Читать книгу: «Хрусталь и Сталь»

Глава 1 — Последняя капля.

Где та граница, за которой обрывается терпение?

Сколько можно выдержать, прежде чем чудовище внутри прорвется сквозь тонкую ткань кожи и ощерит клыки в оскале? Где она — та последняя капля, после которой чужая воля наконец пойдет у тебя носом кровью?

Раньше я искренне верила, что мое терпение не знает границ.

Ведь каждая иллириан — это статуэтка из драгоценных камней, бесконечно идеальная служительница веры. Та, что не перестанет улыбаться, если сделать ей больно. Та, чья сила — в мудрости и тихой сдержанности.

Говоря откровенно, я всегда была паршивой иллириан.

Только не подозревала, что окажусь худшей, пытаясь вывернуться на излом, дабы угодить своему господину.

— Больше! Больше света! Ярче, Драгхар тебя раздери! — орал на меня архонт Пустынь, поминая собственного бога в обители другого.

Рагмэйр развалился на горе шелковых подушек, точно ленивый золотой змей в гнезде, свитом из наложниц. Алый халат, едва наброшенный на полуобнаженный торс, открывал взгляду кожу цвета старого пергамента, густо покрытую вязью татуировок.

По обе стороны его ложа застыли двое молодых хищников — преемники правителя. Только им из всей знати, как цепным псам, допущенным к столу хозяина, было дозволено следить за священным ритуалом Жатвы Света.

Жаль, но в доминионе Пустынь его низвели до уровня грязного спектакля.

И я танцевала в руинах храма, от которого по прихоти архонта остался лишь голый скелет. Из-за отсутствия крыши над головой открывалось бездонное небо, а уцелевшие древние колонны и свет кроваво-алого зарева придавали этой ночи мрачный, роковой шарм.

Архонт думал, будто я превозносила его. Будто каждый изгиб моего тела, каждый поворот запястья служил для того, чтобы ему угодить. Самодовольный ублюдок.

Но в танце я всегда поклонялась только своему богу — Нэалиссу. В каждом моем движении заключалась молитва, и чем сильнее горели мышцы, чем туже натягивались связки, тем ярче внутри разгоралось знакомое сияние.

Я служила живой призмой, через которую сила бога проникала в этот мир. Свет поднимался из самой глубины, проходил сквозь тело и срывался с кончиков моих пальцев искрящимися каскадами. Серебристые ленты магии взмывали в воздух, почти опаляли кожу и неизменно вызывали мурашки у каждого зрителя.

В такие мгновения даже Рагмэйр ше Ранвар забывал о привычной презрительной гримасе. Он невольно подавался вперед, и его янтарные глаза — обычно холодные и пустые — начинали жадно блестеть, ловя каждую каплю света.

Меня за этим сиянием почти не было видно. Я растворялась в нем до прозрачности, исчезала между вспышками, ведь была собрана из кусков стекла, звонко позвякивающих от каждого движения в такт барабанам.

Каждый мой осколок — как отдельная искра. Чем больше осколков — тем больше света.

Вот я и разбивалась раз за разом, публике на радость, о собственные границы, о чужие ожидания. Прогибалась в спине, как дешевая циркачка, но в глубине души знала: надлом близко.

И я была права.

Вскоре тело предательски дрогнуло, окончательно дойдя до грани истощения. От резкого головокружения я споткнулась на ровном месте и лишь чудом удержалась на ногах. Магический свет погас в то же мгновение, будто кто-то одним дыханием задул свечу.

Мне тоже хотелось исчезнуть вслед за последней искрой. Но пришлось стоять посреди храма в сверкающем платье — красивой, безупречной и совершенно бесполезной статуэткой. Мое лицо скрывала маска из стеклянных осколков, с края которой ниспадал водопад тонких нитей, пряча губы за дрожащей пеленой.

И все же всякий, кто рискнул бы заглянуть в мои глаза, прочел бы там правду, которую не могла скрыть даже маска: в светло-сером мареве давно жил не свет, а холодная ярость.

Именно она вела мою руку, когда я вытащила стеклянный ритуальный кинжал и обернулась к сияющему ромбу, парившему за спиной. Внутри него пульсировал Концентрат — чистая сила бога, которую во время Жатвы я по крупицам вытягивала из себя.

— Во имя Нэалисса, — беззвучно выдохнула я.

Пальцы до белизны стиснули рукоять, а затем клинок безжалостно распорол сияющую оболочку. Ослепительная субстанция густо, точно расплавленное серебро, хлынула в подставленную чашу.

Янтарные глаза Рагмэйра тут же вспыхнули лихорадочным блеском. Он поднялся с шелковых подушек и неспешно взошел по полуразрушенным ступеням на помост.

В сотый раз попирая священный закон о неприкосновенности иллириан, архонт грубо вторгся за завесу стеклянной маски. Большой палец скользнул по губам, размазывая теплую кровь, хлынувшую из носа от перенапряжения. Он наклонился ближе, обдал меня ненавистным перегаром и выдохнул слова в лицо так, будто и правда плюнул в душу:

— Ты уже не сияешь, как прежде. Быстро же ты выдохлась.

Быстро.

Три года изматывающей борьбы, в которой мне удалось выжить лишь чудом. Три года, месяц за месяцем, я выворачивала себя наизнанку под алым светом Ржавого Ока. И все еще не могла свыкнуться с мыслью о том, чем мне за это платили.

Я стиснула зубы до скрипа, уже зная, что последует дальше.

Пощечина обожгла щеку. Голова резко дернулась, но я даже не пошатнулась — иллириан не имели права на слабость. И все же боль была не самым страшным. Куда страшнее оказалась покорность, с которой я приняла удар.

Архонт же, потеряв ко мне интерес, шагнул к алтарю, где в чаше пульсировал священный Концентрат. Вековой обычай велел мне лично поровну разделить его между всеми присутствующими на Жатве, но…

Рагмэйр привык никогда и ни с кем не делиться.

