виду, я не собираюсь изображать из себя Бриджит Джонс, – поспешно говорит она, показывая на его грудь. – Хоть у тебя и свитер с оленями, я не собираюсь сразу влюбляться, Робби Стюарт!

Пауза. Взгляд, который говорит сам за себя. И бабочки запорхали у нее в животе, когда она осознала, что между ними повисло то самое слово. Он улыбается:

– Значит, я этот… Как его там? Мистер Дарси, кажется?

Он надменно приподнимает бровь, и она качает головой, не в силах удержаться от улыбки. Робби подходит к ней, и сердце подпрыгивает у нее в груди. Она вспоминает, как они провели этот день: валялись в постели, смотрели фильмы, занимались сексом и жевали мармеладки. Из дома они вышли, только чтобы купить продукты и выпивку для сегодняшней вечеринки. Хотя они познакомились всего пять недель назад, эти недели принесли ей столько радости и приятного волнения, сколько она не испытывала за всю жизнь. Каждая их встреча была для нее удивительным, необычайным событием: что они будут есть («Дженн, ты хочешь мексиканскую или средиземноморскую еду? А, ладно, приготовлю и то и другое!»), чем займутся в свободный вечер (шумная вечеринка, комедийное шоу или фильм, который Робби давно хотел посмотреть). А какие забавные и трогательные сообщения он писал ей, когда она была на работе: «Ты нравишься мне гораздо больше, чем табаско с запеченными яйцами. Хорошего дня!» или «Ты нравишься мне гораздо больше, чем “Топ ган” с похмелья в субботу утром. Отличного дня!».

И она ценила это. Ценила, какой она стала благодаря ему – счастливой, непосредственной версией себя. Теперь она не может представить свою жизнь до знакомства с Робби, когда она еще не чувствовала этого непреодолимого влечения к нему.

Он кладет руки ей на талию, и ее лицо озаряет улыбка.

– И сколько же у тебя в год вечеринок в рождественских свитерах? – спрашивает она, обнимая его за шею.

– Ты же знаешь, я человек популярный. Каждый хочет урвать кусочек меня, – усмехается он.

– Да что ты?

Она ощущает запах мускатного ореха и клементина, которым пропитались его пальцы, а еще аромат ванили, – он ловко вынул семена из стручка всего час назад. Его губы все еще окрашены в ягодно-красный цвет после того, как он попробовал глинтвейн, – похоже, без этого напитка не обходится ни одна приличная рождественская вечеринка.

Вдруг ее охватывает дурное предчувствие из-за предстоящей вечеринки с его друзьями. Они должны прийти с минуты на минуту, и она ни с кем из них еще не знакома. До сегодняшнего дня они с Робби были как в мыльном пузыре.

Он вот-вот лопнет?

– Хотел спросить, – подумав, произносит Робби, – как ты обычно проводишь Рождество? Ездишь в Корнуолл?

Снова этот взгляд, в котором сквозит любопытство. Она заправляет за ухо прядь волос.

– Чтобы встретиться с мамой? Да нет, обычно я работаю.

– Как, даже на Рождество? – ужасается он, и она смеется.

– Некоторым людям приходится работать и в Рождество. Ты не знал? – говорит она с напускной серьезностью.

– Вообще-то на Рождество положено пить, гулять и веселиться, а потом отключаться перед «Парком юрского периода»! – возражает он. И, помолчав, добавляет: – Может, ты могла бы зайти к моим родителям после смены? Если хочешь, конечно.

– О господи, я бы с радостью, – искренне говорит она, – но я освобожусь не раньше восьми или даже девяти. Пока доберусь, будет уже слишком поздно. Тем более я еще незнакома с твоими родителями… Давай я лучше приеду на День подарков?

– Договорились, – говорит он и целует ее.

Интимный момент прерывает дверной звонок. Робби с трагическим видом отстраняется.

– Вот и они…

Через двадцать минут кухня уже заполнена людьми, все болтают и смеются. Он быстро знакомит Дженн со всеми: это друзья из школы, это коллеги из ресторана, а это всеми любимый владелец ресторана Мэтт. Все дружелюбные, добродушные, шумные – под стать Робби. «Значит, ты и есть Дженн», – говорят они, понимающе улыбаясь и обмениваясь многозначительными взглядами. Она знает, что все его предыдущие отношения длились не больше пары месяцев.

Дженн предлагает всем напитки, но почти каждый принес что-то с собой – с шумом ставят бутылки на стол, загружают в холодильник, – очевидно, они уже достаточно опытные в этом деле. Снова звонок в дверь – люди продолжают прибывать. Робби болтает со всеми, суетится, его глаза горят.

Он в своей стихии.

Наконец на пороге внезапно появляется невысокий симпатичный парень. У него темные волосы, аквамариново-голубые глаза, он одет в зеленый рождественский свитер и выглядит в нем даже элегантно. Робби, радостно всплеснув руками, сразу направляется к нему. Они обнимаются и хлопают друг друга по спине.

Марти.

Она узнает его по фотографиям, которые видела в соцсетях, и снова начинает нервничать. Это лучший друг Робби, с которым они вместе выросли. «Как мы с Кэти», – пронеслось у нее в голове, и ей становится немного грустно.

Вернувшись к Дженн, Робби объявляет:

– Дженн, хочу познакомить тебя с моим другом-идиотом Марти!

– Рад наконец-то с тобой познакомиться, – приветливо говорит Марти. – Я много слышал о тебе.

– Правда? – говорит она, глядя на Робби и в изумлении поднимая брови. Но в глубине души чувствует себя польщенной. – Хочешь чего-нибудь выпить? – спрашивает она у Марти. – Тут есть все спиртные напитки, какие только можно придумать. – Она обводит рукой стол.

– Не сомневаюсь, – усмехается Марти. – У меня с собой пиво. – Он показывает на упаковку из четырех банок, которую принес с собой.

– О, ему много не надо. Он у нас слабенький. – Робби качает головой.

Может, ей показалось, но Марти как будто передернуло от этого комментария.

– А я, пожалуй, возьму чего-нибудь холодненького, – говорит Робби, поставив на стол пустую банку. – Дженн, тебе налить?

– У меня есть, спасибо. – Она кивком указывает на свой по-прежнему полный бокал с вином.

Робби бросается к холодильнику.

– Итак, – улыбается Марти, когда он уходит, – Робби все еще представляет меня как Марти.

Дженн смотрит на него в замешательстве.

– На самом деле меня зовут Крис, – говорит он. – А фамилия Макфлай, так что Робби окрестил меня Марти еще в школе.

– В честь… группы?

– В честь Марти Макфлая из фильма «Назад в будущее». – Он приподнимает бровь, но его лицо не выражает недовольства. – И из-за моего невысокого роста.

– Вот оно что, – произносит она. Теперь все становится на свои места: фильм 1980-х, там еще играет Майкл Джей Фокс. Она смотрела его в детстве. – Так что, мне называть тебя Крис?

– Да нет, – отмахивается он. – Марти совсем неплохо. – Он обводит взглядом комнату. – Представляю, как тяжело перезнакомиться с такой кучей народа за один вечер.

Глубоко вздохнув, она кивает:

– Это да. Но все очень милые.

– Подожди еще немного, – говорит Марти, вытаскивая банку из упаковки. – Скоро шагу будет некуда ступить, и ты начнешь всех выпроваживать.

Робби возвращается с банкой пива. Он смотрит на нее и на Марти, – они оба усмехаются в ответ, и Робби остается довольным.

– Я тут подумал, может, сходим втроем на концерт в следующий четверг? Марти, ты не против? Это та шотландская группа, которая нам всегда нравилась, там еще один парень бесится после каждой песни.

– Было бы здорово, – отвечает Марти и добавляет: – Но, боюсь, я не смогу.

– Только не говори, что у тебя опять работа.

– Ну, типа того.

Робби закатывает глаза, затем обращается к Дженн:

– Он неисправим, честное слово. Работа, работа, работа…

Марти раскачивается на носках.

– А если я скажу, что работаю в Нью-Йорке?

У Робби челюсть отвисла.

– Что за фигня?

– Ага, я получил там работу. Это компания по управлению активами.

– Дружище, – произносит Робби, расплываясь в улыбке, – да это же потрясающе! Ты ведь всегда хотел там работать!

– Поздравляю! – Дженн тоже улыбается.

– Спасибо, – отвечает Марти. – Ну что, будете приезжать ко мне в гости или как?

– И ты еще спрашиваешь! – восклицает Робби. Тут же по его лицу пробегает тень. – Но я буду чертовски скучать по тебе, старина.

У нее защемило в груди. Ее тронула такая любовь к другу.

– Я уверен, ты переживешь это как-нибудь, – отвечает Марти, но видно, что он тоже тронут.

– Погоди, – говорит Робби уже с другим выражением лица. – А что с той девушкой, Клэр? Я думал, у вас любовь.

Марти улыбается:

– Клэр замечательная, но, по-моему, любовь – это нечто большее, чем просто тусоваться с кем-то.

Робби качает головой, – как видно, он все еще под впечатлением.

– И почему я узнал об этом только сейчас?

– Ну, в последнее время ты был чем-то очень занят, – говорит Марти с огоньком в глазах.

Робби смотрит на Дженн и притягивает ее к себе. Словно в ответ на фразу Марти, он смотрит на нее с таким искренним, неподдельным обожанием, что у нее в животе снова запорхали бабочки.

Когда они наконец отрываются друг от друга и поворачиваются к Марти, он так внимательно на них смотрит, будто пытается понять, в чем тут дело.

Или понять меня?

Но секунду спустя из битком набитой кухни раздаются новые голоса, и Робби с Марти спешат туда, хохоча во все горло. Момент упущен.

Она делает глоток вина и улыбается, думая о том, как же ей нравится громкий, яркий мир Робби, полный вечеринок, путешествий и веселья.

Этот мир так далек от нее.

Иногда она задается вопросом, почему он вообще с ней.

Вдруг это просто очередная интрижка?

От этой мысли у нее внезапно кружится голова, и она стремительно шагает к раковине на кухне, кивая по пути новым знакомым. Достав из сушилки чистый стакан, она наливает воды и залпом выпивает. Ни с одним парнем у нее не было ничего подобного. Вся жизнь как будто перевернулась с ног на голову, и теперь непонятно, что к чему.

Сзади нее какой-то шорох, и вокруг ее талии снова обвиваются знакомые руки. Взглянув на отражение в окне, она видит Робби, уголки его губ приподняты. И она снова тает у него на груди.

– Смотри, – шепчет он и показывает вперед через ее плечо.

В кухонное окно летит вихрь снежинок, потом еще один. Она поворачивается к Робби, и он берет ее за руку.

– Идем, – говорит он и уводит ее из переполненной кухни в прокуренный коридор. Схватив ключи со столика в прихожей, он открывает дверь, они выходят на холодную лестничную клетку и спускаются на два пролета вниз, на первый этаж.

Вставив ржавый ключ в скважину обшарпанной двери, Робби толкает ее, и ледяной воздух тут же пробирает Дженн до костей. Вместо привычной зеленой лужайки она видит восхитительное сверкающее снежное одеяло. Его края окаймляет листва, словно присыпанная сахарной пудрой. На улице очень темно, но окна в квартирах вокруг горят, как свечи.

Дженн выдыхает, и пар изо рта рассеивается в ночном воздухе.

Как давно идет снег? Ее ноги проваливаются в сугробы, оставляя едва заметные следы. Дойдя до середины лужайки, она поднимает голову и смотрит в величественную пустоту неба. Сверху снова сыплются миллионы крохотных пушинок, словно там, наверху, кто-то разорвал наволочки.

– Кажется, еще никогда в декабре не выпадало столько снега.

– Точно, – отзывается Робби. – Но, помнится, я уже видел такое, когда был еще ребенком. Хотя, может, мне просто показалось…

Опустив взгляд, она понимает, что все это время он за ней наблюдал, и в его глазах столько нежности! Мир вокруг приглушенно-белый, и она мысленно возвращается к зимам из собственного детства: синие пластиковые санки, ухабистые белые склоны, папа в серой шапке. На мгновение все это предстает перед ней удивительно реалистично.

– Нет, тебе не показалось, – говорит она наконец.

Одинокая снежинка опускается на ее ресницы, и она моргает, чтобы избавиться от холодной тяжести. Ее окружают сотни и тысячи снежинок, с каждой секундой их становится все больше, и внезапно Робби оказывается прямо перед ней.

– Сегодня я хотел обсудить с тобой кое-что, – говорит он.

– И что же? – Она бросает на него быстрый взгляд. Сердце заколотилось в груди.

Наверное, это оно. Наверное, он передумал.

Все это слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Ну, в общем… – Он набирает воздуха. – Я просто хотел поговорить о том, можем ли мы быть парой.

Он произносит слово «пара» так, будто это самая забавная вещь на свете, какая-то глупость. Но в его глазах отражаются неподдельная искренность и волнение.

Внезапно до нее доходит смысл его слов, и она улыбается.

Он чувствует то же, что и она.

– Я думаю, вполне можем, – говорит она и нежно его целует.

Когда они наконец отрываются друг от друга, Робби наклоняется и голыми руками зачерпывает горсть снега. Он принимается лепить шарик, и его глаза сверкают озорством.

– А ведь твоя вечеринка сейчас проходит без тебя, – говорит она.

Робби пожимает плечами:

– И что?

Он отступает от нее на шаг, и она начинает пятиться, видя уже готовый снежок в его руках.

– Не смей! – кричит она со смехом, грозя ему пальцем.

Пробегая через пятно света, льющегося из его кухонного окна, она испытывает странное ощущение, что за ними наблюдают. Она резко поднимает голову, но в запотевшем окне никого не видно. Остается только ощущение.

Чувство, что они не одни.

Две недели спустя

РОББИ

Передо мной ряд узких серых шкафчиков. Под ногами зеленый виниловый пол. Посередине скамейка. Окон нет, но по верху пробковой доски с приколотыми записками развешана синяя мишура. Это место мне незнакомо. Мое сердце бешено колотится. Я не могу сориентироваться. Это слишком жестоко – меня как будто перебрасывают из одного места и времени в другое без всякого предупреждения. И я понятия не имею, где окажусь в следующий раз.

