Читать книгу: «Год Черной Обезьяны»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436-ФЗ от 29.12.2010 г.)

Издание подготовлено при содействии литературного агентства «Флобериум»

Редактор: Анастасия Шевченко

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Корректоры: Елена Воеводина, Ольга Смирнова

Верстка: Андрей Ларионов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Е. Ракова, 2025

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2025

⁂

Посвящается маме

Часть первая
Река черного дракона

 
Затянулось бабье лето на Амуре…
За судьбой мне возвращаться не к нему ли?
Будут годы, будет горе, будет старость…
Но навеки моя юность здесь осталась.
 

ЛЕОНИД ЗАВАЛЬНЮК

1 (Марта)

В краеведческом музее города Б стоит одинокий розовый фламинго. Залетную птицу еще в девяностых нашел егерь в Тамбовке. С первым октябрьским снегом фламинго умер, и его чучело гордо выставили в комнате «Фауна южной части Амурской области», как будто целые стаи сказочных розовых птиц разгуливают по болотам и силосным ямам региона. Марте всегда казалось, что она в городе Б – как вот этот сбившийся с пути фламинго, которого бог весть какими ветрами по ошибке занесло в эти края. А быть может, экзотическими розовыми птицами, выбивавшимися из общего серого пейзажа, были все женщины в роду Пеговых.

Ангелина Пегова сидела за небольшим кухонным столом и курила одну за одной. Бычки она складывала в гипсовую пепельницу, выполненную в виде рулетки казино. Для Марты эта пепельница была неразрывно связана с образом матери: женственной, опасной, принадлежащей ко взрослому волнующему миру. Ангелина поправила короткий халат в маках и убрала за уши тяжелые русые пряди. Локоны матери переливались золотом на висках, постепенно темнея к концам. Больше ни у кого на свете не было таких красивых волос.

– Мартышка, слушай внимательно.

Марта кивнула. Ангелина затянулась и выпустила дым в потолок.

– В жизни за все нужно платить. И есть человек, который нам должен, мне и тебе. А когда человек должен, Мартышка, запомни, нет ничего стыдного в том, чтобы у этого человека свое забрать. Понятно тебе?

Марта ковыряла край стола, от которого отходил верхний клеенчатый слой, обнажая спрессованные опилки. Ей было все понятно.

– Завтра ты пойдешь в первый класс, и там будет много ребят. С тобой станут знакомиться. Заводить дружбу с кем попало не надо ни в школе, ни когда-либо по жизни. Когда ты с кем-то дружишь, ты отдаешь часть себя, отщипываешь от себя что-то, что не видно глазу, но это тем не менее существует. И если ты выбираешь себе в друзья не того человека, то он тебя как бы обкрадывает, потому что ему нечего дать тебе взамен. Понятен ход мысли, м? Да прекрати ты ковырять стол!

– Да, мам, прости, мам.

– Так вот, с тобой в классе будет учиться девочка, Маша Данилова. Отец этой девочки нам должен, тебе и мне. Задолжал он нам очень много. Поэтому тебе не будет стыдно принимать от нее, ее отца или еще от кого-либо в их семье подарки. Потому что, если он долги возвращать не будет, за ним придет призрак дедушки.

Ангелина грозно посмотрела на Марту. Внутри у девочки все похолодело.

– Тебе не нужно бояться этого призрака, он не причинит нам вред, наоборот, он нас оберегает. А вот отец Маши, напротив, его боится, и правильно, ведь он сильно подвел дедушку.

Дальнейший рассказ Марта помнила лишь в общих чертах.

Следующим утром Марта сидела на тахте в своей комнате, собранная для первого дня в начальной школе. На стене напротив висел портрет молодой Ангелины, выполненный угольным карандашом. Девушка на портрете была не слишком похожа на мать, но вот глаза очень удались. Крупные черные горошины зрачков, обрамленные серым, внимательно изучали Марту, в каком бы углу комнаты она ни находилась. Марта никогда не могла слишком долго выдерживать на себе этот взгляд. Иногда она начинала слегка расшатывать кнопки, которыми сердитый портрет был прикреплен к стене, как будто собиралась его снять. Однако каждый раз, когда шляпки уже заметно отходили от листа бумаги и острие гуляло в стене, Марта пугалась и вдавливала кнопки обратно.

– Мартышка, в школу тебя отведет дядя Толя.

В дверном проеме появилась Ангелина: она наклонилась, чтобы волосы полностью закрыли ее лицо, потом резко откинула голову, и так несколько раз. Благодаря этому нехитрому способу прическа матери приобретала впечатляющий объем, как у актрис в американском кино. Марта слышала, как незадолго до этого в дверь позвонили, и по низкому мужскому голосу поняла, что сегодня у мамы, видимо, работа. Она была не против, чтобы дружелюбный сосед сопроводил ее на линейку. Тогда Марта в любом случае не до конца понимала смысл того дня.

Во время линейки в честь Первого сентября, как и заведено в городе Б, моросил мелкий липкий дождь. Решетчатый забор вокруг школы только покрасили в зеленый, и, если сильно надавить пальцем, можно было оставить свой отпечаток на прутьях или слегка сколупнуть краску. Взрослые придерживали за плечи своих первоклассников.

Сосед дядя Толя оставил Марту около классной руководительницы с шевелюрой пуделя и сказал, что заберет девочку через пару часов. Марта оценивающе оглядела детей, высматривая Машу. У большинства одноклассниц в тот год в волосах были фантазийные розы на прищепках, видимо, такие завезли на китайский рынок тем летом, а челки делились надвое разноцветными заколками. У Марты же были обычные ленты, завязанные бантами, и больше ничего, из-за чего она ощущала себя несколько блеклой. Эта блеклость, однако, не была свойством Марты, она скорее ощущалась как временное внешнее неудобство, недоразумение, которое стоит устранить.

Марта начала со своих ближайших соседок: поинтересовалась, как их зовут. Девочек звали Лена и Юля, и Марта удивилась: они были абсолютно одинаковые. Затем она познакомилась с большеглазой Светой, которая постоянно дергала висящие кисточки своих заколок, и азиаткой Соней, которая без конца шмыгала носом и была готова вот-вот заплакать. Марта продолжала высматривать Машу. Наконец она встретилась взглядом с девочкой, чье лицо показалось ей добрым. Что-то в повороте головы, в ямочках на щеках и в медном пуху волос надо лбом было неуловимо знакомо, как будто они уже дружили.

– Меня зовут Марта, а тебя как зовут?

Марта протянула девочке ладошку. Та вопросительно обернулась на родителей. Ее мать, похожая на Белоснежку из мультика ярким контрастом белого лица и черного каре, кивнула.

– Маша, – тихо сказала девочка и некрепко сжала пальцы Марты.

За спиной Маши маячил невысокий квадратный мужчина. Он покосился на девочек, ненадолго задержал взгляд, а потом развернулся всем телом куда-то в сторону, как будто дети были ему совершенно неинтересны. Хвостик Машиных волос, отливавших медью, был украшен розой. Эта заколка – самая красивая из всех, что Марта видела на линейке: на ее белых по краям и розовеющих к сердцевине лепестках как будто блестели капли росы. Тут Марта вспомнила, что говорила ей мать насчет долга.

– Мне нравится твоя заколка.

Без каких-либо просьб Маша стянула заколку с волос и подала Марте. Заиграла музыка. «Это любимый наш дом, в нем подружились навек с тобой… помни, гагаринцы мы… счастливы этой судьбой!»

Пока Марта развязывала свои банты и крепила к волосам трофейную розу, что-то привлекло ее внимание в дальнем углу школьного двора. За забором, протиснув лицо между прутьев, топтался пожилой мужчина в каких-то лохмотьях. Волосы невнятно-серого цвета скатались в сосульки, а вот борода была снежно-белая и как будто очень ухоженная. Постепенно делаясь все прозрачнее, она доходила почти до пояса. Старик улыбался широкой, искренней улыбкой, и, что удивительно, все его зубы были на месте.

«Дедушка!» – сразу догадалась Марта, и по телу разлилось тепло. На черно-белой фотографии, что стояла дома на подоконнике, дед был моложе и борода была гораздо короче. Но Марта не сомневалась: это он. Она поняла, что дедушка пришел проводить ее в первый класс. Вот он словно превратился в дым и просочился сквозь прутья. Потирая щеку, испачканную зеленой краской, дедушка направился к Марте. В этот момент она почувствовала какое-то движение сзади и обернулась. Отец Маши с трудом проталкивается через ряды старшеклассников к выходу со школьного двора: «Извините, пропустите». «Испугался дедушку», – поняла Марта.

Раздался короткий, как будто случайный звон – это кто-то из взрослых вручил стоявшей справа Свете большой золотой колокольчик, перевязанный красной лентой. В следующую секунду Света взмыла вверх к ватным тучам – это смуглый одиннадцатиклассник, гордый обладатель почти взрослых по густоте усов, поднял белокурую первоклассницу на плечо, чтобы пронести к школьному крыльцу, давая первый звонок учебного года.

Но то ли едва ощутимый дождь сделал пиджак одиннадцатиклассника скользким, то ли Света слишком вертелась, но полетела она вниз так же быстро, как и вознеслась. Неожиданно дедушка оказался рядом и попытался поймать Свету, но бесплотные руки приведения прошли насквозь. Усатый старшеклассник только и успел вцепиться в Светин рукав, который с почти театральным треском оторвался по шву на плече.

– Это жакет из Франции!

Можно было подумать, что женщину с детским лицом, издавшую этот крик, импортная вещь волновала больше, чем сама ее дочь, которая скривилась, готовясь заплакать. Вся эта суета спугнула приведение, дедушка как будто просочился сквозь прутья обратно за территорию школы и проворно нырнул в один из спусков к реке.

Сначала плач был тихим, но постепенно нарастал, как будто прибавляли громкости на проигрывателе. Ангельское лицо Светы впечаталось прямо в асфальт.

В ушах у Марты звенело. Падение одноклассницы выбило ее из равновесия, внутри расползался леденящий ужас, несоразмерный произошедшему, как будто она сама приняла удар асфальта.

Света подняла лицо. С ее щеки, как слеза, стекала ярко-рубиновая капля.

– Я не боюсь крови.

Этим замечанием Маша вернула Марту в действительность. Марта с трудом оторвала взгляд от запятнанного красным платка, с которым кукольная женщина хлопотала вокруг пострадавшей. Квадратным носом лакированной туфли Маша пинала траву, проросшую сквозь трещину в асфальте площадки перед школой. Марта чувствовала, что Маша сейчас испытывает почти то же самое, что и она, но хочет казаться храброй.

2 (Ангелина)

Виктория Пегова выжидательно сверлила взглядом заламывающего руки электрика Путилина, облокотившись на кассу.

– В сотый раз тебе говорю, алкоголь в долг не отпускаю, проваливай отсюда.

– Ну что тебе стоит, ну ты же добрая! Я обязательно с первой же получки верну! Ну возьми меня на карандаш!

– Ты у меня, Путилин, еще с прошлого года на карандаше. Но алкашку я продаю только за наличку, это принцип.

Тут мужчина изменился в лице и от заискиваний перешел к угрозам.

– Какая принцесса, посмотрите на нее! С генералом спишь, все, возомнила о себе? Да только не нужна ему ты, выкинет он тебя, как шавку, на обочину! Он женатый человек, прошмандовка ты эдакая! Что глаза таращишь, думаешь, не знает никто? Да все село обсуждает! Тьфу!

И электрик вышел из магазина, громко хлопнув дверью. Вика отерла пот со лба и села на табурет. Уже вторую неделю ее мутило, голова раскалывалась. Внутри бушевали разные чувства: уверенность в собственной правоте и вина перед Путилиным, а заодно и перед всем селом. Она всегда плохо разбиралась в себе: страшно желала денег и мечтала вырваться из Возжаевки и вместе с тем всегда шла навстречу, когда односельчанам нужны были продукты в долг. Толстая амбарная книга разбухла от записей карандашом. Еще Вика встречалась с двумя мужчинами одновременно: женатым генералом-красавцем Сергеем Семеновичем Полуэктовым из ближайшей воинской части и с непутевым шуганым доцентом Гришей из города Б. Гриша приезжал раз в пару месяцев навестить свою мать, которая жила в соседнем с Викиным доме.

Генерал был, конечно, предпочтительнее. Он ездил на автомобиле с водителем, получал путевки на лучшие курорты Союза, преподносил ей дорогие подарки да и в любовных делах был искуснее соперника. Только вот его обещаниям развестись Вика особо не верила. Гриша же почти ничего не имел за душой, в любви не признавался, все время нес не интересовавшую ее ахинею про «историю языкознания» и еще что-то такое академичное, а в постели приходил в щенячий восторг от происходящего: только и мог что напряженно пыхтеть, пропитывая одеяло по́том минуты четыре, а потом долго-долго ее благодарить. Зато Вика знала, что, надави она немного на Гришу, тот непременно на ней женится.

Прикинув по дням, Вика поняла, что забеременела совершенно точно от Гриши, но после некоторых раздумий решила все же сделать ставку на генерала. Подогнав немного срок, она рассказала о своем положении Сергею Семеновичу, который несказанно обрадовался, кружил ее на руках, а на следующий день пропал. Не отвечал на звонки неделю, две, а на третью Вика решила делать аборт. Отговорила ее сестра Марина. У Марины было какое-то редкое врожденное заболевание, но никто в местной больнице толком не мог сказать какое. Одна нога у нее сильно косолапила, глаза были навыкате, веки постоянно красные, а от жирной еды мог начаться эпилептический припадок. Врачи говорили, что долго девочка не протянет, однако Марина всем назло дожила до тридцати и умирать не собиралась.

Через месяц Полуэктов объявился, на коленях умоляя простить и объясняя свое исчезновение тем, что жена сильно заболела, поэтому он пока никак не может ее бросить, к тому же в военной части какие-то жуткие проверки и проблемы. Но Викусика с ребенком он, конечно, не оставит.

Через неделю случились похороны Гришиной мамы. На помпезных поминках, организованных на невесть какие деньги, Вика сказала своему запасному варианту, что они больше не могут быть вместе. Тот принял новость отрешенно, как будто речь шла о каком-то бытовом вопросе, например о продаже пианино или чешского серванта, которые в итоге оказались в доме Вики и Марины. С тех пор Гриша перестал приезжать в село и ни разу не навестил могилу матери.

Когда родилась Ангелина Пегова, безотцовщина по свидетельству о рождении, сразу стало ясно, что никаких теплых чувств ребенок у генерала не вызывает. То ли он подсознательно понимал, что ребенок не его, то ли просто не любил детей. Но деньги и вправду исправно давал. И Вика продолжала на протяжении пяти лет метаться в душе, пилить Сергея Семеновича, работать в своем магазинчике, записывать карандашом долги односельчан в амбарной книге, оставлять дочку на сестру и на что-то надеяться. Иногда она хотела уехать в город к Грише, признаться ему во всем, но похоже, действительно была влюблена в генерала. Поэтому, когда тот неожиданно явился одной ветреной ночью, сопровождаемый скрипом яблонь, и постучал в окно, Вика поняла: что-то произошло и она пойдет за ним на край света.

– Викусик, только тсс – не разбуди соседей… Слушай меня, мы можем уехать, уехать вдвоем, как всегда мечтали, ты готова?

– Мы с тобой? Что произошло? Ты меня пугаешь!

– Долгая история… меня отдают под трибунал, по ложным обвинениям… ладно, это не женское дело, я сам со всем разберусь. Ты, главное, будь готова уезжать в субботу.

– Сережа! А как же Ангелинка? Мы ее возьмем?

– Девочку… девочку мы не можем сейчас взять, пойми, будет слишком много вопросов… она же все равно проводит бо́льшую часть времени с твоей сестрой, вот пусть они пока и поживут вдвоем? А потом мы обязательно за ней вернемся через какое-то время.

Вика не знала, действительно ли была какая-то объективная причина не брать Ангелину, или же генерал просто не хотел. Но, осознавав, что наконец будет с любимым мужчиной, не стала задавать лишних вопросов. И проблема с болезнью жены куда-то испарилась. Сестра Марина в этот момент лежала в больнице с очередным осложнением, и неизвестно было, когда выздоровеет. Поэтому на следующий день Вика собрала небольшую сумку вещей для дочки и села вместе с ней на автобус до города. Дождалась Гришу у кафедры в институте и прямо там вручила ему дочь. Молодой преподаватель настолько опешил, что не задал ни единого вопроса, даже не уточнил, что такое в понимании Вики «скоро вернусь».

Через несколько месяцев их разыскала Марина, неожиданно бодрая и энергичная, и предложила забрать Ангелину в село, но Гриша за это время привязался к дочери. Сказал, что Марина может гостить у них сколько захочет и иногда брать Ангелинку с собой в Возжаевку. Через год на пороге квартиры в городе Б объявилась мать девочки – загорелая, в золотых украшениях, с модным начесом, да еще и в шубе. Но без обручального кольца. Дочка с опаской и восхищением следила из-за угла за плавными движениями рук роскошно одетой элегантной женщины. Целью визита были бумажные формальности – после того как Гриша был записан отцом в свидетельстве о рождении, Вика снова уехала.

Ангелина рано почувствовала, что отец почему-то испытывает по отношению к ней чувство вины, и научилась вить из него веревки. Гриша никому не говорил, но считал: навещай он могилу матери, как и должен был, то знал бы о рождении дочери и все сложилось бы по-другому. Он одевал девочку потеплее и гулял с ней вечерами после института, пока мягкие волосы Ангелины, свисавшие из-под шапки, не покрывались серебристым инеем. Он гладил дочь по локонам, впитывая талую влагу в ладонь, и глаза его становились влажными от умиления.

Марина же была строга и дисциплинированна. Среди прочего тетку, выросшую в голодные военные годы, когда оладьи из картофельных очистков считались деликатесом, раздражала привередливость девочки в еде. Ангелина не ела ничего рыбного, никакой еды с «подливой» или соусом, отказывалась от каш и картофельного пюре, из супов выцеживала только жидкость. Когда Ангелине было шесть лет, Марина, приготовив большую кастрюлю солянки, попробовала в очередной раз перевоспитать племянницу.

– Сейчас ты съешь всю эту тарелку, а после я дам тебе шоколадку.

Девочка с отвращением отодвинула от себя коричневатую жижу.

– И не подумаю.

Марина в сердцах закатила глаза и хлопнула себя по хромой ноге сложенным вдвое кухонным полотенцем.

– Да что такое! Мерзавка, вся в мать! Вот и тебя она отодвинула, как тарелку невкусной еды!

Девочка прищурила глаза и сложила руки на груди.

– Ты мне не мать. И вообще ты уродливая. А мама красивая, как киноактриса.

Веки Марины еще больше, чем обычно, налились красным. В следующий момент она сжала ладонью лицо племянницы, другой рукой зачерпнула полную ложку горячего месива и запихнула ребенку в рот. От удивления Ангелина проглотила, не поморщившись, ненавистное блюдо. Держась за сердце, Марина присела на истрепанный диван. Не отрывая ошарашенного взгляда от тетки, девочка взяла ложку, зачерпнула еще солянки и отправила за щеку. Тщательно пережевывая, Ангелина продолжала есть, пока не прикончила всю порцию. Марина улыбнулась.

– Вот видишь, ничего сложного. А ты вредничала.

В ответ Ангелина молча встала со стула и вышла из кухни. Через минуту Марина услышала, что девочку рвет. Тетка побежала в ванную, громко шлепая тапками. Ангелину тошнило до тех пор, пока в желудке ничего не осталось, но маленькое вспотевшее тельце продолжало содрогаться в конвульсиях. Марина аккуратно перенесла девочку в спальню и уложила на тахту. Ангелина лежала с холодным компрессом на лбу и температурила три дня, едва подпуская к себе тетку, пока Марина, окончательно изведя себя чувством вины, не вызвала врача.

Племянница разрешила доктору приблизиться к кровати только при условии, что тетка выйдет из комнаты. После осмотра врач аккуратно прикрыл дверь и подозвал Марину.

– Девочка говорит, что солянка была отравлена и ей скормили ее насильно.

Марина схватилась за голову.

– Но мы с ее отцом все потом доели и не отравились!

Доктор улыбнулся.

– Вы не ругайте ее. Ребенок у вас очень впечатлительный и своенравный. При желании, если дать своему мозгу установку, можно вызвать какую угодно реакцию: рвоту, температуру, аллергию. Многие дети бессознательно это делают, желая добиться от родителей своего, из протеста, а потом сами начинают верить, что больны. Тут и развивается настоящая болезнь, я с таким сталкивался в своей практике. Пусть ест что хочет.

3 (Ангелина)

Тетка часто говорила «вся в мать», как будто в этом было что-то плохое. Ангелина принимала сравнение скорее за комплимент. В памяти сохранился образ невероятно красивой женщины в искрящихся украшениях и лоснящейся шубе. Успешность матери девочка связывала с ее внешностью, а тетка была болезненная, хромая, с выпученными глазами и именно поэтому жила в пропахшем старым тряпьем домишке и шубы не имела. Где жила мать, Ангелина не знала, но представляла, что это красивый большой особняк с арками и колоннами, окруженный стройными высокими пальмами, на берегу теплого моря. Ангелина очень боялась вырасти похожей на тетку. Иногда ей снилось, как у нее выпучиваются глаза, а нога выворачивается внутрь.

Но опасения Ангелины оказались напрасными. Еще в старших классах она осознала, что, когда входит в комнату, все взгляды автоматически примагничиваются к ней. Ангелина была тонкокостной, не ступала, а как будто пружинила, и одноклассницы пытались копировать ее походку. Но особенно она гордилась своим профилем в нимбе золотых волос. Этот ресурс она не собиралась растрачивать попусту. Постоянные нотации отца о необходимости выбрать специальность и готовиться к поступлению Ангелину только раздражали. В академической или какой-либо иной карьере она не видела особого смысла. Чтобы отделаться от нравоучений, девушка сказала, что хочет поступать в медицинский и для этого будет дополнительно заниматься с репетитором биологией и химией, но вместо этого часами гуляла по набережной. Она представляла, как удачно выйдет замуж и будет жить на роскошной вилле, куда не стыдно пригласить мать, и они станут вместе ходить по магазинам, пока их мужья обсуждают дела.

В начале весны в город приехала Марина, нагруженная закрутками и свитерами для родственников. Тетка заставила Ангелину порешать задачи из учебников по химии и биологии. Почти сразу стало понятно, что никакой медицинский девочке не светит. Но что же теперь делать? Гриша нервничал, а Марина спокойно раскладывала связанные крючком декоративные салфетки на все предметы мебели подряд. Решили узнать, где экзамены попроще. Так Ангелина поступила на лингвистику в пед, к отцу, и английский и китайский давались ей легко, как бы сами собой.

Нельзя сказать, что Гена Данилов понравился ей с первого взгляда. К отцу часто приходили в гости студенты и аспиранты, приносили мягкие игрушки и конфеты в тщетной надежде выпросить оценку, обсуждали дипломы и диссертации. Гена был неуклюж и немногословен, не расставался со своими записями, завернутыми в дурацкий вытершийся пакет. Бросал быстрые смущенные взгляды из-за толстых стекол больших круглых очков. Но со временем Ангелина привыкла, что любимый аспирант отца приносит отдельно для нее конфеты «Ананас» фабрики «Зея» и с неподдельным интересом расспрашивает про учебу, дает советы насчет преподавателей и зачетов, ведь помощи от отца было не дождаться. Гриша боялся, вдруг кто-то подумает, что он тянет дочь и злоупотребляет положением. Еще Генка долго и внимательно смотрел на Ангелину, пока она вязала в кресле в гостиной, а Григорий Витальевич вычитывал очередные главы диссертации. В один такой вечер отец вышел в прихожую поговорить по телефону, висевшему на стене, оставив дочь с аспирантом вдвоем.

– Что ты вяжешь?

Ангелина аккуратно приподняла свой последний проект светло-голубого оттенка:

– Это свитер. На нем будут белые медведи на льдине.

Гена присвистнул.

– А мне свяжешь что-нибудь?

Девушка осторожно отложила спицы, наклонила голову и лукаво улыбнулась.

– А мне что за это будет?

– Десять килограмм конфет «Ананас». А еще в кино тебя свожу.

Ангелина рассмеялась и снова принялась за вязание.

– То есть это мне подарок, в кино с тобой сходить? Высокого же вы о себе мнения, Геннадий!

– Это значит «нет»?

Гена глядел на девушку в упор с каменным лицом.

– Это значит «подумаю». Вот защитишь успешно диссертацию, свяжу тебе что-нибудь в подарок. И в кино, может, сходим, смотря что показывать будут.

На этих словах в комнату вошел отец, и больше Гена про свидания не заикался.

Девяносто первый был странным годом. Вокруг Ангелины всегда вилось много поклонников, и ей нравилось их внимание, но выбирать она не умела. Долго казалось, что на горизонте появится кто-то лучше, богаче, успешнее. В результате к выпуску, когда большинство однокурсниц уже были замужем и беременны, Ангелина оставалась одна, с невнятными перспективами. В тот год в воздухе витало смутное ощущение грядущих перемен, как будто скоро прибудет некий поезд, но точное время прибытия неизвестно, и остановится он буквально на минуту, и нужно будет непременно на него успеть. Гена стал появляться реже. Ангелина слышала, как по телефону отец говорил любимому аспиранту:

– Геночка, дорогой, коммерция – это хорошо, но нужно же диссертацию защитить, мы же на финишной прямой.

В августе отец принес фотографию, которую Ангелина запомнила навсегда.

– Смотри, что Генка наш вытворяет, – с гордостью сказал он, протягивая снимок дочке.

На прямоугольной карточке человек двадцать позировали на темно-зеленом танке на фоне затянутого облаками московского неба и накрененного шпиля высотки. Кто-то держал в руках рупор, кто-то – фотокамеру. Около танкиста в камуфляжной форме в полный рост стоял спортивный мужчина и грозил кулаком в воздух. Ангелина не сразу признала Генку: без очков, рукава рубашки закатаны, густые волосы отливают медью. Он был красив. Ангелина постаралась скрыть свое восхищение.

– С каких это пор Генка не носит очки?

– Сделал коррекцию зрения в Москве. Я его на конференцию отправил, а он вместо этого, негодяй, по танкам около Белого дома скачет.

– Хм, понятно. Диссертацию-то защищать он собирается? Я ему свитер обещала связать, если защитит.

– Ох, должен прийти ко мне в следующую субботу, но чувствую, от науки будет отбрехиваться. – Гриша махнул рукой, будто заранее признавая поражение в споре с аспирантом.