С холодным отрешением я смотрела, как он припал к чаше и принялся пить жидкий свет жадными, животными глотками. А затем, игнорируя молящие взгляды наложниц и сыновей, он демонстративно вылил остатки себе на голову, лишь бы никому другому не досталось ни капли.

Мое тело невольно дрогнуло, когда стеклянный сосуд с грохотом разбился о пол. Острые осколки веером разлетелись по помосту. Человек же с улыбкой монстра лишь развел руки в стороны, подражая полуразрушенной статуе бога за своей спиной.

— Узрите же мощь! — проревел он, и в янтарных глазах полыхнула украденная божественная сила.

В тот же миг россыпь молний вспорола небо, заливая руины храма яркими, жуткими вспышками, а раскатистый гром сотряс воздух. Небеса разверзлись, и хлещущий дождь стал тем эффектным штрихом, который заставил впечатлительных наложниц восторженно заверещать.

Опьяненный чужой силой и собственным безумием, Рагмэйр запрокинул голову и расхохотался во все горло, заглушая раскаты грома.

Но почему он при этом схватил за руку меня, а не кого-то из своих шлюх?

Я — Стекло, избранная иллириан. Та, что могла видеть души людей насквозь и даже заглядывать дальше, в их будущее и прошлое. Та, что изначально была призвана помогать править, лечить души и быть гласом Нэалисса среди народа.

Но вместо этого меня тащили по песчаным лестницам в замок, чтобы тешить эго и согревать постель архонта. И я уже давно не видела смысла кричать, драться и что-то доказывать. Время выбило из меня наивность грубой силой, оставив после себя, вероятно, ту тихую мудрость, которую мне обещали наставницы, когда вручали в руки южанина-варвара.

Я ничего не могла поделать со своей участью.

Ничего?..

Взгляд отчаянно скользнул за перила и мгновенно разбился о высоту в тысячу локтей. Внизу под нами лежал целый город-улей, утонувший в багровом свете Ока и вызванном магией дожде. Ливень в этой иссушенной пустыне был священным чудом, случавшимся не чаще раза в год. Вода щедрыми потоками заливала узкие улицы и барабанила по крышам, но я не могла увидеть дождь таким, каким он был на самом деле.

Моя стеклянная маска меняла само восприятие мира. Как и остальные иллириан, я смотрела на него сквозь магические линзы. Артефакт делал краски ярче настоящих, очертания — резче, но главное — помогал безошибочно отличать правду от лжи. Только за эту силу тоже приходилось платить.

Я ненавидела маску за то, что она лишала меня чего-то настоящего, человеческого.

Я любила ее за то, что она единственная защищала меня острыми гранями от лап чудовища.

Но сколько ни отворачивайся, сколько ни упирайся руками в стальную грудь — исход неизменен. Архонт каждый раз желал содрать с меня все до костей.

Вру. Не все. Только то, под чем не скрывалось ничего уродливого и неприглядного. Мои чувства ему точно были ни к чему.

И пока Рагмэйр плавился от подаренной силы, как от лучшего из дурманов, он не замечал моего кипящего омерзения. Не чувствовал, как я содрогаюсь от прикосновений его подрагивающих пальцев. Не слышал даже слов:

— Нет. Хватит. Я сказала — прекратите!

Для него мой голос давно превратился в фоновый шум. Архонт лишь мерзко ухмылялся, обнажая острый оскал. Он, как и большинство воинов Пустыни, специально подтачивал зубы под хищные клыки, чтобы в ближнем бою без помех рвать глотки врагам.

— Вновь вернемся к старой игре, малышка? Я не против, — с вкрадчивой хрипотцой промурлыкал тиран.

Его голос заполнил полумрак спальни, а сам он размеренно следовал за мной по пятам. Шаг в шаг. И каждый из них неумолимо приближал нас к неизбежному.

Я отступала к дверям покоев, до боли стиснув зубы. Взгляд то и дело соскальзывал к исполинским песочным часам: я слышала, как за стеклом утекало время, отсчитывая секунды до моего провала.

Или до победы?..

Рагмэйр медлил намеренно, упиваясь каждым мгновением моего бессилия. Его дыхание становилось все тяжелее, и кончик языка мазнул по пересохшим губам. Насладившись видом моих побелевших от ярости кулаков, он наконец подарил мне свою «милость»:

— Даю тебе последний шанс: беги, глупая.

Приказ архонта — закон, подчинение которому было вшито в меня клятвой. Потому тело послушно развернулось и сорвалось в стремительный бег, не спрашивая моего разрешения.

Я неслась сквозь бесконечные покои, таща за собой по полу шлейф тяжелых белых тканей, мешавших набрать нужную скорость. Но больше всего меня раздражал тонкий звон стеклянных нитей маски. Они выдавали каждый мой шаг и заставляли поминать всех проклятых богов.

Мой не мог помочь мне там, где в него не верили.

И, преодолевая один пост стражей за другим, я подмечала на их лицах лишь полное равнодушие к происходящему, хотя они прекрасно знали: такое издевательство против правила.

Для южан иллириан, как и храмы Нэалисса, никогда не были благословением. Мы были обязательством. Долгом, который последние сто лет императорский род силой навязывал каждому из восьми архонтов континента.

Так я на собственной шкуре познала горькую истину: вера по приказу, как и любовь по принуждению, никогда не вызывает ничего иного, кроме отторжения.

Поэтому я всегда была сама за себя. Все, что мне оставалось, — это красть у судьбы секунды. Выигрывать время. Еще чуть-чуть. Еще немного... Я чувствовала: развязка уже близко.

И мои ноги неслись вовсю. На поворотах я с такой силой цеплялась за песчаные камни, что с пальцев сдиралась кожа. Сердце колотилось от нарастающей паники и ясного осознания: я снова стала жертвой. Загнанным зверем, которому не оставалось ничего иного, кроме жалкой попытки забиться в угол на одном из балконов. Словно там можно было укрыться от хищника, владеющего целой пустыней.

Только поднимая глаза к багровому небу, я по-прежнему спрашивала себя:

— Ну и где та граница, за которой обрывается терпение?