В прошлый раз я, по крайней мере, попал в свою квартиру. Я помню эту вечеринку рождественских свитеров, которую устроил пять лет назад.

Очередное непонятное воспроизведение событий из моего прошлого.

Но тот момент, когда мы вдвоем стояли в снегу и я предложил ей стать моей девушкой, я совсем забыл. Как же я боялся, что она мне откажет. Да, я понимал, насколько мы разные и как она выделялась из моей идиотской компании. Но что-то в ней заставляло мое сердце биться чаще. Она отличалась от всех девушек, с которыми я встречался раньше, с их вычурными нарядами и пустой болтовней. Дженн была умной и доброй, и только благодаря ей я захотел стать лучше. Быть лучше.

Из-за нее я по вечерам спешил домой, вместо того чтобы тусить до утра. Я приглашал ее на бранч, и мы без конца спорили об идеальном завтраке (для нее это был сэндвич с беконом, для меня – сытный английский завтрак), а потом забегали к моим родителям на чашечку пресловутого чая. Только благодаря ей я стал задумываться о будущем, потому что впервые в моей жизни кто-то по-настоящему поверил в это самое будущее.

Поверил в меня.

Откуда-то доносится грохотание. Так. Мне надо срочно понять, где я нахожусь. Осматриваюсь, пытаюсь найти хоть что-то знакомое.

Запах.

Воздух пропитан запахом антисептика, мыла и чего-то еще, что я никак не могу определить. Что-то неприятное. Точно! Это больница. Я никогда не любил больницы. Я попадал туда только пару раз, в юности, когда получал травмы из-за пьяной болтовни после паба. Однажды, когда я сбрил щетину, Дженн заметила шрам у меня на подбородке. Помню, мы лежали в постели, она провела пальцем по кривой линии шрама и сказала: «Как будто ты всегда улыбаешься…»

Шаги за спиной. Я резко оборачиваюсь и вижу, как она входит в комнату в голубом медицинском костюме. Мое сердце подпрыгивает. Значит, мы в больнице Дженн, в Эдинбурге.

Подойдя к шкафчику, она набирает код, и дверца открывается с металлическим стуком. Грациозным движением она сбрасывает с себя мешковатую блузу и бросает ее в ближайший контейнер. На ней остается обтягивающая серая футболка. Какая же она худенькая! Сквозь тонкую ткань проступают лопатки. Она снимает брюки, а затем черные легинсы. Видя ее здесь, в обычной рабочей обстановке, я немного успокаиваюсь.

Где-то глубоко внутри я наконец понимаю, что каждый раз вижу какие-то события из ее прошлого. Не моего.

Я путешествую во времени?

Не будь идиотом, Робби.

Меня не оставляют мысли о грузовике, – он был слишком близко. И слишком реален. А потом… пустота. И вот ее прошлое перед моими глазами.

Что все это значит?

Мне больно.

Я оборачиваюсь и вижу девушку невысокого роста, с красивыми, широко расставленными глазами и волосами песочного цвета, собранными в хвост. Это Хилари.

Вчера я был на ее свадьбе.

Я имею в виду – в реальном мире.

– Привет, – улыбается ей Дженн и берет сумку и синее пальто из шкафчика. – Ты закончила?

– Наконец-то, – отвечает Хилари, плюхается на скамейку и смотрит на Дженн. – Это был тот еще денек, а я ведь должна была уйти час назад. Ну ладно, теперь мы свободны и можем насладиться Рождеством, да? – Она снимает брюки. – Пора уже напиться как следует!

В этом вся Хилс. По крайней мере, такой она была раньше.

– Точно! Мы это заслужили. – Дженн снимает с головы повязку, которая держит волосы.

Она надевает куртку, закидывает за плечи рюкзак, достает велосипедный шлем и запирает шкафчик. Дженн уже собирается уходить, но Хилари ловит ее взгляд:

– Слушай, Дженн, я хотела кое-что спросить…

Дженн смотрит на нее, держась за дверную ручку.

– Ты уже получила ответы из больниц в Сиднее?

Дженн открывает рот, чтобы ответить, но затем снова закрывает. Наконец произносит:

– Да… На самом деле из обеих прислали приглашения.

– Да ты что? Это так здорово! Когда ты едешь?

Секунду помолчав, Дженн отвечает:

– Ну… Я, наверное, не поеду.

– Что?! Ты серьезно? – в ужасе восклицает Хилари. – Но ты же так хотела! Ты ведь мечтала об Австралии!

Я ничего не понимаю. Она никогда мне об этом не рассказывала. Даже не упоминала ни разу, что хочет работать за границей.

Дженн улыбается, стоя у открытой двери.

– Мечты меняются, – отвечает она и с загадочным видом переступает порог. – С Рождеством, Хилари.

Хилари ерзает на скамейке:

– Ты с кем-то встречаешься? Я так и знала! Это тот самый парень из паба? Ну, давай рассказывай!

Но Дженн, фыркнув, выходит за дверь. Я проскальзываю следом за ней.

На улице кромешная тьма и жуткий холод, особенно сильно ощущаемый после тепла в больнице. Я весь продрог в своей кофте. Удивительно, что я вообще чувствую холод. Все это ужасно реалистично. Именно так, как и было бы на самом деле.

Дорожка посыпана гравием. Я помню, что снег в том году выпал и сразу растаял, оставив на Рождество только ледяные коричневые холмики по всему городу. Снег в Эдинбурге никогда не лежит долго. Все это сейчас кажется таким далеким. Я шагаю за Дженн к велопарковке, чувствуя себя преследователем и защитником одновременно.

– Дженн! – кричу я ей в спину, но она подтягивает повыше лямки рюкзака и продолжает целенаправленно двигаться вперед.

Мне так одиноко. Во тьме проступают белые больничные корпуса, напоминая декорации из футуристического фильма. В каждом окне горит свет, фонари освещают дорожки между зданиями. Я всегда думал, что больница – странное место для работы. Это другой мир, где день и ночь сливаются в непрерывный поток. Пациенты поступают постоянно, время от времени кто-то выписывается. В этих стенах бесконечный цикл рождения, смерти и того, что между ними. Все это никогда меня не привлекало, даже отталкивало. Меня начинает мутить от одной мысли, что людей там обследуют, прикасаются к их коже и бог знает к чему еще. Но Дженн не такая. Она счастлива, помогая людям. Это ее призвание.

Тогда почему она все бросила?

На велопарковке она останавливается у черного с желтым велосипеда и начинает возиться с замком. У нее за спиной из ниоткуда возникает какая-то фигура. Она резко оборачивается, в глазах тревога. Но потом ее губы растягиваются в улыбке, во взгляде читается узнавание.

– Что ты тут делаешь?

Я оборачиваюсь и вижу «другого» Робби. Он стоит рядом со мной с цветочным горшком в руках. На верхушке растения пылает рубиновый цветок.

– Я решил встретить тебя после работы и проводить домой, – говорит он, улыбаясь во тьме. На нем черная шапка, объемная водонепроницаемая куртка, а щеки раскраснелись от ветра. Он выглядит будто сноубордист, катающийся по Эдинбургу с цветком в руках.

– Но ведь уже поздно, – произносит она. – В это время ты должен быть пьяным и смотреть «Парк юрского периода».

Кажется, она искренне сожалеет, что доставила ему неудобства, – ей всегда не нравилось беспокоить других людей.

Он переминается с ноги на ногу и выглядит растерянным, будто не может подобрать слова.

– Ну, сегодня я уже много времени провел с семьей. Вот подумал, почему бы не сменить обстановку.

– Сменить обстановку… – повторяет она.

– Ну да.

Она с недоумением смотрит на цветок, приподняв бровь.

– Да, кстати, – спохватывается он, как будто только вспомнил о своей ноше, – это тебе. От мамы.

– Ты серьезно? – оживляется она, и ее глаза загораются от радости. – Это так мило! Люблю пуансеттию.

– О, вот оно! – кричит он, задрав голову к небу. – А я всю дорогу, пока ехал на велике, не мог вспомнить название.

– Погоди, ты ехал на велосипеде с этим горшком в руках?

– Ага, я за ужином немного выпил. Решил, что не стоит садиться за руль в таком состоянии.

Я замечаю, что он опирается на серебристый велосипед.

– Ты такой чудак, – говорит она, прищурив глаза.

– Да и ты, Дженнифер Кларк, не совсем нормальная, – с нежностью отвечает он. – Провести Рождество в одиночестве!..

– Только сочельник! – уточняет она, подняв палец. – Я работала, не забывай.

Он закатывает глаза.

– Да-да. Я помню, что ты лучше меня, – говорит он совершенно беззлобно, глупо при этом улыбаясь. – Как бы там ни было, – продолжает он, поежившись, – здесь страшный дубак. Поехали отсюда!

Она подкатывает к нему свой велосипед с таким видом, словно до сих пор не может поверить, что он здесь.

Провожая их взглядом, я раздумываю, смогу ли отправиться за ними. И бегу по асфальту мимо припаркованных машин, вдоль поросшей травой обочины. Но через какое-то время они вдруг растворяются во тьме прямо передо мной, и я чувствую, что тоже растворяюсь и исчезаю. В голове крутятся ее слова, произнесенные в раздевалке: об Австралии и о том, что она отказывается там работать. И вдруг меня осеняет: Дженн отказалась от переезда на другой материк ради меня.

Ради меня она отказалась от другой жизни.

Когда у меня в голове снова начинает стучать, я смотрю вниз и вижу на земле ярко-красный лепесток от пуансеттии, которую я ей подарил. «Это рождественская звезда», – скажет Дженн, прежде чем водрузить горшок на кухонный подоконник.

То было незабываемое Рождество.

Эта мысль обожгла меня.

О боже!

Нет… нет… нет…

Шесть

2002

РОББИ

В небе взрываются красные искры. Фейерверки.

Снова темнота. Пронизывающий холод.

Я в кромешной темноте, если не считать огромного костра впереди.

Оттуда доносятся гудение и треск, языки пламени поднимаются в ночное небо, и запах дыма проникает в мой нос.

Снова эта пульсация в голове. Я прижимаю ладони к вискам.

И вдруг страшная мысль волной обрушивается на меня.

Вся жизнь проносится перед ее глазами.

Из моей груди вырывается стон, грудь пронзает такая боль, словно кто-то с силой давит на нее. Все вдруг кажется каким-то сюрреалистичным. Этого просто не может быть.

Или может?

Какое-то внутреннее чувство подсказывает мне: может.

Наверное, грузовик занесло на льду и он выехал прямо на нашу полосу. Она увидела, что он несется прямо на нее, и решила, что сейчас умрет. И теперь вновь проживает моменты своей жизни. Черт! Я слышал о таких вещах – это называется «околосмертные переживания». Околосмертный опыт.

Да, точно.

Но почему я тоже вижу все это?

Вот дерьмо…

Я пытаюсь выровнять дыхание.

Надо остановить это. Если получится разбудить Дженн и вытащить нас из ее воспоминаний, то, может, я смогу перестроиться вправо, на другую полосу. Влево нельзя – там бордюр, стена, а дальше дома – верная смерть.

Но если мы застряли где-то между временами, откуда мне знать, что все может вернуться на круги своя? Откуда мне знать, возможно ли вообще что-то изменить?

У меня кружится голова, подкатывает тошнота.

Нужно найти ее, срочно.

Я пробираюсь вперед, то и дело спотыкаясь. Повсюду дети и взрослые, все носятся туда-сюда, кричат, визжат. Снова звук взрыва за спиной. Я резко оборачиваюсь и смотрю вверх: по ночному небу на мелкие кусочки разлетается синий фейерверк. Кажется, я попал на школьную Ночь костров. Мимо меня проходят подростки в камзолах и шляпах. Но их лица размыты. Что за ерунда? По спине пробегают мурашки. Я смотрю на взрослых, которые стоят в сторонке с пластиковыми стаканчиками в руках. То же самое.

Вспышка света – и чуть поодаль, в темноте, я замечаю фигурку с бенгальским огнем в руках. Девочка. Быстро пробираюсь сквозь толпу. Я знаю ее – это Дженн. И мое сердце переполняет радость.

Я бегу к ней со всех ног, становится трудно дышать. Она уже выше и старше той Дженн, которую я видел на кухне. На ней шерстяная шапочка с большим помпоном. Из-под теплого полупальто выглядывают длинные худые ноги. На вид ей лет тринадцать, как и другим подросткам. Она выглядит такой одинокой, замкнувшейся в себе.

Бенгальский огонь еще горит, но осталось уже меньше половины, и она не сводит с него глаз. Огонь как будто притягивает, гипнотизирует ее, она будто в трансе. Да что с ней такое?

– Дженн, – говорю я, хотя знаю, что это бессмысленно. Я ведь уже пробовал. – Дженн! – почти кричу я.

Она не двигается, не отрывает взгляд от огонька.

Подхожу ближе, кладу ладонь ей на плечо, чтобы она почувствовала мое прикосновение, но она даже не шевельнулась. Она не догадывается, что я здесь, рядом.

Я в ужасе. Меня бьет дрожь.

– Ты должна меня услышать, должна!

Огонь опускается все ниже и ниже, оставляя обугленную палочку, а на ней нет перчаток. Где ее родители? Почему она здесь одна?

Несмотря на ужас и панику, я начинаю кое-что понимать.

Должно быть, это происходило после того, как ушел ее отец.

Огонь добирается до самого низа и сердито трещит. Я не понимаю, что она делает? Ведь она может обжечься.

– Брось это, Дженн. – В моем голосе появляются металлические нотки, но она не поднимает головы, не слышит моих слов. Она просто смотрит на эту догорающую палочку. – Ну давай же. Брось это, Дженн. – Я пытаюсь снова и снова. Хочу встряхнуть ее, чтобы она оторвала взгляд от огонька и услышала меня.

Когда огонь с шипением доходит до самого конца, искры вспыхивают прямо над кончиками пальцев. Она начинает плакать, слезы заливают ее лицо. Прежде чем искры успевают обжечь ее кожу, я протягиваю руку к догорающей палочке.

И все вокруг погружается в темноту.

Шесть недель спустя

ДЖЕННИ

На елке беспорядочно мерцают гирлянды. Верхние светятся плавно, а нижние мельтешат как сумасшедшие, даже больно смотреть. Мама повесила гирлянду вчера, в сочельник, – это довольно поздно.