Ангелина готовилась к приходу Генки всю неделю: взяла у подруги кореянки Суны короткое розовое платье с воланами, делавшее ее похожей на фламинго, купила мундштук, чтобы, куря сигарету, выглядеть загадочной. В намеченный вечер она села с книгой в беседке во дворе, чтобы невзначай пересечься с аспирантом без надзора отца. Двор пятиэтажки плотно окружали пахучие кусты сирени. Ангелина уже предавалась мечтам, как целуется с Генкой в загсе. Любимый аспирант, судя по всему, знал, как вскочить на тот поезд, который вот-вот должен приехать. Вдруг из-за кустов донеслось раздражающее женское хихиканье. Через минуту смех, перемежаемый мужским шепотом, раздался опять. Ангелина осторожно вышла из беседки и развела ветви сирени. Худощавая брюнетка с невыразительным лицом, пунцовым от волнения, стояла прислонившись к прутьям забора. К ней вальяжно склонялся парень: широкая спина, рубашка с закатанными рукавами, волосы отливают медью. Вот он нагнулся ниже и поцеловал противно хихикающую девушку в губы. Ангелина была поражена простотой и банальностью открывшейся сцены. Как он мог? Она чувствовала себя оскорбленной женой.

– Давай я закончу тут дела и приду к тебе вечером? – прошептал Генка.

– Только не очень поздно, – кокетливо ответила брюнетка, – завтра у меня утренняя репетиция.

Ангелина швырнула книгу в песочницу и зашагала прочь из двора, гулять по набережной.

Суна знала все про всех, она питалась и дышала сплетнями. Поэтому, дождавшись позднего вечера, чтобы точно разминуться с Геной, Ангелина позвонила подруге с домашнего телефона.

– Привет, дорогая. Не спишь еще?

– Ой куда там, мои, как обычно, на Мухинку вдруг собрались, я должна помочь мясо для шашлыка замочить. А тебе что-то от меня надо.

Суна была проницательна почти до ясновидения, и Ангелина даже не пыталась от нее что-то скрывать.

– Простое любопытство. Аспирант моего отца – Генка Данилов – позвал меня на свидание. Я и не планирую идти, у меня вариантов хватает, но ты не знаешь, он вообще свободен?

Суна поцокала языком.

– You've come to the right place. Простое любопытство, ну-ну. Мам, да сейчас я приду, не будет ничего этой говядине из-за пяти минут! – крикнула она в сторону. – Тут срочное дело, вопрос жизни и смерти!

Ангелина нервно ерзала на табурете в розовом платье Суны, которое теперь казалось ей страшно пошлым. Суна снова приложила трубку к уху.

– Извини, в этом доме нет мне никакого покоя, всегда поручения. А ты что, влюбилась в Генку? Да, он ничего… И говорят, у него есть подвязки для торговли с Китаем, ты же понимаешь, что скоро откроют границу для частников? Ну не суть… Так вот, Генка твой уже полгода встречается с Ларисой Великодной, в четырнадцатой школе училась. Сама по себе – мышь мышью, но, видимо, мышиность свою компенсирует артистической деятельностью. Она и в «Ровесниках» танцевала, и в «Амурских самоцветах» пела, теперь вот окончила училище и в драмтеатре актрисулька. Кстати, ты слышала, они с «Ровесниками» в ГДР на гастроли ездили, и там, говорят, хореограф Ларису… Ну да не суть, я думаю, это неправда, хотя жена хореографа, говорят, потом шла по Ленина и рыдала, все видели, стыдоба такая.

4 (Ангелина)

Амурский областной театр драмы розовел на пересечении Ленина и Комсомольской. Ангелина несколько раз приходила постоять через дорогу от здания. В конце концов она решилась зайти в кассы, где взяла программу на сентябрь. Лариса В. значилась в трех спектаклях: «Мадемуазель Нитуш», «Игроки» и «Заговор чувств», везде на второстепенных ролях. Немного подумав, Ангелина купила билет в партер на «Заговор чувств» по роману Олеши.

К походу в театр Ангелина тоже готовилась тщательно, как будто это было свидание с Геной. Она надеялась, что не пересечется с ним в зрительном зале или буфете, ведь не будет же он ходить на каждый спектакль пассии. Покрутившись в розовом платье Суны перед зеркалом, Ангелина все же предпочла джинсы и черную водолазку. По пути на спектакль она остановилась у цветочного ларька и купила три красные гвоздики. Ангелина не была в драмтеатре со времен школьных культпоходов. Для города Б атмосфера театра была на удивление благородная и величественная – здание сохранилось с тысяча восемьсот восемьдесят девятого года.

Несмотря на скудный выбор продуктов в магазинах, стойка театрального буфета ломилась: поблескивали бутерброды с семгой, красной икрой и колбасой. Посетители заталкивали в себя дефицитные угощения, заливая их армянским коньяком и советским шампанским. Временами казалось, что люди пришли сюда не ради спектакля, а ради того, чтобы поесть. На крошечных круглых столиках не помещались нагруженные пластиковые тарелки, очередь тянулась до самых дверей.

В фойе Ангелина купила черно-белую программку, напечатанную на плохой бумаге, и спешно раскрыла ее в поисках имени соперницы. «Елизавета Ивановна – Лариса Великодная», – значилось двенадцатой строчкой на развороте. Черно-белые портреты актеров на стенах отчего-то казались траурными. Ларисы там не обнаружилось, но Ангелине было неприятно даже представить, что эта мышь однажды глянет на нее из этого ряда. Какое глупое, тщеславное и дутое занятие – быть актрисой. Ангелина прокручивала в голове сюжет давным-давно прочитанного романа Олеши – какая еще Елизавета Ивановна, наверное, одна из соседок по коммуналке Бабичева и Кавалерова, главных героев «Зависти». Ничего не значащая роль, с таким же успехом Лариса могла бы играть дерево.

Когда поднялся занавес, Лариса Великодная уже красовалась на сцене. В шелковом халатике поверх тонкой сорочки, в тапочках с меховыми помпонами, в бигуди. Плоская, неинтересная, не тянущая на отведенную по сценарию роль обольстительницы. Ангелина гораздо лучше сложена, ее лицо эффектнее вылеплено, она вполне смотрелась бы на сцене. Что это, зависть – как в романе? Но ведь она никогда не хотела быть актрисой. Просто мерзко, что эта мышь отобрала у нее Генку, а теперь еще и вертится перед сотнями зрителей в свете софитов. Какого черта Великодная в открывающей сцене, если роль второстепенная? Кто ставил этот дурацкий спектакль? Ангелина покосилась направо и налево, пытаясь оценить впечатление соседей по ряду от мыши в сорочке. Не определила: грузный мужчина справа ерзал, дама в бисерном платье слева осторожно разворачивала конфету. Небольшой скандальчик с мужем, и Лариса исчезает среди декораций коммуналки, предоставляя сцену Бабичеву, который проводит лезвием по намыленной щеке и поет в полный голос. Ангелина засунула измятую программку в сумку и постаралась успокоиться. В конце концов, какие права Лариса имеет на Генку? Просто Ангелина отказала ему тогда, нужно же было парню к кому-то пристроиться на время. Но аспирант прибежит, стоит только Ангелине поманить пальцем. Да, так тому и быть.

К радости Ангелины, больше слов у Ларисы в первом акте не было. Она появлялась пару раз в общих сценах, но все внимание забирали на себя Бабичев и Кавалеров. Прозвенел звонок, начался антракт. Прожорливый зритель снова повалил в буфет. В дамской комнате Ангелина сполоснула лицо холодной водой и оценивающе оглядела себя в зеркале. Нет, все же она определенно красивее. Водолазка льнула к тугому спортивному животу, джинсы плотно облегали женственные бедра.

На ступеньках перед партером царило оживление, и Ангелина вытянула шею, чтобы рассмотреть, что там происходит, а когда увидела, чуть не рассмеялась в голос. Лариса Великодная в запахнутом халатике стояла с подносом нарезанной колбасы и раздавала ее зрителям. Вот эта роль ей удавалась гораздо лучше. Ангелина подошла к сопернице и посмотрела ей прямо в глаза. Актриса натянуто улыбалась под толстым слоем театрального грима, потрескавшимся в уголках глаз и около рта. Ангелина взяла ломтик колбасы, видимо изображавшей ту, которую изобрел Бабичев, и аккуратно положила в рот, не сводя глаз с Ларисы. На вкус колбаса отдавала жареной резиной.

– Возьмите еще, не стесняйтесь.

Ангелина усмехнулась.

– А я свое всегда возьму, вы не переживайте.

Ангелина достала программку, развернула и демонстративно положила в нее несколько сырокопченых ломтей. Лариса продолжала натужно улыбаться, не подозревая, что было на уме у красивой зрительницы. Второй акт Ангелина отсидела во вполне хорошем расположении духа и даже не расстроилась, когда Лариса вышла с еще парой реплик во время проповеди брата Бабичева. Колбасница! Когда труппа вышла на поклон, Ангелина подарила одну гвоздику Кавалерову, одну Бабичеву и одну Ларисе, благодарно принявшей цветок. Спектакль Ангелине действительно понравился. После окончания, чтобы подышать воздухом и помечтать, она выбрала длинный путь мимо жутковатого недостроя – кариозного зуба «Бастилии».

Дома она застала отца в приподнятом настроении: он чистил картошку и напевал себе под нос на китайском песенку о двух гусях. Все-таки Ангелина любила его, хоть и не умела этого выразить. Изредка, когда она думала об отце или наблюдала за ним со стороны, ее сердце сжималось в комок. Григорию Витальевичу было около шестидесяти, он был рассеянным и непрактичным: задумавшись, мог сварить ручку в кастрюльке вместе с яйцами, все время терял документы и квитанции, а в его треугольной бороде непременно застревали крошки, которые он не замечал весь день. Ангелина поражалась, как отцу удалось защитить докторскую, с его-то бардаком на столе, и переживала, что он может попасть в какую-нибудь передрягу.

– Ты сегодня весел.

– Ангелинка, представляешь, я таки уговорил Генку защищаться! Приедет оппонент из Владивостока, я уже с ним созвонился!

– Это замечательно, пап. – Ангелина приобняла отца за плечи. – Но он же не пойдет в науку, к чему все это теперь?

– Пойдет не пойдет, защищаться надо. Работа хорошая, ему только нужно переписать пару глав для отправки рецензентам.

Ангелина стала ждать удобного случая. К счастью, он представился уже на следующий день. Начиналось ее любимое время года – бабье лето. Форточка была открыта, мягкие закатные лучи золотили мебель. Ангелина сидела в кресле с журналом «Бурда» на коленях и рассматривала выкройки. Именно сентябрь всегда ощущался как начало года, первая страница новой главы, а вовсе не сонное, похмельное первое января. Этой осенью Ангелине не нужно было идти ни в школу, ни в институт, но ее не покидало предчувствие волнующих перемен. Она собирала волосы в пучок, закалывая карандашом, потом распускала снова. Трелью пропел звонок. Девушка на пару секунд замерла – не почудилось ли? Но трель раздалась опять, в этот раз более протяжно и настойчиво. Отцу еще рано возвращаться из института, может, кто-то из студентов?

За дверью стоял Гена, такой неожиданно материальный, широкоплечий, умилительно растрепанный. На его лице читалось смущение, которое, впрочем, быстро сменилось нахальной ухмылкой. Ангелина тоже сначала растерялась, и с минуту они простояли молча. Наконец заговорил аспирант.

– Отец дома? Я тут книжки принес ему вернуть.

– Он еще в институте. Да ты проходи, что стоишь, как неродной. Чаю выпьешь?

Ангелина вынула карандаш из пучка, высвободив волны золотистых волос, и жестом пригласила гостя на кухню.

– Да я буквально ненадолго, мне нужно еще в кооператив забежать…

– Ох уж эти кооперативы, все сейчас состоят в кооперативах, а я ничего в этом не смыслю.

Гена шагнул в коридор и положил стопку книг на тумбочку в прихожей.

– А вот это ты зря! Если у тебя есть свободные деньги, мы можем их сейчас вложить…

– Ха! Какие деньги, Ген, не смеши меня, ну откуда они у меня возьмутся? Ты какой чай будешь, зеленый или черный?

Некоторое время они просидели друг напротив друга за кухонным столом, от которого отходил верхний клеенчатый слой, обнажая спрессованные опилки. Гена рассказывал о своих коммерческих проектах и что собирается наконец купить автомобиль, подержанный москвич. Потом разговор иссяк и аспирант стал поглядывать на часы. Ангелина запаниковала: вот сейчас он уйдет и отправится к Колбаснице и та наверняка вопьется в него как клещ. Свой шанс нельзя упускать. И тут Ангелина сделала то, чего сама от себя не ожидала: пересела на табурет поближе к гостю, взяла руку Гены и положила себе на бедро чуть выше колена. Сердце готово было выпрыгнуть из груди. Аспирант молча смотрел на тыльную сторону своей ладони, как будто на ней было что-то написано или словно она вовсе ему не принадлежала. Но не убирал. Тишина стояла невыносимая, звенящая, слышно было только, как тикают старые настенные часы в отцовской спальне. И как он спит по ночам с этим жестяным тиканьем? Гена, кажется, не дышал. Тогда, не понимая, откуда в ней взялся этот импульс, Ангелина пошла еще дальше: быстро наклонилась и чмокнула Гену в губы, но неловко, так, что попала только в уголок его рта. Аспирант подался было вперед, чтобы ответить на поцелуй, но Ангелина уже вскочила как ошпаренная, схватила со стола кружки, брякнула их в раковину, включила воду на полный напор. Через пару мгновений почувствовала спиной, что Гена встал со стула.

– Ну, я, наверное, пойду…

– Да-да, я скажу отцу, что ты заходил, про книжки отчитаюсь, – наигранно-непринужденно ответила она.

Ангелина тщательно намыливала и без того чистые кружки. Гена неспешно обулся в прихожей и аккуратно закрыл за собой дверь. Девушка достала карандаш из кармана домашних брюк, сломала его пополам и швырнула в угол.

5 (Ангелина)

Ночью Ангелина не могла спать. Было совершенно очевидно, что она все испортила. Какая же дура, господи, с таким же успехом она могла просто раздеться перед ним догола. Живот скручивали болезненные спазмы, хотелось стереть из памяти произошедшее, но унижение только сильнее жгло, разъедало изнутри, как серная кислота. Ангелина провалилась в забытье только к утру, а когда проснулась, поняла, что успокоилась. Что ж, с Геной вышел очевидный прокол, Акела промахнулся, но она все еще достаточно молода и несомненно хороша собой, а на аспиранте свет клином не сошелся. Просто надо больше выходить в люди, возможно, устроиться на работу, и личная жизнь еще сложится. Но после полудня неожиданно зазвонил телефон.

– Привет, это Гена.

– А, Гена, привет. Позвать отца?

– Нет-нет, я тебе звоню.

Ангелина зажмурилась, не веря своим ушам.

– Я слушаю.

– Не хочешь прокатиться? Я выкупил машину, как насчет на смотровую заехать?

– Ну можно.

– Тогда я заеду через двадцать минут.

Ангелина побежала собираться, на бегу чмокнув сидевшего над бумагами ничего не подозревавшего отца.

– Ты куда такая довольная намылилась?

– Да так, пап, с другом увижусь.

Розовое платье-фламинго наконец дождалось своего часа. Оборки соблазнительно играли под расстегнутым тренчем. По дороге на смотровую несколько раз повисало неловкое молчание. Но неловкость скорее забавляла Ангелину. Ее тактика была верна, крепость пала. Гена, неопытный водитель, старался концентрироваться на дороге, но москвич все равно заносило и дергало. Ангелина представляла, как Лариса расстроится, когда Гена перестанет отвечать на ее звонки, и в итоге состарится, всю жизнь играя второстепенные роли и раздавая колбасу в антракте. Ангелина чувствовала, что контролирует ситуацию. Всем было известно, чем обычно занимаются парочки, приезжающие на смотровую, но ей автомобильная прогулка казалась какой-то игрой. Она отпускала колкости насчет гоночных навыков Гены, шутила, что без очков у него вид несколько пролетарский, пародировала отца, восторженно нахваливающего диссертацию любимого аспиранта. Поздно заметила, что под конец поездки Гена сделался мрачным.

На смотровой площадке прямо возле стелы, обозначавшей въезд в город, уже стоял один автомобиль, тоже москвич, цвета морской волны. Привалившись к капоту, обжималась молодая пара: рыжая девушка и невысокий пухлый парень. Гена припарковался поодаль и выключил зажигание. Ангелина заметила, что аспирант смотрит в упор на пухлого и ноздри его раздуваются.

– Ген, все в порядке?

– Это Левашов. – Гена вцепился в руль так, что костяшки пальцев побелели. – Месяц назад он взял деньги на покупку японских холодильников и пропал. А теперь у него новый автомобиль, посмотрите-ка. Жди меня здесь.

Аспирант вышел из машины и направился к парочке. Парень стоял спиной и до последнего не видел Гену, пока рыжая не показала на него пальцем. Аспирант подошел вплотную к Левашову, задал какой-то вопрос, а в следующую секунду замахнулся и въехал кулаком тому в переносицу. Ангелина вскрикнула. Левашов сложился пополам, зажимая нос руками, рыжая громко запричитала. Сквозь пальцы Левашова сочилась темная жидкость, пока он на ощупь открывал водительскую дверь. Гена уже шагал обратно, встряхивая правой рукой в воздухе. Ангелина постаралась успокоить дыхание. Вдруг захотелось запереться в машине изнутри и не пускать Гену, но это была, конечно, глупая идея. Новенький москвич Левашова промчался мимо, прочь от смотровой площадки, выбивая из-под колес шумный фонтан гравия. Гена плюхнулся на сиденье, тяжело сопя. Кожа на костяшках была сорвана, из ранок сочилась, поблескивая, розоватая жижа.

– Болит?

Гена отдернул руку.

– Да ерунда. – Аспирант не смотрел в сторону спутницы. – Дай свой плащ.

Ангелина стянула бежевый тренч, который сшила сама, и подала Гене. Аспирант вышел из машины, распахнул заднюю дверь и аккуратно накрыл сиденье плащом. Встал выжидательно, ничего не говоря. Ангелина все поняла, одернула рюши и залезла на подготовленное место. Гена нырнул следом и сразу же поцеловал ее, горячо, крепко, но почему-то этот поцелуй ощущался как первый удар в драке, а вовсе не как прелюдия к любви. Дальше все произошло грубо и механически. Для Ангелины это был не первый раз, чем она не гордилась, но особо и не стыдилась. На обратном пути она пыталась поддернуть сквозь платье криво сидевшие трусики, оглаживала помятый плащ и не проронила не слова.

– Ну, давай, до скорого.

Гена поцеловал ее в щеку, как младшеклассник, и остался за рулем. Ангелина неловко выползла на дорожку перед подъездом, едва не сломав каблук. Оказавшись в своей спальне, разрыдалась. В произошедшем опять виновата целиком и полностью сама. Это она вывела из себя Гену шуточками, из-за нее он ударил Левашова, а потом был с ней груб, точно с интердевочкой. И конечно, теперь она больше его не увидит.

Но на следующий вечер раздался дверной звонок. На пороге стоял Гена с видом провинившейся собаки и с букетом белых хризантем. Ангелина поплотнее укуталась в шаль и кивком пригласила его войти.

– Слушай, ты извини за вчера… Как-то неловко вышло, я был не в духе…

Казалось, перед ней совершенно другой человек, не тот, кто отвез ее на смотровую площадку накануне, и только засохшая кровяная корочка на костяшках пальцев напоминала о произошедшем.

– Я вот тут тебе еще принес…

Гена извлек из кармана горсть конфет «Ананас» и высыпал на стол. В этот момент Ангелина снова почувствовала контроль над ситуацией, улыбнулась и пошла ставить чайник.

С тех пор они стали видеться два-три раза в неделю. В зависимости от настроения Гены эмоциональные качели то подбрасывали Ангелину в эйфорию, то погружали в страх и неуверенность по поводу будущего. Иногда ей представлялось, что она встречается с двумя разными мужчинами: с застенчивым, мягким аспирантом и молчаливым, жестоким «коммерсом», как прозвала его Суна. Когда Гена бывал не в духе, Ангелине казалось, что она провоцирует проявление не лучших его черт. Иной раз она думала, что они плохо друг на друга влияют. После неудачного свидания с аспирантом она могла целый день пролежать в кровати, как будто из нее высосали все силы. От отца отношения держались в строжайшей тайне. Встречались либо дома у Ангелины, пока отца не было, либо ездили на смотровую. По словам аспиранта, к нему в гости нельзя, так как его мать все время дома.

Межсезонье закончилось быстро, как всегда бывало в городе Б. В октябре уже выпал первый снег, но было понятно, что эта нежная пелена не растает до весны. Ангелина в тот белый день опять поссорилась с Геной и пребывала в скверном настроении. Зазвонил телефон.

– Как ты там, ангел мой? – спросила хозяйка розового платья.

– Да так, опять повздорили с коммерсом, сама знаешь, каким он может быть невыносимым…

Суна ненадолго замолчала, трубку заполнило ее тяжелое дыхание.

– Как раз по поводу него я и хотела с тобой поговорить.

Ангелина напряглась и покрепче прижала трубку к уху.

– Выкладывай. – Ангелину вдруг начало мутить.

– Мы тут с племянником ходили в драмтеатр, на детскую постановку, им в школе давали бесплатные билеты, так бы я никогда не стала тратить время…

– Сун, давай ближе к делу.

Тошнота подло ползла к горлу, но Ангелина подавила рвотный позыв.

– В общем, этот твой был там, я сначала его и не узнала толком, сидел передо мной на втором ряду. Ты же говорила, с Ларисой они расстались?

На самом деле ничего подобного аспирант Ангелине не обещал. После того первого раза на смотровой девушка просто решила, что с Колбасницей покончено, а как могло быть иначе? Они с Геной регулярно видятся, он много крутится в кооперативе и переписывает диссертацию, когда бы ему еще было встречаться с этой актрисулькой? Может, он просто давно купил билет?

– И что?

Если бы они находились в одной комнате, Ангелина отвесила бы Суне подзатыльник, только чтобы та перестала уже нагонять интригу.

– Великодная тоже играла в этой постановке. На поклон актеры выходили дважды невесть почему, спектакль-то на редкость убогий. На втором Гена преподнес этой мыши букет белых хризантем. После спектакля я не уходила от театра, ждала, хотя племянник и ныл нестерпимо. В общем, выкатились они вместе, держась за ручки, она довольная, висла на нем… Ох, не люблю быть гонцом с дурными вестями!

После того звонка Ангелина стала избегать Гену. Не вскакивала на дверные звонки и не подходила к телефону. Аспирант звонил часто. Отец говорил с ним подолгу. Но попросить Ангелину к трубке Гена, должно быть, не решался.

– Вот зачастил мне трезвонить с вопросами! – радостно сообщал отец. – Кажется, Генка снова взялся за ум, не бросит диссертацию!

– Это отлично, пап.

Через пару недель аспирант оставил попытки выйти на связь. Ангелина практически не покидала дом, разве что бегала пару раз в ближайший магазин тканей. Ей всегда нравилось шить и вязать, она даже подумывала пойти на курсы, чтобы стать профессиональной закройщицей или даже «дизайнером». Она уже взяла несколько заказов от подруг. Но в первый день календарной зимы вдруг поняла, что, увлекшись шитьем, забыла про свой «женский календарик», который ее еще в школьные годы научила вести тетка. Задержка была уже больше двух недель. Еще неделю Ангелина провела в отрицании, ничего не предпринимая. Но после похода к врачу сомнений не осталось. Ангелина решила, что, собственно, это не должно быть только ее проблемой, и позвонила Гене. Аспирант долго не подходил к телефону, а когда взял трубку, Ангелине показалось, будто тот только проснулся, хотя и вечер еще толком не начался.

– Алло, кто это? – в трубке фоном слышались еще какие-то голоса.

– Привет, это Ангелина. Нам нужно… Есть, в общем, разговор.

– Прямо сейчас? Не лучшее время. И куда ты пропала на целый месяц?

– Чем скорее, тем лучше. Желательно лично. Неважно, где я была.

На другом конце провода Гену окликнул сахаристый женский голосок. В ответ тот шикнул.

– Ладно, я заеду через час, – буркнул он. – Жди внизу.

Ангелина долго стояла перед зеркалом. Казалось, зарождающаяся внутри жизнь уже забирает ее красоту и молодость – цвет лица был тусклым, лоб прорезала напряженная продольная морщина. Впрочем, сейчас она и не хотела выглядеть свежей, пусть он видит, на что ее обрек. Намеренно не стала краситься. Повязав серый платок вокруг головы, она стала почти похожа на святую мученицу.

Двор слабо освещался одним покосившимся фонарем, холод стоял зверский, а Гена все не ехал. Медленно падали серебристые снежинки, где-то выла собака. Наконец вдали показались желтые фары его машины, как сверкающие в темноте глаза какого-то хищника. Подъехав, аспирант открыл пассажирскую дверцу.

– Привет, садись.

Вид у него был растерянный. Он протянул Ангелине три красные гвоздики и целлофановый пакет конфет «Ананас».

– Привет, спасибо.

– Как ты?

– Давай отъедем куда-нибудь, отец может скоро вернуться.

До площадки на набережной они доехали молча, так же молча просидели в машине еще минуты две. Ангелина все терла колени ладошками, язык ощущался шершавым камнем во рту. Хэйхэ мигал рядами редких огней за темными водами Амура, такой близкий и далекий одновременно. Гена усмехнулся и попробовал начать разговор.

– Все не знаю, как сказать твоему отцу, что не буду защищаться. Кормлю его завтраками, мол переписываю две главы, и так уже второй месяц. Я вообще забыл, если честно, о чем моя диссертация и для чего я ее писал.

Ангелина молча смотрела перед собой. Она достала один «Ананас» из пакетика и осмотрела, как будто видела такие конфеты впервые. Тогда аспирант попытался поцеловать ее в губы.

– Я беременна, – сказала Ангелина, резко отвернувшись.

Гена отпрянул и схватился за лоб. Выдержал паузу. Потом сказал холодным, саркастичным тоном:

– И что прикажешь мне с этим делать?

Ответ разозлил Ангелину. Она сощурилась на аспиранта.

– Как что? Жениться на мне, конечно, – отрезала она, сама не до конца понимая, говорит в шутку или всерьез.

– Ангелин… Я уже сделал предложение своей девушке.

Ангелина не поверила своим ушам. Рассмеялась злобным, безумным смехом.

– С девушкой? С этой Колбасницей из драмтеатра? А я тебе кто? Приятель дядя Ваня из соседнего подъезда?

– Ангелин… Не начинай, пожалуйста.

– Не начинай? Я беременна, беременна от тебя, тебе как еще это сказать – на китайском?

Гена водил рукой по рулю и рассеянно вглядывался в огни Китая, как будто оттуда могли прийти какие-то подсказки.

– Ты хочешь оставить ребенка?

Ангелина не была готова к этому вопросу. В голове звенело, живот крутило, никакого плана у нее не было. Но она не собиралась упрощать задачу этому засранцу.

– Отвези меня домой.

– Ангелин…

Гена попытался взять девушку за руку, но та отдернула ее так резко, что ударилась локтем о приборную доску.

– Я сказала, отвези.