Она была ближе, чем мне казалось. Я вцепилась руками в нее — в холодные перила балкона — и молча считала вдохи и выдохи, пока по стеклу маски катились бесконечные капли. Слезы это или дождь — не имело никакого значения. Ведь дверь, конечно же, вскоре беззвучно раскрылась, а бежать изначально было бессмысленно.

Я обернулась, стараясь сохранить последние крупицы достоинства перед тем, кто заслужил титул архонта благодаря своей исключительной жестокости. Рагмэйр обладал сильным, гибким телом воина и полным отсутствием морали — идеальное сочетание, позволявшее ему без тени сомнения ломать чужие жизни.

Мою он тоже почти стер в порошок.

Но сейчас от его прежнего пугающего величия не осталось и следа. Рагмэйр пьяно привалился к косяку. По его лбу стекала испарина, а сам он никак не мог сконцентрировать на мне взгляд. Его самоуверенная игра в кошки-мышки, та щедрая фора, которую он подарил мне ради собственного удовольствия, внезапно обернулась против него.

Тяжело, со свистом втягивая воздух, он выдавил лишь один сдавленный вопрос:

— Что со мной… иллириан?..

Моя улыбка под стеклянной завесой была тонкой, как лезвие. Каждый кристалл на маске дрожал от гнева и задушенного смеха.

— Теперь я даю вам последний шанс, господин, — почти ласково произнесла я. — Разрешите мне уехать в другой доминион, и я помогу. Объясню, что происходит. Быть может, даже спасу вас.

Его рывок был предсказуем — и все равно оказался слишком быстрым, как еще один удар молнии в небесах. Мир взорвался звуком грома, когда его руки сомкнулись на моей шее до хруста позвонков.

В глазах архонта, затуманенных болью и безумием, полыхало желание когтями вспороть тонкую кожу.

— А ты… осмелела, — хрипло выдавил он, впечатывая меня спиной в каменные перила и заставляя опасно перегнуться назад. — Забыла, что любой твой вдох принадлежит мне?

Воздуха катастрофически не хватало не только мне. В каждом рычащем слове Рагмэйра уже что-то трескалось, ломалось. И вряд ли это была одна лишь гордость.

— Я отпущу тебя… только когда сдохнешь, — прошипел он. На крик сил у него уже не осталось, лишь на последнюю угрозу: — И это случится сейчас… если не скажешь… что со мной.

Я вытянулась в дрожащую струнку под его хваткой, поднялась на носки, ловя каждую крошку кислорода, но даже так не смогла — и, если честно, не хотела — перестать нагло усмехаться ему в лицо. Мне нравилось, как таяла при этом вся напускная храбрость мужчины, остро чувствующего всю жуткую глубину моего отчаяния.

— Я отравила вас, архонт, — почти нежно призналась я, чувствуя, как горячее железо его пальцев на шее теряло силу. — Теперь сыграем вместе: кто первым дойдет до грани?

Лицо Рагмэйра исказилось судорогой. Он зашипел сквозь стиснутые зубы, а божественный свет в янтарных глазах начал стремительно меркнуть, уступая место чистой, животной боли. Архонт резко отшвырнул меня в сторону, потому что сам уже едва держался на ногах.

Я ударилась о стену, но устояла. Рагмэйр же пошатнулся и обеими руками вцепился в перила, лишь бы не рухнуть на внезапно ослабевших ногах. Паника проступила на его лице раньше, чем он успел ее скрыть. Архонт судорожно схватился за горло, из которого теперь вырывался лишь надсадный хрип.

Не чувствуя ни капли жалости к нему, я рванула к дверям. Распахнув их настежь, я придала голосу нарочито испуганную дрожь, играя роль хрупкой святой, застигнутой кошмаром:

— Стража! Архонту плохо! С-скорее!

Вихрь гвардейцев едва не сбил меня с ног, когда они ринулись на зов. Но опоздали. Стоило первому из них показаться на пороге, как Рагмэйр зажмурился от очередной волны боли, качнулся вперед и безвольно перевалился через перила.

Пальцы сами метнулись к губам, пряча сорвавшийся всхлип. Роль перепуганной иллириан требовалось доиграть до конца, хотя в этот миг грань между притворством и настоящим потрясением внезапно стерлась.

Я действительно не могла поверить в увиденное. Мои цепи. Мой ночной кошмар. Человек, душивший меня годами, так легко сорвался — или все-таки прыгнул? — в объятия Бездны.

Никто так и не понял, что произошло.

Никто не узнал, что последняя капля моего терпения сорвалась с кончика ритуального кинжала вместе с ядом, отравившим священный Концентрат силы Нэалисса.

Ведь архонт Пустынь привык никогда и ни с кем не делиться.

Теперь он лежал распластанный внизу. А внутри меня что-то, годами стоявшее на коленях, наконец поднялось во весь рост. И уже не спешило опускать глаза.

Глава 2 — Суд трех жриц.

— Неслыханно.

— Скандально!

Хором возмущались две жрицы Нэалисса — Рубин и Сапфир. Их маски, выточенные из драгоценных камней, и изысканные платья тускло мерцали неуместным блеском в сырой мгле темницы. Они прибыли из доминиона Эфира, из величественной столицы Каэр-Сидри, и теперь брезгливо морщили носы от удушливого смрада.

Проведя в камере месяц, я уже не жаловалась ни на что.

Да что там, даже дышала через раз не из-за вони, а от парализующего ужаса. Моя голова была зажата в тисках третьей жрицы, которая стояла за спиной и хладнокровно потрошила мою память.

— Ожидаемо, — коротко произнесла Бриллиант.

Ее пальцы по самые фаланги были погружены в мои виски, выуживая деталь за деталью, секунду за секундой той ночи. Она перебирала воспоминания с таким безразличием, словно листала скучную книгу.

То, как глупый архонт испил до дна Концентрат Нэалисса. То, как он приставал ко мне и устроил эти глупые кошки-мышки. А я — кроткая, тихая, до смешного покорная — исполняла каждый его каприз. Отступала, когда велено. Бежала, когда приказано. Даже позволяла загнать себя на балкон, как последнюю дурочку.