Папа всегда приносил и устанавливал елку в начале декабря. Они вместе, только он и Дженни, ходили в садовый центр, и она выбирала самую лучшую, самую высокую елку из всех – для гостиной с высокими потолками. И у дерева обязательно должно быть что-то особенное – кривая ветка или пятнистый ствол. Она не любит, когда все идеально. Дома они вместе украшают елку, потягивая горячий шоколад под рождественские песни, причем непременно старые. Самое чудесное время в году.

Она снова смотрит на часы – крупные, фиолетовые, папа подарил их в октябре, на ее тринадцатый день рождения. К горлу подступает ком. Только час дня, времени еще достаточно. Он придет. Он должен прийти на рождественский ужин.

На мгновение она перескакивает в тот день, когда он ушел – без записки, без предупреждения. Это было в сентябре, когда листья только начинали желтеть. В то утро она выбралась из теплой постели и опустила ноги на коврик из овечьей шерсти, – папа купил его у фермера на севере. Она была взволнована: наступила суббота, а в субботу они собирались на весь день отправиться в замок Кульцеан. Папа наверняка уже на кухне, готовит сэндвичи, а мама, скорее всего, еще нежится в постели перед началом нового дня. Спускаясь по лестнице, Дженни ожидает услышать привычные утренние звуки: шум чайника, позвякивание посуды.

Но, добравшись до последней ступеньки, она обнаружила, что в кухне тишина. Там никого нет. Она взглянула на старинные часы в коридоре. Сонные стрелки показывали восемь часов утра. Не может быть, чтобы он еще был в постели.

Она снова поднялась по лестнице, перескакивая через две ступеньки, и где-то в глубине ее души задребезжал тревожный звоночек. Она медленно приоткрыла дверь, чувствуя неловкость из-за того, что входит в спальню родителей, хотя уже не ребенок. Она скользнула взглядом по их кровати, куда в детстве забиралась каждое утро, – в этом сонном уголке было особенно уютно на рассвете.

Мама лежала с закрытыми глазами, подложив крепко прижатые друг к другу ладони под щеку, как ребенок, который притворяется спящим.

Но папы не было.

– Мам, – тихо позвала она.

Никакого движения. Веки у мамы были припухшие, словно она плакала всю ночь.

– Мама, – повторила Дженни уже громче и заметила какое-то движение. Мамины губы приоткрылись и сомкнулись, как у рыбки. Она хотела сказать что-то еще, но остановилась на полуслове. Потому что простыня на папиной стороне кровати была тщательно разглажена и подоткнута под подушку. Как будто он уже все заправил. И хотя Дженни понимала, что он мог быть в другой комнате или вообще выскочить за молоком, она содрогнулась от вида аккуратно заправленной кровати.

До нее вдруг доносится запах гари, и воспоминания рассеиваются. Дженни подскакивает, выбегает из гостиной и мчится по коридору на кухню. По радио играет «I wish it could be Christmas every day»⁷, из кухни валит густой дым. Кашляя, она пробирается на кухню.

– Мама?

Она видит, как мама достает из духовки зеленый противень и с грохотом ставит его на край столешницы.

– О нет, только не это…

Мама выглядит такой растерянной в своем нарядном красном платье и босая. Она высоко подняла руки в кухонных рукавицах, будто собиралась исполнить в этом дыму какой-то странный танец.

– Я все испортила! – кричит она сквозь слезы, опуская руки.

Дженни подходит к плите и протягивает руку, чтобы включить вентиляцию, как делал папа тысячу раз. Она обводит взглядом кухню: повсюду грязная посуда, в кастрюлях и сковородках на плите что-то булькает. Из кастрюльки на краю плиты пахнет подгоревшей картошкой, и у Дженни в животе все сжимается. Почему она оставила маму разбираться со всем этим? Как она могла?

Но она что-нибудь придумает. В последнее время она почти всегда сама готовила еду. Открыв холодильник, Дженни внимательно проверяет его содержимое. Она представила, как будет гордиться папа, узнав, что у нее все под контролем. Еще он извинится за то, что не выходил на связь, но ведь он так далеко, проектирует какое-то новое потрясающее здание. Он скажет, что это секретный проект и даже семье нельзя ничего говорить, поэтому и уехал без предупреждения. Еще он скажет, что там не работал телефон и не было никакой возможности писать письма, но теперь он вернулся и больше никогда их не бросит. Он скажет все это, как только вернется.

Он должен вернуться.

Наконец Дженни берет с полки остатки курицы и кладет на стол. Можно сварить макароны и добавить немного соуса. Да, это подойдет. Сняв фартук, висевший на кухонной двери, Дженни обвязывает его вокруг талии.

– Мама, пойди приляг и отдохни, – она старается говорить как отец, – а я принесу тебе чаю.

На долю секунды ей показалось, что мама скажет «нет». Уголки ее рта подрагивают, она издает какой-то нечленораздельный звук, а потом поджимает губы. И наконец кивает. Она выглядит очень уставшей, под глазами фиолетовые круги, и Дженни начинает волноваться. Вернется ли мама к работе? Есть ли у них вообще какие-то деньги?

– Какая ты у меня умница, – говорит мама, подходя к Дженни и целуя ее в щеку. – Прости, я все испортила. Я такая неловкая. Я просто… пытаюсь справиться со всем этим. Наверное, мне стоит прилечь ненадолго. А потом я вернусь и помогу тебе.

– Все нормально, – с жаром отвечает Дженни. – Я все сделаю, не беспокойся.

Снова кивнув, мама выходит. Дженни осматривается: кругом полный хаос. Она вздыхает. Работы непочатый край. Но она постарается сделать все как можно лучше – ради мамы. Она идет к окну, чтобы проветрить помещение. Но, взявшись за ручку, замечает, как прямо перед ее глазами появляется запотевший круг, будто кто-то с другой стороны дышит на замерзшее стекло.

Ее сердце подскакивает в груди. Она снова отключается.

Дженни рывком распахивает окно.

Семь

2015

РОББИ

Пульсация. Я прижимаю ладони к вискам. Сверху из окон на странные раздвоенные колонны льется свет. Прищурившись, я оглядываюсь вокруг. Вижу многоуровневые витражи и огромный орга́н. Просторное, напоминающее пещеру помещение, вытянутое по четырем сторонам, словно крест, и повсюду бродят, можно сказать, дрейфуют люди.

Их лица опять размыты, но я замечаю, что люди в шортах и платьях, то есть одеты для жаркой погоды, с солнцезащитными очками, поднятыми на голову. Одни прохаживаются с фотоаппаратами, другие сидят на скамейках в первых рядах, сложив ладони в молитвенном жесте. Кафедральный собор.

Это место действует умиротворяюще, и я тоже успокаиваюсь.

Потом я вдруг вспоминаю, – и это все равно что проснуться утром и узнать плохие новости.

Например, как восемь месяцев назад, когда Дженн меня бросила.

Во всем этом для меня еще так много непонятного. Почему я вижу ее воспоминания? Почему они перескакивают из одного времени в другое? В одно мгновение я в ее детстве, а в следующее – мы уже с ней вместе.

И каким это образом я мог выбить у нее из рук бенгальский огонь? Раньше у меня не получалось сотворить нечто подобное, я даже не смог открыть чертову входную дверь!

Но сейчас это уже неважно. Главное – найти ее и предупредить о том, что нас ждет. Объяснить, что это все нереально, а вот грузовик – вполне реален. Я знаю, она где-то здесь. Она начинает чувствовать мое присутствие. Я понял это по ее лицу, когда она посмотрела на меня через кухонное окно.

Или сквозь меня.

Надо только понять, где она. Что это вообще за место? В воздухе ощущается какой-то запах, что-то похожее на благовония, которые Фай зажигала в комнате, когда красилась в розовый и слушала Metallica.

Это Саграда Фамилия, кафедральный собор в Барселоне.

Точно! Я помню, как мы приезжали туда всей семьей, когда я был подростком. Но если это воспоминания Дженн, почему там оказался я?

И вдруг я понимаю, когда и в какой момент ее жизни это происходило. Дженн ходила туда одна. В наш первый совместный отпуск за границей.

Давай, Робби, думай. Где она? Собор огромный, он как лабиринт. Лавируя между туристами, я смотрю поверх голов – черноволосых, каштановых, белокурых, седых, – разбросанных повсюду, словно стеклянные шарики. Голоса со всевозможными акцентами сливаются в единый поток. Но ее нигде нет. О боже! Это все равно что искать иголку в стоге сена.

Спокойно. Конечно, если я сюда попал, значит, рано или поздно она тоже здесь появится. По крайней мере, так происходит каждый раз. Подняв голову к величественным сводам, я инстинктивно понимаю, что это лучший план. Другого у меня и нет.

Слышу испанскую речь неподалеку. Мысленно возвращаюсь в тот отпуск. Мы встречались тогда месяцев девять. Сначала неделю шатались по югу Франции, а потом на несколько дней остановились в Барселоне, большего нам обоим не позволяла работа. Мы перемещались либо на поездах, либо на арендованных машинах, любуясь по пути выжженными пейзажами. Гуляли по набережным в Ницце, пили дешевое вино на мощеных улочках Монпелье, бродили по Ла Рамбла, держась за руки, – в общем, вели себя как настоящие туристы, которыми, собственно, и были.

Она определенно пожалела, что доверила мне забронировать жилье в Барселоне. Кажется, район назывался Грасиа. А наш отель оказался полной катастрофой. Но, прожив там три дня, мы даже полюбили это место. Кровать была продавлена посередине, и мы скатывались друг к другу прохладными ночами. За бутылкой вина мы с азартом играли в карточные игры, а ближе к ночи выходили гулять. Вода в душе была либо обжигающе горячей, либо обжигающе холодной. Помню, в последний день отпуска она вышла из ванной, закутанная в розовое полотенце, кожа раскраснелась, глаза уставшие после прошедшей ночи. Испанское солнце светило сквозь кружевные занавески, и ее плечо покрылось затейливыми узорами. Внизу на улице болтали прохожие, шумели машины, а у нас был еще целый день, прежде чем мы полетим домой следующим утром.

– Ты вообще планируешь вставать? – поддразнивала она меня, вынимая из шкафа длинное зеленое платье. Она скинула полотенце, которое приземлилось в лужицу натекшей воды, и натянула платье на загоревшее тело.

Лежа в постели, я закрыл лицо руками. Я чувствовал себя разбитым, меня мучила жажда. Комната сияла, будто поверхность солнца. Слишком много сангрии вчера вечером. Слишком много пива в ночном клубе, куда мы отправились позже.

– Боже, я как будто в аду, – простонал я, не открывая глаз.

– Бедняжка, – ответила она, обернувшись ко мне. – Давай тогда поедим чего-нибудь перед Саграда Фамилия, и тебе полегчает. Это всегда помогает.

У меня упало сердце. Я совсем забыл, что в тот день мы собирались осмотреть собор.

Творения Гауди казались мне немного странными, к тому же я все это видел раньше. Но я был готов пойти туда, – пока не случилось это жуткое похмелье. Толкаться среди толп туристов – последнее, чего мне хотелось в тот момент.

– Может, мы сегодня просто посидим на пляже? – предложил я. – Мы ведь оба без сил. Можно просто перекусить, выпить пива. Что скажешь?

Она подошла, чтобы взять с кровати расческу, волосы у шеи были еще влажные. Слегка приподняла брови:

– Знаешь, я чувствую себя вполне нормально. Я ведь не пила в клубе, ты не помнишь?

Этого я не помню. Зато отлично помню, как пил шоты. Очень много шотов.

– Сегодня наш последний день здесь, – продолжила она. – А весь пляж мы обошли вчера.

– Разве тебе там не понравилось?

– Понравилось, – улыбнулась она и начала расчесывать мокрые волосы. – Но мне очень хочется посмотреть собор. Может, сходим сначала туда, а потом на пляж?

– Тебе реально охота тащиться в этот собор? Ты уверена?

Весь отпуск мы провели на одной волне: ели, осматривали достопримечательности, снова ели, пили, занимались ленивым курортным сексом. Много курортного секса. Мы ни о чем особенно не задумывались. Но сейчас что-то пошло не так.

– Да, уверена, – ответила она. – Другого шанса не будет.

– Ну конечно, будет. Мы приедем сюда снова.

– Послушай, Робби, – сказала она, держа расческу перед собой. Я сразу почувствовал, как она напряжена. Она никогда не называла меня просто по имени. А если и называла, то с нежностью говорила «Робби Стюарт». – Я правда очень хочу туда сходить. Я долго этого ждала.

– Но почему? – спросил я, потирая переносицу. – Ничего в нем такого уж особенного нет, он, наоборот… несуразный какой-то.

– Потому что… – Она замялась, будто собираясь что-то добавить. – Потому что просто хочу. Понятно тебе?

Протерев глаза, я посмотрел на нее. Это уже начинало меня раздражать. Ненавижу делать что-то из-под палки. Я сел на кровати среди белых скомканных простыней.

– Тогда почему бы тебе не сходить туда одной, если так хочется? А я пойду на пляж. Можем встретиться позже.

Она даже растерялась.

– Ты серьезно? – пробормотала она. – Это же наш последний день.

– И что? Я просто не хочу туда идти, вот и все!

– Но это очень важно для меня. Именно этот собор важен для меня.

– Знаешь, я тоже в отпуске, – отрезал я, все больше раздражаясь. – Завтра вечером мне уже надо работать, а у тебя еще один выходной. И я просто хочу отдохнуть. Что в этом такого?

Я и сам слышал холодность и скрытую провокацию в своем голосе. Но ведь это просто еще одна церковь, еще одно странное каменное здание. В чем проблема?

– Ладно, – помолчав, ответила она. Ее лицо окаменело. – Делай что хочешь.

Она взяла сумку и перекинула ее через плечо. Затем, прихватив солнцезащитные очки, лежавшие на прикроватном столике, направилась к двери. Уже взявшись за ручку, она на мгновение замешкалась, но потом толкнула дверь и вышла в коридор. Едва дверь захлопнулась, я представил, как она идет по коридору, расстроенная и одинокая, и, несмотря на свое раздражение, я знал, что был неправ.