Аспирант молча завел машину и медленно двинулся обратно к дому Ангелины. Высадив ее у подъезда, он опустил стекло с пассажирской стороны, наклонился и сказал сухо, формально, как будто объявлял приговор в суде:

– Лариса тоже беременна. Я женюсь на ней. А твой ребенок, вероятно, вообще не от меня.

И уехал, оставив Ангелину, сжимавшую в руках платок, три гвоздики и пакет конфет, на холоде у подъездного крыльца. Какое-то время она вслушивалась в звуки проезжавших за домом машин, почему-то ожидая, что Генка вернется, потом пошатываясь побрела к себе.

6 (Ангелина)

В тот день Ангелина легла в кровать и практически не вставала семь недель. На третий день у нее уже не оставалось сил регулярно преодолевать путь до туалета, поэтому она поставила рядом с кроватью ведро и вытаскивала его ночью, пока отец спал. Отца Ангелина не пускала в комнату, объявив, что болеет «по женской части», но лечится в соответствии с указаниями врача и ей нужен покой. Первое время девушка питалась только конфетами «Ананас», но на вторую неделю стала брать по ночам немного еды с подноса, который отец регулярно оставлял для нее за дверью. Так Ангелина пропустила развал Советского Союза, встречу нового, девяносто второго года, открытие границ с Китаем и новость, что тетка в реанимации. Конечно, она думала об аборте, но одна мысль, что придется одеться, сесть на автобус и доехать до женской консультации, где нужно что-то рассказывать и лежать в холодном гинекологическом кресле, приводила ее в ужас. Она представляла, что сможет избавиться от ребенка сама, не физически, а силой мысли, как в детстве вызывала рвоту после съеденного невкусного блюда. Воображение рисовало мокрый матрас, кровь, которая вылилась бы из нее, очищая нутро, исторгая инородное тело. Ангелина часто откидывала одеяло в надежде увидеть багровую лужу, но постель оставалась сухой.

День и ночь смешались в одно, Ангелина проваливалась в сон на несколько часов, когда придется, а по ночам прислушивалась к ощущениям в животе, напрягала пресс, скрещивала ноги, давая мышцам команду задушить плод. Ей казалось, что она уже ощущает какое-то шевеление внутри, как будто проглотила червяка, и тот пытается устроиться поудобнее. Иногда включала телевизор, когда шла «Санта-Барбара» на «России». Однажды краем уха услышала, что, согласно новым исследованиям, клубника содержит некий токсин, который крайне вреден для беременных и может вызвать негативные последствия для плода, вплоть до остановки сердца. В тот же день она отправила отца на поиски редкой ягоды, и к вечеру Григорий Витальевич, обрадованный тем, что дочь снова проявляет интерес к еде, вернулся нагруженный невесть каким образом найденными посреди зимы полутора килограммами китайской клубники. Ягоды были безвкусные, будто пластиковые, и Ангелина давилась ими, не всегда успевая оторвать черенок. После ее начало тошнить красной кашей, и она была рада скрючиться у унитаза. Ангелине казалось, что сейчас жизнь внутри нее непременно замрет.

Исторгнув из желудка все без остатка, она лежала, вспотев и откинув одеяло, с салфеткой в руке, и не то бредила, не то видела сон. У нее родится дочь. Вот они стоят за домом в Возжаевке, дует легкий ветерок, дочь оборачивается и смотрит на нее зло. Почему-то девочка родилась сразу подростком, она красивая, у нее золотистые локоны, как у матери, на ней зеленое летящее платье. Дочка обижена на Ангелину за что-то, она это чувствует. Ядовитое ощущение вины внутри… Ну конечно, она не стала хорошей матерью, а еще пыталась убить ее в утробе. Прости меня, доченька, дуру такую! Ангелина хочет броситься к девочке, приобнять ее, но та ускользает из рук, растворяется как дым. Вот они уже в другом месте, незнакомом, на какой-то длинной витиеватой улице, вокруг проплывают, мигая огоньками, вывески на китайском. Ангелина понимает, что это Хэйхэ, хотя ни разу там не была. Они с дочкой куда-то идут, кажется, повидаться с Геной. Это Ангелину радует, Гена обязательно поможет. Почему они все в Китае?

Краем глаза Ангелина замечает, что теперь рядом с ней идет мальчик-китаец. Он ведет за руку ее дочь, только цвет волос у нее поменялся, он стал огненно-рыжим. Ангелина пытается отодвинуть незнакомого мальчика, но тот упирается, и они с ее дочкой ускользают в темный вход какой-то лавки. Ангелина бросается за ними и оказывается внутри просторного пустынного рынка. Сколько хватает глаз тянутся торговые ряды. Ангелина заглядывает в корзинки на прилавках – там везде клубника. Сжимает в кулаке салфетку, бежит между рядами в поисках китайца, хочет позвать дочь, но не может вспомнить, как ее зовут. В груди разливается холодный ужас – как она могла забыть имя дочери? Ангелина добегает до крайнего прилавка – и вдруг оказывается на стадионе около первой школы в городе Б. Класс занимается физкультурой. Ангелина знает, что где-то там ее дочь, им нужно поговорить. Вот она, ее девочка, последняя в шеренге, только она теперь брюнетка. Она о чем-то шепчется с подругой, девочки показывают пальцами на Ангелину и смеются. Как неловко… Вот обе поворачиваются к Ангелине, и та сдавленно вскрикивает во сне от ужаса: девочки похожи, как близнецы… У них лица Ларисы Великодной, покрытые актерским гримом. Одна точно ее дочь, а другая – самозванка. Ангелина не знает, как их различить. На поле выходит женщина-физрук и направляется к Ангелине. Сейчас ее выгонят со стадиона, и она так и не сможет поговорить, объясниться со своей девочкой. Женщина в спортивной форме приближается, и Ангелина понимает, что физрук – ее тетка. Но как она может быть физруком, она же хромая?

– Ну и вонища у тебя тут, конечно.

Ангелина открывает глаза, щурится на свет и видит нависшее лицо реальной Марины. Наверное, запашок в комнате и правда стоит тот еще.

– Отец сказал, что ты второй месяц с постели не встаешь. А тут еще и отравилась. Давай выкладывай, что у тебя. Что врач говорит?

Марина споро наводит порядок в комнате: кидает три засохшие гвоздики в мусорный пакет, выметает из-под кровати гору фантиков, выносит ведро, тянет из-под Ангелины простыню, чтобы поменять постельное белье. Марина всегда вдруг становится очень энергичной, когда кому-то нужна ее помощь. Даже если лежит в реанимации, но слышит, что кто-то заболел и требует ухода, может хоть пешком дойти до города Б наперевес с капельницей.

Ангелина молчала, отвечать тетке не хотелось.

– Ну что ты отца опять терроризируешь? Лежишь тут хандришь? Мальчик, что ли, бросил какой? Температуры у тебя нет. – Марина приложилась горячими губами к сырому лбу Ангелины. – Давай одевайся, пойдем воздухом хоть немного подышим.

Ангелина встала и медленно открыла протяжно проскрипевшие створы платяного шкафа. Начала механически доставать с полок вещи, которые не надевала уже семь недель. Одежда выглядела чужой, как будто Ангелина забралась в чью-то спальню и ищет там наряд. Марина шаркала хромой ногой, бормотала что-то себе под нос. Дотянулась, открыла форточку.

– Что тебе врач прописал? Ты что-то принимаешь?

Ангелина натянула любимые облегающие джинсы и поняла, что не может застегнуть пуговицу. Девушка стояла посреди комнаты, с удивлением рассматривая свою слегка оплывшую талию. Марина обернулась и прищурилась. Щеки у Ангелины впали, руки стали похожи на палочки, но живот… Тетка рухнула в кресло.

– Боже мой, боже мой… – запричитала она, отстукивая какой-то ритм косолапой ступней.

Ангелина упала на кровать и завыла как раненое животное. Марина тут же собралась, встала и подошла к племяннице, почти не хромая.

– Ну-ну, девочка моя, не плачь… Тсс, ну ничего. – Марина гладила свернувшуюся в позе эмбриона Ангелину. – Какой срок? Отец в курсе?

Ангелина обратила набрякшее от рыданий лицо к тетке и сверкнула на нее безумным взглядом. Марина перекрестилась и отшатнулась от постели.

– Мне не нужен этот ребенок! Я его отравила, а если еще живой, то убью! – прошипела Ангелина.

Марина схватила племянницу за запястья.

– Никогда, слышишь меня, никогда не говори так! Это грех! Ребенок не виноват, он ничего тебе не сделал! – Голос Марины загудел, она крепко стояла на ногах, глаза покраснели.

Под тяжелым взглядом тетки Ангелина опомнилась, скривилась и опять начала тихонько всхлипывать.

– Рин, Рина, мне просто очень страшно…

Так Ангелина называла тетку только в детстве, еще до того, как у них испортились отношения. Услышав свое давно забытое прозвище, Марина смягчилась, взяла Ангелину в охапку, как младенца, и начала слегка покачивать.

– Мы со всем справимся, со всем справимся вместе. – Марина вытерла племяннице нос платком. – Сейчас я тебе свитерок дам, и в больницу, там тебя посмотрят.

До областной доехали молча. Добродушный усатый дядечка крутился в своем кресле и молниеносно что-то писал в новенькой, только что заведенной карте. Ангелина не моргая смотрела в одну точку, туда, где сходились углами настенные кафельные плитки. Она была почти уверена, что убила ребенка.

– Абсолютно здоровый плод, никаких нареканий. А вот будущей мамочке стоит побольше гулять на свежем воздухе и получше кушать. – Доктор цокнул языком и подмигнул пациентке, и Ангелина подумала, что ему больше подошло бы быть педиатром, а не гинекологом.

– Но клубника… Я вчера съела очень много клубники…

Доктор рассмеялся.

– Вы уже третья пациентка за сегодня с этой клубникой, поменьше телевизор смотреть надо! Они там такое придумают! Каждую неделю что-то новое! А ко мне потом очередь на два этажа из дамочек ломится на успокоительную сессию со своими страхами! А я меж тем не психотерапевт, образования соответствующего не имею! – Усатый переглянулся с Мариной, будто они вдвоем учили уму-разуму нашкодившего ребенка, но несерьезно, а так, в шутку.

Прерывать беременность на таком сроке было опасно, да и Ангелине после случая с клубникой перехотелось вмешиваться в естественный и загадочный процесс создания жизни. Что-то внутри переключилось, и она, наоборот, стала вести себя очень осторожно. Не поднимала тяжестей, регулярно ела, выходила на прогулки строго по расписанию, садилась и ложилась аккуратно, как будто боялась расплескать наполненный до краев стакан воды.

Душной июльской ночью Ангелина родила абсолютно здоровую девочку. В какой-то момент сквозь тягучую боль схваток она расслышала, как врач потусторонним голосом позвал медсестру: «Пуповина обвилась вокруг шеи. Быстро, сюда». В ту минуту Ангелина подумала, как было бы хорошо, если бы ребенок сейчас умер. Но тотчас же испугалась и отогнала от себя ужасную мысль. Марина всю беременность племянницы ходила молиться за нее и ребенка в сельскую церковь, и тамошний батюшка наказал Марине назвать девочку Марфой. Ангелина еле уговорила тетку хотя бы на Марту.

На выписке из роддома Ангелину встречал Гена с огромной охапкой белых хризантем. Сунул букет, чмокнул в щеку, на дочь не посмотрел и умчался по делам.

7 (Джинггуо)

Ван Джинггуо родился ровно в полдень, тридцатого декабря, в год Черной Водяной Обезьяны. Когда его матери, двадцатидевятилетней Ван Минчжу, положили на грудь младенца, она заметила, что кулачки у мальчика белые, как мел, по контрасту с красновато-синюшной кожей на всем остальном теле. Как будто ребенок появился на свет в белых перчатках. «Сяо Юй – "мой джентльмен"», – ласково прошептала Минчжу. «Возможно, это витилиго», – сердито отчеканила старая акушерка с очень глубокой продольной морщиной на лбу, похожей на шрам от удара топором, и унесла ребенка. Но через три дня цвет кожи мальчика выровнялся, и, не имея никаких иных нареканий к состоянию новорожденного, врачи отпустили мать с ребенком восвояси.

Минчжу так и продолжала называть сына Сяо Юй. Джинггуо и правда рос джентльменом: почти не плакал, послушно брал грудь, аккуратно приподнимал ножки, когда Минчжу меняла ему пеленки, подавал руку, когда нужно было вдеть ее в рукав – Сяо Юй все делал так, чтобы матери было удобнее. Детская была обустроена там же, где жила мать: за фанерной перегородкой в большом складском помещении, которое в хорошие годы также превратилось в рынок. После того как отец Джинггуо оставил Минчжу это помещение в качестве отступного, она усердно работала день и ночь, чтобы превратить промерзлую коробку на берегу реки Черного Дракона в процветающий бизнес. Мать Джинггуо никогда не была привередливой: единственная дочь крестьян из далеко не самой богатой провинции Хэйлунцзян, она с семи лет была приучена к подъему с первыми петухами, тяжелому труду и непритязательному жилищу.

Перебравшись в восемнадцать лет в Хэйхэ, Минчжу бралась за любую работу, которая подворачивалась. Она исправно отсылала деньги родителям с почтительной просьбой отцу не играть на них в карты, понимая, что он все равно ее не послушает. Должность на складе Минчжу получила случайно: у ее соседки Тедань уже был опыт работы, но ее отцу-диабетику сделалось плохо и Тедань пришлось срочно уехать в деревню. За несколько лет Минчжу стала фактически управляющей складом: владелец, обладатель самых толстых пальцев из всех, что Минчжу когда-либо видела в жизни, пятидесятилетний Ли Ян, уже давно жил в Харбине и доверял Минчжу устанавливать цены, собирать деньги, ремонтировать склад и прочее.

Бум торговли девяносто первого – девяносто второго с городом Б пришелся на время, когда Минчжу уже пять лет как управляла складом. Большинство местных воспринимали бизнес с русскими как противостояние, а это значило, что с круглоглазых «лаоваев» надо брать как минимум двойную цену за товар или услугу. Если существует в природе ген обостренного чувства справедливости, то он точно достался Ван Минчжу. По непонятным для окружающих причинам Минчжу отказывалась как-то обманывать русских и устанавливала для всех равные цены, в то время как ее собратья по бизнесу завышали цены на триста процентов и агрессивно торговались за каждый юань. Из-за отсутствия солидарности со своими Минчжу сыскала себе немало проблем и дурную славу среди местных торговцев, но хорошую репутацию среди предпринимателей из-за реки. Когда бизнесмен-лаовай выкупил склад, Минчжу легко с ним сработалась: к этому времени она подучила русский до вполне беглого разговорного. Помимо этого, она была на своем складе эффективна и органична, погрузкой и отгрузкой командовала, как бывалый русский старшина. Ее профессионализмом и практичностью нельзя было не восхититься.

Однажды новый хозяин помещения опоздал на последний вечерний паром в город Б и решил проконтролировать приемку мелкой бытовой техники на складе. Тедань тогда только открыла свою чуфаньку, небольшой ресторанчик неподалеку, он назывался «У Наташи», и Минчжу предложила боссу там поужинать. Стол ломился от огромных порций дымящихся побегов чеснока, хэйхэйской закуски, чисанчи и габаджоу. Заливалось это все пивом «Харбин», а к яйцам в карамели пошла местная водка.

Минчжу нельзя было назвать красивой: грузная, коротконогая, с простым, грубоватым лицом. Но была у нее одна привлекательная черта: удивительного нефритово-зеленого цвета глаза, которые при определенном освещении становились медово-желтыми, а когда Минчжу уставала, походили на затянутое тиной болотце. Правда, необычный цвет глаз доставлял неудобства: суеверные деревенские называли Минчжу ведьмой. Соседские мальчишки каждый раз, завидев зеленоглазую, изображали ужас, наигранно отпрыгивали в стороны, тыча в нее пальцами. Словно дурнота, подступала ярость, у Минчжу кружилась голова, она с трудом загоняла внутрь злые пожелания, которых, по правде говоря, мальчишки заслуживали. Что-то подсказывало Минчжу, что эта ярость, усиленная словом, однажды обернется горем и гибелью. Она чувствовала, как где-то в душе зреет потусторонняя сила. Иногда ей казалось, что ее желания, не только злые, но и вообще все, сбудутся, стоит только захотеть. Минчжу боялась сама себя. И в конце концов научилась не хотеть ничего для себя. Только делать тяжелую работу. Только служить родителям.

Еще Минчжу была тактична, вежлива и дружелюбна. Ее ненавязчивое очарование проникало в сознание медленно. После нескольких стопок семидесятиградусной водки русский это очарование ощутил и оказался в закутке у Минчжу на складе. Так и повелось, что время от времени круглоглазый босс опаздывал на последний паром и оставался ночевать за перегородкой у Минчжу.

Бизнес босса развивался быстро, и вскоре он уже оформлял поставки товара напрямую из Гуанчжоу, все меньше нуждаясь в складе в Хэйхэ. Когда Минчжу забеременела, он переписал на нее помещение и сказал, что, вероятно, теперь будет появляться нечасто. Минчжу кольнула чисто женская обида – за рекой у русского, конечно, кто-то был, она, такая невзрачная, и не рассчитывала ни на что, но все равно стало неприятно. Однако не в деятельном характере Минчжу было долго хандрить. Вскоре легкая обида сменилась растущей день за днем благодарностью – ведь русский, по сути, подарил ей целый бизнес, который можно было продать, а на вырученные деньги купить в родной деревне новый дом родителям и себе коттедж отстроить. Но после на удивление легких родов Минчжу решила пока что оставить склад и не возвращаться в деревню и вообще какое-то время не посвящать родителей в обстоятельства своей жизни в городе.

Любовь к сыну была всепоглощающая, обескураживающая, единственная любовь, которую было суждено испытать сердцу Минчжу. Образ русского, не появлявшегося с шестого месяца беременности, начал постепенно затуманиваться в памяти. Бизнесмен из-за реки превращался в абстрактного благодетеля, подарившего собственное дело и удивительное чудо материнства, ее маленького джентльмена. У Минчжу сохранилась одна фотография босса, с его адресом и номером телефона на обороте, но в связи с ним не было особой необходимости. Переоборудовав склад под торговый центр и одновременно оптовую базу, Минчжу не без труда, но все же за три года заработала на первый взнос на светлую двухкомнатную квартиру недалеко от строящегося на набережной парка, куда они перебрались с Джинггуо еще до окончания ремонта.

На складе всегда кто-то мог присмотреть за сыном: уборщица Бинбин, арендаторы и клиенты Минчжу из категории «любимых», ночной сторож Чжинмин, антиквар Ливэй. Когда Сяо Юю было шесть лет, Минчжу решила, что нужно как-то подружить мальчика со сверстниками перед началом школы, и отвела его на ближнюю футбольную площадку, где под присмотром бабушек играли дошколята и младшеклассники. Когда Минчжу вернулась за сыном спустя пару часов, она с удивлением обнаружила, что мальчик сидит в углу за воротами один и раскладывает какие-то узоры из камней.

– Почему ты не играешь с остальными детьми?

– Я им не нравлюсь.

– Это кто сказал?

Джинггуо не дал ответа. Но мать почувствовала, что мальчик был прав. Конечно, ее маленький джентльмен не мог быть таким же, как и все вокруг. Он особенный, это было ясно с первой минуты его жизни. С того дня Минчжу стала часто заставать Джинггуо перед узким зеркалом, висевшим в слабо освещенной ванной комнате. Сяо Юй медленно поднимал пальцами верхние веки к бровям, морщил нос, поджимал губы, таращился на свое отражение. Минчжу знала, каково это, когда тебя не принимают сверстники: из-за цвета глаз в родной деревне ее называли «ребенком злых духов», не приглашали на праздники и обходили стороной.

В школе со сверстниками у Джинггуо тоже не заладилось. Зато он стабильно приносил домой, на радость матери, красочные, не по возрасту искусные рисунки. Художественный талант был первым, который выявился у Сяо Юя. По всем остальным предметам учителя тоже хвалили Джинггуо, но отмечали, что он держится отдельно от других детей. Второй талант сына Минчжу, талант переговорщика, выявился постепенно.

Компенсируя отсутствие общения с одноклассниками, Джинггуо водил дружбу с продавцами торговых рядов на складе матери. Больше всего мальчику нравилось проводить время за прилавком у Ливэя. Глаза старика, поблескивающие из-под невероятно длинных седых бровей, всегда как будто смеялись, пока он раскладывал на столе статуэтки из нефрита, крупные эмалированные браслеты, брелоки, инкрустированные камнями, резные карманные зеркальца. Ливэй иногда доверял Джинггуо упаковку статуэток в коробки и пупырчатую пленку, наклеивание ценников и пересчет нового товара. По утрам Ливэй практиковал гимнастику тай-чи на площадке перед складом вместе с несколькими другими стариками из округи. Иногда Сяо Юй подражал плавным неторопливым движениям их рук. Еще было очень уютно сидеть на картонке под прилавком Ливэя у обогревателя, рассматривать при свете пыльного ночника переливы каменьев на затейливых безделушках, пока за стеной склада выла метель и лежал метровый слой пухового снега. В один холодный декабрьский день старенький обогреватель похрустел-похрустел и выключился. Джинггуо тогда было одиннадцать лет. Ливэй потряс старый агрегат, убедился, что возвращаться к жизни он не желает, потер свои мохнатые брови большим и средним пальцами и сказал мальчику:

– Сходи до хромого Дзюто в конце третьего ряда, спроси, почем он отдаст обогреватель.

Джинггуо был очень рад получить важное взрослое поручение. Побежал вприпрыжку до торговавшего мелкой бытовой техникой Дзюто, у которого одна нога была короче другой. Продавец встретил сына хозяйки слегка настороженно.

– Зачем тебе обогреватель?

– Ливэю нужен.

– Я могу отдать подержанный за два браслета от Ливэя для дочерей и резное зеркало для жены. Только браслеты должны быть красивые.

Джинггуо поскакал обратно до прилавка Ливэя.

– Ишь ты, подержанный за два браслета и зеркало! Скажи ему, что за мои изделия полагается новый обогреватель!

Мальчик отправился обратно к продавцу техники. В этот раз он шел неторопливо, продумывая речь, которая убедит Дзюто дать хороший новый обогреватель. Он чувствовал, что может договориться о выгодной сделке, чтобы Ливэй был доволен.

– Ну что сказал старик по поводу браслетов и зеркала?

Джинггуо подумал пару секунд.

– Он сказал, что даст лучшие свои браслеты, но хочет за них новый обогреватель.

– Старик не дурак! – Дзюто похлопал по своему лысеющему плоской лужицей темечку. – Слушай, пацан, твоя мать говорила, что будет перестановка рядов… Я тут сижу в самом конце – непроходное место, мне бы поближе ко входу, где народ больше кучкуется, можешь за меня попросить? И будет тогда тебе новый обогреватель.

Джинггуо побежал в их с матерью бывшее жилище, которое к тому времени уже было переоборудовано под кабинет, – мать сидела за широким столом, на котором с двух сторон стояли кадки с искусственными цветами, и перебирала чеки. В кабинете Минчжу обычно был кто-то из арендаторов, поставщиков или рабочих – на складе все время нужно было что-то чинить. Со всеми мать разговаривала командным тоном, и не всем это нравилось, и они начинали угрожать матери в ответ. Но в этот раз хозяйка склада была одна.

– Чего тебе, Сяо Юй?

– Мама, ты будешь переставлять прилавки местами?

– А тебе какой в этом интерес?

– Дело есть одно. И для этого дела нужно дать Дзюто прилавок поближе ко входу.

Минчжу оценила серьезный настрой мальчика, увидев в его поведении деловую хватку, доставшуюся ему, видимо, по наследству. Она подошла к Джинггуо и потрепала его мягким, слегка отливавшим медью темным волосам.

– Ну хорошо. Не знаю, какое у тебя там дело, но можешь пообещать Дзюто, что мы что-нибудь придумаем.

Таким образом Джинггуо провернул свою первую сделку. С тех пор, почувствовав вкус к переговорам, Сяо Юй постепенно стал кем-то вроде теневого администратора торгового центра – он собирал пожелания арендаторов и передавал их матери, получая от клиентуры в подарок безделушки, которые потом продавал в школе или обменивал на ответы на контрольные.

К четырнадцати годам Джинггуо вытянулся и возмужал лицом: крупные миндалевидные карие глаза с изумрудным отливом смотрели прямо, с хитрецой. На фоне одноклассников Сяо Юй выгодно отличался прямым тонким носом, какой обычно рекламируют в качестве идеального результата пластической хирургии, и четко очерченным подбородком. Как минимум три одноклассницы, по прикидкам Джинггуо, были влюблены в него по уши. Девочки чуть ли не до драки спорили, у которой из них Сяо Юй возьмет тетрадку, чтобы списать. За пару лет у Джинггуо сложились отточенные схемы получения ответов на контрольные для дальнейшей продажи. Ночной сторож Джинмин со склада подрабатывал в школе. Однажды Джинггуо застал Джинмина поздно вечером в торговых рядах за мелким воровством сухофруктов и конфет. За то, что Джинггуо сохранил секрет, Джинмин ранними утрами приходил в учительскую и переписывал на небольшие листки ответы к тестам. Помимо этого, у Джинггуо были прикормленные шпионы из параллельных классов, которые сливали информацию, если контрольная проводилась в несколько заходов.

Джинггуо хранил свои источники в строжайшей тайне, а еще продавал ответы выборочно, чтоб махинации не стали очевидны для учителей. Но не одного Сяо Юя привлекало прибыльное дело торговли ответами. В школе промышляли «Тигры», группировка старшеклассников, которые действовали более топорными методами: вскрывали кабинеты и один раз даже выбили стекло на двери в учительскую часть, из-за чего все варианты контрольных в ту неделю были переделаны, и Джинггуо лишился своей выручки. «Тигры» не помнили, что начали травить его еще на футбольной площадке в девяносто восьмом, зато помнил Джинггуо. Для них он был занозой в заднице, «белоручкой»: отказался вступать в их ряды, делиться деньгами и источниками, переходить на их методы.

Предводитель «Тигров», Джэминг, занимался единоборствами. Его переломанные уши напоминали грецкие орехи, а рот был постоянно открыт, так как нос не дышал, опять-таки, из-за многочисленных переломов. В сентябре две тысячи пятого предводитель «Тигров» остановил Джинггуо в коридоре.

– Красавчик, куда спешишь?

– Не твое дело.

– Как дерзко сын потаскухи выражается, ребята, посмотрите-ка! – Джэминг оскалился в ухмылке, остальные «Тигры» послушно закивали, скривив рожи.

– Что тебе нужно, Джэминг?

– Химия к концу следующей недели. Я знаю, ты можешь достать. И не отнекивайся, иначе твоя смазливая рожа будет разукрашена так, что бабы надолго перестанут по тебе сохнуть.

С химией было сложно во всех отношениях, примерно как Джэмингу с его рожей заполучить девчонку, не прибегая к угрозам. Учитель химии носил ответы на свои контрольные в буром кожаном портфеле, с которым не расставался. Минчжу расценила мрачное настроение сына как признак начала пубертата.