А потом…

Потом Рагмейру внезапно стало плохо. Сила, которую мужчина так жадно пил на церемонии, оказалась ему не по зубам. Он почти сгорел из-за нее. Я же, напуганная до дрожи, позвала на помощь, но было поздно: новая волна боли согнула архонта пополам, и он на глазах у стражи перевалился через перила и сорвался вниз.

Не было никакого яда на лезвии стеклянного кинжала. Не было никакой ссоры. Не было.

Я была мастером в искусстве лгать самой себе.

У меня был целый месяц, чтобы перекроить эту ночь в памяти. Я столько раз прокручивала в голове одну и ту же версию правды — ту, которая могла оставить меня в живых, — что теперь была кристально твердо убеждена: я не сделала ничего дурного. Я не могла.

И все же кишки скручивало льдом от ужаса.

Я боялась, что Бриллиант раскусит меня. Чтение воспоминаний было ее особым даром — редким талантом, встречавшимся лишь у одной из тысячи. Неудивительно, что именно она возглавляла Тройку Жриц императора.

Верховная, наставница сотен прислужниц, аббатиса главного храма Каэр-Сидри — мой личный пример для подражания. И она, о Нэалисс, улыбнулась мне. Я готова была поспорить на собственную душу, что ее сухие губы едва заметно дрогнули за завесой нитей алмазной маски.

Мне оставалось лишь гадать: распознала она мою ложь или нет? И если да — позволит ей остаться незамеченной или тут же отдаст меня под суд? Понять это было невозможно. Уже в следующее мгновение Бриллиант резко, без тени жалости, выдернула из моей головы раскаленные добела щипцы-пальцы.

Стон боли так и не сорвался с губ, но тело меня предало: голова бессильно рухнула на грудь, а грязный пол темницы поплыл перед глазами. Какое-то время я собирала осколки сознания, пока голос верховной — тихий, но пробирающий до костей — доносился до меня словно сквозь толщу воды:

— Стекло невиновна. Этот пьяница высосал все из Концентрата, как последний осел, за что и поплатился.

— Следите за языком, жрица. Речь идет о моем покойном отце! — прорычал Кайсар ше Ранвар, стоя у входа в камеру.

Новый архонт Пустынь выгрыз себе трон зубами, пережив кровавую резню среди бастардов Рагмэйра. Весь последний месяц он держал меня на голодном пайке, грозил повесить за убийство отца и, вероятно, давно хотел привести приговор в исполнение. Только более разумные советники убедили его дождаться суда Тройки Жриц.

Но сейчас Сапфир, самая холодная и чопорная из жриц, смерила молодого архонта долгим препарирующим взглядом. А после сухо произнесла, точно щелкнув кнутом:

— Выйди, щенок.

И новый правитель Пустыни захлопнул пасть, как послушный песик. Желваки у него заходили на скулах от ярости, пальцы сжались в кулаки, но он все равно развернулся и вышел.

Не потому, что вдруг воспылал уважением к посланницам императора, — просто даром Сапфир было внушение. Одного ее приказа, подкрепленного холодным синим блеском глаз, хватало, чтобы воля на время перестала принадлежать своему хозяину.

Я боялась ее даже больше Бриллиант. И все же, несмотря на боль и головокружение, заставила себя поднять голову. Слишком уж хотелось увидеть, как человек, месяц измывавшийся надо мной, теперь сам вылетает за дверь по одному-единственному слову жрицы.

Кайсару еще повезло, что огненная Рубин не поджарила его за тот дерзкий взгляд через плечо. Она была карающей рукой императора — жестоким палачом, способным одним усилием воли превратить кровь в жилах преступника в клокочущую магму.

Не зря Тройку Жриц считали лучшими из лучших.

Теоретически такой же, как они, могла стать любая прислужница Нэалисса — если прежде не выгорала дотла на бесконечных ритуалах. А статистика была паршивой: большинство моих сестер не доживали даже до тридцати.

Зная это, я решила стать вопиющим исключением из правил. Прошла Испытание иллириан в двадцать один год, а не в сорок три, как было положено. Из-за собственной дурости я нагло переплюнула всех, доказав три года назад главное: во мне жил целый океан света Нэалисса. И мне совершенно не хотелось десятилетиями притворяться лужей лишь потому, что остальные не умели плавать.

Но морально я оказалась вовсе не готова стать иллириан архонта Пустынь. Опытный тиран сломал меня, как занятную игрушку с характером, а потом пересобрал — уже острыми гранями стекла наружу.

Пожалуй, именно эти перемены и вызвали ухмылку у той, что когда-то нарочно бросила меня в пасть монстру с одним-единственным вопросом: надолго ли хватит моего юношеского максимализма?

Теперь Бриллиант больше не видела перед собой той дерзкой зазнобы, что нарушала правила, держала нос гордо задранным и верила, что ей все по плечу. Та девчонка сдохла где-то под плитами жестокой реальности.

На ее месте сидела другая. Та, что не замечала, как белое платье гниет от тюремной сырости, не морщилась от смрада отхожей ямы и плевала на пульсирующую боль в местах, где цепи вгрызались в мясо. Я просто молчала и слушала, глядя на происходящее осколками режущих глаз.

— Тебе нельзя здесь оставаться, — неспешно обходя мой стул по кругу, вынесла вердикт верховная.

Взгляд против воли зацепился за сверкающие складки ее юбки, а затем скользнул к поясу. Там покачивался алмазный кинжал. И даже в моем дрянном состоянии это вызвало вспышку тревоги: ритуальные лезвия не носили как украшение. Их вообще доставали только для проведения ритуалов.

Потому, несмотря на весть об освобождении, по спине пробежал холодок. Особенно когда Бриллиант встала в один ряд с другими и сложила пальцы в символ Нэалисса — идеальный ромб, заученный каждой из нас до судороги в мышцах.

— Ты отправишься в доминион Гор. Официально — как иллириан, фактически — как цепной пес для дочери покойного архонта.