Только не понимал почему.

Неожиданно лица вокруг становятся четкими: можно различить губы, глаза, носы, – как и у девушки, за которой я иду. Она так близко, что я мог бы дотронуться до нее. На ней струящееся зеленое платье и жакет с длинным рукавом, подчеркивающий стройную фигуру. Она выглядит просто великолепно – такая свежая и красивая.

Это она.

Я быстро иду за ней следом к входу в собор.

– Дженн! – окликаю я, но она продолжает идти. – Дженн!

Никакой реакции.

Мы останавливаемся под невероятным куполом собора, который переливается желтым и золотым, словно гигантский подсолнух. Она запрокидывает голову, обнажая белоснежную шею, подставляет лицо свету, но, несмотря на благоговение, которое охватывает ее, как и всех туристов в этом месте, я вижу, что она напряжена, а в глазах прячется грусть.

– Дженн, ты должна меня услышать, – говорю я, касаясь ее руки.

Она вздрагивает и с тревогой смотрит на руку.

Она чувствует меня.

Да, Дженн, да! Я здесь!

На мгновение мне кажется, что все получилось. Нахмурившись и приоткрыв губы, она смотрит прямо на меня. Потом встряхивает головой и проводит ладонью по уставшему лицу. Бросив последний взгляд наверх, она поворачивается и идет сквозь толпу к открытым дверям в задней части собора. Черт. Я снова бросаюсь за ней, пробираясь сквозь толпу, но она двигается слишком быстро. Между нами и вокруг нас слишком много народа. Мне ее не догнать.

Ради всего святого.

– Дженн! – кричу я на весь собор. Но она продолжает идти. Она понятия не имеет, что происходит. – Вернись!

ДЖЕНН

Когда она возвращается в отель, уже вечереет. Асфальт под ногами начинает остывать, солнце устало опускается в свое песчаное ложе. Ей очень нравится, что на юге Европы такая четкая граница между днем и ночью, а солнце восходит и садится в одно и то же время, – в этом есть какая-то стабильность и предсказуемость. А еще ей нравится, что здесь на плотном черном небе звезды сияют чуть ярче. В Шотландии свет и тьма постоянно будто борются друг с другом. И ни один день не похож на другой.

Она проходит через обшарпанный гостиничный вестибюль, шлепая сандалиями по бело-голубой плитке, и думает, где сейчас Робби. Наверное, на пляже.

И что, сидеть и ждать, пока он вернется? Ну уж нет. Сейчас она примет душ, переоденется и пойдет гулять одна. Она не собирается тратить последний вечер впустую, оплакивая Робби.

Вот только на душе тревожно, – она никак не может расслабиться. Она постаралась насладиться последним днем в одиночестве, и у нее это, в общем-то, получилось. Но в голове роилось слишком много мыслей, которые постоянно отвлекали ее. Это их первый совместный отпуск за границей, и он многое значит для нее. А для него?

Она поднимается по лестнице, пересекает узкий коридорчик, который ведет к старой деревянной двери их номера, и входит внутрь. И вдруг видит его на балконе, за тонкой пеленой колыхающихся кружевных занавесок. Замерев на мгновение, пока он ее не заметил, она внимательно его разглядывает. Он крепко держится за балконное ограждение, его шея кажется напряженной.

Она проходит через комнату и отбрасывает занавески. Услышав звук ее шагов по терракотовой плитке балкона, он оборачивается.

– Прости меня, – произносит он. По его нежным карим глазам она понимает, что он искренне сожалеет о случившемся и ждет ее уже довольно долго. А еще она догадывается, что он так и не понял, в чем проблема. И она, вероятно, должна объяснить, почему ей было необходимо пойти в этот собор. Хотя какое значение имеет причина? Почему он просто не может принять, что мне это было нужно?

– Я немного посидел на пляже и ушел, – говорит он.

– Слишком жарко? – Она заставляет себя улыбнуться.

Он медленно кивает, а потом берет ее за руку.

– Прости, пожалуйста, – повторяет он. – Я очень тебя люблю. – И он дважды сжимает ее ладонь, посылая ее телу сигнал любви, которая через руку распространяется дальше, проникая в каждую клеточку ее тела. Напряжение между ними становится для нее невыносимым. Все это как-то неправильно, ведь всего лишь маленькая ссора, разве нет? Такое время от времени случается с каждой парой. И у нее камень упал с души, когда она увидела его здесь.

– Я тоже тебя люблю, – отвечает она и прижимается к нему.

Три недели спустя

РОББИ

Снова свет, тепло. На этот раз я в саду. В дальней стороне сада высокие деревья, перед ними аккуратно подстриженный широкий газон. Я играл здесь, когда был ребенком. Это мой дом. Розовое небо над головой, в воздухе витает стойкий аромат барбекю.

Звон столовых приборов. Я осматриваюсь.

Это моя семья. Родители, мы с Дженн, мои сестры и малыш Струан. Макса почему-то нет.

– Было очень вкусно, любовь моя, – говорит мама отцу через стол. – Ты превзошел сам себя.

Ее светло-каштановые волосы аккуратно спадают на плечи, а мятного цвета рубашка с расстегнутыми верхними пуговицами открывает треугольник кожи, порозовевшей после дня, проведенного на улице. Все оживленно разговаривают, в приглушенном свете поблескивают пустые бутылки из-под Dom Pérignon.

Это тот самый ужин, который состоялся вскоре после того, как мы с Дженн вернулись из Испании. Кажется, в августе.

Но почему Дженн запомнила эту сцену?

Я начинаю понимать, что воспоминания, к которым мы возвращаемся, связаны с какими-то особенными, важными событиями: наша первая встреча, ее первое Рождество без отца, наш первый отпуск в Барселоне. Очень много первого.

Когда я дотронулся до ее руки в соборе, она вздрогнула – это совершенно точно. Может, она и не слышала, как я ее звал, но определенно почувствовала мое прикосновение. Не знаю, как именно, но, кажется, я начинаю влиять на ее воспоминания все сильнее.

Что еще я могу сделать? Схватить бутылку шампанского? Черт, я бы сейчас не отказался пропустить бокальчик. Это было бы очень кстати. Подхожу к столу, пытаюсь схватить бутылку, но она не двигается с места, стоит точно приклеенная. Или у меня просто нет сил. Пробую взять бокал – у мамы, у Фай, наконец, у Дженн, но все тщетно.

Ничего не получается.

– Дерьмо, – говорю я, отходя от стола.

Никто даже не поворачивает головы.

Никто меня не слышит.

Я ничего не понимаю.

– Знаешь, пап, – слышу голос своего второго «я» и резко поднимаю глаза, – есть новая отличная техника приготовления мяса на гриле. Хочешь, я тебе как-нибудь покажу?

– Ух ты, – смеется Фай на другом конце стола, – а я и забыла, что у нас в семье есть собственный Джейми Оливер⁸.

Черт их всех дери. Вечно одно и то же, даже в воспоминаниях. Никто в этой семье не воспринимает меня всерьез.

Папа делает глоток вина, глядя на меня из прошлого. Его лицо чуть порозовело от солнца, а в глазах, под копной волос цвета соли с перцем, читается скука.

– Звучит заманчиво, попробуем в другой раз.

Как и следовало ожидать, он переключается на Фай:

– Значит, Макс всю неделю на конференции в Нью-Йорке?

– Ага, – отвечает Фай и отхлебывает из своего бокала. – Семь полных дней и ночей. Конференция, похоже, солидная.

– Это прекрасная возможность для него. А как у тебя сейчас с работой, Кирсти? – спрашивает отец, переключаясь на своего второго любимчика. – Есть какие-то шансы стать младшим специалистом?

– Официально нет, – улыбается Кирсти, и уголки ее глаз приподнимаются, как у мамы. – Но обещали, что в конце года все получится.

– Умничка, – кивает папа. – Mackenzie Brown очень повезло, что ты у них работаешь. До сих пор помню, как я у них стажировался. Отличные ребята. Отличная компания.

О боже. Все настолько плохо, насколько я помню. В чем его проблема? Он все еще воспринимает меня как ребенка, хотя я уже взрослый человек. На тот момент я уже несколько лет работал поваром в ресторане. И это не какое-то дурацкое хобби.

Дженн слегка сжимает под столом ногу Робби.

– Черт! Можно мне хоть на пару минут забыть о работе? – ворчит Фай, глядя в телефон. Экран сердито вспыхивает в ответ.

– Тише. Твой сын может услышать, – обрывает ее мама, кивком показывая на Струана. Но тот лишь расплывается в улыбке.

– Ой, он слышал и кое-что похуже.

– Ради бога, Фай, разве это нормально?! Ведь ты психолог, в конце концов, – говорит мама, вставая из-за стола.

Фай качает головой, делая очередной глоток вина.

– А мы тут недавно как раз смотрели передачу про психологию. Помнишь, милый? – обращается мама к отцу. Классическое отступление.

Папа смеется.

– Ну, если это можно так назвать, – говорит он.

Мама с надеждой поворачивается к Фай:

– А ты смотрела?

Фай утомленно закатывает глаза:

– Как она называлась?

– Название не помню, но там было что-то про необъяснимый человеческий опыт. Феномены и всякое такое.

– Что-то типа паранормального дерьма? – подает голос Робби.

– Следи за языком, – раздраженно говорит Джилл.

– Мам, это никакая не психология, – продолжает Робби. – Это просто чушь собачья.

Я нервно сглатываю.

Ничего-то я тогда не понимал.

– Между прочим, это называется «аномальная психология», – встревает Фай, усаживая Струана себе на колени. Она протирает его испачканную мордашку влажной салфеткой. Он извивается, отчаянно пытаясь выбраться.

– А что это такое? – спрашивает Дженн, подаваясь вперед.

Я совсем забыл, что Дженн с Фай постоянно обсуждают психологию. «Просто интересно, почему люди поступают так, а не иначе», – сказала однажды Дженн, прочитав книгу, которую дала ей Фай. Дженн долгие годы изучала человеческий организм, но этих знаний ей всегда было недостаточно.

И это одна из тех черт, которые мне нравятся в ней больше всего.

– Ну, если в общем, аномальная психология изучает разные необъяснимые явления, – начинает Фай, и в ее обычно серьезных синих глазах загорается искорка. – Такие явления называют паранормальными. Их пытаются объяснить с точки зрения психологии и физики.

– Вернее, опровергнуть, – усмехается Робби.

Фай пожимает плечами:

– Не обязательно.

– Ты имеешь в виду экстрасенсорику? – спрашивает Дженн.

– Ну да. Внетелесные, околосмертные переживания, все в таком роде. На самом деле такие вещи не редкость и не связаны с чем-то паранормальным. В одном авторитетном медицинском журнале была статья, в которой утверждалось, что наше самовосприятие складывается не только из физических ощущений. Оно может быть вообще с ними не связано.

Волосы на моих руках встают дыбом.

Что она сказала?

– Ладно, заканчивай уже, доктор Фрейд, – поддразнивает ее Робби. Он берет стопку тарелок и встает из-за стола.

– Я просто отвечаю на вопрос Дженн, – парирует Фай, и я чувствую, что разговор окончен.

Черт. В словах Фай было что-то важное – это могло бы объяснить, почему я оказался в такой ситуации.

Нужно больше информации.

– Я отнесу, – обращается Дженн к Робби и тоже встает, предлагая ему сесть.

– Постой, – говорит Фай ей вдогонку. Дженн оборачивается. – У меня где-то есть книга на эту тему. Если, конечно, ты хочешь узнать больше и без комментариев Робби.

– Конечно, хочу, – кивает Дженн. – Это было бы здорово, спасибо.

ДЖЕНН

Пока семья продолжает разговор, Дженн выскальзывает из отделанного камнем патио и направляется в сторону кухни. Солнечный южный фасад огромного дома постройки 1920-х будто улыбается ей.

На кухне Дженн ставит в раковину фарфоровые тарелки, и они приземляются с тихим звоном. Это старые, пожалуй, даже очень старые на вид тарелки, с гирляндой маленьких розовых розочек по белому ободку. За окном в тюдоровском стиле слышится очередной взрыв смеха из прохладного патио.

Здесь она чувствует себя как дома. Ей нравятся эти люди, которые приняли ее так, словно она одна из них.

Даже сосчитать трудно, сколько раз они бывали у родителей Робби: то заглянут на кофе с печеньками, то на ужин, то просто зайдут поздороваться, когда и у Дженн, и у Робби выходной. Джилл и Кэмпбелл в любое время принимают их с распростертыми объятиями, особенно Джилл – она всегда рада поболтать и проявить материнскую заботу. Робби – младший из троих детей, единственный сын. Он тоже обожает Джилл, всегда обнимет, нальет чаю, поможет сделать что-то по дому.

Но Дженн не понимает, почему они так обращаются с Робби, – все эти уничижительные комментарии и шуточки по поводу его работы. Это что-то необъяснимое. Он легко мог бы открыть свой ресторан и достичь успеха. В этом она не сомневалась. Почему же они смеются над ним?

Когда Дженн открывает кран, чтобы налить горячую воду в глубокую керамическую раковину, чьи-то шаги заставляют ее обернуться к двери. Она улыбается, увидев Джилл с очередной стопкой тарелок.

– О, моя дорогая! Просто оставь все это в раковине! – восклицает Джилл. – Не утруждайся.

– Все нормально, – отвечает Дженн, ополаскивает тарелку и ставит ее на решетку. – Я быстро.

– Кыш отсюда! – шутливо прикрикивает на нее Джилл и отстраняет от раковины. – Иди лучше возьми себе еще шампанского из холодильника.

– Ладно, – смеясь уступает Дженн. – Вам налить немного?

– Вообще, мне уже достаточно, разве что еще капельку, – улыбается Джилл. – Да, и захвати чистые бокалы. Те, что на улице, уже нагрелись.

Распахнув дверцу гигантского холодильника, Дженн тянется за шампанским и слышит, как стекло неприятно скрежещет о пластик, когда она достает бутылку. Потом берет из старинного буфета два бокала на длинных ножках и наливает вино. Пожалуй, ей тоже уже достаточно, но день такой чудесный, воздух все еще теплый, – хочется немного продлить это очарование.

Поставив бокал для Джилл возле раковины, она выглядывает из окна в сад и делает глоток.