– Это пройдет, мальчик мой. Не обращай внимания на бездарей в своей школе, если они травят тебя из зависти, – ты красив, ты талантлив, и тебя ждет большое будущее. И вообще, может, переведем тебя в другую школу?

– Не надо, мама.

– В любом случае я выпишу тебе хорошего учителя русского из города Б. Однажды ты поедешь туда и выразишь свое уважение отцу. Возможно, ты даже станешь управляющим в его большом бизнесе.

Отношение к фантомному русскому отцу менялось по мере взросления. Джинггуо то вместе с матерью предавался мечтаниям о некоем прекрасном мистическом благодетеле, встреча с которым однажды внесет в их жизнь полную гармонию, то был на него страшно зол за свою судьбу бастарда смешанной крови, вынужденного наблюдать, как мать гробит себя, работая за четверых. В последнее время ему было все равно – мужчина из-за реки не знал его, никак не влиял на его дела и планы, только создавал дополнительный повод раздражаться на мать. Минчжу никогда не уделяла слишком много внимания своей внешности, но в последние годы резко состарилась и загрубела от тяжелой работы в торговом центре. Ее глаза все реже бывали нефритово-зелеными и все чаще – блеклыми.

В том сентябре Джинггуо принципиально не стал доставать Джэмингу ответы по химии. «Тигры» поджидали его на поросшей травой футбольной площадке, где восемь лет назад Сяо Юй раскладывал узоры из камней. Стояло прекрасное запоздалое, как говорят русские, бабье лето, дул теплый ветерок. Мягкие предзакатные лучи подсвечивали проволочное ограждение площадки.

Джэминг стоял в боевой стойке посреди поля.

– Он мой, не трогай! – гаркнул он, щурясь, развалившимся на траве «Тиграм», которые, впрочем, и не особо рвались в бой.

До того дня Сяо Юй ни разу не дрался, впрочем, назвать дракой то, что произошло дальше, можно было только с очень большой натяжкой. Перед лицом Джинггуо блеснул, будто солнечный зайчик, кастет. Сяо Юй потянулся схватить рукой что-то в воздухе, как будто срывая простыню с сушилки или совершая движение тай-чи, чем вызвал гогот «Тигров». Пара ударов – и кусок железа окрасился багровым, с него закапало. Сяо Юй сглотнул кровь вместе с осколком переднего зуба. Следующий удар его ослепил – на месте носа вспух шар боли. Джэминг схватил Джинггуо за волосы, задрал ему голову, прокричал в лицо, брызжа слюной:

– Ну как, сын потаскухи, нравится, как разукрасили твою сладкую мордочку?

Джинггуо хотелось скрежетать зубами, но не получалось. Почему-то в этот момент он вдруг вспомнил об отце, которого видел только на одной-единственной зернистой фотографии. Снимок был нечеткий, но Джинггуо представилось, что отец высокий и широкоплечий, что он стоит на этой площадке и не отводя глаз смотрит на избиение сына. Не двигаясь с места. Джинггуо попробовал плюнуть в лицо своему мучителю, но смешанная с кровью слюна лишь растеклась по подбородку.

На следующей неделе Минчжу, не переставая причитать, организовала перевод Джинггуо в частную школу. В декабре приезжала большая делегация школьников из города Б, и многие пришли в торговый центр матери перед обратным паромом, чтобы накупить безделушек. Все еще немного помятый Джинггуо прятался в кабинете матери, но Ливэй рассказал, что было много красивых девушек. Когда лицо Сяо Юя зажило, оно вдруг стало ему больше нравиться. Как будто до этого его черты принадлежали кому-то другому, а теперь он отвоевал их себе, заслужил и вылепил собственноручно. Кожа на скулах загрубела, на носу образовалась едва заметная горбинка, которая тем не менее неуловимо добавляла Джинггуо мужественности.

В выходные из города Б приезжала тучная Светлана Викторовна – преподавательница русского языка, от которой всегда пахло молоком и выпечкой. Язык давался Джинггуо сам собой, без особых усилий, и в этом был, пожалуй, его третий талант. Тем временем Сяо Юй продумывал дальнейшие варианты зарабатывания денег. По рассказам арендаторов матери, с тем же товаром в городе Б можно было рубить в несколько раз больше, если заполучить козырную точку.

8 (Лариса)

Лариса Великодная очень боялась не восстановить фигуру после родов. Иногда ей хотелось иметь профессию, никак не связанную с внешним видом, офисную работу, как у сводной сестры Любы. Хочешь – толстей на двадцать килограммов, хочешь – худей на столько же. Пока влезаешь в офисное кресло, всем все равно. Да даже если перестанешь влезать, всего-то придется купить кресло побольше. Но Лариса выбрала актерское ремесло. Здесь твое тело все время рассматривают, оценивают, помещают в жесткие рамки.

Близких отношений со сводной сестрой у Ларисы так и не сложилось, они не очень ладили с самого детства. Слишком непохожие во всем они получились, будто не от разных отцов, а с разных планет. Словно и ДНК у них общей не было: Люба светленькая, долговязая, Лариса – черноволосая, невысокого роста. Прямые брови Любы всегда были слегка нахмурены, как полагается серьезной девушке, круглой отличнице. Брови Ларисы, с резким изломом, всегда будто бы выражали изумление. Младшая сестра часто теряла нить объяснения на уроках, витала в облаках и блистала во всей без разбору самодеятельности: танцы, вокал, театр. Старшая всегда шарахалась от мальчиков. А у Ларисы уже в средних классах появлялись поклонники, как правило парни постарше, с которыми она тайком от родителей убегала по вечерам в кино и целовалась на набережной. Люба при этом никогда не упускала возможности заложить родителям младшенькую, по поводу и без.

Хорошо, что Люба сразу после выпускного улетела в Москву и там обосновалась. Само присутствие старшей сестры в городе Б мешало бы Ларисе даже просто выходить на сцену. Лариса верила в свой актерский талант, но пока ее задвигали на глупые второстепенные роли, ставили раздавать колбасу в антракте… Правда, унизительную обязанность окупила встреча с будущим мужем. Именно благодаря шутливой сценке в антракте у Генаши появился повод рассмотреть ее поближе, заговорить, спросить, что она делает после спектакля. Так что все сложилось не так уж и плохо.

Генаша… С ним Лариса вытянула счастливый билет. Гена был для всех в ту пору олицетворением нового времени – бизнесмен, скорее персонаж «Санта-Барбары», чем вчерашний аспирант, еще недавно сдававший, как и все, основы марксизма-ленинизма. Нет, за Генашей и такими, как он, несомненно, было будущее: муж будто по запаху определял, куда скоро рекой потекут деньги, какая ниша не занята, где будет спрос, с кем и о чем нужно договориться для сделки. Он не боялся бандюков, везде имел влиятельных друзей. Не жалел себя, начинал с того, что на своих плечах таскал баулы с китайским товаром через границу. Такие, как Генаша, поднимали регион. Челнокам вроде него обязательно когда-нибудь поставят памятник в центре города, думала Лариса.

Вообще-то Лариса не то чтобы нуждалась в деньгах. Она жила с родителями, квартира была стометровая, в престижном доме. Отец – главный редактор «Амурской правды» и заслуженный гражданин города, мать – заведующая акушерским отделением горбольницы. Дочке они подарили двушку в том же доме. Генаша помог Ларисе удачно обменять квартиру на жилплощадь попросторнее в доме попроще и на новенький москвич: «Возить вас с детьми за город». В начале отношений Генаша одолжил у Ларисиных родителей солидную сумму для стартового капитала. Казалось, он и камень смог бы расположить к себе: родители поверили в него безоговорочно. Буквально через год он вернул деньги с большим процентом, и дальше молодая пара уже ни в чем себе не отказывала.

Генаша модно одевался, удачно шутил, баловал Ларису импортными шмотками, нравился всем ее подругам и был серьезно настроен на создание семьи. Было только одно но: Лариса ему не доверяла. Она не помнила, когда впервые ощутила эту легкую тревогу из-за его возможной неверности. Гену ни разу не уличили ни в чем подобном. Но он как будто не был с ней на сто процентов, в его жизни всегда оставалось много воздуха для других людей. Он принадлежал всем сразу: прежде всего этому странному времени, девяностым, только что открывшемуся Китаю, городу Б. И будто всем женщинам в нем. Лариса боялась, что Гена слишком талантлив, в нем слишком много природного топлива. А она казалась себе недостаточно требовательной, недостаточно красивой и яркой, чтобы поглотить всю эту энергию. В ресторанах Гена окидывал взглядом столики как свои владения и все женщины оборачивались, чтобы наградить успешного бизнесмена одобрительным кивком или игривой улыбкой. В такие моменты Лариса чувствовала себя невидимкой. Она мечтала получить главную роль в каком-нибудь знаковом спектакле, допустим в «Бесприданнице», чтобы ее сфотографировали крупным планом на афишу, которую бы развесили по всему городу. Тогда ее напечатанное на глянцевой бумаге лицо напоминало бы всем, что место жены преуспевающего бизнесмена занято, и занято не абы кем. Еще лучше было бы сняться в кино или сериале, чтобы в каждом ящике страны сияла Лариса Великодная, чтобы она ощущалась вездесущей силой, с которой никто не сможет соревноваться за Гену.

За ежедневным расписанием Генаши невозможно было уследить – постоянные встречи, звонки, поездки в Китай, задержки в Китае. На безобидный вопрос «Когда будешь?» стандартным ответом было сухое «Не знаю, как дела пойдут». Со временем Лариса и вовсе перестала допытываться, понимала, что муж весь в бизнесе. Старалась гнать от себя мысли о сопутствующих возможностях супруга. Все же он всегда возвращался, строил совместные планы на долгие годы вперед, водил ее в рестораны и кино. Просто время сейчас такое, он старается для нашего будущего, успокаивала себя Лариса. Но единственные минуты, когда она ощущала, что Генаша на сто процентов принадлежит ей, случались в постели. Когда он придавливал ее своим весом, был внутри, Лариса жадно впивалась ногтями в его спину, осознавая, что в эти мгновения наконец-то ни с кем его не делит.

Ребенок был еще одним способом привязать мужа к себе. У самой Ларисы не было острого желания становиться матерью, слишком много личных амбиций еще не реализовано, слишком многое придется поставить на кон. Но Гена детей хотел, и она не решилась отказать. Первый год после рождения дочки, которую назвали Машей в честь Генашиной бабушки, прошел тяжело: девочка плохо спала и много плакала, Гена часто пропадал, Лариса чувствовала себя измученной и некрасивой. Жизнь превратилась в адское колесо повторяющихся неинтересных дел: постирать пеленки, нагреть бутылочку, протереть пол, одеть, раздеть, покачать, помыть. Время и летело, и тянулось как смола. Помимо сна Гена проводил дома в среднем, кажется, около часа в сутки: увлеченно играл с дочкой, мог даже поменять пеленки, но потом сразу пропадал «по делам». Как на женщину на Ларису он почти не смотрел, будто она была нянька для его ребенка, а не жена. Поэтому фигуру нужно было вернуть не только для театра. Нужно было снова стать желанной и интересной для мужа.

И вот едва ли не на следующий день после того, как дочке исполнился год, Лариса наконец смогла выдохнуть. Мать вышла на пенсию и стала больше помогать, к тому же у Машки наладился распорядок дня, она научилась играть сама с собой, раскладывая кубики и деревянных зверушек, стала больше смеяться. Лариса завела привычку выходить на утренние пробежки и смогла получить небольшую роль в новом спектакле «Номер 13». Несмотря на все сложности и интриги в театре, как же приятно было снова оказаться в этом закрытом мирке, среди всех этих самовлюбленных, но все же по-своему интересных актеров, режиссеров, костюмеров – в общем, среди людей, которые могли сказать что-то более вразумительное, чем «агу».

В том сентябре на репетициях только и говорили, что о модном московском режиссере Кантемире Золотове и об антрепризном экспериментальном спектакле, который он должен был привезти. Про него ходили самые разные слухи: что чуть ли не в десяти городах России у него дети от разных актрис; что его позвали быть почетным членом жюри на европейский театральный фестиваль в Берлин, но Кантемир в грубой форме отказал, так как презирает немцев; что скоро он возглавит собственный театр на Бронной; что во время репетиций он кидает бутылки в актеров и однажды исполнителю главной роли даже пришлось накладывать швы на бровь прямо перед премьерой, из-за чего актеру в экстренном порядке сооружали парик с челкой на одну сторону, и еще много всего.

Стояло сухое теплое бабье лето. Лариса сидела на пыльной сцене драмтеатра вместе с другими актерами «Комнаты 13» и выслушивала замечания режиссера, Натаныча, морщинистое лицо которого пребывало в беспрестанном движении. Натаныч жмурился, морщился, ставил брови домиком, вытягивал губы трубочкой. Наблюдая за его мимикой, можно было вполне заработать нервный тик. Натаныч в свое время зацементировался в должности заслуженного режиссера области за счет усыпляющих спектаклей о строителях БАМа, с одного такого, «Огни магистрали», и началась карьера Ларисы. Каждая последующая постановка все больше напоминала предыдущую, и на поздних творениях Натаныча уже зевали даже аппаратчики из обкома. Зевали, но были довольны. В итоге смотреть на условные пресные поцелуи и слушать убогие диалоги прекрасных строителей коммунизма насильно сгоняли всех школьников от первого до десятого класса, все училища и техникумы, фабрики и предприятия. Теперь же корифей, распечатавший восьмой десяток, остервенело пытался модернизировать свой репертуар. В голове Натаныча сформировалась отличная стратегия: взять легкомысленную комедийную пьесу про любвеобильного лондонского парламентария и поставить ее в как можно более фривольном ключе. Он считал, что так создаст себе образ актуального режиссера. По задумке Натаныча, одежды на актрисах должно быть по минимуму. Конечно, ведь комсомолки из пьес про строительство БАМа не носили мини-юбок, а тут можно наконец разгуляться. Взбудораженный собственным гением и голыми женскими ногами, престарелый режиссер объяснял, что шутки нужно отыгрывать активнее, всем телом.

Тут в партер неторопливо вошел высокий мужчина. Неожиданный гость сразу привлек всеобщие взгляды, как магнитом собрав на себя внимание сидевших на сцене. И только Натаныч, стоявший спиной к незнакомцу, продолжал сотрясать воздух ценными указаниями:

– Светочка, милая, вот на этом моменте ты вскрикиваешь, нужно не просто голосом, нужно еще схватиться за грудь. – Натаныч показал, как надо, но напоминало это стариковский сердечный приступ. – И ножки в коленках подсобрать, ты как бы смущаешься, ты же любовница!

– Простите, что помешал, – раздался из зала рокочущий голос. – Вы продолжайте, продолжайте.

Натаныч наконец обернулся.

– А, Кантемир Генрихович, проходите, проходите, конечно! Мы вот тут работаем над крайне злободневной пьесой, вы знаете, гремит в Лондоне, аншлаги собирает! – Натаныч расшаркивался перед мужчиной, хотя тот был вдвое моложе. – Друзья, рад представить Кантемира Золотова, – желтея полубезумной улыбкой, режиссер простер руки к столичному гостю. – К нам в город с экспериментальной постановкой «Москва – Петушки». Что вы, мы тут все очень ждем, вы еще до приезда такого шуму понаделали, да вы садитесь, садитесь, хотите репетицию посмотреть?

Лариса не могла оторвать взгляд от московского режиссера. В нем было что-то почти мефистофельское. Бледная кожа, длинные, до плеч, откинутые назад черные волосы, выразительные, глубоко посаженные карие глаза. Сколько в нем было роста – метр девяносто, метр девяносто пять? Или он своей уверенной манерой играл величественного князя тьмы? Рядом со столичным режиссером Натаныч в своем убогом старомодном бордовом свитерке смотрелся квелым помидором.

– Давайте с начала этой сцены прогоним, только телом отыгрываем текст, всем телом! – Натаныч дважды хлопнул в ладоши и опять состроил резиновую гримасу.

У Ларисы была, как обычно, второстепенная роль. Она играла непутевую горничную, на которой черно-белая форма с передничком смотрелась пошло. Ей надлежало врываться с уборкой в номер в самые пикантные моменты. Лариса с ужасом думала, как по-идиотски, наверное, выглядит в этом амплуа в глазах утонченного столичного режиссера. И все же ей показалось, что во время прогона он внимательно смотрел именно на нее.

После репетиции в гримерке только и было разговоров, что о госте из столицы. Шумно чаевничая, девушки шутили, что ни одна из них не против стать одиннадцатой «гастрольной женой» в гареме московского гения. Ларису раздражало, что она не может просмаковать впечатление от эффектного появления Кантемира в одиночестве, что эта встреча принадлежит, помимо нее, всем актрисулькам «Комнаты 13», да и актерам, наверное, тоже.

– Да ладно вам, развели балаган, как будто Ален Делон собственной персоной явился, – буркнула она.

– Тебе-то что, Лариск, у тебя вон муж богатенький бизнесмен и ребенок маленький, а мне еще личную жизнь устроить надо. – Противная Света вылезла из пеньюара, принадлежавшего костюмерной, и пыталась застегнуть потертый лифчик.

Раздался стук в дверь.

– Да-да, входите! – Свету и прочих девушек ничуть не смущало, что они в гримерке полуголые.

В дверях возник Кантемир Золотов. При ближайшем рассмотрении у него оказался несколько болезненный вид, узкие плечи неспортивного человека, некоторая сутулость. Однако все это его не портило, скорее наоборот, даже придавало изысканности.

– Девочки, у нас завтра в шесть будет костюмный прогон спектакля, хотел пригласить. – Кантемир казался уставшим и вместе с тем… решительным, что ли.

– С превеликим удовольствием! – Света так и повернулась, прямо в лифчике, гордо выпятив грудь.

Как только дверь за Кантемиром закрылась, все, кроме Ларисы, прыснули от смеха. Лариса же с легкой обидой отметила, что приглашение в равной степени распространяется на всех, без отдельного обращения к ней.

И все же домой она пришла в отличном настроении. В жизни появилось что-то свежее, интересное, как казалось Ларисе, настоящее искусство. Гена отметил приподнятое состояние супруги.

– Ты чего довольная такая?

– Да вот радуюсь, что Машка стала доставлять гораздо меньше хлопот. Я могу снова посвятить себя театру. – Рассказывать мужу про Кантемира Лариса не хотела.

– Я тоже это заметил. Раз так, думаю, скоро нужно за вторым, заказываю пацана!

Лариса сглотнула. Еще были свежи воспоминания о бессонных ночах и круговороте дневного адского колеса, но она понимала: спорить с Геной себе дороже. Решила, что подумает об этом потом.

9 (Ангелина)

Ангелина рассматривала личико дочери, спящей в пахнувшей свежим деревом кроватке. Пухлые губки, будто сложенные в капризной гримасе, аккуратный, вздернутый носик, золотистый пушок над белым круглым лобиком… Чистое, непорочное создание. Какой она будет, когда вырастет? Лицо удлинится, брови и ресницы потемнеют. Будет ли она красивой?

Все дети – ангелы, невинные, зависимые создания. Когда что-то в них ломается, откуда берутся злоба, жестокость, алчность? В шесть, десять, двенадцать? Ангелина боялась упустить момент, когда в душу ее ребенка просочится частичка окружающей грязи, ведь тогда, совершенно точно, она больше уже не сможет ее любить.

Раздалась настойчивая трель дверного звонка. Безмятежное маленькое личико сморщилось, вздрогнула синяя венка под тонкой кожей лба. Тш-тш-тш. Ангелина поправила розовое покрывальце, поплотнее запахнула халат и на цыпочках прошла в прихожую.

На лестничной клетке стоял Гена. Рукава ярко-бирюзового поло туго обтягивали его загорелые бицепсы. Ангелина открыла, стараясь не щелкнуть замком. В правой вытянутой вверх руке Гена крепко, как факел, держал новенькую фотокамеру.

– Смотри, что у меня есть! Японская! Сейчас я вам фотосессию устрою! – Гена шагнул в квартиру, по-свойски чмокнув Ангелину.

– Тихо ты, Марта спит.

Гена уже навел на Ангелину пластмассовый аппарат, приготовившись нажать на черную выпуклую кнопку.

– Да подожди ты! Дай я хоть надену что-то приличное!

Ангелина рассмеялась и на цыпочках побежала в спальню. Марта проснулась и лежала, тихонько агукая и внимательно глядя на мать светлыми глазами.

– Мартышка, у тебя сейчас будет первая фотосессия!

Ангелина всегда злилась на Гену, когда он где-то пропадал. Появлялся всегда без предупреждения, и первые несколько минут ей все еще хотелось язвить и грубить. Но потом он обязательно что-то придумывал, шутил, доставал подарки, источал свое ослепительное, точно софиты над стадионом, обаяние. И раздражение быстро рассеивалось, Ангелина уже смеялась, накручивала волосы на палец, строила глазки. Вот и сейчас она весело напевала что-то себе под нос, перебирая вешалки. Что бы надеть для фотосессии? Ангелина так и не отдала платье-фламинго Суне, но будет ли оно хорошо смотреться в кадре? После некоторых раздумий выбор пал на зеленое льняное, плотно облегавшее тугую узкую талию, которая без каких-либо усилий вернулась через месяц после родов. Для Марты она извлекла из комода купленные накануне ползунки в зеленое яблочко. Будут сочетаться с платьем.

– Когда вырастешь, станешь манекенщицей и тебя будут снимать для обложек модных журналов известные фотографы, – прошептала Ангелина, переодевая дочь.

В гостиной Гена уже по-хозяйски переставлял мебель, настраивал свет: подтащил торшер к дивану, высокое зеркало на ножках поставил к окну, чтобы оно отражало мягкие вечерние солнечные лучи – ну точно, профессионал. Ангелина легко вжилась в роль модели и ассистента фотографа, Марта послушно глядела в объектив.

– Генка, подожди ты, дай настиранное из кадра уберу!

Ангелине было в этот момент плевать на свой официальный статус. Они были настоящей семьей. С картинки. С рекламного проспекта. Молодые, красивые. Хлопнула дверь.

– Чего это тут у вас происходит? – на пороге появился отец, прижимавший к груди стопку проверочных работ.

– Присоединяйтесь к нам! – Гена почтительно пожал руку Григорию Витальевичу, неловко улыбнувшемуся в наставленный на него объектив. Взъерошенные седые волосы за ушами делали его похожим на филина.

– Пап, пап, щелкни нас вместе!

Ангелина пододвинулась на старом просевшем диване, освобождая место для Гены. Григорий Витальевич свалил тетради поверх пересохших простыней и сделал несколько кадров счастливой семьи. При этом он напрягал побелевшие пальцы так, будто камера весила как минимум десять килограммов. Затем помрачнел.

– Генка… ребят…

По тону отца Ангелина поняла, что тот решил завести серьезный разговор, разбить хрупкую иллюзию благополучия.

– Пап, давай тебя с Мартой!

Ангелина поспешно вручила брыкнувшую дочь Григорию Витальевичу, не желая прерывать праздник. Девочка ухватила деда пальчиками за короткую седую бороду, как будто тоже хотела его развеселить.

– Профессор, посмотрите в камеру!

Григорий Витальевич выдержал два щелчка в свою сторону и аккуратно положил засмеявшуюся внучку на диван.

– Геннадий, скажите мне, – отец неожиданно перешел с Геной на «вы» и сложил руки на груди. – Какие у вас дальнейшие намерения в отношении моей дочери и внучки?

– Пап!

Марта начала хныкать. Ангелина аккуратно переместила ее в переноску и принялась развлекать погремушкой. Было странно видеть застенчивого и рассеянного отца таким: ноги в боевой стойке, глаза смотрят с вызовом. Что он себе придумал, старый идиот? Что он сейчас своими допросами заставит Гену жениться на ней, бросить семью?

Гена молча убрал камеру в борсетку и переставил торшер, качнувший пыльным колпаком обратно к стене.

– Чем тебе плоха моя дочь?! – голос отца сорвался на фальцет.

Бедный, несчастный папа, только бы он не кинулся драться… Перестань, ведь какое-никакое равновесие существует, да, это не то, о чем мечталось во время свиданий на смотровой, но ведь грех жаловаться? У них все есть, Генка о них заботится, регулярно навещает…

– Пап, хватит!

Не обращая внимания на Ангелину, Григорий Витальевич двинулся на бывшего аспиранта. Тот выпрямился, и по его каменно-спокойному лицу Ангелина поняла, что он вот-вот выйдет из себя.

– Ну это же неправильно, у тебя же тут маленький ребенок… – Григорий Витальевич снова перешел на «ты», и тон стал не таким требовательным, проступили нотки унизительной мольбы.

– Там у меня тоже маленький ребенок. – Гена отвечал раздельно, по слогам, давая понять, что контраргументы его не интересуют.

– Но как же Ангелинка… Надо бы как-то оформить… – Отец все не унимался.

– Как оформить?! У нас же не мусульманская страна! Я помогаю, я же вас не бросил, я все для вас делаю! – Глаза Гены яростно сверкнули.

– Ах ты гад! Гарем он себе завел! Да как ты вообще умудрился – двум, одновременно! Почему не Ангелина…

– Да не люблю я ее, в конце концов!

Ангелину резануло острое желание быть как можно дальше от этой комнаты, от этого ребенка, от этого мужчины. Она ринулась было в коридор, но краем глаза зацепилась за отца. Григорий Витальевич воздел нелепые кулаки, поднялся на цыпочки – и внезапно же схватился за сердце.

– Папа! Приступ?

Ангелина прыгнула к отцу, подхватывая его в падении под руки. Марта принялась истошно вопить.

– В порядке я, в порядке, ничего, кольнуло просто.

Ангелина усадила обмякшего Григория Витальевича в кресло и побежала на кухню за каплями. Когда вернулась, Гена сидел на корточках возле профессора и снова казался добродушным, вызывающим расположение.

– Точно все нормально? Может, скорую вызвать? – Гена положил ладонь на колено научного руководителя.

– Да-да, правда, – профессор вздохнул и похлопал Гену по руке. – Что-то я, что-то нашло на меня…

У него больше не было сил выяснять отношения, как будто свирепый дух, вселившийся в него несколько минут назад, вылетел и висел где-то под потолком, отдельно от его тела.

Гена еще раз внимательно всмотрелся в своего бывшего преподавателя, с тревогой оценивая бледность и синеву трясущегося рта.

– Ну, тогда я побегу по делам…

Гена легко поднялся, подхватил борсетку и направился к выходу, не глядя на Ангелину и продолжавшую плакать Марту. Обувшись, снова заглянул в комнату.

– Григорий Витальевич, вы там, ну, заглядывайте на следующей неделе в среду в офис утром, дела будут. И это, денег еще дам. Вам бы диван новый прикупить, у меня есть знакомый, который занимается…

Ангелина бросила раздраженный взгляд на Гену и сделала ему знак рукой, чтобы проваливал.

– Ну, до скорого. Фотографии на неделе в проявку отдам.