Бриллиант выдержала паузу и обменялась со жрицами быстрыми взглядами. Этого мгновения мне хватило, чтобы заметить холодное недоумение Сапфир и вспышку гнева Рубин. Значит, решение не обсуждалось заранее. Верховная просто поставила их перед фактом — так же, как сейчас ставила меня.

— За последние два года новый архонт Гор отклонил двенадцать наших невест, всякий раз находя предлог для расторжения помолвки. Твоя задача — сделать тринадцатую попытку последней. Нам нужен союз Севера и Юга любой ценой. Вопросы?

Я поморщилась, стараясь собрать в голове все разрозненные сведения о доминионе Гор. А знала я непростительно мало.

Наш материк, по преданию разделенный самим Нэалиссом, имел почти идеальную форму ромба. В его сердце лежал доминион Эфира — золотой центр Империи.

От столицы Каэр-Сидри к краям материка расходились четыре широких сектора, и каждый делился еще надвое. Ближе к Эфиру располагался внутренний пояс — доминионы Ветров, Моря, Равнин и Саванн. За ними, почти у самого края известного мира, начинались земли отщепенцев: Пустыни, Леса, Острова и Горы. Из-за сурового климата эти края мало кого интересовали. Их терпели, использовали, вспоминали, когда от них что-нибудь требовалось, а потом снова благополучно забывали.

Так Горы формально подчинялись Ветрам. Низины у их подножия считались куда более цивилизованными: там умели торговаться, улыбаться и создавали лучшие магические артефакты, которыми они славились на всю Империю.

Но доминион Гор всегда смотрел на всех свысока — иногда буквально. Его жители предпочитали держаться особняком, как угрюмые соседи за высокой стеной. Они не учувствовали в политических играх, только исправно поставляли на рынок драгоценные камни и редкую руду из своих загадочных пещер. Их богатства хватало, чтобы годами откупаться от слишком пристального внимания императора.

И все же даже до меня дошли слухи о недавнем перевороте. Власть в Горах захватил никому толком не известный узурпатор, и теперь Империя отчаянно пыталась наладить с ним отношения. Судя по двенадцати расторгнутым помолвкам, взаимностью он не отвечал.

Теперь архонту Гор отправляли на растерзание новую пешку. Тринадцатую. Одну из десятка дочерей Рагмэйра, которую было попросту не жалко.

Так же, как и меня, не было жаль стоящей передо мной Тройке Жриц. Потому, сглотнув песчаную пыль, я шершавым языком спросила то, что действительно имело значение:

— Что произошло с Обсидиан?

Рубин горделиво приподняла подбородок. Она была самой молодой из тройки — ей было всего сорок пять. И ее мимолетного жеста мне хватило, чтобы уловить в нем тень уважения, тут же придушенную насмерть. Ведь я знала историю и следила за той, что писалась прямо сейчас, держа в поле зрения политически важные фигуры даже на другом конце материка.

Обсидиан была легендой.

Незыблемый столп доминиона Гор, одна из величайших провидиц континента. Я следила за ней именно потому, что наши дары были похожи. Она бесстрастно служила пятерым наследникам правящей династии, а затем, словно так и должно быть, принесла клятвы узурпатору, который одним взмахом меча перечеркнул столь чтимую многими историю.

— Официальный рапорт гласит: сердечный приступ, — протянула Рубин, хищно взмахнув алым веером волос. — Но гроб на похоронах был закрытым. Так что тебе предстоит выяснить правду, Стекло.

Сапфир кивнула, деликатно оправив подол кричаще-дорогого платья. Глухой вырез под горлом и тяжелый шелк цвета индиго подчеркивали ее статус, а любовь к сверкающим побрякушкам, свойственная многим иллириан, граничила с одержимостью. Но я снова напряглась, заметив и на ее поясе тонкую цепь с сапфировым клинком.

Зачем им было ритуальное оружие здесь? Они же не могли бояться меня настолько. Уж точно не после месячного заточения.

Но я разумно молчала об увиденном, пока Сапфир чеканила слова с той тошнотворной, показной праведностью, которая была их общим грехом:

— Если ты узнаешь, что архонт Гор виновен в смерти Обсидиан, то немедленно доложи нам. Каждая иллириан неприкосновенна. А мы обязаны карать тех, кто попирает законы Нэалисса.

Мне понадобились титанические усилия, чтобы не оскалиться им в лицо.

Как удивительно. Меня почему-то никто и не думал защищать, когда отправлял в Пустыни к чудовищу. Хотя я по глазам читала: каждая из жриц догадывалась, что творилось со мной в этих стенах. Каждая знала, что Рагмэйр безжалостно растоптал мою личную неприкосновенность.

Просто когда закон мешал им, они закрывали на него глаза. Но стоило ему превратиться в удобное оружие, как о справедливости принимались орать настолько громко, что любого, посмевшего коснуться иллириан, ждала неминуемая плаха.

Лицемерие в чистом виде.

Бриллиант после внедрения в мой разум и вовсе знала все в грязных подробностях. Однако на лице верховной не дрогнул ни один мускул, когда она холодно отчеканила:

— Империи нужна новая гемера1¹ Гор, Стекло. Нам необходимо взять Север под контроль и точно знать, что они затевают.

В каждой их фразе жирно светилась одна и та же кричащая мысль, хотя и завуалированная под благочестивые обороты: ты будешь не иллириан, а удобной, гнусной шпионкой. Ты поедешь не укреплять доминион Гор, а поставишь его на колени перед Империей.

Все, разумеется, ради света Нэалисса. Ради высшего блага, которое всегда почему-то требовало чьей-то крови.

Но я встретила сверкающий взгляд Бриллиант и послушно кивнула, произнеся именно то, что от меня и ждали:

— Я не подведу вас, жрицы.

Верховная не отвела глаз и глухо процедила:

— Докажи.

Я тяжело сглотнула. Во рту было так же сухо, как в сердце проклятой пустыни. И собственное горло показалось мясорубкой, через которую я с кровью и хрипом проталкивала слова обета, сковывающего любую иллириан по рукам и ногам:

— Клянусь светом Нэалисса: я сделаю все, что в моих силах.