Джилл поворачивается к ней, ополаскивая очередную тарелку.

– Знаешь, Дженн, ты такая умница, – говорит она, внимательно глядя на нее.

Эта фраза застигает Дженн врасплох, – она вспоминает другую кухню, другую маму. Какая ты у меня умница.

Не зная, что ответить, она опускает взгляд и начинает рассматривать испещренный трещинками каменный пол.

Но Джилл как будто не замечает этой заминки.

– Мы так чудесно ладим. Надеюсь, у вас с Робби все сложится.

Дженн вздрагивает. Она никогда не смогла бы порвать с Робби, это просто немыслимо. Это все равно что потерять конечность. Она думает о последних десяти месяцах (неужели прошло всего лишь десять месяцев?): вспоминает каждый ужин, который он приготовил для нее, каждую шутку, каждый страстный поцелуй в темноте ночи и в нежных предрассветных сумерках. Вспоминает места, которые теперь неразрывно связаны с ним: ливанский ресторанчик рядом с домом, который они объявили «своим» после того, как провели там веселый вечер за табуле; закуток на канале, где они препирались из-за счетов; музей, куда они так спешили; туалет, где у них случился феерический секс; кинотеатр, где они были два месяца назад и где она спросила его в темноте, почему он такой молчаливый, а он произнес вслух то, что она уже давно чувствовала, – «Я люблю тебя».

– Я его не брошу, – говорит Дженн.

– Отлично, – улыбается Джилл, но в ее лучистых глазах промелькнула тень тревоги. – Вы прекрасная пара. Ему с тобой лучше.

Дженн делает глоток, сердце застучало сильнее.

– Что вы имеете в виду?

– Да так, – говорит Джилл и снова поворачивается к раковине, натянуто улыбаясь. – Ничего особенного. Кажется, мне уже хватит.

Дженн прокручивает в голове прошедший ужин: как Робби рассказывал о нелепых ситуациях в ресторане, советовался насчет поездки на остров Скай в следующие выходные; как предложил Фай присмотреть за Струаном в вечер перед отъездом. Робби был дружелюбным, заботливым и забавным. Как и всегда.

Или нет?

Дженн терпеливо ждет, когда Джилл заговорит снова, но та смотрит в окно: на ухоженном газоне Робби кружит племянника, обхватив его за руки, Струан радостно визжит, рядом сидит Фай с бокалом в руке. Лицо Джилл озаряет ангельская улыбка, и на ее морщинки вокруг глаз ложится солнечный свет.

Вытирая руки о полотенце, она говорит, не глядя на Дженн:

– Ну что, идем на улицу?

Дженн хочет что-то сказать, но понимает: момент упущен. Сегодня уже не стоит цепляться за эту нить разговора. Прежде чем уйти, Дженн снова смотрит, как Робби забавляется со Струаном. Мальчик хохочет как безумный, – сильные дядины руки раскручивают его все сильнее и сильнее, кажется, он вот-вот улетит в янтарное небо. Из-за этого мельтешения у нее начинает кружиться голова. Она прижимает пальцы ко лбу и на секунду закрывает глаза.

Восемь

2003

РОББИ

Голова гудит. Запах краски и растворимого кофе. На стене картины с закатами, на столиках и шкафах хаотично расставлены колючие растения. Прыщавые подростки толпятся в какой-то несуразной художественной студии. Я что, в школе? О, как же я ее ненавидел! Элитная тюрьма, заполненная привилегированными малолетками и учителями, которые меня терпеть не могли. «Постоянно срывает уроки, никого не слушает», – сказано обо мне в очередной гребаной докладной.

Это, видимо, школа Дженн. А вот и она, сидит у окна, напротив какого-то мальчишки. В отличие от остальных учеников, склонившихся над рисунками, Дженн смотрит сквозь большие окна на пушистые белые облака. Что с ней такое? Она как будто оцепенела. Так бывает, когда перед глазами все словно в тумане и ты уже не уверен, на что смотришь.

Нужно привлечь ее внимание.

Растормошить.

Но как? На том ужине я пытался схватить что-нибудь, и ничего не вышло.

Может, попробовать с чем-нибудь поменьше? О, вот! На столе сине-белый ластик. Получится ли? Делаю глубокий вдох и обхватываю ластик большим и указательным пальцами.

Давай, Робби, сосредоточься.

Я чувствую бархатистую поверхность ластика, сжимаю его пальцами, но поднять не могу. Нет контакта.

Оборачиваюсь на Дженн и прямо физически ощущаю, как внутри меня, словно метроном, тикают часики. Времени нет. Я должен разбудить ее и показать, что с нами происходит. И, если получится, попытаться вывернуть на другую полосу на том шоссе.

Снова хватаю ластик и думаю только о Дженн, сосредоточиваю на ней все свои мысли.

И я поднимаю его.

О господи, сработало! Если бы кто-нибудь сейчас увидел меня держащим ластик так, будто это золотой самородок, он бы решил, что я спятил. Но никто не может меня видеть, да и рано еще торжествовать.

Я бросаю ластик в Дженн, и она вздрагивает. Он попадает ей в затылок. Ура! Надеюсь, сейчас что-то произойдет, и мы снова окажемся в машине. Ничего. Я закрываю глаза.

Бесполезно.

Открыв глаза, я вижу, как Дженн поворачивается к кому-то позади нее и что-то шепчет. Вижу имя «Кэти», напечатанное темным шрифтом на карточке рядом. Волосы аккуратно заплетены в косу, перекинутую через плечо. Золотистая смуглая кожа, красивые карие глаза. И тут у меня в голове что-то щелкает. Ластик валяется на полу между ними. О нет! Она решила, будто это сделала Кэти!

Вдруг она говорит что-то Дженн одними губами. Похоже на «Что ты делаешь?». Разводит руками и улыбается. Дженн кивает, и обе снова склоняются над своими рисунками. Они рисуют портреты одноклассников, сидящих напротив. У Дженн, кстати, неплохо получается для ее возраста. Всегда забывал, что ее мама художница. Лицо на ее рисунке кажется мне смутно знакомым, что-то в нем цепляет меня. У мальчика напротив светлые, почти белые волосы, ярко-голубые глаза, он очень серьезен. Неужели это?..

– Итак, дети! – раздается голос из передней части студии. Невысокая женщина с вьющимися светлыми волосами смотрит на часы. – Урок окончен. Отложите карандаши.

По комнате прокатывается вздох облегчения. Дети убирают карандаши, откидываются на спинки стульев, вытягивают ноги. У тех, кто сидит сзади, лица нечеткие. Что, черт подери, все это значит?

А потом до меня доходит – ведь это ее воспоминание. Естественно, она всех не помнит. Четкие черты только у тех, кто был рядом с ней, – как будто она мысленно воссоздает их облик.

Я наблюдаю за Дженн. Она продолжает рисовать, и ее лицо выражает тревогу. Вдруг она с такой силой вдавливает карандаш в бумагу, что грифель начинает крошиться.

– Дженни, остановись, – говорит учительница из передней части класса, и Дженн поднимает глаза. Ее щеки горят.

Мальчик напротив пытается приободрить ее улыбкой. Она опускает взгляд и фокусируется на своем рисунке. Теперь я знаю, кто на нем изображен. Это Дункан – парень, с которым она встречалась до меня. Конечно, здесь он гораздо младше, но это точно он. Кстати, довольно симпатичный, хоть и бледный как моль.

Получается, она знала его со школы?

Учительница ходит по рядам, проверяет работы и останавливается рядом с Дженн с озабоченным видом.

– Дженни, задержись после урока, – спокойно говорит она и обращается к остальным ученикам: – Пожалуйста, оставьте работы на столах, я соберу их позже.

Когда она отходит, Дженн переглядывается с Кэти, которая одними губами спрашивает: «В чем дело?» Дженн только качает головой, в глазах – тревога.

Звенит звонок, ученики встают, надевают рюкзаки и выходят из студии. Помахав рукой, Кэти идет вслед за размытыми фигурами в белых рубашках и полосатых галстуках.

Дженн быстро подходит к учительскому столу, я отправляюсь за ней с чувством, будто мне тоже предстоит серьезный разговор.

– Садись, пожалуйста, – предлагает учительница, показывая Дженн на синий пластиковый стул. Она садится на свое место, и я снова улавливаю запах растворимого кофе, к которому примешался аромат мяты.

Дженн опускается на стул, прижимая к себе рюкзак.

– Извините, что не закончила вовремя… – начинает Дженн, – я просто отвлеклась и…

Учительница жестом прерывает ее:

– Нет, Дженни, я не об этом собиралась с тобой поговорить. Совсем не об этом. Не переживай за свой рисунок. Я просто хотела спросить: у тебя все в порядке?

Дженн нервничает, словно ее приперли к стенке.

– Я слышала про твоего папу, – медленно произносит учительница. – И представляю, как это… тяжело. И для тебя, и для твоей мамы.

Так вот в чем дело. Я никогда всерьез не задумывался о том, как Дженн перенесла уход отца. Просто я решил, что он был дерьмецом и без него всем стало только лучше. Но теперь, увидев все эти моменты из ее воспоминаний, я уже ни в чем не уверен.

– Как она?

Дженн хлопает глазами:

– Мама? Нормально.

– Нормально?

– Да. У нас все хорошо.

Учительница слегка нахмурилась. Я понимаю ее беспокойство. Порой, когда дело касается чего-то личного, Дженн как будто отгораживается от всех глухой стеной, – я никогда не понимал до конца почему.

– Твоя мама ведь преподает живопись в общественном центре?

Дженн кивает:

– Иногда.

Пауза.

– Ты всегда можешь со мной поговорить, если захочешь. Ты очень умная девочка, Дженни. И в грусти нет ничего плохого, но все должно быть в меру. Понимаешь? Когда тебе тринадцать, грустить в такой ситуации – абсолютно нормально.

– Вы о чем? – спрашивает Дженни. – В какой «такой» ситуации?

– Видишь ли… – начинает учительница, откашлявшись. – Когда кто-то из родителей уходит…

– Это совсем другое, – перебивает ее Дженн. – Он вернется.

Учительница ничего не отвечает. Она лишь вздыхает и в конце концов кивает. Что еще она могла сказать? «Нет, он никогда не вернется»?

– В любом случае, – наконец произносит она, – ты можешь отложить пока проект по Гауди, над которым сейчас работаешь.

– Он вам не нравится? – с тревогой спрашивает Дженн.

– Что ты, нет, наоборот! По-моему, он замечательный. Эскизы Саграда Фамилия технически выполнены великолепно, и ты очень хорошо подобрала цвета. Тебя папа научил?

Дженни сглатывает подступивший к горлу ком.

Так, секундочку. Гауди. Саграда Фамилия. Ее отец.

– Да, – говорит Дженн.

О боже.

Какой же я идиот.

Вот почему она так хотела посетить этот чертов собор. Я закрываю лицо руками, хотя меня сейчас все равно никто не видит. Он архитектор. У нее художественный проект. Наверняка они работали над ним вместе, пока он не ушел. Конечно, она хотела, чтобы я был с ней в тот день в Барселоне, а я просто тупо ее бросил. Как я тогда сказал? «Ничего особенного»?

Хотел бы я знать, о чем она думает в такие моменты. Я будто смотрю фильм о ее жизни, но понятия не имею о том, что происходит у нее в голове.

Дженн резко встает и оказывается рядом со мной. Она закидывает ранец на плечо и натянуто улыбается учительнице:

– Можно я пойду на математику?

Лицо учительницы выражает удивление. Медленно поднявшись, она кивает:

– Конечно, Дженни. Просто помни, что я рядом, если захочешь поговорить.

– Спасибо, – отвечает она с лучезарной улыбкой.

Она стремглав выбегает из кабинета, я мчусь за ней, пытаясь избавиться от мыслей о Гауди. Не время беспокоиться о том, что я сделал и чего не сделал. Мы поговорим, когда выберемся из этой передряги и будем в безопасности. И я обязательно извинюсь перед ней. Скажу все, что она хочет услышать.

А сейчас нужно привести ее в чувство.

ДЖЕННИ

Кэти все еще ждет ее в ярко освещенном коридоре с пакетиком чипсов. Завидев Дженни, Кэти перестает жевать и вытирает пальцы о свою синюю кофту. Как хорошо, что у нее есть Кэти, лучшая подруга детства. В последнее время только благодаря ей и своему художественному проекту Дженни удается как-то держаться. Уроки в студии приносят ей временное облегчение, и она чувствует себя более или менее нормально.

– Что там было? – с любопытством спрашивает Кэти.

Дженни молчит. Она терпеть не может это ощущение, которое возникает при упоминании папы. Живот сводит так, будто ее сейчас стошнит. Она не хочет говорить об этом. Ни с кем.

– Это насчет моего проекта. Пойдем на математику, расскажу по дороге.

Кэти кивает, и они молча шагают по коридору. Хорошо хоть, что сейчас математика. Ей нравится математика: на все есть четкий ответ, который можно получить, выполнив определенные действия. Это логично, а ей нравится, когда все логично.

Но в том, что ушел папа, никакой логики не было.

Он даже не попрощался с ней, не оставил записки, не сказал, что любит. Впрочем, он никогда об этом не говорил, но она всегда чувствовала его любовь. Чувствовала ли? Сейчас она знает только одно – прошло ровно четыре месяца с того момента, когда он в последний раз пожелал ей спокойной ночи и погасил свет в ее спальне.

Сладких снов, Дженни.

– Да перестань ты уже думать об этом проекте, – со смехом говорит Кэти.

Дженни прищурилась.

– А ты перестань бросаться ластиком на уроке, – шутливо парирует она.

Остановившись у белой кирпичной стены, Кэти удивленно смотрит на нее:

– Я этого и не делала.

Девять

2015

РОББИ

Болит голова. Пульсация постепенно утихает. С трудом открываю глаза. Мне знакомы эти стены, этот кирпич, выкрашенный в белый цвет, и мусорные баки внизу. Я знаю, где я. Это ресторан, в котором я работаю, точнее, его задворки. С этой чертовой стеной я встречаюсь несколько раз в неделю. Тот же переулок, та же облупленная красная дверь, та же кухня.

Слава демонам.