Перед уходом Гена подмигнул и состроил рожицу Марте, отчего та удивленно замолкла. Ангелина трясущейся рукой протянула отцу стакан с водой, мутной от валокордина.

– Пап, ну чего вот ты затеял… Зачем портить отношения? Смотри, он и тебе с работой помогает, вам же теперь в институте вообще не платят ничего.

– Да какая там работа! – Григорий Витальевич отмахнулся от дочери. – Они же с этим их тупоголовым бизнес-партнером Севой, который делает три ошибки в слове из пяти букв, не допускают меня до настоящих дел! Мне доверяют только переводы инструкций и вычитку договоров, а они же не понимают китайскую культуру так, как я! Сколько раз я предлагал им взять меня на переговоры в Харбин, да я бы им такие условия выбил, каких они в жизни не получат! Я-то знаю, как с китайцами обращаться, а они все «не грузитесь этим, папаша, там неприятные разговоры бывают», как будто я инвалид какой-то, колясочник, которого надо оберегать и держать в кладовке над бумажками! Я ведь не старый еще! А Сева этот лопоухий все «папаша, папаша». А Генка, он ведь верхогляд, он же только о выручке думает… А долгосрочные доверительные отношения с китайскими партнерами…

– Ну платят же! Спроси еще раз завтра, если тебе так хочется реальными делами заниматься, может, и на встречу возьмут.

Ангелина села на подлокотник кресла и приобняла отца. Не верилось, что опасность миновала.

10 (Лариса)

На прогоне Кантемирова спектакля Лариса села подальше от всех, в глубине зала. Не хотелось отвлекаться на пустые разговоры. Сразу стало понятно, что представление будет сильно отличаться от стандартных антрепризных спектаклей, которые до этого привозили в город. Обычно сюда доезжали романтические драмы или комедийные фарсы, всегда с изрядным количеством действующих лиц. В этот раз освещение было выставлено особым образом, Лариса никогда не видела, чтобы в их драмтеатре так делали. В центре сцены круг света, примерно два метра в диаметре, обрамленный стройным рядом бутылок. В партере стояла гробовая тишина. Кантемир вышел на сцену проверить, что бутылки выставлены идеальным кругом, поправил одну или две. От него как будто тоже исходил какой-то свет, лицо выражало крайнюю сосредоточенность. Не сделав никакого обращения к залу, как будто зрителей не существовало, спустился обратно в партер и сел. Через пару минут поднял правую руку и жестом скомандовал начинать. В эту же секунду на сцену вышел просто одетый молодой человек с видавшим виды чемоданчиком.

– Все говорят: Кремль, Кремль. Ото всех я слышал про него, а сам ни разу не видел. Сколько раз уже, тысячу раз, напившись или с похмелюги, проходил по Москве с севера на юг, с запада на восток, из конца в конец и как попало – и ни разу не видел Кремля.

Молодой человек продолжал свой монолог, то и дело обращался к залу, обходил светящийся круг, заглядывая в него, открывал чемоданчик и проверял содержимое. Лариса видела лаковый затылок Кантемира в первом ряду, казалось, он изредка одобрительно кивал. Девушка почти не дышала.

– Ну, хорошо. Мой дух томился в заключении четыре с половиной часа, теперь я выпущу его погулять. Есть стакан и есть бутерброд, чтобы не стошнило. И есть душа, пока еще чуть приоткрытая для впечатлений бытия. Раздели со мной трапезу, Господи!

Сделав первый глоток, актер неловко перешагнул через бутылки, и оказался в круге света. И больше из него не выходил. В зависимости от текста, прожектор заливал круг зеленым, красным, фиолетовым, белым. Молодой человек пытался выбраться за ограждение, но каждый раз словно натыкался на невидимую стену. Он с мольбой обращался к залу, пил, кричал, падал на пол, вскакивал и воздевал руки к небу. Несмотря на кажущуюся простоту действия, оторваться от происходящего на сцене было невозможно.

– Петушки – это место, где не умолкают птицы ни днем, ни ночью, где ни зимой, ни летом не отцветает жасмин. Первородный грех – может, он и был – там никого не тяготит. Там даже у тех, кто не просыхает по неделям, взгляд бездонен и ясен.

На этих словах на сцену буквально впорхнула тонкая девушка с длинными рыжими волосами, в легком платье в цветочек. Заиграла тихая инструментальная музыка: кажется, скрипка и арфа. Девушка грациозно танцевала, аккуратно отставляя, одну за другой, бутылки подальше от круга. Свет разливался золотистой лужицей по всей сцене, вот уже и молодой человек включился в танец. Он благоговейно вел партнершу, обнимал, запрокидывал, нежно прикасался к рыжим волосам. Затем отворачивался, хватался за бутылку, но девушка останавливала его руку, накрывала партнера своим телом. Пара кружилась по сцене в выверенном до миллиметра причудливом танце. У Ларисы в глазах стояли слезы.

– Стоп, стоп! Плохо! Очень плохо сейчас было!

Кантемир поднялся со своего кресла и схватился за лакированную голову. Затем выдохнул и сказал, достаточно громко, обращаясь к замершей актрисе:

– Оля, сейчас было грубо. – Кантемир выдержал паузу, потирая подбородок. – Пойми, ты Эдем, ты Бог, ты не от мира сего, ты сирена, которая зовет и манит в Петушки, идея, сверхидея, совокупность всех великих красавиц истории, Клеопатра, Афродита, Елена Троянская, одновременно и блудница, и святая. Каждое твое прикосновение – это дыхание мечты, свет в конце тоннеля, земля обетованная. Ты не можешь его вот так грубо хватать.

Кантемир говорил вкрадчиво, но с чувством и при этом совсем не надменно. Было сложно представить, что он может запустить в кого-то бутылкой. Сцена с причудливым танцем прогонялась еще трижды и каждый раз пробирала Ларису до самых костей. Хореография была поставлена с точностью до доли секунды, никакой импровизации.

– Ничего, ничего, Ерофеев… Талифа куми, как сказал спаситель, то есть – встань и иди. Я знаю, я знаю, ты раздавлен, всеми членами и всею душой, и на перроне мокро и пусто, и никто тебя не встретил, и никто никогда не встретит. А все-таки встань и иди. Попробуй… А чемоданчик твой, боже, где твой чемоданчик с гостинцами?.. Два стакана орехов для мальчика, конфеты «Василек» и пустая посуда… Где чемоданчик? Кто и зачем его украл – ведь там же были гостинцы!.. А посмотри, посмотри, есть ли деньги, может, есть хоть немножко!

Вопреки ужасу происходящего и количеству мата, спектакль был неуловимо изысканным. Когда в финале главного героя убили, Ларисе показалось, что это в нее вонзили нож. Слезы текли по щекам, и она не могла поднять руку, чтобы утереться, сидела не двигаясь.

Кучковавшийся на передних рядах состав «Комнаты 13» вместе с Натанычем разразился громкими аплодисментами и облепил Кантемира и актеров, распевая им дифирамбы. Через какое-то время они процессией удалились за кулисы. Лариса так и сидела в дальнем ряду, никем не замеченная, потрясенная увиденным. Это был по-настоящему новый театр. Свежее слово в искусстве. Будущее за таким театром, а не за мини-юбками Натаныча. Из-за кулис показался Кантемир, направился к своему креслу, собрал листки с пометками. Заметив Ларису, улыбнулся.

– Вам понравилось? – Он сел рядом, расправляя свои листки.

– Я не знаю, как после увиденного играть в местных спектаклях, – сказала Лариса как есть, глядя прямо перед собой.

Кантемиру ответ явно польстил. Он усмехнулся и оглядел ее все еще влажное лицо.

– Вы преувеличиваете. Все дело в гениальном тексте, я лишь служу проводником.

Лариса встрепенулась и отерла щеки рукавом.

– Я не читала до этого «Москва – Петушки», но теперь, наверное, уже и смысла нет.

Кантемир нахмурился и откинул волосы назад.

– Это вы зря, всегда есть смысл в том, чтобы перечитать Веничку. Я обращаюсь к нему в минуты упадка душевных сил, когда кажется, что весь мир против тебя. Повторюсь, здесь все дело в тексте. И актера на главную роль я нашел органичного.

Казалось, во всем здании театра они одни, хотя где-то еще копошились, наверняка в закулисье, коллеги Ларисы.

– Не прибедняйтесь. Спектакль великолепный, у нас бы никогда так не поставили. Это не «Комната 13».

Лариса поморщилась от накатившей волны стыда за свое участие в этом фарсе. Кантемир рассмеялся и положил листки на соседнее кресло.

– Ну, возможно, у меня просто есть вкус. А Рэй Куни, кстати, отличный драматург, и у него есть более сильные вещи, чем «Комната 13». Только не обижайтесь, но Натаныч совершенно не умеет работать с таким материалом.

– Вот тут соглашусь.

В воздухе летали мелкие пылинки. Они взблескивали, и из-за этого свет казался драгоценным шелком. Пахло каким-то затхлым реквизитом, будто поблизости свалили бальные платья для исторических постановок. Лариса внимала каждому слову Кантемира.

– Пьесы Рэя пронизаны английским юмором, эта концепция, видимо, непонятна Натанычу. У англичан ведь все на полутонах, на намеках. Истинный британец никогда не пошлет вас напрямую, он сделает это завуалированно, так, что уйдете вы от него улыбаясь, а дома поймете, что на душе скребут кошки и что где-то между строк вас облили ушатом дерьма. Отыгрывать шутки его пьес «всем телом» точно не стоит.

Ларису поразили познания Кантемира в английской культуре, ей хотелось, чтобы он продолжал что-то рассказывать. Тут Кантемир обернулся и внимательно посмотрел Ларисе в глаза.

– Сколько вам лет, двадцать? Какие у вас вообще дальнейшие планы на жизнь?

– Двадцать четыре. После сегодняшнего – не знаю.

Было сложно выдерживать серьезный взгляд этих небольших карих глаз.

– У вас очень интересное лицо. Вернее, не так, мне кажется, что у вас универсальная внешность. Я вижу вас сразу в нескольких амплуа. А еще оно очень… не поймите неправильно, рекламное. Одним театром ведь в наши дни сыт не будешь… Не судите строго, но я планирую и рекламу снимать, и кино. В Москве я бы мог найти вам применение. Вы никогда не задумывались о переезде в столицу?

Кантемир закинул ногу на ногу и скрестил пальцы на колене.

– Ну, не то чтоб серьезно рассматривала… Но в этом богом забытом месте играть нечего… – Сердце Ларисы колотилось.

– А мне город понравился. И запрос на культурный досуг явно есть. – Кантемир дотронулся до плеча Ларисы. – Я думаю, здесь нужно организовать всероссийский фестиваль, театральный, именно в такой вот сезон, осенью. А по поводу Москвы вы все-таки подумайте. Это последний город в туре, завтра в ночь после спектакля я улетаю. Поедемте со мной, на следующей неделе будет проходить несколько кастингов, куда я смогу вас пристроить.

В этот момент в зал вошла уборщица Оксана Артемовна, бывшая в театре кем-то вроде домового, громко загрохотала ведром, явно намекая на необходимость покинуть помещение.

– Можем переместиться ко мне в гостиницу «Юбилейная», чтобы продолжить обсуждение. Тут недалеко. – Кантемир встал с кресла и принялся собирать свои листки.

Лариса медлила с ответом. Она готова была проговорить с московским режиссером до самого утра, но дома ждут мать с Машкой, да и само это предложение, пойти в номер…

Словно прочитав ее мысли, Кантемир одернул пиджак и спешно добавил:

– Ничего такого, вы не подумайте. Мне просто показалось, что мы не договорили. Впрочем, вы все взвесьте хорошенько и дайте мне ответ по поводу Москвы завтра после спектакля. Вы же придете?

Лариса поспешно кивнула. Домой практически летела. Только у подъезда вдруг начала осознавать всю патовость ситуации. Ну какая Москва, какие кастинги? С Машкой, с Генашей? Поднимаясь по лестнице, Лариса прокручивала в голове, под каким предлогом уговорить мужа хотя бы на недолгий отъезд. По крайней мере, нужно попытаться.

Гену она застала в комнате Маши, куда только недавно переставили детскую кроватку. Муж склонился над спящей дочерью и блаженно ее рассматривал. Картинка была идиллическая, и у Ларисы мгновенно потеплело на сердце. Произошедшее с Кантемиром начало медленно таять в сознании, ей даже стало немного стыдно, как будто она изменила мужу. И все же перед сном она решилась завести разговор о столице, почти ни на что не надеясь.

– Генаш, меня приглашают в Москву на кастинг.

Гена приподнялся на локте и насупился.

– Какой еще кастинг?

– Приехал московский режиссер, помнишь, мы завтра идем с тобой на спектакль? Так вот, он сказал, что у меня очень подходящее лицо.

Гена хмыкнул и почесал затылок.

– Но ты же только получила отличную роль в новом спектакле? На кого ты оставишь годовалого ребенка? И на сколько собралась уехать?

Лариса пододвинулась поближе к Гене и приобняла его за плечи.

– Да вовсе роль не отличная, а глупая, пошлая, второстепенная! И все, что здесь ставят, пустое, бездарное! Я бы поехала буквально на недельку, ну, может, на две, остановилась бы у Любы, а потом, может, моталась бы иногда…

Гена отстранился.

– Но до Москвы лететь восемь часов! Разница во времени! Как я могу отпустить тебя одну в такой большой город? Что скажут мои друзья?

Лариса была повержена. Она понимала, что нет смысла спорить дальше. А муж не унимался.

– Ребенку нужна мать. Послушай, ну давай она хотя бы в садик пойдет… – Гена смягчился и провел пальцами по кружевному краю Ларисиной комбинации. – Да, в садик пойдет, и там вернемся к этой теме. Может, даже вместе полетим, и я буду ждать тебя с кастингов, как верный фанат. А если тебе нужны главные роли, так я помогу, все знают, что у театра большие финансовые трудности, стоит моей фирме проспонсировать ремонт каких-нибудь гримерных, и тебя назначат на любую роль, какую захочешь. Скажешь ставить «Вишневый сад», поставят «Вишневый сад».

– Да, Генаш, конечно. Ты прав.

Гена погасил свет и тут же захрапел. Лариса тихонько проплакала в подушку до двух ночи, пока не услышала хныканье дочери в соседней комнате. Укачав Машу, наконец успокоилась, свернулась калачиком на диване в детской и так и проспала до утра.

11 (Ангелина)

На следующей неделе, когда Ангелина развешивала бесконечное постиранное белье, Григорий Витальевич явился воодушевленный, с черным целлофановым пакетом, который крепко прижимал к груди.

– Ну, Ангелинк, кажется, доверили мне настоящее дело.

Отец осторожно положил пакет под письменный стол в гостиной, как будто боялся потревожить живое существо, сидящее внутри, даже с какой-то нежностью накрыл сокровище пледом и пошел мыть руки. Пока журчала вода в ванной, Ангелина осторожно заглянула под плед. Во рту пересохло. В пакете лежали плотные пухлые пачки зеленых купюр. Гена обычно передавал ей несколько таких «франклинов» раз в две недели – на Марту. Вид американских банкнот обычно вызывал в Ангелине детскую радость, но сейчас пачки, схваченные цветными резинками, отчего-то показались неприятными.

– Пап, это что?

– Выручка. Сева отправил к менялам, пойду после обеда.

Ангелина сглотнула.

– С такой суммой? По улице, в наше время? Давай я хоть с тобой схожу?

Григорий Витальевич почесал седой затылок.

– Не выдумывай, я маленький, что ли? А ребенка ты с кем оставишь? Я… мне… мне охрану дадут от фирмы, они меня проводят!

Вся эта история заставляла нервничать. Из спальни донеслось негромкое призывное хныканье Марты. Ангелина поспешила к кроватке, наполняясь тревогой. Что за глупое поручение для отца придумал Гена?

– Охрану? Точно, пап? – крикнула Ангелина из спальни.

– Да-да, говорю же, сопровождение будет.

Григорий Витальевич взял тарелку с рисом и котлетами из кухни и устроился обедать около пакета, словно боясь оставить важного гостя. Ангелина с Мартой подсели к отцу, и годовалая девочка крепко вцепилась в рукав дедовой рубашки, точно намереваясь никуда его не отпускать.

– Ну-ну, Мартышок, у деды важные дела сегодня, – пробормотал Григорий Витальевич с набитым ртом, оперативно запихивая в себя остатки котлеты.

Оставить ребенка действительно было не с кем. Ангелина нехотя помогла Григорию Витальевичу освободиться от крепкой хватки Марты, которая тут же принялась кричать и хватать маленькой ручкой воздух. Как будто нехорошее предчувствие было не у одной Ангелины.

Отец спрятал пакет под рубашку, которую заправил в брюки, туго затянув ремнем. Сверху он надел заношенное зимнее клеенчатое пальто, хотя сентябрь стоял теплый, и люди ходили в футболках.

– В полной сохранности! – Григорий Витальевич похлопал себя по животу, беременному сотнями портретов Франклина. – Все будет нормально.

– Может, все-таки пойти с тобой? – Ангелина нахмурилась и покрепче перехватила Марту, готовая взять с собой ребенка, если придется.

– Мартышок пока у нас маловат для таких прогулок, да, пуговка? – Григорий Витальевич дотронулся пальцем до носа Марты, отчего та радостно разинула рот, показывая недавно прорезавшийся зубик. – Я туда-обратно. – Григорий Витальевич решительно дернул ручку входной двери.

У Ангелины сжалось сердце. С Мартой на руках она подошла к окну и наблюдала, как отец, неуклюжий в своем пальто не по погоде, со своей опасной ношей под рубашкой, пересекает двор. Никакой охраны. Может, крепкие братки от фирмы поджидают где-то на ближайшем перекрестке? Перед тем как скрыться за углом, отец утер пот со лба. Конечно, он уже сварился в этом скафандре, не пройдя и ста метров.

Ангелина пыталась заниматься домашними делами, но все валилось из рук. Кипятя посуду, разбила стеклянную бутылочку и чуть не ошпарила ноги. Протирая кафель, опрокинула полку с шампунями, которые посыпались с глухими хлопками в ванну с кривоватым дном. Сколько времени нужно, чтобы поменять деньги, отнести их в офис и вернуться домой? Сорок минут? Час? Полтора? От резкой трели дверного звонка Ангелина вскинулась, ударившись о дверцу открытого шкафчика, в котором хранились чистящие средства. Морщась и потирая темечко, ринулась в прихожую.

– Бегу!

Уже вернулся? Ну слава богу! Но в дверном глазке белела лысина соседа Толи, отражая лампочку, низко свисавшую с потолка на лестничной клетке. Ангелина приотворила дверь.

– Чего тебе?

– Ой какие мы важные! Забыла, что ты моя жена по дворовым законам?

Ангелина скривилась, вспомнив нелепую сцену из детства, которую пыталась забыть. Ей пять, она только переехала в город из деревни, соседскому пацану с третьего этажа – десять. Они стоят в беседке, одноклассница Толи из дома напротив играет роль сотрудницы загса, у них свадьба. Толя подарил Ангелине квелый букетик сирени, она ему – найденного у помойки резинового зайца, изрисованного синей шариковой ручкой. Изнутри на крыше беседки нарисовано солнце, оскалившее жуткую языческую рожу. После того как их пискляво объявили мужем и женой, Толя отвел Ангелину в подъезд, на самый верх, к запертой лестнице на чердак, где показал отросток между ног. У него текло из носа, очки с толстенными стеклами висели криво. Ангелина в ответ быстро спустила шорты вместе с трусами и тут же натянула обратно. Вероятно, тогда она подумала, что некрасиво оставлять такой жест без взаимности. Теперь казалось странным, что пятиклассник Толя влюбился в нее, девчонку вдвое младше. После того дня «невзаправдашние» супруги практически не общались. В средних классах Ангелина даже решила, что у Толика какая-то задержка в развитии. Случайно встречаясь с ней в подъезде, он лишь невнятно мычал.

– Ну я же не с пустыми руками! – Толя продемонстрировал связку бананов и коробку экзотических чокопаев, завезенных из Южной Кореи через Китай.

Бананами и чокопаями в то время разбрасываться было не принято. Ангелина нехотя пригласила соседа войти. Толя радостно шмыгнул носом. Где теперь эта девочка из дома напротив? Сможет ли она провести процедуру развода по дворовым законам, или так и придется терпеть своего сопливого воздыхателя с детства до глубокой старости?

– Ну и развалюха ваш диван, сейчас треснет подо мной! – сосед беззлобно рассмеялся, откидываясь на спинку и поглаживая небольшое пивное брюшко.

Ну что все заладили с этим диваном, будто вся жизнь вокруг него крутится, свет вот на нем клином сошелся, никаких других важных дел в жизни нет. Где там отец?

– Хочешь, поедем на мебельную фабрику, купим новый? – На этих словах Толя многозначительно округлил глаза, как будто «купить новый диван» было кодовой фразой для чего-то неприличного.

– Уже заказали. Из Хабаровска везут, – соврала Ангелина.

– Ого! – Толя присвистнул. – Это на какие шиши?

– Отцу премию в институте выдали за выдающиеся успехи в науке, – опять соврала Ангелина.

Внутри снова начала закипать злоба на Гену. Это все из-за него. Из-за него она сидит целыми днями дома, не находя уважительной причины не принять в гости Толю. Из-за него все соседи смотрят на нее сочувственно, свысока: мать-одиночка, бедняжка, а ведь такая красивая и молодая, не повезло. Из-за него Толя считает уместным играть роль благодетеля. Хотя, надо признать, «муж» все же оказался не слабоумным. Раз в месяц во двор приезжала огромная фура – Толя каким-то магическим образом стал в городе Б главным оптовым распространителем журналов. Товар ему доставляли аж из Москвы. Дворовая ребятня набегала помогать таскать пачки в квартиру Толи, которая под конец разгрузки оказывалась на восемьдесят процентов завалена комиксами, журналами о моде, политике, рыбалке и обо всем на свете. За свои труды маленькие грузчики получали по пять рублей и по чокопаю. Затем к Толе приезжали на подержанных «японках» владельцы ларьков, раскупали товар, и постепенно Толя снова мог свободно передвигаться по своей жилплощади до следующего завоза.

– Какое-то платье у тебя простенькое, давай прогуляемся до универмага, что-нибудь модное тебе купим?

– Какой универмаг, мне ребенка кормить скоро.

– Ну чего ты строишь из себя, ну будь умнее… Одна, как принцесса в башне, с ребенком… Хочешь, сама купи себе платье, я денег дам, а потом покажешь?

Толя подошел к сидящей за столом Ангелине, откусил верхушку банана. Несмотря на то что сосед по-жмотски использовал свою квартиру как склад, деньги у Толи явно водились. Несколько раз Ангелина видела выходящих из его квартиры броско одетых девушек: мини-юбки, колготки в крупную сетку, серьги-кольца, иссушенные пергидролем волосы, яркий макияж. Толя, видимо, хотел приодеть ее в том же стиле. Интересно, трахал он их прямо на журналах, например на «Охоте и рыбалке», которые дальше пойдут в продажу? Проходя мимо девушек, которые, судя по возгласам, явно были в восторге от щедрости Толи, Ангелине хотелось зажать Марте уши, нос и рот.

Толя положил влажную ладонь на руку Ангелины. Внезапно оглушительно громко зазвонил, дребезжа пластиковой трубкой на проводе, телефон. В доли секунды Ангелина оказалась у аппарата, схватила трубку до второго звонка.

– Да?

– Вы дочь Григория Ларионова, тридцать первого года рождения…

– Господи, да, что с ним? – У Ангелины вдруг ослабли ноги, и она опустилась на корточки.

– Женщина, не орите на меня. В кардиологии он, в областной. Захватите ему что-то домашнее из одежды…

Ангелина вскочила и бросила трубку. Трясущимися руками попыталась убрать слипшиеся от пота на висках русые волосы и завязать их в узел на затылке, но без заколки тяжелые локоны снова рассыпались по лопаткам.

– Ангелиночка, что такое?

Толя стоял с надкусанным бананом посреди комнаты, нелепая лысая обезьяна. Лицо его выражало крайнюю степень обеспокоенности. И все же хорошо, что он здесь.

– Папа. Сердце. Тебе нужно будет посидеть с Мартой. Пожалуйста.

Ангелина уже носилась по квартире, как загнанное животное, бросала в сумку зубную щетку отца, пижаму, полотенце.

– Да-да, не вопрос, не переживай.

12 (Лариса)

На следующий день Лариса уже не хотела идти в театр. Было невыносимо думать, что она снова увидит Кантемира, что придется что-то ему объяснять, он, быть может, начнет ее уговаривать, а у нее не найдется аргументов в свое оправдание… Но желание снова пережить спектакль оказалось сильнее.

Перед началом первого акта Лариса мельком увидела Кантемира в буфете в плотном кольце журналистов. Режиссер заметил ее и кивнул так, словно у них двоих был секрет от всего остального мира. Лариса смущенно отвела взгляд и прошла к своему месту.

Впечатление от спектакля в этот раз получилось смазанным. Отвлекал Гена, который постоянно ерзал в своем кресле и поглядывал на часы. Помимо этого, не давали сконцентрироваться мысли о предстоящем объяснении с Кантемиром. Выходя из зала после финальных аплодисментов, Гена пренебрежительно хмыкнул:

– Ну и туфта. Ради чего я два с половиной часа выслушивал бредни какого-то алкаша? И девка эта рыжеволосая… Почему нельзя ставить классику? Ну ведь столько прекрасных произведений – Чехов, Достоевский, Гоголь… Ну согласись, Лар?

Лариса не стала спорить.

– Ты иди, а я пообщаюсь с коллегами.

– Да-да, мне как раз нужно по делам кое-куда заехать.

Гена чмокнул жену в губы и спешно удалился. Лариса не стала выяснять, какие такие дела могли быть в десять вечера.

Кантемира она нашла в одной из гримерок. Он сидел при свете тусклой настольной лампы, неподвижный, точно восковая фигура, и о чем-то размышлял. Обернулся на скрип открывшейся двери и тепло улыбнулся.

– А, Лариса, вы пришли! Как я рад! Ну что, вы решились?

Режиссер встал и подошел вплотную: Лариса лицом ощутила жар его пушистого свитера.

– Я… я не смогу поехать. Понимаете, у меня маленький ребенок…

– Оу, – взгляд Кантемира угас. – Я понял.

Повисло неловкое молчание. Тут московский режиссер взял Ларису за руки, ладони у него оказались удивительно холодными, и быстро проговорил:

– У тебя есть свежие фотографии? Да, можно на «ты»? Недавние фотографии какие-нибудь, не студийные постановочные, а живые, чтобы лицо крупным планом… Приноси их в гостиницу, я отвезу в Москву, там покажу людям, имеющим отношение к кино. Быть может, договорюсь с ними, и ты приедешь позже, уже под конкретные пробы?

Гена как раз недавно обзавелся новой японской пленочной фотокамерой, отщелкал их с Машкой на прошлой неделе и должен был уже проявить пленку. Но где могут быть эти снимки?