Бриллиант медленно кивнула, едва заметно смягчившись. Тонкая благосклонность проскользнула в ее последней фразе, ставшей решающей точкой:

—Хорошо. Тогда тебе понадобится новая маска. Ты уже не Стекло, но еще, увы, не Сталь…

Она ненадолго умолкла, подбирая мне новую форму, новое имя. Ее взгляд медленно вспорол меня от глотки до брюха, словно вскрывая саму мою душу.

Наконец она призрачно улыбнулась и произнесла с тем величественным тоном, от которого вставали на колени целые города:

— Отныне ты — Хрусталь.

Глава 3 — Благословение с привкусом оскорбления.

Черное зеркало, точно отлитое из живого мазута, искаженно отражало грани моей новой хрустальной маски, которую я уже успела полюбить. И в то же время я возненавидела то, как темная гладь передразнивала каждый блик вычурного платья-паутинки, расшитого тысячей мелких кристаллов.

Наряд был издевательским прощальным даром Кайсара ше Ранвара. Меня облачили в него, хотя столь вызывающе полупрозрачные ткани для иллириан были неприемлемы.

Просто новый архонт пришел в ярость от известия, что у него забирали игрушку отца, так и не позволив поквитаться с ней лично. Он не сомневался, что Рагмэйра убила я. Однако пойти против решения Трех Жриц он не смел — никто не смел, ведь они были гласом императора. И сегодня его вынудили меня выпустить: пришел день отъезда в доминион Гор.

Теперь я стояла у черной арки портала посреди пустыни. Город Аль-Сама, ставший моей тюрьмой на три долгих года, превратился в дрожащий мираж за спиной. Еще немного — и от него останется только воспоминание. Я с трепетом считала минуты до прыжка в неизвестность, когда рывок за предплечье грубо вернул меня обратно в реальность.

Перед глазами на миг поплыло. Когда зрение наконец прояснилось, лицо Кайсара оказалось совсем близко. Он склонился ко мне, обдавая кожу горячим дыханием, и обнажил заточенные клыки в подобии улыбки.

— Считаешь, тебе все сошло с рук? — процедил он. — Ошибаешься. Ты вернешься. Я заставлю тебя гнить в темницах и служить мне, пока не выгоришь до пепла. А когда от тебя не останется ничего, кроме этой миленькой маски, я заберу ее себе как трофей. Поняла?

Я поняла, что любовь к насилию — штука наследственная. Но шутка заключалась в том, что в моем измотанном до тошноты состоянии я уже не чувствовала страха. Потому и ухмылялась так глупо-уверенно, ведь даже мои оковы, душившие магию, не могли лишить меня таланта видеть людей насквозь.

Кайсар до дрожи желал, чтобы его угрозы стали явью, но сам еще не был уверен, что сумеет дотянуться до меня сквозь тысячи лиг. И, заглядывая в медовые глаза, я сомневалась, что им правила лишь жажда мести. Там было нечто иное.

Он хотел меня? Ненавидел? Или все-таки любил?

Вера в худшее придала мне сил ответить сухим шепотом:

— Позволю себе дать вам первый и последний совет, архонт: не стоит выдавать пустые слова за приговор, если не уверены, что сумеете его исполнить.

Удар у Кайсара был тяжелее, чем у его отца.

Только он за это поплатился: острые куски битого хрусталя маски не могли порезать свою хозяйку, но ладонь архонта — легко. Я бессильно рухнула на песок, а он разъяренно заорал, схватившись за окровавленную руку.

Внезапный смех со стороны полоснул по ушам, точно звук пилы:

— Серьезно? Ты дал девчонке пустить тебе кровь?

Цесса2² почти опоздала на отбытие в доминион Гор. Было очевидно — она не хотела приходить вовсе.

Брюнетку тащили под руки двое стражей, едва справляясь с ее бешеным нравом. Алый подол плаща, отороченный мехом, метался за ней в такт рывкам, точно языки пламени, жадно лижущие песок. Она боролась за свободу до последнего, пока ее не бросили к ногам помрачневшего архонта.

— Я пустил бы ее тебе, если бы ты не явилась вовремя, — огрызнулся Кайсар, а затем хрипло рыкнул: — Плевать. Мне все равно нужна была кровь.

Он шагнул к базальтовому постаменту и с силой сжал раненую ладонь над чашей. Всего пары капель крови архонта Пустынь хватило, чтобы мертвая гладь портала пошла тяжелой рябью, наливаясь зловещим багрянцем.

Только так, через добровольную жертву крови двух правителей, можно было пробудить древний портал. Где-то там, за сотни лиг отсюда, архонт Гор совершал тот же ритуал, сплетая два доминиона в единый коридор.

Увидев алый отсвет, цесса вздрогнула. Ее подбородок задрожал, а голос сорвался, окончательно утратив все едкие нотки:

— Брат, я не хочу становиться чьей-то гемерой! Прошу, отправь Алию или Сандру... Да кого угодно, но не меня!

Глаза девушки были широко распахнуты, на лбу выступила испарина от жара плотных одежд, а черные локоны растрепались от знойных ветров. Но даже густой загар не скрыл того, как она побелела. Осознание пришло к ней раньше, чем Кайсар раскрыл рот. По его глазам все было ясно: ему не было жаль сестру.

— Молчать! Ты сделаешь все, как я приказал. Выйдешь за того, на кого укажу, и вернешь мне мою иллириан.

Архонт вновь опалил меня ненавидящим взглядом. Я же, вопреки слабости, упрямо поднималась на ноги. Ведь не собиралась терять даже секунды в этой проклятой пустыне, по которой — я знала точно — скучать не буду.

И все же перед самым прыжком в пасть портала я обернулась, чтобы бросить на прощание:

— Я скорее умру в Горах, чем проживу в Пустынях еще хоть день.

Всего один шаг — и воронка портала тут же затянула меня в объятия абсолютной пустоты. Перекошенное от ярости лицо Кайсара исчезло, словно его выжгли из памяти раскаленным клеймом.