Теперь я знаю, как подобраться к Дженн. Я могу влиять на ее воспоминания, пусть и незначительно. Нужно только сосредоточиться на Дженн, и все получается. Думаю, именно поэтому мне удалось выбить бенгальский огонь из ее рук, хотя бутылку шампанского поднять не получилось. Зато я смог кинуть в нее ластиком.

И она знала, что это была не Кэти.

Она знала.

Я заметил выражение растерянности на ее лице как раз перед тем, как воспоминание оборвалось.

Но когда Дженн сказала Кэти о ластике, та отреагировала спокойно. До сих пор не понимаю, как все это работает. Когда я бросил ластик, все вокруг словно приспособилось к этой ситуации, включая ее подругу. Значит, подсознание Дженн изо всех сил старается сохранить ее рассудок, вплоть до того, что меняет реакции людей.

И даже ее собственные реакции.

Ей непросто с этим справиться.

Кэти.

Я вспомнил, откуда я знаю это имя, это лицо. Дженн показала мне ее фотографию, когда я спросил, кто был ее лучшей подругой в школе. Она начала говорить о том, какой потрясающей была Кэти и как бы она мне понравилась. Но потом Дженн внезапно прекратила разговор и убрала фотографию. Сказала, что они не общались уже несколько лет. С ней такое часто случалось, когда разговор заходил о ее прошлом. Я знал, что отец оставил их с матерью и для них это было, мягко говоря, неожиданностью. Я также знал, что у нее немного напряженные, прохладные отношения с мамой. И, как и с Кэти, Дженн не хотела говорить со мной на такие темы – слишком тяжело для нее. Поэтому я и не стал тогда углубляться и перевел разговор в более приятное русло.

Какой смысл зацикливаться на прошлом?

Шаги позади меня. Я оборачиваюсь и вижу, как Робби из прошлого и Дженн идут по аллее. У нее в руке стаканчик с кофе, а у него – бумажный пакет из моей любимой булочной. Значит, это происходит утром. Солнце уже высоко, но погода прохладная, на асфальте лежат несколько золотистых листьев. Осень.

– Вот мы и пришли, – говорит он, поворачивая ключ в замке. Открывает дверь и приглашает ее войти торжественным жестом. – Место, где творится волшебство.

Она со смехом входит внутрь. Я быстро проскальзываю между ними – не хочется снова застрять на улице. Неизвестно, сколько я пробуду в этом воспоминании, но надо постараться снова до нее достучаться. Дверь с лязгом закрывается, и мы оказываемся в полутемной кухне. Он щелкает выключателем, и комнату заливает яркий свет, который отражается от белых стен и столешниц из нержавеющей стали. Рядом с духовкой висит календарь. Я прищуриваюсь: суббота, 26 сентября. На тот момент мы были вместе уже почти год.

– Ух ты! – восклицает она, с любопытством осматриваясь по сторонам. – Так вот она какая, кухня профессионала!

– Э… ну, я бы так это не назвал, – говорит Робби, включая духовку. – Она не такая большая, но со своей задачей справляется. Не могу никак понять, почему ты так хотела увидеть место, где я каждый день обливаюсь потом? Ты ведь уже бывала у меня в ресторане, вместе с Хилс.

Она пожимает плечами и ставит почти пустой стаканчик на столешницу. Может, опрокинуть его и разлить остатки кофе? Но что это даст? Давай, Робби, соображай!

– Потому что здесь ты проводишь все время, когда не со мной, – говорит Дженн. – Это огромная часть твоей жизни.

Почесав затылок, он опирается рукой о столешницу.

– Ну, если в этом смысле… Я тоже кое-что узнал о медицине, и это довольно много для парня, не имеющего к ней никакого отношения.

– Ты по-настоящему любишь свое дело, – продолжает она, присаживаясь на столешницу рядом с ним. Она весело болтает своими длинными ногами.

Первая ссора, случившаяся во время нашего первого совместного отпуска в Барселоне, забылась на удивление легко, и мы снова чувствовали себя счастливыми. Это была просто вспышка, небольшое недоразумение, и вот мы уже опять Дженн и Робби – влюбленная парочка, которая прекрасно проводит время.

– Ой, смотри. – Она указывает на пол. – Что это?

– А, это. – Робби смотрит на карточку, лежащую на полу, и смеется. – Еще одна.

– Еще одна?

– От Марти, – говорит он и наклоняется, чтобы поднять карточку.

– Это открытка от него?

– Ага.

Он показывает Дженн лицевую сторону открытки. На ней изображен цыпленок в солнцезащитных очках на фоне американского флага.

Дженн смеется. Я помню эту открытку. Марти тогда работал в Штатах и был самым преуспевающим холостяком среди моих друзей. Мы постоянно посылали друг другу на работу всякие дурацкие открытки – это наш способ оставаться на связи.

– Но почему цыпленок? – спрашивает она, глядя на открытку.

– Это из-за его имени, разве ты не помнишь? Марти Макфлай, «Назад в будущее».

Она выглядит растерянной.

– «Никто не смеет называть меня цыпленком!» – цитирует он с преувеличенным американским акцентом.

– Да-да, – отвечает она со смехом. – Что-то такое припоминаю.

– И на этом наш вечер воспоминаний закончен, – усмехается он.

– Наверное, вам было очень весело, когда вы путешествовали вместе, – говорит она со своего насеста. – Это ведь так здорово – открывать для себя мир, делать что хочешь. – Она едва заметно вздыхает.

– Конечно, здорово, и даже очень, – с улыбкой соглашается Робби, его глаза сияют.

– Не могу поверить, что вы забрались в фонтан Треви.

– Да-да, тогда в Риме.

– Невероятно, – говорит она, слегка закатив глаза.

Я помню это время в Италии, – мы с Марти были совсем молодыми и беззаботными. Жизнь казалась мне персональным парком развлечений, полным возможностей и удовольствий. Мы с Дженн недавно говорили о путешествиях, и я помню, как удивился, когда она сказала, что почти никуда не ездила – вечно была чем-то занята: то к экзаменам готовилась, то работала. Я спросил, почему она не слетала куда-нибудь после окончания школы или на каникулах в университете, ведь можно было воспользоваться студенческим кредитом. Она, как обычно, уклонилась от ответа и вместо этого стала расспрашивать, где успел побывать я.

Я не стал на нее давить и, в общем-то, так и не разобрался, в чем тут дело.

– Еще кофе? – Робби указывает на ее пустой стаканчик.

– Да, спасибо, – отвечает она.

Он подходит к массивному агрегату и включает его, нажав кнопку где-то сзади. Замигали красные огоньки.

Время на исходе.

Не говоря ни слова, он подходит к холодильнику и достает пару контейнеров. Ставит их на столешницу рядом с бумажным пакетом и начинает готовить для нее одни из своих любимых блюд – хаггис⁹ и круассан с сыром. К концу долгой рабочей недели Дженн всегда была такой измученной, и я непременно угощал ее чем-нибудь вкусным, иначе она просто забывала поесть.

– Тебя вообще никогда не привлекала идея продолжить учебу, поступить в университет? – спрашивает она, пока он ставит противень в духовку.

– Нет, никогда, – отвечает он с улыбкой. Повернувшись к кофемашине, он начинает откручивать тяжелую ручку-держатель.

Затем вынимает из шкафа пухлую упаковку кофейных зерен и засыпает их в кофемолку.

– Не то чтобы я тупой или типа того. У меня были неплохие оценки, но я помню, как Фай и Кирсти учились в университете, и это так… обыденно, что ли. Мне не нравится сама мысль о том, чтобы досконально распланировать свою жизнь. Ну, знаешь, сначала университет, потом работа, женитьба, пятое-десятое. Понимаешь?

– И поэтому ты решил покорять горные вершины?

Палец Робби замирает над кнопкой «пуск».

У меня сводит живот.

Белоснежный песок, танцующие люди. Мы с Марти в неоновых жилетах улыбаемся друг другу на тайском пляже.

– Ну, – начинает Робби, отогнав воспоминания, – мы приехали в Таиланд, и наш друг из школы сказал, что он по вечерам подрабатывает в ресторане в Шамони, а днем катается на лыжах, и это показалось мне отличной возможностью.

Я судорожно сглатываю. Двигаемся дальше.

– Звучит заманчиво, – мечтательно произносит Дженн. – И ты пробыл там следующие пять лет?

– Точно, – отвечает он. Подойдя к холодильнику, берет молоко с полки, забитой продуктами. Затем оборачивается к ней, немного нахмурившись: – Я ведь тебе уже рассказывал, разве нет?

– Ну, если только чуть-чуть, – улыбается она. – Но мне нравится слушать об этом. И что было потом?

– Ну… Потом Марти поступил в университет в Бристоле, а я остался в Шамони. Когда попадаешь в Альпы, ты либо уезжаешь после первого сезона, либо остаешься там надолго. У меня один сезон превратился в год, год превратился в два, ну и так далее.

Он наливает молоко в кофе и подает ей вместе с пышным круассаном.

Пахнет божественно.

Задумчиво улыбаясь, она откусывает кусочек.

– О боже, это потрясающе! Разве сыр и хаггис могут быть такими вкусными?

– Правда? Тебе нравится? – усмехается он. – Кстати, это одна из причин, почему я вернулся.

– И почему же?

Он выглядит взволнованным, и я вдруг понимаю, как сильно мне этого не хватает: мечтать о чем угодно, ставить любые цели и просто получать удовольствие от процесса.

– Я хочу когда-нибудь открыть свой ресторан, – говорит он. – Нет, мне нравится работать на Мэтта и все такое, но хочется иметь свое заведение в Старом городе, где будет шотландская кухня с европейским акцентом. Это мой план.

– По-моему, отличный план, – говорит Дженн и ставит стаканчик на стол позади себя.

Ее глаза сияют, она на самом деле впечатлена этой идеей и его стремлением достичь большего. Я почти физически ощущаю, как по кухне летают искры и атмосфера наполняется воодушевлением и верой в счастливое будущее.

Снова чувствую себя как-то странно, дыхание учащается, – судя по всему, скоро я буду в другом месте. Свет начинает меркнуть, и я могу оказаться где угодно: ее детство, наши отношения или… машина?

Я должен что-то сделать.

Когда комната начинает растворяться в воздухе, я изо всех сил ударяю рукой по ее чашке.

– Дженн, очнись! – кричу я.

Фарфоровая чашка падает на пол. Дженн вскрикивает. Последнее, что я вижу, – ее лицо, искаженное ужасом, глаза лихорадочно мечутся по комнате, а потом я слышу ее голос:

– Кто это сказал?

Три недели спустя

ДЖЕНН

Год назад. Ровно год назад они с Робби познакомились на дне рождения Хилари, в баре на улице Каугейт. И вот она здесь, убирает свою одежду в его шкаф, раскладывает учебники и блокноты на комоде. Их жизни переплетаются, как сросшиеся деревья, и ее сердце переполняет радость. Она дома.

Он – ее дом.

Им не пришлось долго раздумывать о том, в чьей квартире поселиться. Сьюзи начала туманно поговаривать о том, что они с Полом собираются съехаться, когда истечет срок аренды, а у Робби была своя квартира в Марчмонте. И он не просто предлагал ей переехать к нему, он умолял ее об этом. «Ладно, сдаюсь», – в конце концов сказала она, и он тут же подхватил ее на руки с торжествующим возгласом.

На его радиочасах звучит какая-то чересчур жизнерадостная попсовая песня, и Дженн непроизвольно начинает пританцовывать.

– Дженн?

Она замирает и оборачивается. Робби стоит в дверях с улыбкой до ушей. Он носит ее вещи по широкой лестнице, и его щеки порозовели от напряжения.

Она смущается, но через мгновение он присоединяется к ее танцу, и, глядя на его нелепые телодвижения, она хохочет до упаду.

О, он умеет ее смешить. До сих пор шлет ей на работу сообщения в духе «Ты мне нравишься гораздо больше, чем острые роллы с тунцом. Хорошего дня». Наверное, ему стоило уже обновить сообщение до «Я люблю тебя», но Робби никогда не был серьезным. Тогда в кино он, конечно, произнес это вслух, и еще после ссоры в Барселоне, но она не была уверена, говорил ли он так еще когда-нибудь.

Хотя что за глупые мысли? Она знает, как сильно он ее любит: по тому, как он сжимает ее ладонь, как смотрит на нее, как заботится о ней (в конце концов, он даже попросил ее переехать к нему).

Конечно, иногда он просто сводит ее с ума: вечно теряет кошелек и ключи, и ей приходится их искать, бросает где попало свою пропотевшую велосипедную экипировку и никогда не убирает за собой после приготовления очередного кулинарного шедевра.

А как он ее целует… Это ни с чем не сравнится.

Он заключает ее в объятия и кружит, кружит. У нее даже лицо устает от улыбки.

Наконец, остановившись, он спрашивает:

– Не пора ли выпить шампанского?

– Почему бы и нет? – Она и так уже опьянена. – Это надо отметить!

– Хорошая девочка, – ухмыляется он и исчезает в коридоре.

Ему приходится пробираться между обувными коробками и мешками для мусора, наполненными ее кухонной утварью. Хотя вряд ли все это ей пригодится, ведь его кухня прекрасно укомплектована: овощечистки, измельчители, блендеры, пашотницы, кулинарные горелки. Каждый сантиметр его шкафов заполнен специями, травами, разными приправами. Наверное, ей больше никогда не придется готовить. Подумав об этом, Дженн улыбается.

Как с папой.

Она ухватилась за эту мысль и представила своего отца на этой уютной кухне: вот он чистит картошку у раковины, нарезает лук на исцарапанной доске. И он ведь тоже никогда не говорил, что любит ее.

А вдруг и Робби бросит ее?

От одной мысли, что она может снова привязаться к человеку, который потом исчезнет из ее жизни, у нее болезненно сводит живот и на мгновение перехватывает дыхание. С Дунканом было по-другому, ее вообще не волновало, что их отношения испортятся или что он ее бросит.

Из кухни доносится хлопок, и она вздрагивает, потом слышит звон бокалов и представляет, как он разливает шампанское, которое им подарили Джилл и Кэмпбелл. Отогнав мысли о прошлом, она прислушивается к тяжелым шагам Робби в коридоре и поворачивается к нему. Он возвращается с довольной улыбкой на лице.