– Да, конечно, найду, сейчас быстренько сбегаю и принесу!

Лариса сжала холодные пальцы Кантемира и почти галопом бросилась домой.

Бывшая кладовка была переоборудована под кабинет Гены. В углу стоял сейф, пароля от которого Лариса не знала. По центру втиснулся письменный стол со множеством ящиков. Лариса пошерстила на столешнице среди договоров и счетов, но фотографий не нашла. Где-то они обязательно валяются, Генаша должен был забрать их из проявки сегодня, видимо, просто забыл показать. Лариса выдернула ящики, начала выгружать оттуда блокноты, груды визиток, коробочки со скрепками и зажимами для бумаг. В глубине нижнего желтели два пухлых запечатанных пакета «Кодак». Ага, удача! Но зачем было так глубоко запихивать? Лариса спешно вскрыла первый, извлекла и отложила в сторону использованную катушку пленки. Аккуратно достала плотную стопку свеженьких блестящих фотографий. Они пахли химией и отражали свет торшера. Лариса подивилась качеству. Как далеко зашел прогресс! Такие снимки отлично подойдут для столичных проб.

На первой фотографии младенец, Машенька. Лариса в неожиданном порыве нежности поцеловала карточку. Снимок был сделан как бы сверху, девочка лежала на спине и смеялась в камеру, забавно задрав ножки, одетая в ползунки в зеленых яблочках. Когда и где были куплены эти ползунки? Лариса не узнавала принт. Видимо, она настолько забегалась с репетициями, стирками, кормлением и прочим, что уже и не помнила вещичек дочери. Наверное, мать откуда-нибудь притащила, ей часто дарят детскую одежду ее бывшие роженицы. Но какое-то нехорошее предчувствие закралось в сердце… Бархатистая обивка дивана тоже незнакома. Такого нет ни в доме матери, ни в квартире родителей Гены. Лариса поднесла карточку поближе к лицу и всмотрелась в черты ребенка. Вроде как Маша, только вот носик, кажется, какой-то более острый и вздернутый. Может, просто ракурс такой. Лариса спешно поднесла к свету вторую фотографию. На ней тянула руки к ребенку какая-то женщина, светлые волосы закрывали лицо. Кто это? Куда Гена таскал дочь, по каким гостям?

Лариса трясущимися руками разложила на полу фотографии из первой упаковки. Внутри похолодело, руки и ноги вдруг стали ватными. Ларисе показалось, что она сейчас упадет в обморок. Все страхи, все предчувствия насчет Гены вдруг материализовались, стали красочными свеженапечатанными снимками. На них была не Машенька. Какая-то другая девочка, от другой женщины. Вот гордый Гена держит ребенка на руках, целует в щеку. Вот они все вместе сидят на незнакомом диване, ребенок на коленях у незнакомой женщины, ни дать ни взять счастливая семья из рекламного проспекта. Вот бывший научный руководитель Гены – почему-то он держит ребенка. Лариса принялась с отвращением собирать снимки с пола, жесткими ударами ровнять стопку. Отношения Гены и светловолосой были ясны. Ребенок, судя по всему, тоже от него. Но как, как он мог? В нижнем правом углу оранжевыми цифрами обозначалась дата, семнадцатое сентября, тот же день, когда он фотографировал их с Машенькой. Чертов Джеймс Бонд! Как это вообще возможно?! Почему нельзя было хотя бы спрятать фотографии в сейф? Во рту пересохло, и Лариса на подгибающихся ногах пошла на кухню выпить воды.

Жадно осушив полную кружку, она вдруг поняла, что будет делать. Нужно только успеть до возвращения матери с Машей. Она достала со шкафа большую спортивную сумку, побросала в нее первую попавшуюся одежду, туда же сунула возмутительные снимки и позвонила в службу такси.

Кантемир открыл не сразу. Встретил Ларису в вытянутой домашней футболке и клетчатых фланелевых штанах. Он явно был удивлен, но, увидев зареванное опухшее лицо Ларисы, не стал ни о чем расспрашивать. С помощью ассистентки режиссера Ларисе купили билет на тот же рейс, каким улетали все столичные гости. Дальше Кантемир еще созванивался по работе с Москвой, хотя в столице было только шесть утра. Лариса сидела на краю разобранной гостиничной кровати и кусала ногти. Только бы Гена или мать не ворвались сейчас в номер, не заявились в аэропорт, только бы улететь… Но никто за ней не пришел, и в назначенное время самолет, разогнавшись, оторвался от земли. Лариса выдохнула. С кресла впереди на нее оглянулась не то с сочувствием, не то с отвращением Оля из «Москва – Петушки». Наверное, Кантемир вот так из каждого города привозит по местной актрисе и рыжеволосая это не одобряет… А может, она и сама была когда-то на месте Ларисы. Во время полета кусок не лез в горло, Лариса отказалась от ужина и только выпила стакан томатного сока. В какой-то момент она уснула и очнулась только от соприкосновения шасси со взлетной полосой Домодедово. Ее голова лежала на плече Кантемира, который не спал и почти не разговаривал во время полета. Пассажиры начали забирать сумки с полок.

– У тебя есть где остановиться в Москве?

Лариса догадалась: его беспокоит, что она может рассчитывать на его квартиру. Легонько кольнула женская обида.

– Да-да, я остановлюсь у сестры.

– Вот и славно, – с нескрываемым облегчением сказал режиссер.

Лариса позвонила сестре из телефонной будки в аэропорту. Она боялась, что с Любой уже мог связаться Гена, но та явно ни о чем не знала, была удивлена, но согласилась приютить. Правда, Лариса до сих побаивалась парализующего влияния старшей сестры: провалишься, провалишься! Но выбора не было.

Кантемир простился с Ларисой у стойки такси.

– Приезжай вечером в кафе «Маяк» на Большой Никитской, к десяти, мы там собираемся с ребятами из студии, я вас познакомлю, они тебе понравятся. Заодно обсудим дальнейшие планы.

– Конечно, буду. И спасибо еще раз за предоставленный шанс.

– Да пока что не за что.

И Кантемир нырнул в желтую «Волгу», легонько приобняв ее на прощание.

Город Б изменился с развалом Союза, но это было ничто по сравнению с переменами в Москве. Из школьной поездки Лариса помнила столицу гораздо более спокойной и просторной, теперь же поражалась количеству людей на улицах, афишам, огням, ярким иностранным вывескам – «Макдоналдс», «Пицца Хат», KFC… Ничего подобного в городе Б не было. А машины, сколько на дорогах машин! И все сигналят, куда-то спешат…

Люба была на работе в своей юридической фирме, оставила ключ под ковриком. В просторном, современно обставленном жилище сестры на Ларису вдруг нахлынули мечты о будущем. Она начнет работать, разведется с мужем, снимет квартиру, перевезет сюда дочку… Лариса провела ладонью по стенам, выкрашенным в кремовый цвет. Это так сейчас принято в Москве, без обоев? Наспех пролистала модные журналы, лежавшие у сестры на столе, таких в городе Б тоже не достать… Нужно будет обновить гардероб, как только появятся первые заработки. Кое-как разобрав сумку, немного устыдившись своих жалких тряпочек, которые в городе Б казались шикарными. Прилегла на диван с раскрытым журналом, незаметно для себя уснула и очнулась только ближе к вечеру. Распахнула шкаф сестры в поисках чего-то модного для похода в бар с коллегами Кантемира, но вешалки и полки у Любы были заполнены исключительно скучной серой офисной одеждой. Хлопнула дверь.

– Привет, дорогая! – Лариса обняла старшую сестру, пахнувшую каким-то резковатым парфюмом.

– Огорошила ты меня своим приездом сегодня. – Люба поставила на тумбу лаковую сумку, из которой торчала кипа бумаг.

– Да вот на кастинг срочно пригласили, модный московский театральный режиссер Кантемир Золотов, знаешь? – Лариса решила, что выдавать информацию Любе нужно постепенно.

– Не знаю. А с Машкой кто остался? – Люба уже переместилась к рабочему столу и включила компьютер.

– Ну как кто, мама следит, она же на пенсию вышла, плюс Генка. – Лариса достала косметичку и начала пудрить лицо.

– Хм. А сейчас ты куда намылилась на ночь глядя? – Люба подозрительно сощурилась на сестру.

– Ребята из театральной студии собираются в кафе, мне же нужно завести знакомства с полезными людьми.

– Так ты по работе приехала или по барам шляться?

Лариса напрягла все внутренние силы, чтобы не рассориться с сестрой. В конце концов, ей была нужна Любина квартира.

– Любочка, ну не вредничай, я совсем ненадолго, правда-правда.

Конечно, надолго оставаться у сестры в ее московской квартире Лариса не планировала. Присутствие Любы могло плохо повлиять на результаты кастинга и вообще на всю актерскую карьеру. Съезжать придется самое позднее месяца через два. В конце концов, Москва большая – найдется милая квартирка на съем, а с Любой можно и не видеться совсем, представить, что сестра растворилась на просторах столицы.

Плохая вышла у сестер история.

…Три ученицы первого курса культурно-просветительского училища переминаются с ноги на ногу, поскрипывая расшатанным паркетом. Среди них и Лариса. Решается ее судьба. Сейчас комиссия определит, кому же достанется роль, настоящая роль со словами на сцене драмтеатра! За столом напротив – нагоняющая на всех ужас завучиха Валентина Ивановна, брезгливо смотрящая на соискательниц из-под черных засечек поплывшей туши и грубо намалеванных бровей. Слева от нее – режиссер спектакля, его лицо невероятно подвижно: он как будто беспрестанно пересобирает пазл из своих носа, глаз, губ, подбородка. Режиссер Ларисе нравится, и она ему, кажется, тоже, но завучиха может все испортить. Над головами комиссии рдеет транспарант, на котором белыми трафаретными буквами написано: «Театр – это храм искусства!» Режиссер с Валентиной Ивановной шепчутся, внимательно смотрят на финалисток отбора, опять тихонько переговариваются, обращаются к пометкам на листках, и так, кажется, вечность.

– Быструшкина, свободна, – наконец говорит завучиха, щурясь на неудачницу и одновременно обводя что-то в блокноте карандашом.

Быструшкина молча разворачивается и шаркает к выходу из актового зала. Лариса не провожает ее взглядом, боится, что провал заразен и ее отправят следом. Режиссер словно собирает нос, губы и брови в кучку, потом расслабляет лицо и улыбается Ларисе. Осталась одна конкурентка. Девочек просят снова прочесть реплики. Борис Натанович – так, кажется, зовут режиссера – вполголоса проговаривает текст за партнеров Ларисы.

– Вот эта.

Он показал на нее? Или на конкурентку? Не понять.

– Ну что ж, Великодная, не подведи.

По всему телу пробегает приятная дрожь. Завучиха будто расстроена выбором режиссера.

Ларисе не терпится поделиться радостью с родителями, но дома тихо. Только медвежонок, выжженный на дощечке, прибитой к стене в прихожей, приветствует Ларису поднятой лапкой. Отец недавно увлекся пирографией, и поэтому вся квартира завешана его деревяшками.

Нельзя терять времени даром. Репетиции начнутся уже на следующей неделе. Лариса усаживает на диван в гостиной замызганного плюшевого чебурашку, рядом помещает фарфоровую балерину, костяную фигурку монгола с трубкой и грустного однорукого Арлекино (вторая давно оторвана). Хоть Лариса уже и взрослая, но детская привычка собирать игрушечных зрителей помогает настроиться на нужный лад. Она прочищает горло и расправляет листки с текстом.

– Товарищи, мы же бамовцы! Нельзя так! Когда друг стоит на краю обрыва – мы протягиваем ему руку помощи, а не толкаем в пропасть!

Чебурашка равнодушно кренится и падает мордой в подушки. Нет, так не пойдет, для монолога из кульминационной сцены голос слишком плоский, однотонный. Лариса делает несколько упражнений, подражая животным, как учили на занятиях.

– Му-у-у! М-у-у! Гав-гав! Ку-ка-ре-ку!

Какой-то стук в стену. Наверное, соседи опять мебель передвигают – их любимое развлечение. Лариса усаживает чебурашку понадежнее, часто моргает, пытаясь вызвать слезы, возвращается к репликам.

– Товарищи! Мы же бамовцы!

Вот так уже лучше, надрыв в голосе, горло першит, как будто Лариса вот-вот заплачет.

– Когда друг стоит на краю обрыва…

– Можно прекратить этот цирк?

В дверном проеме, сложив руки на груди и глядя поверх толстенных очков, злобно раздувает ноздри сестра Люба.

– Ой, извини, я не знала, что ты дома, Любонька.

– Я тебе стучала вообще-то.

– Люба, я получила настоящую роль в драмтеатре!

Лариса почти ожидает аплодисментов от сестры, чебурашки, балерины, монгола и Арлекино. Люба же строит брезгливую мину.

– Что за спектакль?

Лариса принимается сбивчиво пересказывать сюжет «Огней магистрали». Для строительства участка БАМа из Ленинграда приезжает красивая нормировщица, и в нее сразу влюбляются начальник станции и молодой рабочий. Нормировщица выбирает молодого рабочего, потому что он талантливо поет под гитару, а еще отважный и сильный: приподнял дерево, которое придавило ногу товарищу, в то время как начальник испугался и побежал звонить в инстанции. И вот нормировщица и молодой рабочий играют свадьбу, а начальник в это время что-то там такое портит в технике, за которую отвечает рабочий. Чтобы свалить на победившего соперника вину и лишить его талона на автомобиль, который ему полагался за подвиг с деревом. Но замысел раскрывают. Идет собрание, на котором начальника хотят исключить из партии и отдать под суд. Но тут девочка-сиротка, которая живет в городке и которую играет Лариса – ее любят все бамовцы и она была свидетелем всей истории, – уговаривает коллектив простить оступившегося товарища. Тем более что талантливый рабочий очень быстро устраняет поломку…

– Господи, ну и ахинея. – Люба так закатывает глаза, что, кажется, смотрит на свою макушку изнутри. – И откуда там взялась сиротка?

– Какая разница, откуда она там взялась. – Лариса обиженно хмурится. – У меня монолог в самой важной сцене!

Люба уже разворачивается, бросает через плечо:

– А у меня выпускные экзамены на носу, мне нужна тишина!

Репетиции начинаются без всяких читок и все больше походят на прогоны. Через двадцать дней ожидается комиссия из Москвы. Большое начальство приедет на некую стыковку или укладку какого-то там звена БАМа. Борис Натанович страшно нервничает и, кажется, обращает внимание только на то, чтобы все успели заучить текст и громко и отчетливо произносили реплики. Лариса много раз спрашивает у режиссера, над чем ей поработать, но тот лишь заверяет, что все отлично. Фиксируется на исполнителях главных ролей.

Люба не дает нормально отточить реплики. Как только Лариса начинает зачитывать свои строчки, Люба врывается в комнату, орет, сестры ругаются, и после Лариса уже слишком раздражена, чтобы репетировать. Иногда Лариса проговаривает текст роли шепотом, но это не то. На прогонах она слишком волнуется, а дома все время торчит Люба. Причем старшая сестра-ботанша и так сдаст все экзамены на пятерки, это же очевидно. Просто из вредности и зависти не дает Ларисе подготовиться к спектаклю.

В день премьеры Ларисе кусок в горло не лезет. Мама приготовила королевский завтрак: яичницу с сосисками и жареной картошкой, даже огурцы нарезала фигурными «цветочками», как для праздничного стола. Лариса долго по-идиотски таращится в тарелку, будто там лежит что-то несъедобное, камни и тополиные листья например.

– Ты не будешь? Тогда я съем.

Люба плюхается на стул, забирает у Ларисы из-под носа завтрак и принимается с аппетитом уплетать. Лариса трясущимися руками разворачивает шоколадную конфету, проглатывает ее не прожевав, не чувствуя вкуса.

– Любонька, я погладила тебе кремовую блузку на вечер, – ласково говорит мама.

Она уже собралась на работу, но нарядилась в новое бархатное платье, купленное специально по случаю премьеры «Огней магистрали». Предполагается, что она направится в театр сразу из клиники.

– Мам, не пойду я ни на какой спектакль, мне к русскому готовиться надо! – бурчит Люба, не переставая жевать.

– Ну как же, такое событие! – Мама всплескивает руками, и оборки на коротких рукавах ее платья красиво вздрагивают. – Твоя сестра в настоящем взрослом спектакле! Посмотри, на ней же лица нет от волнения, мы должны ее поддержать всей семьей!

Люба презрительно фыркает, как будто речь идет о конкурсе куличиков из песка в детском саду.

– Тоже мне, актриса погорелого театра. И пьеса идиотская. – Люба картинно прижимает к груди левую руку, правую тыльной стороной прикладывает ко лбу, закатывает глаза к потолку и тоненьким голоском передразнивает Ларису: – Товарищи! Мы же бамовцы! Когда друг стоит на краю пропасти…

– Люба! А ну-ка, перестань сейчас же! – прикрикивает мама.

Лариса от неожиданности подпрыгивает на месте и на секунду возвращается из своего нервного полутранса в реальность. Мама почти никогда не повышает голоса.

Люба явно не ожидала такого выпада. Молча поднимается, берет посуду с остатками еды и так швыряет ее в раковину, что тарелка как минимум треснула.

– Не понимаю, чего вы все с ней носитесь, как будто она новая Гурченко как минимум. – Люба говорит так, словно сестры нет в комнате. – Она же совершенно не подготовлена к реальной жизни. Вот опозорится сегодня и пойдет с крыши прыгать, потому что вы ее избаловали. Думает, что на ней свет клином сошелся.

Тут она оборачивается к Ларисе и встрепанная, как ведьма, выкрикивает:

– Провалишься, провалишься!

Перед спектаклем за кулисами Ларисе кажется, что она натурально грохнется в обморок. За последние две недели она изрядно похудела от переживаний, и старуха-костюмерша, испуская сильный кислый запах изо рта, прямо на Ларисе ушивает и закрепляет зеленое шерстяное платье, похожее на военную форму. Теперь в бок впивается какая-то булавка или иголка, ремень не дает дышать, грубая ткань раздражает и царапает кожу. Взрослые актеры вольготно прохаживаются, смеются, передавая друг другу фляжку с чем-то спиртным. Ларисе тоже бы не помешал глоток горячительного, но ей не предлагают – маленькая. В воздухе плавают слои не то пыли, не то пудры, сильно воняет табаком, кажется, все украдкой курят за ширмой – или, быть может, это специальный дым, изображающий что-то железнодорожное. Что-то клацает, падает, стучит, натягиваются какие-то канаты, и в закулисном гомоне Лариса не слышит собственных мыслей. Только звучат рефреном слова сестры: «Провалишься, провалишься, провалишься».

– Ну, давай!

Борис Натанович легонько подталкивает Ларису в спину, но она так и остается стоять на месте, как будто туфли приколочены к полу.

– Пошла, пошла!

Лариса вываливается на залитую холодным белым светом сцену. Стоит жуткая, звенящая тишина. Сцена вдруг кажется необъятной – заснеженным полем где-то на севере. Лариса, ослепленная яркими огнями, озирается по сторонам. Наконец она встречается глазами с актером, играющим начальника станции – тот подает ей какие-то сигналы, двигает усами-щеточкой. Тут Лариса понимает: все ждут, когда она заговорит.

– Товарищи… – вяло начинает она, – мы же… мы же…

Провалишься, провалишься.

– Бамовцы…

Усатый актер едва заметно кивает. По задумке Лариса должна обращаться к залу, но ей не хватает духу посмотреть туда, где за нестерпимыми софитами зияет бездонная чернота, таящая в себе сотни не одобряющих ее игру лиц.

– Когда… когда… друг стоит на краю обрыва…

Текст напрочь вылетел из головы. Лариса никак не может вспомнить, что же надо делать с этим самым другом.

– Кто пустил на собрание ребенка?! – возмущается нормировщица.

Этой реплики в пьесе нет. Лариса понимает, что опытная актриса помогает заполнить неловкую паузу. Следующие фразы кое-как всплывают в сознании, Лариса скомканно, трясущимся голосом бормочет их и убегает за кулисы.

Как только она захлопывает за собой ненадежную дверцу туалетной кабинки, из груди вырывается булькающий, жуткий всхлип. Уже не владея собой, Лариса разражается рыданиями. До конца спектакля остается еще минут пятнадцать, и за это время она тратит на сморкания целый рулон жесткой, дешевой серой туалетной бумаги.

По дороге домой родители успокаивают Ларису как могут. Все прошло совсем не так плохо, как ей кажется, спектакль удостоился настоящих оваций – зря она не вышла на поклон. Другие актеры три раза возвращались из-за кулис под крики «браво!». Режиссер сиял как медный таз, ему подарили огромный букет гвоздик. Никто даже не понял, что что-то пошло не так – Лариса смотрелась вполне органично. Но она понимает, что все запорола.

Дома Лариса обнаруживает лежащую на диване сестру, та читает «Графа Монте-Кристо». Она даже не готовится к экзамену, из-за которого якобы не смогла пойти на спектакль. Вид Любы, закинувшей ноги на подлокотник и встретившей заплаканную Ларису изумленно приподнятыми бровями, кого угодно привел бы в ярость. Ларисе хочется швырнуть чем-нибудь в ее наглую рожу.

– Что такое, великий талант не оценили по достоинству? – Люба откладывает книжку в сторону и закидывает руки за голову.

– Это все ты, ты виновата!

Лариса в секунде от того, чтобы броситься на сестру.

– Ты не давала мне репетировать! Ненормальная, эгоистичная, у тебя даже друзей нет! Тебя никто не любит, и ты никого не любишь! Уродка!

Мама ошарашенно закрывает ладонью рот. С лица Любы сползает самодовольное выражение.

– Ну, продолжай. – Люба садится и выпрямляет спину.

– Тебя вообще как будто инопланетяне подкинули, психопатка! У тебя нет чувств! Всем наплевать на твои сраные экзамены! А у меня, может, был главный шанс всей жизни сегодня!

На секунду Ларисе кажется, что она задела Любу за живое, губы сестры дрогнули. Но слабость мгновенно сменяется прежним холодным высокомерием.

– Я много работаю и добьюсь таких высот, что вам и не снились. – Люба обращается уже не только к сестре, но и к матери с отчимом, как будто на них тоже затаила какую-то обиду. – А ты, – она указывает подбородком на красную опухшую Ларису, – не прибегай потом ко мне, когда что-то понадобится от психопатки.

В итоге действительно ничего страшного не случилось. «Огни магистрали» были встречены очень тепло, потому что понравились кому-то там «наверху». Лариса еще полгода играла сиротку, с каждым выступлением все свободнее ощущая себя на сцене. Борис Натанович даже получил какую-то медаль за спектакль, который, как теперь уже было ясно Ларисе, был абсолютно посредственным и пошлым. Зато после училища выпускницу Великодную сразу приняли в труппу драмтеатра.

13 (Лариса)

Бар «Маяк» оказался буфетом Театра имени Маяковского. После спектаклей буфет превращался в самый настоящий кабак. Помещение было тесно заставлено разномастной ветхой мебелью и ярко освещено. Официанты в передниках, будто дореволюционные половые, ловко маневрировали между столиками. Кантемира еще не было, но Лариса заметила рыжеволосую в тесной компании девушек и парней. Немного помявшись у вешалки на входе, она решилась подойти.

– Привет.

Разговор прекратился, десять пар глаз уставились на нее.

– Я… я из амурского драмтеатра, меня Лара зовут. – Лариса с мольбой посмотрела на Олю из «Москва – Петушки» в надежде на поддержу.

– А-а-а, новейшее приобретение Кантемира на просторах нашей необъятной! – Парень с огромной копной кучерявых волос (химия или свои?) и шрамом над правой бровью любезно подвинул Ларисе стул от соседнего столика. – Садись-садись, что как неродная. Мы пьем пастис, будешь?

Лариса никогда раньше не пробовала пастис. Напиток оказался достаточно крепкой французской настойкой с резким анисовым запахом, которую разбавляли водой, из-за чего жидкость в стакане превращалась из янтарной в молочно-белую. Парни и девушки представлялись по кругу: операторы и осветители, сценаристы и, конечно, актеры. У многих почему-то были какие-то дореволюционные имена: Липа, Вениамин, Аглая, Авдотья, Прокоп, Лукерья. Лариса не поняла, настоящие то имена или псевдонимы, но от этого все они показались ей еще интереснее. Кучерявого с шрамом звали Пересвет. Постоянно подходили новые ребята, тоже через одного со странными именами, придвигались столы, заказывались дополнительные бутылки пастиса. Тусовка обсуждала подготовку к уже запущенным проектам и бесконечные предстоящие пробы и кастинги.

Голова шла кругом: какая же бурная киношно-театральная жизнь в столице! Кажется, возможности просто летают со свистом вокруг головы, только успевай хватать. Потом за столами начали травить истории о режиссерах-самодурах и своенравных продюсерах. Лариса с невесть откуда взявшимся остроумием рассказала о причудах Натаныча. Ребята ржали. Даже рыжеволосая потеплела к Ларисе. Когда дальневосточная гостья изображала Натаныча, показывающего, как нужно хвататься за грудь, Оля слегка коснулась ее локтя, как будто обещая дружбу. Буквально через час и пару стаканов пастиса Лариса уже чувствовала себя абсолютно в своей тарелке: говорила с московской тусовкой на одном языке. Это были по-настоящему «ее люди», молодые, амбициозные, с кучей планов на будущее, с острым желанием быть причастными к «новому» театру, «новому» кино. Выяснилось, что рыжеволосая Оля, как и большинство ребят за столом, коренная москвичка, живет в мансарде старого дома на Китай-городе. Лариса немного смущалась своей провинциальности, но атмосфера была расслабленная, и вот ей уже казалось, что она знакома с ребятами сто лет. Люди за столом были одеты неброско, но сплошь с какой-нибудь изюминкой: Пересвет постоянно поправлял полы своего длинного кимоно в журавлях, кажется женского, у усатого сценариста, имени которого Лариса не запомнила, в ухе взблескивала крупная серьга-кольцо, две девушки были бриты налысо. Ларисе неимоверно хотелось со всеми дружить.

– А, я смотрю, все уже познакомились с новобранкой! – За спиной Ларисы вдруг возник Кантемир.

Красивым движением он сбросил тренч верблюжьего цвета на соседний стол. Вся тусовка заулюлюкала, заскрежетали отодвигаемые стулья, ребята по очереди обнимали и чмокали режиссера. Было видно, что Кантемир – их вожак, центр силы. Но обращались с ним запросто. Кто-то первым крикнул: «Журавли!» – и вся компания, подхватив, начала скандировать, сопровождая выкрики топаньем, ритмичными ударами по столам: «Журавли! Журавли! Журавли!» Оказалось, что это была такая традиция: по возвращении Кантемира с гастролей все выпивают по рюмке водки «Журавли» за его счет. Рюмку ставят на копчик соседа. Выпивают, как бы поцеловав в зад наклонившегося товарища, и хлопают его по ягодице – вместо закуски. Все это действо сопровождалось громкими аплодисментами и тычками, чтобы наклонившийся и выпивающий потеряли равновесие. Лариса не помнила, когда ей было так весело в последний раз. Одной рюмкой дело не ограничилось, и тусовка пошла на второй круг. Кантемиру досталась Лариса, и он, осушив свою порцию, беззастенчиво шлепнул ее.