Так я попала в Бездну3³ еще при жизни. Она жадно сминала мысли и очертания тела в ничто. Я растворялась в ней по капле, послушно, почти смиренно, с тем странным покоем, который приходил, когда уже нечего было выбирать и оставалось только принять неизбежное.

А через секунду — или вечность — я вынырнула из Бездны, как из топкого болота, ступив хрустальными туфельками в снег. Его скрип первым поприветствовал меня в этом неизведанном мире. Но первыми мое сердце покорили пушистые снежинки, оседавшие на лицо прохладными поцелуями.

В нашем мире все подчинялось капризам Ржавого Ока. На рассвете оно укрывало землю покрывалом света из нежнейшего розового жемчуга, днем превращало мир в зыбкое сиреневое марево, а ночью окрашивало все в пугающий кровавый цвет. И этот чистый, нетронутый снег с поразительной легкостью превращал суровый доминион Гор в сказку.

Сказка эта начиналась посреди старого, мрачного кладбища.

Единственным ярким пятном у портала была рябина, растущая над безымянной могилой, — скрюченная, изуродованная ветрами, но все еще по-своему прекрасная. В ее ветвях надрывно кричали черные птицы, а вокруг не было ни праздной толпы, ни свиты архонта — только одна-единственная фигура.

Это явно был не будущий жених цессы. Но в руках незнакомца блеснула склянка с кровью архонта.

— Добро пожаловать, иллириан, — с улыбкой произнес мужчина в годах, чей вид внушал инстинктивный ужас.

Это был один из тех мутантов, о которых я раньше читала только в пыльных книгах: наполовину человек, наполовину лишь Нэалисс знает кто.

Ирис, одним словом.

Они мало чем отличались внешне от людей, но детали выдавали в них монстров. Их тела, словно отлитые из живой стали, отличались чудовищной силой, а заостренные когти доводили пугающий образ до совершенства.

Хищная натура легко читалась и в нашем встречающем. Черный ворох волос на висках прорезала седина, похожая на ломаные молнии. Он прятал пугающе огромную фигуру в потрепанный плащ — старый и явно снятый с чужого плеча, — но скрыть поразительные глаза ирис не мог. Один был черным, как Бездна, второй — льдисто-голубым, точно аквамарин.

Но внешность была лишь вершиной айсберга.

От ирисов исходило давящее напряжение, ощущаемое кожей, как приближение грозового разряда. Ведь главное отличие крылось в магической силе, которой обладали все представители их рода. Среди людей подобный дар встречался лишь у одного из десяти счастливчиков, да и те редко могли посоревноваться с этими мутантами в мощи.

Порой мне казалось, что они до сих пор не подчинили себе весь континент лишь потому, что их было слишком мало. Ирисы рождались исключительно здесь, на Севере. Поговаривали, будто причина мутаций крылась в самом горном воздухе, который веками закалял людей, заставляя плоть приспосабливаться к беспощадному климату Гор.

Но зависть сделала свое дело: со временем само слово «ирис» стало считаться оскорблением во всех иных доминионах, синонимом выражения «прокаженный урод».

Цесса, что появилась в последнюю секунду так, словно ее насильно сюда швырнули, оценила нашего встречающего по достоинству куда быстрее меня. Она истошно завопила, распугав десяток птиц, и даже попыталась нырнуть обратно. Только ставшая черной гладь портала грубо отпихнула ее назад так, что девушка неуклюже рухнула в лиловый снег и замерла, пораженно хлопая ресницами.

— Я ваш встречающий, Яромир ван Кривда, — представился ирис с манерами и выправкой знати, почтительно склонил голову и ровно добавил: — Для меня честь первым познакомиться с вами, леди, но прошу поторопиться. Нам не следует задерживаться на этом месте дольше, чем необходимо.

Брюнетка в алом плаще стремительно поднялась на ноги. Янтарные глаза, точь-в-точь как у отца, вспыхнули гневом, когда она окинула взглядом могильные плиты и полное отсутствие пиетета на лице мужчины.

— А я, Драгхар вас раздери, цесса Ясмина ше Ранвар! Какого ифрита меня не встречают, как полагается? Где мой обещанный жених?!

Громко и властно орать, очевидно, она тоже научилась от отца. Пусть при нем дочери, как и все остальные, привыкли ползать у его ног в поклонах. Зато теперь цесса отыгрывалась на том, кто был виновен лишь в исполнении приказа.

Я молча возвела взор к персиковому небу и попросила у Нэалисса терпения. Причем не только для себя. Похоже, мне досталась самая несдержанная из всех дочерей мертвого архонта, и это было сомнительным утешением.

Только вот «скала», которую Ясмина всерьез рассчитывала проломить одним взглядом, спокойно выдержала этот бриз недовольства.

— Вы находитесь на Первой Ступени города-горы Арк-Тесаль. Пятьсот лет назад, когда закладывали этот портал, здесь царил мир. Но последнее столетие жители этой Ступени боролись за независимость от Пятой Ступени.

Мужчина кивком указал вверх, на далекие, теряющиеся в облаках строения невероятного города, который был вырублен прямо в камне.

— Хрупкое перемирие было заключено лишь год назад, цесса. Если вы полагаете, что ненависть к высшим сословиям успела растаять вместе со старым снегом, я вынужден вас огорчить. По этой причине и ради вашей же безопасности архонт Гор решил, что вам лучше встретиться уже за стенами его замка.

Я видела, как у Ясмины на шее встали дыбом тонкие волоски от одного немигающего взгляда монстра прямо в глаза. Яромир же, будто не заметив ее ужаса, мягко улыбнулся. Он отступил на шаг и вежливым, элегантным жестом указал на едва заметную тропу, пробитую в глубоком снегу к выходу с кладбища.

— А теперь прошу, пройдемте. В доминионе Гор даже мертвые могут разносить слухи.

Мои зубы уже выбивали дробь от колючего холода. Это заставило меня шагнуть вперед первой, лишь бы не стоять на месте. В тот миг я в который раз мысленно проклинала кристальное платье. Блестящие камни тихо позвякивали в такт хрусту снега под ногами, но это была бесполезная роскошь, не дававшая мне ни капли тепла.