– Прошу, – говорит он, протягивая ей изящный бокал на тонкой ножке. – За нас. Спасибо, что согласилась переехать ко мне.

Это кажется забавным – говорить ей спасибо. Ведь каждая клеточка ее тела стремилась к нему, словно ее влекла невидимая сила притяжения. Несмотря на поступок отца, на чувство одиночества, которое охватывает ее временами, она уверена: Робби – тот самый, и их отношения с ним совсем другого уровня.

И она не позволит прошлому все испортить.

Одним большим глотком она выпивает сразу половину бокала, ставит его на стол и делает шаг к Робби. Не дав ему открыть рот, она крепко прижимается своими губами к его губам. Его тело реагирует мгновенно, и он страстно отвечает на ее поцелуй. Они делают это безотчетно, как сотни раз прежде. У него металлический привкус, и он такой горячий, что это ее заводит. Она обхватывает его руками и сжимает в объятиях. Чувствует напряжение его тела, – он реагирует на нее мгновенно. Эта потребность в нем так же естественна для нее, как дыхание, он нужен ей как воздух.

Она вдруг замечает, что он все еще держит бокал.

– Поставь, – командует она.

– Слушаюсь, – отвечает он и швыряет бокал на комод. Потом они падают на кровать, на ее джинсы, майки, на его пижамные штаны, на ее любимое синее пальто. На ее ноутбук, который знакомым голосом прогнусавил: «Я здесь».

РОББИ

Я на кухне. На столешнице пустая бутылка из-под шампанского, на плите что-то шкварчит. Лук и что-то еще: хот-доги, точно, они и есть. За окном сумерки.

Видела ли Дженн записку? Прочла ли?

Все снова резко оборвалось. Но мне все же удалось схватить чертову ручку и вывести несколько слов.

Но она ничего не заметила. Она была слишком поглощена им.

Мной.

Нужно было попробовать что-то другое. Говорить с ней в ресторане было бесполезно, потому что она меня не видела. Меня вдохновило, что она в принципе может меня услышать, что у меня все-таки есть голос, но чего я, черт возьми, ожидал?

Естественно, она сильно испугалась.

Я все еще не могу понять, на что способен, как далеко могу зайти. Разобьется ли стекло, если я швырну в окно сковородку? Сгорит ли все дотла, если я подожгу это здание? Но как бы мне ни хотелось попробовать что-то экстремальное, ужас на лице Дженн останавливает меня. Все-таки это ее воспоминания, я не имею права в них вмешиваться, запутывать и искажать. Вдруг ее жизнь изменится навсегда? И что будет с ней потом, если мы выберемся из всего этого?

Черт, я даже представить себе не могу, что будет потом, когда мы выберемся. Получится ли у меня в ту же секунду вывернуть руль? Или я так и останусь в оцепенении сидеть в кресле, пока на нас несется грузовик, и все мои усилия окажутся напрасными?

Мысленно перебираю действия, которые мне доступны в воспоминаниях Дженн: коснуться ее, передвинуть небольшой предмет, что-то сказать. По крайней мере, это я понял. Неясно одно: зачем нужны все эти действия, если они ее только пугают.

В чем тут смысл?

Выхожу из кухни, чтобы поискать записку, и слышу взрыв хохота из гостиной. Я знаю, кто так безудержно смеется.

Фай. В тот вечер мы с Фай, Максом и Хилари праздновали переезд Дженн. Я приготовил хот-доги. Теперь я вспомнил. Сквозь приоткрытую дверь льется теплый свет, все сидят в гостиной с бокалами в руках. В тот день меня переполняло счастье. Сама мысль о том, что мы с Дженн будем жить вместе, приводила меня в восторг. Я очень сильно ее любил. За то, что она всегда с удовольствием пробовала новые блюда, за то, что увлекалась музыкой так же, как и я, за то, что ее чувство юмора удивительно совпадало с моим и мы часто хохотали до колик без всякой видимой причины.

Поэтому меня нисколько не волновало, что она вскакивала чуть свет по субботам, оставляла на бортике ванной свои волосы после душа, а чай заваривала неправильно. «Не выжимай пакетик о край чашки», – повторял я тысячу раз.

Все, что мне было нужно, – просто быть с ней.

Я должен найти эту записку. Вдруг Дженн поймет, что происходит, если узнает мой почерк. Может, это именно тот толчок, от которого она очнется?

Опять иду в спальню. Останавливаюсь на полпути.

Может быть, нас бросает из одного воспоминания в другое, потому что я ее пугаю? Так бывает, когда ты пытаешься прервать плохой сон и переключиться на другой. Я вспоминаю, как выбил бенгальский огонь, коснулся ее руки в соборе, закричал в ресторане, – каждый раз воспоминание сразу прекращалось и сменялось другим.

Черт знает что.

Но как еще я могу ее разбудить?!

Поворачиваю к гостиной, голоса становятся громче.

Дженн, Хилари и Фай болтают, сидя на диванчике. Улыбающееся лицо Дженн сияет при свете лампы. Но Хилари выглядит ужасно: красные глаза, все лицо в красных пятнах.

«Другой» Робби устроился в кресле рядом с Дженн, положив руку ей на колено. Он смеется над ее последней фразой.

Макс сидит в кресле напротив, в одной руке у него полупустой стакан, в другой телефон.

Он резко поднимает глаза и покачивает бокалом в сторону Робби:

– Не помешало бы подлить, приятель.

Кретин. Никогда не понимал, что Фай в нем находит.

Впрочем, я был так счастлив из-за переезда Дженн, что не мог думать ни о чем другом.

– Само собой, – отвечает Робби, едва заметно нахмурившись, и поднимается с места. Он подходит к Максу, чтобы взять у него бокал, и поворачивается к девушкам: – Вам что-нибудь принести, девочки?

– Да, пожалуйста, – одновременно отвечают Фай и Хилари.

Дженн с нежной улыбкой смотрит на Робби:

– У меня есть, спасибо.

Робби выходит, и девушки возвращаются к разговору.

– Итак, – говорит Фай, поворачиваясь к Хилари, – значит, вы расстались. Что случилось?

Хилари качает головой:

– Я даже не знаю. Вроде все было хорошо, а потом… – Она разводит руками и тяжело вздыхает.

Ах да, очередное расставание. Я помню. Но тут нет ничего нового, это в ее духе. Хилари вечно встречалась с какими-то придурками и рано или поздно оказывалась у Дженн с бокалом вина в руке. Обычно я на скорую руку готовил для них какие-нибудь легкие закуски, а потом оставлял их наедине. Приготовление еды – единственное, в чем я был хорош, и меня всегда воодушевляло, что людям нравятся мои творения.

Я только сейчас понял кое-что еще насчет Хилари. Она такая же сумбурная, как и я, и нам нужен человек, который это изменит.

– Вот козел, – бормочет Фай, качая головой.

– Все будет хорошо, – мягко произносит Дженн. – Будь уверена, Хилари, когда встретишь того самого парня, ты сразу это поймешь.

– Ты думаешь? – с сомнением протягивает Хилари.

Жаль, я не могу рассказать ей, что все у нее сложится как нельзя лучше и переживать не о чем.

– Как на работе? – непринужденно спрашивает Дженн у Фай, пытаясь разрядить обстановку.

Страдания Хилари произвели своего рода отрезвляющий эффект на всю компанию.

– О, какой-то дурдом. – Фай залпом опустошает бокал. – Очереди сумасшедшие.

Дженн кивает:

– А подробнее?

У Фай загорелись глаза.

– Да, забыла сказать, я же наконец принесла ту книгу, – она роется в сумочке – ярко-красной, которую мама подарила ей на Рождество, – и достает книгу. – Если ты все еще хочешь ее прочитать.

– Какую книгу?.. – переспрашивает Дженн, но потом ее лицо проясняется. – А, по психологии? Да, конечно!

Та самая книга.

– Я и не подозревала, что люди серьезно исследуют подобные вещи, – признается Дженн, беря в руки книгу с блестящей синей обложкой.

– На самом деле такие явления довольно распространены, – говорит Фай. – Особенно при травмах. Кстати, мне тоже недавно попался странный случай.

– Началось… – бурчит Макс.

– Что это было? – перебивает его Дженн.

– Околосмертные переживания, – отвечает Фай. – Слышала?

Я замираю. Внимательно прислушиваюсь.

Дженн отрицательно качает головой. Мой пульс резко учащается.

– Вот и я тоже, – говорит Фай. – Пока один пациент не начал рассказывать, как ночью увидел у изголовья кровати своего брата, который живет на другом конце страны. И знаешь, что случилось на следующий день?

– Он получил судебный запрет? – шутит Макс, не отрываясь от своего телефона.

Фай пропускает колкость мимо ушей.

– Оказалось, его брат погиб при ужасных обстоятельствах. Несчастный случай на производстве.

– Кажется, я что-то такое слышала, – медленно произносит Дженн, словно пытаясь найти эту информацию в своем подсознании.

– Наверняка. В Викторианскую эпоху это называлось «видениями на смертном одре». Когда видишь своих близких идущими к яркому свету и все такое прочее. Мне стало интересно, я копнула глубже и обнаружила, что один американский врач придумал специальный термин для такого явления – «совместный опыт смерти»¹⁰. Он изучает разные околосмертные переживания, околосмертный опыт.

– Бред сивой кобылы, – ворчит Макс.

Да заткнись ты, Макс!

– Сначала я тоже так подумала, – резко отвечает Фай. – Но, как оказалось, известно очень много документально подтвержденных случаев, связанных с этим феноменом. Здоровые люди, разделившие с любимым человеком последние мгновения его жизни, вынесли из этого опыта особое знание бытия. Есть свидетельства, что за несколько мгновений до смерти перед глазами человека проносится вся его жизнь – как бы делает оборот в 360 градусов. Умирающий заново переживает моменты своего прошлого, а другой человек, его близкий, наблюдает. В книге об этом целая глава, если тебе интересно.

О боже.

Вот оно.

Именно это сейчас и происходит.

Точно.

Совместный опыт смерти. Я тихо повторяю эти слова. Все сказанное Фай полностью соответствует тому, что сейчас происходит с нами: Дженн заново переживает свое прошлое, а я будто наблюдаю со стороны. Еще один задокументированный случай.

Мне нужно больше информации.

Шаги в коридоре. В гостиную возвращается «другой» Робби.

Вот дерьмо.

– Вуаля, – говорит он. В одной руке у него наполненный бокал Макса, в другой – бутылка просекко. Доверху наполнив бокалы Фай и Хилари, он вручает Максу его напиток. Тот наконец откладывает телефон в сторону и берет бокал.

– Ну что, все забронировано, – говорит он и делает глоток.

Фай бросает на него недоуменный взгляд:

– Забронировано… что?

– «Это Лас-Вегас, детка!»¹¹ На десять дней после Нового года. Ты можешь представить, как это круто?

– Вы о чем вообще? – спрашивает «другой» Робби, переводя взгляд с одного на другого.

Но Фай его как будто не слышит. Она как будто в шоке.

– Что значит «все забронировано»? – медленно произносит она, округлив глаза.

Макс приподнимает брови:

– Это значит, что я забронировал билеты, а Грег – отель. Все забронировано.

Я помню этот момент.

В тот вечер напряжение между ними стало запредельным. Но я не уверен, что обратил тогда на это внимание, поскольку переезд Дженн затмил собой все остальное. И действительно – секунду спустя Робби снова выходит, скорее всего, он даже не слышал слова Макса. В свое оправдание скажу, что я задал вопрос Фай, но ответа не дождался.

– Ты имеешь в виду, что забронировал билеты на каникулы, – говорит Фай, как только Робби уходит, – которые мы договорились провести со Струаном?

Макс поднимает на нее глаза:

– Я же говорил, что у Грега мальчишник. А ведь он был шафером на нашей свадьбе, если ты забыла.

Фай начинает багроветь, и я понимаю почему.

Десять дней для мальчишника – это и вправду перебор.

– А я тебе говорила, что это самое неподходящее время в году для долбаного мальчишника, если ты забыл! – вскипает Фай. – И еще я говорила, почему бы нам не свозить Струана в Лапландию или что-то в этом роде! И хоть раз в жизни провести праздники вместе, как нормальная семья!

Хилари поднимается с дивана, бормоча что-то насчет туалета. Дженн выскальзывает следом с книгой в руке, но перед этим бросает на Фай озабоченный взгляд.

Хотя мне в какой-то степени и хочется услышать дальнейший разговор, я знаю, что сейчас мне нужно сосредоточиться на книге, пока еще есть возможность. Я выхожу из гостиной и с облегчением обнаруживаю Дженн в соседней комнате. Она сидит на нашей кровати, держа на коленях раскрытую книгу.

Я все еще слышу, как Макс и Фай продолжают препираться. Макс кричит, что она на него давит, Фай – что ему плевать на собственного ребенка. Мне становится не по себе.

Интересовался ли я когда-нибудь после того случая ее семейной жизнью?

Отбросив эти мысли, подхожу к Дженн сзади, – хочу почитать то же, что и она, но текст на большей части открытых страниц расплывается, как будто Дженн забыла прочитанное.

Черт.

Ссора за стеной набирает обороты, Дженн переворачивает страницу, и я могу разобрать, что там написано.

Заголовок: «Признаки совместного опыта смерти (СОС)». Чуть ниже несколько ключевых тезисов:

* Наблюдатели отмечают, что при переживании СОС время останавливается, а потом запускается заново.

* Наблюдатель обычно осознает, что он переживает СОС, при этом человек может остаться в живых.

* СОС зачастую включает в себя элемент «прощания», когда обе стороны переосмысливают свою жизнь.

* Нередко наблюдатель сопровождает умирающего до самой смерти, но сам не может идти дальше.

Я просматриваю страницу до конца, но это все. Там что-то еще написано про оборот в 360 градусов, о котором упоминала Фай, но дальше – только размытые пятна. Больше ничего не разглядеть.

Дерьмо.