Вскоре начались танцы, кто-то играл на пианино, усатый взобрался на стул и пел, на столах все время возникали новые бутылки пастиса и графины водки. В какой-то момент Лариса, вспотевшая и раскрасневшаяся, нетвердо стоя на ногах, танцевала в обнимку с Пересветом, потом с рыжеволосой, потом с Кантемиром. Ее жизни в городе Б как будто и не бывало. Тут Кантемир слегка шлепнул себя по лбу, взял Ларису за руку и оттащил за пианино, где было поспокойнее.

– Совсем забыл сказать. Я же договорился о пробах для тебя на завтра! – Кантемир с трудом переводил дыхание. – Роль небольшая, в сериале, но думаю, вещь будет с высокими рейтингами, я знаю продюсера и сценаристов. Сейчас, подожди, у меня даже распечатка текста есть.

Кантемир сбегал к своему тренчу и, не без труда увернувшись от рук, тянувших его танцевать, возвратился со свернутыми листами.

– Завтра в два в третьем павильоне на «Мосфильме». Это отличный старт карьеры, тебя запомнят.

Лариса прижала листки к груди.

– Тогда мне надо домой, отоспаться и подготовиться.

В этот момент за пианино заглянул Пересвет.

– Ну-ну, куда это дальневосточная звезда собралась? О чем это вы тут шушукаетесь? Никого не отпустим!

Лариса поддалась на уговоры и вернулась в потную гущу танцующих. Ребята скакали как безумные, будто завтрашний день никогда не наступит. Иногда разыгрывали на танцполе сценки: дуэль на шпагах, предложение руки и сердца, качку на корабле. Когда они наконец вывалились из «Маяка», уже светало; в ушах звенело от громкой музыки, Лариса была пьяна и абсолютно счастлива.

Дома ее уже ждала бодрая и деловитая сестра.

– Ну и видок у вас, девушка. – Люба осмотрела с ног до головы помятую и взмокшую Ларису.

– Да, что-то я задержалась… Но у меня завтра пробы на «Мосфильме», представляешь? Вернее, уже сегодня… Подскажешь, как доехать?

– На метро до «Университета», а там на остановке спросишь, на какой автобус сесть. – Люба, натягивая унылую серую юбку, неодобрительно косилась на сестру. – Тебе бы протрезветь для начала.

– Спасибо за все, Любонька. – Лариса чмокнула сестру в щеку.

– Зубы почистить не забудь, чтоб перегаром не воняло на весь «Мосфильм». – Люба сделала глоток кофе, кинула в сумку яблоко и уже стояла в дверях. – У меня завтра важное подписание, так что меня сегодня не жди, вернусь поздно в ночи, если вообще вернусь. Мы закрываем самую крупную международную сделку в сфере нефтегаза в России.

– Такая ты у меня умница, Люб, – пьяно пробормотала младшая, на ходу стягивая с себя одежду.

Лариса завела будильник на одиннадцать и сразу отрубилась. Ей снилось, что она выступает на огромной сцене, как в Большом театре, в ярком свете софитов. Зал полнился восторженными лицами зрителей. Там были отец с матерью, Люба, Гена, тут же сидела Машенька, только взрослая, лет четырнадцати. Рядом с ней подружка, они держались за руки. Подружка почему-то была почти неотличимой копией Маши. Стало тревожно. Какая из них Ларисина дочь, а кто самозванка? В воздухе летали мелкие пылинки. Они взблескивали, и из-за этого свет казался драгоценным шелком. Лариса старалась вспомнить реплики своей роли, но они вылетели из головы.

Лариса проснулась ровно за минуту до звонка будильника, что случалось в дни важных встреч. Спешно подошла к зеркалу оценить последствия вчерашнего веселья. Лицо немного опухло, но голова была на удивление ясной. Лариса достала два кубика льда из морозилки, отнесла их в ванную и стала, слегка морщась, водить ими по лицу, старый трюк, еще времен учебы в училище. Собрала с пола листки, пробежалась по тексту. Ей предлагалась эпизодическая роль школьной учительницы в детективном сериале «Пересекая двойную сплошную». Нужно было отыграть небольшую сценку, в которой полиция прерывает урок и сообщает героине Ларисы, что в ее восьмом «Б» учится подозреваемый в двойном убийстве. Благо, текста оказалось немного, а память у Ларисы была превосходная.

В дороге запоминалось лучше всего. Лариса проговаривала реплики по пути до станции, в вагоне метро, в автобусе и уже на «Мосфильме», когда искала павильон. Пару раз в сознание врывался голос сестры: провалишься, провалишься! Тогда Лариса крепко зажмуривалась, мотала головой, шептала, что не позволит себя программировать. Наконец она обнаружила дверь, к которой скотчем был приклеен листок с корявой надписью красным фломастером «Кастинг Пересекая Двойную Сплошную». В паре метров от входа за столом сидела тучная женщина с парой килограммов африканских бус на груди.

– Вам куда?

– Лариса Великодная, на кастинг, роль учительницы.

Женщина в туземных бусах посмотрела на нее с недоверием.

– Чего так поздно? Кастинг с десяти утра идет.

– Я… мне сказали к двум подходить.

– Как знаете. Заполняйте анкету, вас вызовут по номеру. Направо по коридору. – Она равнодушно протянула Ларисе листок, на котором тем же красным фломастером была размашисто нарисована цифра двести сорок семь.

Обогнув необъятную женщину, Лариса оказалась в длинном коридоре, набитом битком. Девушек здесь было намного больше, чем парней. Кто-то сидел на полу, некоторые слонялись вперед-назад, насколько позволяло место, бормоча себе под нос. По разговорам Лариса поняла, что ждать долго, в туалет нужно идти в другой павильон, но люди боятся пропустить свою очередь, которая движется по невесть каким правилам, известным только людям за дверью с табличкой «Тихо! Идет съемка». Лариса прислонилась к стене и приготовилась ждать и терпеть. Но минут через десять из двери в конце коридора высунулась кучерявая блондинистая голова, и девушка лет семнадцати на вид громким, не соответствующим внешности голосом проорала: «Великодная! Великодная тут есть?» Лариса сперва опешила, затем бросилась к двери, расталкивая людей, провожавших ее неодобрительными взглядами. «Я тут! Тут!»

Ларисе показалось, что она открыла портал в другое измерение. В отличие от мрачного и душного коридора, помещение за дверью оказалось светлым и прохладным. За столом по центру сидела широкоплечая спортивная женщина лет сорока с короткими ярко-красными волосами. Слева и справа от нее крутили бумажные стаканчики с кофе одинаково лысые мужчины в костюмах. Поодаль стояла крикливая кучерявая в наушниках и делала какие-то пометки в листках. Мигала красным небольшая видеокамера.

– Меня зовут Ирина Гордон, я генеральный продюсер группы кинокомпаний «Солярис». – Женщина с красными волосами явно всем заправляла, мужчины в костюмах даже не представились, как будто были реквизитом. – Так, значит, вы то юное дарование, которое мой муж приволок аж с Дальнего Востока?

Лариса словно проглотила язык. Почему Кантемир не предупредил, что кастинг будет проводить его жена? Нельзя было сказать прямо? Красный огонек камеры показался прицелом оптической винтовки. Почему-то присутствие одной реальной жены ощущалось гораздо более невероятным и обидным, чем знание о десяти фантомных гастрольных наложницах. Все это было оскорбительно.

– Назовите свое полное имя, возраст и номер анкеты. Смотрите в камеру. – Жена Кантемира не стала дожидаться ответа от остолбеневшей Ларисы.

Вообще красноволосая была массивная, колючая, мужеподобная, совершенно не подходившая утонченному, изысканному Кантемиру.

– Великодная Лариса Аркадьевна, двадцать четыре года. – Лариса начала тихо, запинаясь. – Номер двести сорок сем.

Ирина усмехнулась.

– Н-да, без преподавателя по сценической речи тут не обойтись. – Мужчины в пиджаках согласно закивали. – Правильно говорить «семь», с мягким знаком на конце, а не «сем».

У Ларисы полыхало лицо. «Провалишься, провалишься», – шептала на ухо сестра.

– Спасибо, я запомню.

Жена Кантемира пощипала переносицу большим и указательным пальцами и оценивающе оглядела Ларису. Ее лицо не выражало неприязни, ревности, она явно знала себе цену.

– Уберите волосы наверх. Так, хорошо. Покажитесь в профиль. Отлично, спасибо. Начинайте с первой реплики. Я зачитаю за следователя.

Растерянность помогла Ларисе вжиться в разыгрываемую ситуацию.

– Но Верхотуров? Я не верю, не может быть, такой тихий, такой усердный мальчик.

– Иногда можно видеть человека каждый день и не догадываться, что перед тобой хладнокровный убийца.

Лариса почему-то вспомнила про Гену, про его двойную жизнь. Непонятно, почему он еще не попытался выйти на связь с Любой?

Тем временем кучерявая оставила в покое свой планшет, пиджаки перестали крутить стаканчики. Когда сценка была отыграна, Ирина Гордон посмотрела на Ларису с хитрой улыбкой.

– Ну что, коллеги, по-моему, то, что нужно. Хотя та брюнеточка из ГИТИСа тоже была ничего. Но раз Кантемир Генрихович порекомендовал…

Лысые мужчины на этих словах промычали что-то одобрительное. Ларису поразило, как легко продюсерша объявила во всеуслышание, что утверждает ее на роль фактически по блату. Видимо, ей тут действительно никто не мог слова сказать поперек.

– Пока что ваш персонаж прописан на три серии, но мы подумаем, как можно вас задействовать дальше. Вы свободны. Полагаю, передать вам информацию по дальнейшим шагам можно через Кантемира. – Ирина повернулась к мужчине справа и начала что-то обсуждать вполголоса, давая понять, что пробы Ларисы на этом окончены.

– Спасибо, до свидания, – пробормотала Лариса в пустоту.

Она вышла в набитый людьми коридор и подняла с пола забытую сумку, на которой отпечаталась чья-то подошва. Девушки хватали ее за руки: «Ну как? Ну что? Что сказали?» Неожиданно Ларису нагнало похмелье, живот скрутило, накатила тошнота. Еле добежав до туалета в соседнем павильоне, она заперлась в кабинке, где ее обильно вырвало. Какое-то время Лариса просидела на полу в обнимку с унитазом, потом услышала тупой стук каблуков, поднялась и выползла к раковинам.

– Последствия похода в «Маяк»? – У зеркала стояла, улыбаясь, жена Кантемира.

Вблизи она казалась еще более крупной, чем за столом на пробах. Под мужской рубашкой выпирали валики, выдавленные бюстгальтером. И что в ней нашел Кантемир?

– Эту братию не перепьешь. – Ирина Гордон наносила на тонкие губы ярко-алую помаду. – Мой вам совет: сделайте каре, вам пойдет, это подсветит белизну и овал лица. Могу дать вам контакты моего парикмахера.

– Спасибо большое. – Лариса стояла, опершись на раковину, пытаясь справиться с вновь накатившими рвотными позывами.

Тот день точно развивался по заранее написанному сценарию, и у Ларисы не было других вариантов, кроме как отыгрывать свою роль. После ухода Ирины она еще какое-то время простояла, глубоко дыша и разглядывая свое лицо в зеркале. Кожа бледная и влажная, как подтаявший лед. Действительно, почему бы не сделать каре. Попив воды из-под крана, Лариса собралась с силами на обратный путь до дома.

Стоял прекрасный теплый сентябрь, во дворе «Мосфильма» деревья подернулись золотом, полыхали рябины. Лариса шла неторопливо, смакуя свою первую столичную победу. У ворот ее кто-то окликнул.

– Дальневосточная! Лара! – К ней, размахивая руками, бежал Пересвет.

– И ты здесь! Меня утвердили на роль в сериал! – Лариса была рада увидеть нового друга, ей не терпелось с кем-то поделиться новостями.

– Ого, уже? Ты же только вчера прилетела! Вот это называется взять Москву штурмом! Поздравляю! – Пересвет крепко обнял Ларису.

– И ты представляешь – это жена Кантемира меня взяла! Совершенно не понимаю почему!

Пересвет присвистнул.

– А-а-а, ну это известная история!

– То есть как?

– Ну, про «держи друзей рядом, а врагов еще ближе» когда-нибудь слыхала? Так вот, Ирина всех юных протеже Кантемира устраивает на маленькие рольки и получается, что они и на виду у нее, и еще к тому же ее должницы, и тогда им вроде как совестно с ее мужем спать.

– Я не собиралась спать с Кантемиром! – запальчиво заявила Лариса.

– А я ничего такого и не говорил! – Пересвет рассмеялся, откидывая копну волос со лба. – Так или иначе, поздравляю! Слушай, это надо всенепременно отпраздновать! Первая телевизионная роль, большой повод!

Лариса готова была видеться с тусовкой Кантемира хоть каждый день. Она чувствовала, что столица раскрыла ей свои объятия, принимает как старого друга. Тут Пересвет с досадой хлопнул ладонью по штанам.

– Блин, только вот «Маяк» сегодня закрыт на капустник. Мы еще обычно собираемся у Ольки на Китай-городе, но она сегодня опять улетела на гастроли… можем, конечно, собраться в французском кафе на Никольской…

Ларисе хотелось как-то угодить своей новой компании, поучаствовать в организации вечера… Тут она вспомнила, что сестра обещала вернуться поздно или не вернуться вообще, и выпалила, не слишком обдумав:

– Можно у меня! Я остановилась у сестры, у нее большая квартира…

– Правда? – Пересвет глянул заинтересованно. – Не хотим навязываться, нас же такая ватага.

– Точно-точно, приходите, никаких проблем! Сейчас продиктую адрес. – Лариса уже начала немного сомневаться в своей идее, но обратного пути не было.

– Покрышкина восемьдесят четыре, квартира сто два. Я проставляюсь! В восемь? И номер телефона домашний запиши.

По пути домой Лариса заволновалась, что не сможет выпроводить всех гостей вовремя или что кто-то что-то сломает. С другой стороны, ребята такие красивые, интересные, они и Любе должны понравиться! Судя по всему, у сестры не очень-то много друзей.

В магазине у метро Лариса выбрала несколько сортов вина и пива, потом положила, немного подумав, в корзинку бутылку водки и упаковку пластиковых стаканчиков, чтобы не побить посуду сестры. Дополнив набор яблоками, сыром, колбасой и хлебом, оплатила все на кассе. Денег оставалось не так много, но скоро у нее появится заработок в сериале, она сможет нанять адвоката и заняться разводом, заберет дочь, будет получать алименты… Лариса не знала, сколько платят сериальным актрисам и сколько берут за услуги юристы, но наверняка должно хватить. Завтра она расскажет обо всем Любе, и та, вероятно, сможет дать совет.

Дома Лариса ненадолго прилегла отдохнуть на кровать сестры. Под подушкой обнаружила старенький плед в цветочек, которым сестра укрывалась в раннем детстве, отказываясь делиться с Ларисой. Люба, кажется, совсем не поменялась. Ларисе снова снилась просторная сцена какого-то театра, софиты, две девочки… Она опять не могла вспомнить слова своей роли. Когда она проснулась, часы показывали половину восьмого, и Лариса стала спешно готовиться к приходу гостей. Сунула в первый попавшийся ящик стола бумаги Любы, чтобы на них ничего не пролили, красиво расставила бутылки на низком журнальном столике, разложила закуски. Из кухонного шкафа извлекла отстроченные золотым салфетки – все равно они Любе не нужны.

14 (Люба)

Сработала пожарная сигнализация. Немедленно покиньте помещение. Сработала пожарная сигнализация. Немедленно покиньте помещение.

Любовь Великодная выругалась в голос. Отлично, это должно было произойти именно сегодня, когда на утро назначено закрытие сделки «Магнум», а у них еще приложение с описанием оборудования на месторождениях не вычитано, не проверены кросс-референсы и не согласованы подписанты и их подтверждающие документы. Похоже, выражение начальника «жопа горит» по поводу завтрашнего было не просто фигурой речи.

– Что же делать? – на Любу испуганно смотрел младший юрист Федя, расходный материал для проектов «Сургутнефти», начавший преждевременно лысеть от стрессов.

Вырубилось электричество, сигнализация продолжала орать. Люба понимала, что, вели она Феде вычитывать документы при луне, он послушно уткнется в них, даже если полыхнет в соседнем кабинете. Настенные часы показывали одиннадцать вечера. В такой час непонятно, как быстро среагируют службы офисного центра, когда включат свет… А может, и правда пожар.

– Неизвестно, сколько это будет продолжаться. Иди домой, поспи немного. Будь в офисе к шести. Если он не сгорит, конечно. У меня дома есть компьютер, я добью документы.

Слава богу, недавно фирма обеспечила Любу домашним компьютером с новейшим «Пентиумом». Она разобрала распечатки А4 по папкам, взяла дискеты, благо заранее скинула на них все нужное, и пошла пешком с двадцать девятого этажа, не переставая ругаться себе под нос. Федя плелся следом и преданно прислушивался. Теперь придется делать работу и за это недоразумение и завтра ехать в офис ни свет ни заря, тьфу. Но «Сургутнефть» нельзя подводить. Неважно, пожар, наводнение, землетрясение, второе пришествие, сорвать историческое подписание по Сахалину они не могут. За такую сделку ей светит позиция советника, а там и до партнерства рукой подать.

Любу Великодную очень ценили клиенты, ведь для них она была готова практически на все. Недаром первое упоминание ее фамилии в рейтинге Chambers касалось не столько профессионализма, сколько, как принято говорить, «клиентоориентированности»:

Любовь сопровождала каждый шаг нашей сделки. В любое время дня и ночи она была на связи. Всегда готовая разрешить самые неожиданные вопросы, Любовь создавала иллюзию, что у нее и нет других клиентов, кроме нас. Кажется, ни один сотрудник нашей компании не был так погружен в дела фирмы, как консультант Великодная.

Люба тогда вырезала отзыв из журнала и поставила в рамку на рабочем столе. Плевать, что ради первого упоминания на четыре строчки пришлось годами работать по четырнадцать часов в день без выходных. Объем вложенных трудов и колоссальный недосып только усиливали чувство заслуженного удовлетворения.

Первый официальный отзыв подарил Любе такое ощущение эйфории, нужности, что сравнить это можно было разве что с влюбленностью. Правда, материала для сравнения у Любы не имелось. В то время в обиход еще не вошел модный политкорректный термин «асексуальность». Люба сама считала себя фригидной. Ее совершенно не интересовали какие-либо гениталии – мужские, женские, свои – и все, что было с ними связано. Помимо этого, у Любы как будто была порвана с самого детства некая струна, отвечавшая за сопереживание и привязанность к другим людям.

Отец Любы, подающий надежды эндокринолог, однажды уехал на охоту на север области и не вернулся. Поисковые работы велись два месяца, но в глухом лесу были найдены только его охотничье ружье и истрепанная палатка.

От отца ей остался старенький плед в цветочек, в котором, по словам матери, укачивали когда-то его самого. Плед Люба хранила как семейный артефакт, не испытывая, однако, какой-то особой печали по поводу пропажи человека, которого не помнила. Через два года после таинственного исчезновения отца мама снова удачно вышла замуж за журналиста Аркашу, и у Любы родилась сестра Лариса.

Об Анне и Аркадии Великодных говорили: «Кругом положительные люди» – такие, к кому очень приятно прийти в гости на ужин, но максимум через полтора часа вдруг захочется домой, так как не будет сказано ни одного плохого слова про кого бы то ни было, а выпито будет ровно столько, сколько разрешается врачом. После десерта станет в общем и целом скучновато. Великодные были из той редкой породы советских счастливчиков, которые не задумывались, чего могли бы достичь, живи они в другой части мира. Мать и отчим Любы умудрялись, несмотря на застойные времена, строить успешные и логичные карьеры, не переходя при этом никому дороги, не вступая в сделки с совестью.

Мама очень старалась, чтобы старшая дочка от первого брака не чувствовала себя ущемленной. Хотя Аркадий сразу принял падчерицу как родную, дал свою фамилию, никогда не скупился на похвалу, особенно в отношении незаурядных умственных способностей девочки. Любу достаточно обнимали, носили на плечах, уважая при этом ее личное пространство. И все же она испытывала некую необъяснимую неприязнь к младшей сестре, чувствуя свою с ней непохожесть.

Самое, пожалуй, ранее воспоминание, которое осталось у Любы из детства: багровое скорчившееся в рыданиях личико Ларисы, черная кривая дыра беззубого рта, ее истошный вопль, сотрясавший стены.

– Ты теперь старшая, сестренка нуждается в тебе, – мягко говорит Любе отчим, – будешь с ней играть, она ведь лучше, чем твои куклы.

– Но куклы красивее, – запальчиво возражает она, – и не орут. И вообще, я еще маленькая.

– Нет, ты уже большая, – отчим смотрит строго, кладет тяжелую руку на плечико Любы.

Тут телефон в прихожей разражается истошным звоном, и отчим выходит из комнаты. Наверное, звонят из больницы, где уже много дней лежит любимая мама. Люба по ней очень скучает. В том, что мама не возвращается домой, явно как-то виновата похожая на вареную креветку Лариса, которую мамочке пришлось выдавливать из живота. И вот Люба стоит над детской кроваткой и думает только о том, как бы заставить замолчать этого крикливого человечка. Если взять с кресла подушку и придавить ею орущий рот, креветка перестанет кричать и, быть может, дышать. Люба тянется к подушке, сжимает ее пальцами, подносит к кроватке. Но вот из кухни шаркают по полу бабушкины тапки: «Бегу, бегу». Может, этого не было, и Люба путает какой-то сон с реальным воспоминанием.

В отличие от Любы, Лариса росла капризная, плаксивая, пугливая. Люба ее за это не уважала. В возрасте, в котором Люба уже читала по слогам, Лариса едва различала буквы. С годами различия в характерах и во внешности становились еще более явными. Люба училась в лучшей гимназии в городе, а Ларису отдали в школу попроще, через дорогу, но знаменитую кружками. За отличную учебу Любу хвалили и поощряли подарками, но этого было недостаточно. Она хотела, чтобы родители признали неоспоримое превосходство Любы над младшей. Но кругом положительные Великодные старшей дочери в этом отказывали – Ларису тоже хвалили за участие в убогих школьных концертах, поддерживали любые ее увлечения, даже если из-за своих кружков Лариса недоучивала уроки. Это было вопиющей несправедливостью. Пока младшая скакала в костюме лисички по узенькой школьной сцене, Люба писала десятистраничный реферат о строительстве Кремля. Этот реферат потом даже повесили на стенде первого этажа гимназии.

Единственной школьной подругой Любы была Ангелина. Она тоже считала себя выше плебса, правда, из-за внешности. Люба же росла нескладной, долговязой. У нее были глубоко посаженные глаза и длинный подбородок. И все же какое-то время Люба возле Ангелины чувствовала себя неуязвимой. Обе презирали всякое проявление чувств, посмеивались над одноклассницами, выводившими на маленьких огрызках тетрадных листков признания в любви мальчикам. Но для Ангелины пренебрежение к романтике оказалось лишь этапом. В десятом классе их параллель разбили на пары для вальса на выпускном. Люба принципиально отказалась участвовать в этом фарсе. Ангелина же нехотя согласилась. Ей, видимо, хотелось покрасоваться в пышном платье на площади, на глазах у всего города. После репетиций назначенный Ангелине партнер, долговязый Васька, обладатель неестественно впалого живота под выпирающими ребрами, стал провожать партнершу до дома. Сначала Ангелина смущенно врала, мол, они обсуждали, надо ли пошить сочетающиеся наряды для номера. Но однажды взяла и села за одну парту с Васькой, оставив Любу одну. Школьная подруга оказалась такая же, как все.

Люба хотела как можно скорее вырваться из духоты родительского дома, от предавшей ее подруги, туда, где кипит жизнь, где создают новую экономику настоящие профессионалы. В ней кипел азарт идти по головам. Перестроечная Москва ждала именно таких, как она. Ремесло было нужно солидное, и выбор пал на юридический. Люба не испытывала особой тяги к праву и правоприменению, но ей было приятно осознавать, что она прошла на факультет с высоким конкурсом и, таким образом, все школьные годы прошли не зря.

Через несколько лет после окончания юридического Люба оказалась в правильное время в правильном месте. После развала Союза и провозглашения рыночной экономики в России началась череда крупных приватизаций и продаж. Большие международные банки пришли на российский рынок для финансирования сделок. Кое-как написанному на коленке отечественному частному праву не доверяли, глобальные комитеты банков настаивали на применении десятилетиями опробованного английского права для выдачи крупных займов. Для всего этого нужны были юристы. Международные юридические фирмы, учуяв запах больших денег, бросились открывать представительства в Москве. Квалифицированных кадров со знанием языков не хватало, брали кого ни попадя. Партнерами быстро становились вчерашние переводчики, окончившие вечерний юрфак. За Любу, благодаря ее свободному английскому, практически дрались. В итоге она быстро доросла до старшего юриста в фирме «Петерсон, Янг и партнеры».

Сейчас офис «Петерсона», к несчастью, располагался на самой верхотуре. Люба зажимала руками уши в тщетной попытке приглушить завывания сирены. Наконец и лобби. Отдышалась. Отпустила Федю, который услужливо помог дотащить тяжелые папки с бумагами. Дымом не пахло. Будка охранника заперта. И где его черти носят? Люба вышла из здания и глубоко вдохнула еще теплый, но уже сыроватый сентябрьский воздух. Было приятно оказаться на улице, в мягком свете фонарей, без ора сигнализации. Опавшие листья на газоне напоминали о недавнем лете. Надо позвонить клиенту. Люба перебежала дорогу и открыла дверь в небольшой итальянский ресторанчик.

– У вас можно воспользоваться телефоном?

Бармен, с виду аутентичный итальянец, а по выговору кавказец, махнул рукой в дальний конец стойки. В ресторане сидело несколько парочек, но в целом было достаточно пусто и тихо. Люба быстро набрала нужный номер.

– Алло? – Юра Карапетов, инхаус-юрист «Сургутнефти», поднял трубку после второго гудка.

По десятибалльной шкале недовольства представителю клиента можно было смело ставить девять, хотя вообще-то это он был виноват в накладках последних дней.

– Юрий, добрый вечер. Это Любовь из «Петерсон». Вы мне должны были до конца дня сообщить, кто от вашей стороны будет выступать подписантом, мне необходимо заполнить подписные блоки до сшивки документов.

– А, да, да. Сидельников только что подтвердил, что будет завтра присутствовать лично.

Люба прекрасно понимала, что Сидельников подтвердил, скорее всего, несколько часов назад, просто Карапетов забыл ей позвонить.

– Отлично, доверенность на него у меня уже есть. Скажите, одобрил ли коммерческий отдел техническое приложение по месторождениям?

– Так, для этого мне надо дернуть ребят. Обещали в течение часа вернуться. Я вам перезвоню.

Бармен с демонстративным стуком поставил бокал на стеклянную полку.

– Юрий, вы знаете, у нас тут в офисе ЧП произошло, я вам сейчас дам номер, по которому звонить.

Люба закрыла рукой трубку и помахала кавказцу-итальянцу.

– Какой тут номер?

Бармен протянул Любе карточку с цифрами. После того как Карапетов записал продиктованное, Люба положила трубку и начала доставать бумаги из папок.

– Если вы решили тут офис устроить, может, закажете что-нибудь? – Бармен вопросительно поднял густые брови, продолжая протирать и без того чистые бокалы.

– Да, ладно, хорошо. Пицца у вас есть? Давайте с собой любую.

– Только пиццу?

– Ну давайте две пиццы.

Завтра все просто обязано пройти гладко. Хотя совершенно точно что-то пойдет не так. В силах консультантов лишь подстелить немного соломки там, где сделка, возможно, упадет. Начальник Любы, обладатель роскошной седой шевелюры, был уже одной ногой в лондонском офисе и на этом проекте только светил лицом на встречах. Впрочем, так даже лучше, подписание будет полностью контролировать Люба, и, соответственно, основные лавры достанутся ей.

Люба дождалась звонка от Юрия, обсудила с ним еще несколько вопросов и дала ему свой домашний номер. Оплатив пиццу, она быстро поймала такси.

По окнам машины начал отстукивать успокаивающий ритм осенний дождь. Любе нравилось подъезжать по вечерам к своей новостройке, квартира в которой была куплена в кредит на честно заработанную зарплату. Юрист третьего года в московском офисе получал ту же сумму, что и юрист третьего года нью-йоркского офиса, но тратил при этом в соответствии с российскими ценами. Это было одним из восхитительных чудес глобального капитализма. Недаром такое количество экспатов ломанулось в далекую, незнакомую и загадочную Москву. Только за пару кварталов до дома Люба вдруг вспомнила, что у нее остановилась сестра, и эта мысль заставила нахмуриться. Было бы хорошо, если бы Лариса уже отсыпалась после вчерашней гулянки и кастинга, лишние «интеракции», как говорили в офисе, Любе ни к чему, впереди несколько часов работы. На сколько сестра у нее застрянет и как Генка ее отпустил? Нужно будет ему позвонить.

15 (Люба)

В подъезде Люба услышала музыку и громкий смех, доносившиеся откуда-то сверху. Ну отлично, сначала пожар, теперь соседи устроили гулянку – одно за другим накануне подписания. Если не угомонятся, нужно будет вычислить, какая квартира шумит, прийти и надавать им по башке. Поднявшись на третий этаж, Люба переложила коробки с пиццей в левую руку и правой нашарила в сумке ключи. Казалось, шум доносится именно из ее квартиры. Но нет, этого не может быть. Люба отперла дверь, ступила за порог и замерла, не веря своим глазам. Прихожая напоминала свалку: целая груда кроссовок и туфель, на тумбе горой чьи-то шарфы и сумки. В гостиной кто-то бренчал на гитаре и завывал противным голосом, другие подпевали и хлопали в ладоши. Первым импульсом было развернуться и уйти – может, она ошиблась дверью? Но ключ подошел, и стены были ее – кремовые, только после ремонта. Откуда эта толпа просочилась к ней в квартиру? В глубине комнат галдело по меньшей мере пятнадцать человек.

– О, хавчик, отлично!

Из туалета вывалился невысокий кучерявый парень со шрамом на лбу и взял у ошалевшей Любы пиццу, как будто она была курьером. Кучерявый пьяно подмигнул. После этого прошел в гостиную и радостно объявил:

– Ребята, пицца приехала!

Невидимые Любе гости радостно загалдели. «А что, вегетарианской нет?» – «А кто вообще заказывал?» – «Мне чур с салями!»

Все еще ничего не понимая, но уже начиная закипать, Люба аккуратно сняла туфли и с трудом пристроила пальто на переполненный крючок. Пройдя в гостиную, взглядом отыскала Ларису, которая сидела на полу в окружении каких-то короткостриженых, неряшливо одетых девиц и радостно уплетала пиццу. Наконец обратив внимание на старшую сестру, Лариса замерла, чуть не выронив кусок с сыром и толстой коркой. Лицо ее исказилось в гримасе ужаса. Она подскочила с пола и бросилась к сестре.

– Люба, Любонька, я думала, ты сегодня не придешь. – Лариса взяла сестру за локоть и потащила на кухню.

– У нас была пожарная тревога в офисе. Не хватай меня жирными руками, это новый дорогой костюм! – Люба брезгливо выдернула рукав из пальцев младшей.

– Представляешь, я получила роль в сериале! Понимаешь, мы празднуем! – Лариса жалобно округлила глаза, но на Любу этот трюк никогда не действовал.

– Поздравляю. Я что, разрешала устраивать тут тусовки? Что ты о себе возомнила? – Люба швырнула сумку с бумагами на кухонный диван. – Значит, так, у меня завтра важное подписание. Мне еще нужно работать. – Люба сняла пиджак. – Когда я дочитаю первый раздел этого договора, в моей квартире не должно быть ни одного человека, кроме тебя. Хотя и ты можешь с ними проваливать.

Лариса икнула.

– А ты не присоединишься к нам, они веселые и такие интересные, творческие! – Лариса театрально сложила ладошки перед грудью.

– Я дважды повторять не буду. Там что, мои новые салфетки на полу? – Люба уже открыла первую страницу договора.

Лариса молча попятилась из кухни. Голоса в гостиной стали тише. Лариса постаралась сфокусироваться на положениях транзакционных документов. Нумерация страниц поехала, придется править. Через какое-то время хлопнула дверь, но в квартире явно еще оставалось несколько человек. Ох, ну она еще устроит сестренке. Но завтра, после подписания. Сейчас нельзя растрачивать энергию на что-либо, кроме финальных приготовлений к закрытию главного проекта года. Дождь продолжал энергично стучать в окно, это немного успокаивало. Люба полностью погрузилась в вычитывание сложного пункта по отлагательным условиям к выдаче второго транша – не закралась ли тут какая-то логическая ошибка. Не заметила, как вошел кучерявый.

– Вы Любина сестра? – Наглец открыл дверцу кухонного гарнитура, как будто был у себя дома, взял стакан и налил воды из-под крана. – Я Пересвет.

Люба медленно подняла на него взгляд, не понимая, за что ей все это накануне одного из самых важных дней в ее карьере.

– Вы с ней совсем не похожи. – Кучерявый вальяжно привалился к раковине, скрестив ноги.

– Я в курсе, – отрезала Люба, снова уткнувшись в бумаги в надежде, что не потребуется больше ничего говорить и непрошеный гость удалится, поняв намек.

Но Пересвет не понял. Напротив, он поставил стакан на столешницу и подсел к Любе на диван, вплотную. Пахнуло алкоголем и каким-то сладким одеколоном.

– Что тут у тебя? – Кучерявый наклонился к черновому варианту транзакционных документов.

Люба быстро перевернула страницу пустой стороной и пододвинула папки поближе.

– Это конфиденциальная информация.

Что ему нужно?

– О-о-о, мадемуазель очень важная, секретный агент!

Люба готова была убить Ларису.

– Мне нужно работать. Я просила сестру вас проводить, почему вы все еще здесь?

Кучерявый придвинулся еще теснее, их бедра уже соприкасались. Осмотрел Любу сверху вниз, как товар на прилавке. Такие взгляды доставались Любе нечасто, как правило, только от подвыпивших мужчин в барах. Во рту ощущался какой-то неприятный привкус, желудок свело.

– Да что ты такая напряженная? Принести тебе что-нибудь выпить? – Пальцы Пересвета потянулись к пуговицам блузки.

Это было уже слишком. Люба вскочила.

– Убирайтесь отсюда, проваливайте, вы и ваши друзья!

Любу трясло. Пересвет закатил глаза и усмехнулся, как будто Люба несмешно пошутила. Устроился поудобнее и положил ногу на ногу.

– Лариса не рассказывала, что сестра у нее такая злюка. Понимаешь, метро уже не ходит, на такси у нас денег нет, а там такой дождь зарядил…

Люба выплеснула остатки воды из стакана и демонстративно поставила его в раковину.

– Раз вы такой нищий неудачник, я готова пожертвовать вам деньги на такси. Только проваливайте как можно скорее.

Кажется, эти слова задели Пересвета. Он громко вздохнул и скорчил обиженную гримасу.

– Ну прям уж неудачник… Но раз мадемуазель желает откупиться от внимания красивого мужчины… – Кучерявый встал с дивана и отряхнул брюки.

– Желает, желает. Только забирайте всех своих с собой. – Люба вернулась на диван и принялась разбирать перемешавшиеся бумаги.

В гостиной снова начали горланить песни во весь голос. Пересвет несколько мгновений постоял в дверном проеме, о чем-то размышляя. Потом опять упал на диван. Нет, это была просто вопиющая, невероятная наглость.

– Ты слышала когда-нибудь такое выражение: «Больше всех в колхозе работала лошадь, но председателем так и не стала»? – Пересвет, обжигая дыханием, сообщил это Любе на ухо, будто крайне остроумную и оригинальную мысль. Снова пахнуло приторным одеколоном.

– Ведро помоев не работало вообще, и его скормили свиньям. – Люба сказала это ровным тоном, выдержав мутный взгляд ненавистного собеседника.

В следующую секунду Пересвет вдруг зажал Любе рот ладонью и повалил на спину. Ошарашенная, она даже не сразу начала сопротивляться. Невысокий кучерявый парень оказался на удивление сильным. Левая его ладонь больно прижимала губы к зубам, мускулистая туша удерживала Любу на спине. Негодяй кое-как пытался спустить с себя брюки. Люба безуспешно колотила его кулаком по спине, хваталась за стол, раскидывая вокруг бумаги. Из спальни раздалась трель телефона. Наверное, это юрист «Сургутнефти» звонит, а она не подойдет, и он будет зол, вдруг что-то важное… Люба извивалась и пыталась пнуть парня коленом. Гад сосредоточенно сопел и лез к ней под юбку влажными руками. От него разило перегаром.

– Перечка-а-а! – на счастье, кто-то из гостиной окликнул урода. – Принеси водички, родной!

Услышав свое имя, кучерявый несколько ослабил хватку, Люба дернулась и умудрилась сильно лягнуть козла коленкой промеж ног. Пересвет сполз с дивана, тихо поскуливая. Люба совершенно выдохлась. Ее хватило только на то, чтобы перевернуться лицом к стене. Щеки горели, отступающая волна адреналина иглами колола пальцы рук и ног. Люба слышала, как мучитель медленно поднялся на ноги и вышел из кухни. Снова стал различим стук капель о стекло. Люба кое-как поправила перекрутившуюся юбку и расплакалась. Она чувствовала себя грязной, раздавленной, уничтоженной. В ноздрях стоял запах пота, перегара и сладкого одеколона.

Через какое-то время до нее донесся сумбурный гвалт прощания в прихожей, несколько раз хлопнула дверь. Собрав всю волю в кулак, Люба села, оперлась на зыбкие руки и стала собирать бумаги. Механически открыла страницу с положениями по отлагательным условиям к выдаче второго транша. В первом подпункте была пропущена частица «не». Люба сделала пометку карандашом и дочитала документ до конца, выделив еще пару мест для исправления.

В квартире стояла гробовая тишина, и даже дождь, кажется, перестал. Люба взяла распечатки и прошла в гостиную. Комната была осквернена валяющейся повсюду пластиковой посудой, объедками, бутылками, обертками… Горел торшер. Люба пнула стоявшую на пути пустую бутылку из-под вина, и та покатилась по полу с глухим рокотом. Из горлышка на новый светло-голубой палас упало несколько кроваво-красных капель. Плевать… Пусть Лариса несет его в химчистку. В углу у дивана разинули рты коробки из-под пиццы. На картоне темнели пятна жира, там еще оставалась пара кусков. Вообще-то очень хотелось есть, Люба не ужинала. Но было немыслимо прикоснуться к этим холодным, залапанным, мерзким треугольникам. Вся комната пропахла кислятиной.

Люба включила компьютер. Из темного прогружавшегося экрана на нее смотрело отражение: две проваленные глазницы, белые скулы, прямая линия рта. В матовой женщине на мониторе Люба не узнавала себя. Внеся нужные правки и еще раз пробежавшись взглядом по документам, Люба записала итоговые версии на дискеты. Часы показывали четыре утра. Люба прошла в душ, разделась и встала под теплые струи. Стекавшая по телу вода усиливала ощущение стеклянной усталости. Не вытираясь, оставляя влажные следы, Люба прошлепала в спальню. На кровати с выражением ангельского умиротворения на лице похрапывала Лариса. Люба достала из шкафа необходимое на день: белье, капроновые колготки, свежую рубашку, серый костюм в клетку с юбкой до колена. Одевшись, плотно закрыла за собой дверь.

Снова оказавшись в гостиной, Люба подошла к телефону. В записной книжке быстро нашла нужный номер с кодом 4162.

– Алло? – трубку взяли почти сразу.

– Гена, привет. – Люба удивилась звуку своего голоса, хрипловатому, чужому.

– А, Люба, узнал. Как поживаешь? – Гена отвечал уверенно, как и всегда.

– Забирай свою жену. Желательно поскорее. – Люба стиснула трубку в кулаке.

– А, она у тебя? Да-да, конечно. Я, быть может, еще успею на утренний рейс. Сейчас позвоню в справочную.

После разговора с Геной Люба аккуратно закрыла кожаный дипломат и вызвала такси.

16 (Люба)

Офисный центр был невредим, о вчерашней пожарной тревоге ничего не напоминало. В кабинете Любу уже дожидался Федя. Он, вероятно, всю ночь не спал, как и она. Люба хотела было его отчитать за опечатку в разделе по второму траншу, но передумала. Казалось, внутри абсолютно пусто, нет ни сердца, ни легких, ни желудка, ни печени. Только черная бездна. Они с Федей принялись распечатывать документы и приложения. Младший юрист резво раскладывал свои экземпляры, в то время как Любины пальцы двигались неуверенно, медленно. Но вскоре и она вошла в четкий механический ритм подготовки к подписанию.

Ближе к девяти начали подходить секретари. Федя составил список представителей для пропусков, Люба вычитывала степ-план. Встреча была назначена на двенадцать в большой переговорной. Обычно Люба страшно нервничала перед подписанием, но в тот день она не чувствовала ничего, кроме усталости. Ассистентка принесла круассан с сыром и ветчиной, и Люба съела его, не ощущая вкуса. Около одиннадцати появился седоволосый начальник, свежий и веселый, в одном из своих фирменных пестрых галстуков. Партнеры всегда хорошо спят перед подписаниями, в отличие от юристов.

Без пяти двенадцать начали подъезжать представители от банка. От «Сургутнефти» первым явился юрисконсульт Юра. Он был в модной трехдневной щетине, пуговицы на тесном пиджаке болезненно щурились. Юра ревностно осмотрел переговорку, как будто искал жучки.

– Все по плану? – Вопрос был адресован партнеру.

– Конечно, у нас в «Петерсон» всегда все по высшему разряду! – Начальник Любы сиял.

Еще никогда Люба не действовала на встречах так четко и так собранно, как в тот раз. После проставления всех печатей банком была отдана команда на перечисление первого транша, и через два часа представители «Сургутнефти» получили подтверждающий звонок от бухгалтерии. Были подписаны залоги, поручительства и личные гарантии, сняты копии всех подтверждающих документов для нотариуса, прошиты оригиналы.

– Любовь, вы сегодня на высоте! – Начальник одобрительно похлопал по плечу свою потенциальную преемницу. – После такой сделки можно и отгул взять, а то и неделю отпуска!

Ни о каком отпуске Люба не могла думать. Хотелось только, чтобы этот безумный день поскорее закончился, оказаться в своей спальне в одиночестве, зарыться под одеяло, уснуть вечным сном.

– Шампанское!

Сделка была заключена, пожимались руки, слышался смех. На длинном столе беспорядочно валялись визитки представителей, которые все, конечно же, забудут, как и всегда, но ритуал обмена картонными прямоугольниками соблюдался свято.

– Любовь, ну что же вы не пьете с нами! – Генеральный директор «Сургутнефти», чья голова казалась ввинченной в покатые плечи, всучил Любе бокал, который та послушно приняла.

Люди сбились в кучку для группового снимка на память.

– Скажите: «Сахали-и-ин»!

Люба выдавила дежурную улыбку и сделала глоток. Пузырьки ударили в нос, Люба закашлялась. Федя хлебал бокал за бокалом, точно школьник, дорвавшийся до алкоголя, пока взрослые не видят. В переговорке она была единственной женщиной среди пятнадцати мужчин, которые напоминали пингвинов с повязанными на шее цветными тряпочками. Алкоголь медленно разливал тепло по венам. Хлопнула пробка еще одной бутылки. Все-таки Люба молодец. После всего пережитого накануне смогла закрыть самый крупный проект в своей карьере. Она взяла второй бокал. Часы показывали полпятого. Оставалось только убедиться, что все стороны забрали свои оригиналы и сделать копии для фирмы.

– Приглашаем всех на банкет в «Пушкинъ» в честь закрытия сделки!

Любе еле удалось отвертеться от приглашения, сославшись на работу по другим проектам. Они вместе со слегка захмелевшим Федей разобрали оставшиеся документы по папкам и отнесли в рабочую зону.

Люба редко уезжала из офиса так рано. Такси, конечно же, встало в жуткую пробку, какие обычно бывают в шесть вечера в столице. Люба сама не заметила, как отключилась. Ей снился широкий летний луг, усеянный желтыми цветами. Она была одета в легкое кружевное белое платье, в волосах трепетали голубые ленты. Люба бежала по лугу, срывая на ходу полевые цветы, и одновременно осознавала, что она внутри рекламного ролика не то молочной продукции, не то стирального порошка. Вдруг небо затянули тучи, налетел холодный ветер. Люба почувствовала, что где-то в высоких травах кто-то притаился и следит за ней. Ощущение опасности заставило сердце биться скорее. Она огляделась по сторонам. Желтые головки цветов зловеще качались на ветру. Вдруг Люба заметила, что белое кружевное платье все изодрано, лоскут подола свисает до самой земли и вся она в какой-то грязи. Бросила букет и начала яростно отряхиваться, рискуя содрать с себя кожу.

– Девушка! Девушка-а-а!

Люба резко подскочила. Кожа на лице сидела странно, точно тканевая маска.

– Девушка, приехали по адресу.

– Да-да, спасибо.

Люба поправила волосы и выбралась из машины. Голова немного гудела от выпитого. Опираясь на перила, медленно доволоклась до третьего этажа. Сквозь окно на лестничной площадке струился густой вечерний свет. У двери на ступеньке сидел Гена, широко расставив ноги и свесив голову: его кожанка с китайского рынка лежала поперек колен. Услышав шаги, он приподнялся и сдержанно улыбнулся.

– Привет.

– Давно ждешь? – Люба поставила дипломат на площадку и запустила руку в сумку в поисках ключей.

– Минут двадцать. Давай помогу. – Гена галантно поднял дипломат и взял его под мышку.

– Извини, важная встреча была. – Люба дважды провернула ключ в замке.

– Ничего-ничего. Спасибо, что приютила Ларису.

– Я думала, она будет дома. Может, спит.

В прихожей почти ничего не напоминало о вчерашнем нашествии. Разве что обувь хозяйки квартиры была задвинута под комод, вместо того чтобы аккуратно стоять в ряд. Не спросив разрешения, Гена прошел в гостиную. Люба направилась на кухню и включила плиту. Действуя на автопилоте, поставила кипятиться воду. Усталость ощущалась тяжелым мешком на плечах. Поскорей бы сестра с мужем оставили ее в покое.

В прихожей хлопнула дверь.

– Лю-у-уб, ты дома?

Люба ждала, что ответит Гена, но он молчал. Вода в кастрюльке начала слегка шипеть. Кажется, Гена, пока Лариса разувалась, не издал ни звука. Тогда Люба вышла к ней в прихожую.

– А, ты здесь! – Лариса просто светилась.

Она отрезала себе по крайней мере пятьдесят сантиметров волос. Блестящее каре эффектно колыхалось в воздухе.

– Ну как, мне идет?

Лариса крутилась перед зеркалом, не в силах налюбоваться. Люба смотрела на нее молча.

– Слушай, я знаю, ты дуешься за вчерашнее. Ну прости, ну я же не знала, что ты так рано вернешься. – Лариса откидывала волосы то влево, то вправо, проверяя, как лучше. – Я все уберу! Я просто была записана в парикмахерскую, чуть не проспала, представляешь!

Лариса чмокнула сестру в щеку и направилась в гостиную. Люба последовала за ней. В кресле вальяжно сидел Гена. Рукава тесной рубашки были закатаны, волосы на руках горели медью. Вокруг него все так же валялись стаканчики, бутылки и обертки. Лариса встала в дверном проеме как вкопанная. Люба видела лишь ее черный, словно лакированный затылок. Гена внимательно смотрел на жену. Капли вина на ковре высохли и казались бурыми. Люба протиснулась мимо сестры и присела на край дивана. Вдруг напряжение и усталость сменились сладким предвкушением возмездия. Лариса метнула на сестру удивленный и вместе с тем испуганный взгляд и снова обернулась к мужу.

– Что… что… как… – Казалось, она хотела задать сразу несколько вопросов, но не могла сформулировать ни одного.

– Значит, так. – Гена чуть наклонился вперед. – Собирай вещи, я снял номер в «Измайлово». На завтра у нас два билета в Б. Это не обсуждается. – Он расслабил нахмуренные брови и сказал уже ласковее: – Машка по тебе скучает.

Лариса быстро переводила взгляд с мужа на сестру и обратно, как будто следила за теннисным матчем. Гена продолжил.

– Ну кто так поступает? Сорваться в Москву, никому ничего не сказав! У тебя же ребенок… Пришлось наврать твоей матери, что мы обговорили отъезд и что ты скоро вернешься.

Люба не до конца понимала суть Гениного выступления, в голове все еще немного гудело от шампанского. Но происходящее ей нравилось. Вдруг Лариса пулей метнулась в спальню и тут же вернулась с пачкой цветных фотографий.

– Я все знаю, я все знаю! – На этих словах она швырнула стопку снимков в Гену, и они разлетелись как флажки с порванной нитки. – У тебя ребенок от дочки твоего научрука, от Ангелины Пеговой!

Люба вдруг услышала, как на кухне выкипает вода, и побежала к плите. Ангелина Пегова… как давно она не слышала о своей школьной подруге… Люба выключила конфорку и сняла кастрюлю с огня. Хотела было присесть на кухонный диван, но неожиданно перед глазами возник образ кучерявого, борьба, разбросанные бумаги… Люба поспешила вернуться в гостиную.

Лариса сидела на полу и качалась вперед-назад, точно в трансе. Гена оставался невозмутим. Не обращая совершенно никакого внимания на вошедшую Любу, он обратился к жене:

– Да понял я, что ты знаешь. Я нашел вскрытый конверт от фотографий в кабинете. Вот дурак, конечно, не подумал, что ты станешь шарить среди моих вещей. Ну и что ты планируешь делать дальше? Висеть на шее у сестры?

– Здесь она больше не может оставаться! – гневно выпалила Люба. Вид сестры был ей невыносим.

Лариса бросила ошарашенный взгляд на старшую.

– Какая ты тварь… это ведь ты Генке позвонила, – прошипела она, все еще сидя на полу.

Кажется, она была готова поползти змеей к Любе, чтобы нанести ей смертельный укус. Люба встретила эти слова совершенно без эмоций. Ей было уже все равно. Лариса снова обернулась к мужу:

– Я с тобой развожусь. Буду жить в Москве и сниматься в кино.

Люба почему-то подумала, что сейчас Гена рассмеется, но он, наоборот, помрачнел. Лариса смотрела на него с вызовом, задрав подбородок, как будто ожидая удара по лицу. Гена отодвинул ногой коробку с пиццей.

– Я понимаю, что виноват перед тобой. И тем не менее уже произошло то, что произошло. Ребенок тут ни при чем. – Муж Ларисы говорил, четко артикулируя каждое слово, как будто вел урок в младшей школе. – Я человек ответственный, и я буду помогать ребенку и Ангелине. Как мужчину и женщину нас с ней больше ничего не связывает. А с тобой мы еще сможем все наладить.

Лариса вскочила и принялась колотить Гену кулачками.

– Сволочь! Подонок!

Гена быстро перехватил Ларису за запястья и силой усадил на диван. Лицо сестры раскраснелось, она тяжело дышала.

– Люба, будь так добра, принеси стакан воды, – холодным тоном выговорил Ларисин муж.

Лариса рывком высвободила руки. Когда Люба вернулась, младшая забилась в дальний угол комнаты и опять сидела на полу, обняв колени. Люба поднесла ей стакан, но Лариса не шевельнулась, чтобы его взять. Тогда Люба поставила стакан на пол и вернулась на диван.

– Слушай сюда. – Гена потирал подбородок, подбирая слова. – Если ты решишь со мной разводиться, будь уверена, ребенок останется со мной, я знаю, за какие ниточки потянуть в судах Б. Ты не получишь ни копейки. Машу никогда не отпустят в Москву.

На этих словах стакан воды полетел в голову Гены. Расплескивая воду в воздухе, он блеснул в сантиметре от его уха и, всхлипнув, разбился о стену.

– Ты подумай над моими словами хорошенько. – Гена отер капли, попавшие на лицо.

Лариса взвыла. Люба не знала, куда себя деть. Через пару минут тишины, разбавляемой только всхлипами младшей сестры, она поднялась и сходила за веником, совком и мусорным пакетом. Принялась со с скрежетом сметать осколки, уминать в пакет вчерашний мусор. Ангелина… Так вот, значит, как карты легли, у мужа сестры ребенок от ее бывшей школьной подруги… Удивительно.

Люба вынесла мусорный пакет, забитый доверху и гремевший бутылками, в подъезд и спустила в мусоропровод. Сосед обычно прятал от жены сигареты за батареей. Люба извлекла одну из мятой пачки, тут же нашлась зажигалка. Закурила. От первой затяжки закружилась голова. Выбросив наполовину выкуренную «Яву» в форточку, Люба вернулась в квартиру.

В прихожей стояла Лариса с видом побитой собаки и дорожной сумкой в руке. Гена положил ладонь на плечо жены, та поморщилась, но не сбросила. Гена снял с крючков Ларисин плащ и свою кожанку. На пороге Лариса резко обернулась к старшей сестре. Ее заплаканные глаза горели каким-то дьявольским огнем.

– Ты для меня мертва. С тобой что-то было не так с раннего детства, я всегда это знала. У тебя нет души. Я тебе этого никогда не прощу.

На этих словах Лариса вышла с гордо поднятой головой. Гена наскоро поблагодарил Любу и проследовал за женой.