В квартире вдруг стало тихо. Секунду спустя я слышу тяжелые шаги в коридоре, потом звук захлопнувшейся двери. Дженн сразу встает и возвращается в гостиную, я иду за ней. Из глубины квартиры доносится хихиканье Хилари и Робби, которые не обратили никакого внимания на произошедшее. Когда Дженн возвращается в гостиную, Фай сидит на диване, обхватив голову руками, но резко поднимает глаза, услышав вежливое покашливание Дженн. Судя по красным пятнам на ее красивом бледном лице, Фай плакала, и у меня появляется непреодолимое желание обнять ее, поддержать.

Но в глубине души я понимаю, что это не настоящая Фай, а просто воспоминание, которое хранит Дженн. Печальный, разочарованный образ моей сестры.

– Как ты? – мягко спрашивает Дженн.

Фай вытирает глаза, шмыгает носом и тянется за бокалом.

– Все нормально, спасибо. Макс просто вышел покурить.

Но он так и не вернулся в тот вечер. Вроде бы у них заболела няня, и Максу пришлось присматривать за Струаном. А я был слишком занят приготовлением хот-догов, чтобы думать об этом.

– Хочешь поговорить? – спрашивает Дженн.

Фай улыбается, и ее улыбка – искренняя. Я рад, что хотя бы Дженн поддержала ее в тот момент.

– Спасибо тебе, – отвечает Фай. – Может, потом.

Дженн кивает и присаживается рядом.

– Что ж, тогда у меня есть вопрос по поводу книги, – говорит Дженн.

Понимаю, что она пытается отвлечь мою сестру от тяжелых мыслей, – я хорошо изучил все ее приемы. Фай смотрит на нее с тоской, но в то же время с благодарностью.

– Конечно. Выкладывай.

– Всегда ли человек, переживший совместный опыт смерти, умирает? – спрашивает Дженн. – Я имею в виду того, кто видит все свое прошлое.

Меня начинает мутить от запаха хот-догов. Я не могу дышать.

Пожалуйста, только не говори «да».

Фай поворачивается к Дженн с серьезным лицом и говорит:

– Обычно.

Когда моя голова уже стала раскалываться, я выдыхаю.

«Обычно» – вполне приемлемо. «Обычно» не значит «да». «Обычно» не значит «всегда». У нас еще есть шанс.

И теперь, благодаря книге, я знаю, что смогу вырулить на другую полосу, когда этот околосмертный опыт закончится. И время запустится заново.

Надо только придумать, как заставить ее очнуться.

И как можно быстрее.

Десять

2003

ДЖЕННИ

Палатки с едой, залитые огнями аттракционы, толпы людей. Чувствуется запах бургеров, картошки фри и теплой травы. Обводя взглядом ярмарку, она замечает Кэти и Лору – они стоят неподалеку и болтают. Девочки уже купили в киоске сахарной ваты, но ей она не нравится: слишком рыхлая и послевкусие странное. К тому же яблоко в карамели было куда дешевле.

– С тебя пятьдесят пенсов, малышка.

Выудив монеты из кармана, Дженни пересчитывает их на ладони. Солнечный свет отражается на серебре. Она протягивает деньги парню из палатки.

– Спасибо, – говорит она и, взяв липкое красное яблоко, медленно идет по зеленой траве к подружкам. Солнце припекает макушку. Она откусывает яблоко и добирается до сочной мякоти, скрывающейся под сахарной корочкой.

Чем ближе она подходит к подругам, тем громче звучит музыка. Дженни начинает различать неоновые молнии и звезды на кружащихся машинках, когда они замедляют ход и останавливаются. Кэти снова треплется по телефону – видимо, с мамой. Та всегда рядом, словно ангел-хранитель, – интересуется, как прошел день, напоминает о том, о сем. Дженни становится грустно, ведь ее мама даже не знает, где она сейчас находится. Нет, она хорошая, просто никогда ни о чем не спрашивает. Перед уходом Дженни уложила ее на диван и включила какое-то кулинарное шоу, хотя мама ненавидит готовить.

Вообще, если честно, это немного глупо, что мама Кэти так ее опекает. Все-таки им по тринадцать лет, одноклассники уже пробуют алкоголь, ходят в пабы. Дженни подходит к девочкам, и Лора оборачивается. Между указательным и большим пальцами у нее кусочек сахарной ваты. Блестящие ноготки вонзаются в воздушный сахар, подведенные глаза широко распахнуты.

– В общем, мы собираемся пойти на вальцер¹². Ты с нами?

Лора старается говорить с американским акцентом, и это раздражает. Она всего пару недель назад вернулась из Калифорнии, где была на каникулах со своей семьей. И вот в ее лексиконе появились такие словечки, как sidewalk (тротуар) и garbage (мусор)¹³.

В этом году Дженни с родителями должна была отправиться во Флориду – мама наконец согласилась на перелет. От этой мысли у нее сводит живот, и она в тысячный раз задается вопросом, где он и почему не вернулся…

Сладких снов, Дженни.

На мгновение весь мир как будто замер в полной тишине.

– Дженни, ты слышала, что я сказала? – спрашивает Лора, хмуря свои брови-ниточки.

Дженни отгоняет воспоминания и отвечает:

– Да-да, я с вами.

Она снова откусывает приторно-сладкое яблоко, его вкус возвращает ее к реальности, и она видит, как после поездки на аттракционе начинают выходить посетители.

Каждый год во время фестиваля в парке Мидоуз¹⁴ устраивают ярмарку, и она ее просто обожает: все эти аттракционы, палатки с едой, состязания по сбиванию кокосовых орехов – хочется всего и сразу. Но самый любимый ее аттракцион – вальцер. Это незабываемое чувство, когда машинка кружится и мир вокруг тоже приходит в движение – раскручивается сильнее и сильнее, пока все внутренности не перевернутся. В прошлом году она приходила сюда с папой – и ни одного круга не пропустила. Папа наблюдал за ней издали и улыбался, спрятав руки в карманах. Дженни вдруг накрывает волна пронзительной грусти, и она уже не уверена, хочется ли ей кататься.

Выбросив остатки еды в ближайший мусорный бак, девочки поднимаются на металлическую платформу, которая лязгает при каждом шаге. К ним подскакивает парень в черной футболке, чтобы принять плату. У Дженни сдавливает грудь. В ее сумочке осталось не так много денег. Протянув парню фунт, она смотрит в его бледное прыщавое лицо, – тот лукаво улыбается. Она смущается и быстро отводит взгляд. Он ненамного старше нее, на вид лет семнадцать или около того.

Скользнув на гладкое, еще теплое сиденье, она смотрит, как парень закрывает металлическую перегородку и запускает механизм. Машинка дергается, потом лениво поворачивается, девочки хохочут. Дженни снова одолевают сомнения, но она отбрасывает их.

– Он пялился на меня, – говорит Лора, когда машинка снова замедляется.

– Не на тебя, – возражает Кэти, качая головой. – На Дженни.

Дженни бросает в жар.

– Да он просто улыбнулся, – говорит она.

– Значит, ты ему нравишься, – парирует Лора, ее взгляд становится жестче, губы блестят под толстым слоем жидкой помады, а светлые волосы отливают легкой желтизной. – Если парень улыбается, значит, ты ему нравишься, – продолжает она. – Ты должна поговорить с ним.

Лора бросает вызов, и Дженни понимает это. Но она предпочла бы умереть, чем подойти к тому парню.

– Никогда, – говорит Дженни, мечтая, чтобы машинки поскорее начали двигаться и этот разговор закончился.

Порой она задается вопросом: почему они с Кэти вообще стали общаться с Лорой? Ведь у них не так много общего. Но однажды она просто появилась, и оказалось, что втроем гулять веселее.

Музыка вдруг становится громче, и она чувствует, как земля уходит из-под ног. Они поднимаются, затем опускаются, огибая при этом будку в центре.

– Поехали! – говорит Лора и отбивает барабанную дробь по поручню.

Дженни так крепко сжимает поручень, что металл сливается с кожей. Парень на другой стороне аттракциона раскручивает каждую машинку, и Дженни понимает: скоро настанет их очередь. Глядя на весь этот круговорот, она мечтает снова оказаться на твердой земле. Радостные крики доносятся с соседнего аттракциона, когда они к нему приближаются, потом снова быстро затихают. Громче – тише, громче – тише. Мимо пролетают раскрашенные карусельные лошадки, красно-белые полоски, зеленая трава, лица. Ее сердце сильно колотится.

Позади раздается металлический грохот, и над ними неожиданно нависает парень. Он крепко держит спинку сиденья.

– Готовы? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, улыбается и сильно толкает машинку.

И вот они раскручиваются, кружатся и кружатся. У нее внутри все переворачивается, сердце выпрыгивает из груди, но ей совсем не весело, как было в прошлом и позапрошлом году. Ей все это не нравится. Лора и Кэти сзади визжат от восторга, их волосы развеваются. Дженни закрывает глаза и пытается подавить это бесконтрольное чувство, но становится только хуже.

– Остановите, – говорит она, ни к кому конкретно не обращаясь. Подружки ничего не замечают. В этом шуме ее вообще никто не слышит. – Остановите! – уже кричит она. Ей кажется, что грудь вот-вот разорвется на части.

Когда движение стало замедляться, Кэти наконец посмотрела на нее, нахмурив брови. Она в недоумении. Что с тобой?

Мгновение спустя Дженни чувствует, как ее ладони снова прижимаются к поручню, и ее опять уносит от реальности. Мир превращается в мельтешащие цветные полоски. Она этого не вынесет. Почему парень не услышал ее? Набрав воздуха, она начинает кричать изо всех сил. Что с ней происходит? Почему никто не поможет ей?

– Дженни, ты в порядке? – спрашивает Лора, и Дженни чувствует прикосновение ее руки.

– Эй, остановите! – кричит Кэти, размахивая руками как безумная.

Дженни понимает, что ситуация очень неловкая, но ей надо выйти отсюда во что бы то ни стало.

– Остановите! – снова кричит Кэти и указывает пальцем на Дженни. – У нее паническая атака, ей нужно выйти! Прямо сейчас!

Парень наконец обращает на них внимание, бросает на них рассеянный взгляд и уходит к другой машинке. Они движутся вверх-вниз, вращаясь вокруг своей оси, как юла.

Густо накрашенные голубые глаза Лоры кажутся огромными, как в кошмаре.

– Все будет хорошо, – драматично произносит Лора. По ее лицу скользят красные и синие пятна света.

Дженни откидывает голову и закрывает глаза. Пусть это прекратится, пусть это прекратится.

Потом она вдруг чувствует, что машинка как будто уперлась в невидимую преграду. Будто кто-то заставил ее остановиться. Ее дыхание немного выравнивается, но глаза по-прежнему закрыты. Платформа все еще движется, но машинка больше не крутится. Кровь приливает к голове Дженни. Все кажется таким странным и нереальным.

РОББИ

Смотрю на свои руки. Они все еще прижаты к спинке сиденья. Что за ерунда? Аттракцион наконец закончился. Я вижу, как девочки встают, выбираются из своих машинок. Кэти бросается к Дженн, чтобы помочь ей выйти. Лора выглядит растерянной, даже раздраженной. Она сходит с платформы с таким видом, как будто вообще не понимает, из-за чего весь сыр-бор. Но в глазах Дженн я видел тревогу и неподдельный ужас.

Как будто ее мир разваливался на части.

Минуту назад я стоял на траве, пытаясь сообразить, каким способом с ней связаться на этот раз. И вот я уже побежал к платформе, вот я уже иду по ней, лавируя между машинками. Я должен был добраться до нее, должен был помочь.

Сердце все еще колотится. Я остановил это. Остановил вальцер.

Девочки пересекают лужайку. Но я уверен: на этот раз она почувствовала. Почувствовала мое присутствие.

Просто обернись.

И она делает это. Она оборачивается и смотрит на машинки вальцера. На меня.

– Я здесь! – кричу я, размахивая руками, как умалишенный.

Я знаю, что она видит и слышит меня. Ее глаза мечутся по сторонам. Она напугана, но у меня будто камень с души свалился. У меня получилось. Сейчас она очнется. Мы вернемся в машину, время запустится заново, как написано в книжке Фай, я сверну вправо и нажму на газ.

Но она снова отворачивается от меня и спешит к подружкам.

Нет, только не это!

У меня вырывается звериный рык, и я прижимаюсь лбом к спинке сиденья. Ничего не получается. Снова пульсация в голове, вокруг вспыхивают огоньки, и я знаю, что сейчас окажусь в другом месте.

– Дженн, очнись! – кричу я удаляющейся фигурке, шагающей по траве. – Ради бога, очнись, Дженн!

1.Пентленд, или Пентлендские холмы – региональный парк в Эдинбурге. – Прим. пер.

2.Ribena – марка безалкогольного напитка на основе черной смородины. – Прим. ред.

3.Горнолыжный курорт во Французских Альпах. – Прим. ред.

4.«Блюз рыбака» – композиция из одноименного альбома британско-ирландской фолк-рок-группы The Waterboys 1988 г. – Прим. пер.

5.Холодный морской туман; чаще всего наблюдается на Восточном побережье Великобритании с апреля по сентябрь. – Прим. пер.

6.Мелодрама Джерри Цукера 1990 г. с Патриком Суэйзи и Деми Мур в главных ролях. – Прим. пер.

7.«Я хочу, чтобы каждый день было Рождество» – песня 1973 г. британской глэм-рок-группы Wizzard. – Прим. пер.

8.Английский повар, ресторатор, ведущий кулинарных шоу. – Прим. пер.

9.Национальное шотландское блюдо из бараньих потрохов. – Прим. пер.

10.Shared-death experiences (SDE). Термин введен в 1975 г. американским психологом, врачом и философом Рэймондом Моуди (род. 1944), автором книги Life after life: The investigation of a phenomenon – survival of bodily death (Жизнь после жизни. Исследование феномена продолжения жизни после смерти тела. – М.: КоЛибри, 2021). – Прим. ред.

11.Отсылка к популярной песне «Las Vegas, baby». – Прим. пер.

12.Традиционный британский аттракцион, напоминающий карусель, где машинки вращаются вокруг своей оси. По ходу движения платформа с машинками плавно поднимается и опускается. – Прим. пер.

13.Тротуар: в Великобритании – pavement, в США – sidewalk; мусор: в Великобритании – rubbish, в США – garbage. – Прим. ред.

14.Мидоуз – большой общественный парк в Эдинбурге. – Прим. пер.

Бесплатный фрагмент закончился.