Внимательный взгляд полукровки скользнул по мне, задержался на мгновение на полупрозрачной ткани, но Яромир промолчал. Тем же изучающим взором он проводил и цессу, которая была укутана в меха до самого подбородка.

Молчать она, в отличие от него, не умела:

— Вы издеваетесь? Это еще что за корыто?! — выдохнула девушка, раскрасневшаяся от мороза и ярости.

Ясмина брезгливо уставилась на крытые сани, запряженные четверкой лошадей. Те выглядели настолько просто, словно предназначались для перевозки дров, но никак не отпрысков эфирной знати.

— Я уже говорил: нам нельзя привлекать лишнее внимание, — убийственно спокойно повторил Яромир.

Он покорно распахнул тяжелую деревянную дверцу саней, но на этот раз смотрел не на гостью. Теперь он осматривал пустынный тракт, который вел от кладбища прямо к мрачным воротам Первой Ступени.

Изначально такие удаленные точки для порталов выбирали по двум причинам. Первая — паранойя знати: они до дрожи боялись, что переходы взломают и используют для внезапной атаки. Вторая — магический фон порталов был настолько мощным, что люди опасались его пагубного влияния на здоровье. Поэтому решение установить портал на кладбище я сочла верхом иронии и «гостеприимства» со стороны основателя доминиона Гор.

Но когда брюнетка снова набрала воздух, собираясь распахнуть пухлые губки ради очередного заявления, я попросту не выдержала холода и рублено произнесла:

— Сядь, Ясмина.

Девушка, встретив мой ледяной взгляд, буквально подавилась собственной гордостью. Без единого возражения она послушно поднялась в кабину, до скрипа сцепив зубы.

Мне было все равно, как на это посмотрит полукровка. Я уже ухватилась за обледеневший поручень, чтобы подняться на высокую ступеньку кабины, когда из-под летящего рукава предательски блеснули серебряные наручники на запястьях.

Этого оказалось достаточно, чтобы Яромир понял: все это время у меня не было доступа к магии. И тогда мужчина все же остановил меня, тихо сказав:

— Иллириан, путь до замка Триады долгий. Позвольте предложить вам мой скромный плащ?

Он уже намеревался стянуть с себя дряхлую, но теплую вещь, когда это движение пресек хлесткий, точно удар плетью, приказ:

— Я запрещаю вам это делать! — рыкнула Ясмина из саней. — Этот путь — часть ее наказания за убийство моего отца. Пусть дрянь отморозит себе нос, я с радостью отрежу его позже. Не смейте помогать ей, мутант, если не хотите оскорбить меня лично.

Яромир внимательно ее выслушал, тщательно все взвесил, помолчал, а затем… все равно расстегнул плащ и протянул его мне.

— Держите, иллириан.

Я невольно взяла его, но все еще до конца не верила, что он осмелился. Ирис выдержал испепеляющий взгляд цессы, затем поймал мой — полный немого изумления — и молча сложил пальцы в идеальный ромб Нэалисса.

И что для одной из нас значило благословение, для другой звучало как завуалированное: «Пошла ты».

— Приятного вам пути, леди, — бархатным баритоном произнес Яромир со все той же двоякой улыбкой, галантно закрывая за мной дверцу.

Глава 4 — Пять Ступеней к хищнику.

Наш путь на санях через город-гору Арк-Тесаль никак не тянул под определение слова «приятный». Нас с Ясминой бесконечно швыряло из стороны в сторону на кривом серпантине: одна из этих сторон была ослепительно прекрасна, а вторая — неприглядна до дрожи.

Город, выточенный в камне, имел Пять Ступеней. И на двух нижних до сих пор слишком явственно чувствовалась совсем недавняя гражданская война, оставившая след как на полуразрушенных домах, так и на мрачных лицах горожан. Эти люди прекрасно знали: сунься в темный переулок — и сам напросишься на неприятности.

Но чем выше мы забирались, тем жестче становился климат, а обстановка вокруг — чище, богаче, ярче. На Третьей Ступени мне расхотелось вжиматься в деревянные сани так, чтобы в квадратном покосившемся оконце, не дай Нэалисс, засветилось мое лицо.

Даже цесса, все еще обиженная на весь мир, пораженно выдохнула в морозный воздух облачко чистого восхищения, когда мы будто пересекли границу между землей и небом. Город словно оторвался от континента и поплыл в вышине — эфемерный под ослепительным покровом лилового снега и при этом по-горному суровый.

От холода Ясмину не спасал даже алый мех ее прекрасного плаща. Она дрожала, пока я, завернутая в потертые тряпки, нисколько не мерзла. Секрет заключался в самой ткани, в которую было вплетено заклятие, сохраняющее тепло тела.

Впрочем, даже без плаща я бы вряд ли замерзла. Цесса Пустынь принципиально не желала со мной разговаривать, зато ее взгляд, неустанно прожигавший меня насквозь, грел не хуже костра. Она упорно хранила молчание, пока не увидела их.

— Что это?.. — прошипела девушка, глядя в окно на улицы Четвертой Ступени.

В толпе то тут, то там скользили пугающие фигуры. И я тоже следила за ними, жадно выхватывая каждого воина ордена, о таинственности и мощи которого ходили легенды и сказки. В основном страшные. И, признаюсь, мои самые любимые.

— Стальные Вороны, — выдохнула я с невольным трепетом.

Один из них был совсем близко от нас. Он стоял у самой дороги, неподвижный, словно каменное изваяние, пока мимо сновали продуктовые повозки и расписные сани знати.

— Солдаты личной армии теней архонта Гор.

Прозвище «Вороны» они получили за латы, собранные из множества острых пластин, похожих на плотно сложенные черные перья. Красивые и опасные одновременно, они могли бы показаться элегантными, если бы не их пугающая мощь. Все Вороны были огромными и широкоплечими, словно созданными по одним лекалам. Идеальные воины богини Алларии, неверной жены Нэалисса, которой они поклонялись вместо него.

— В этом городе слишком много монстров, — процедила Ясмина, сморщив лицо при виде очередного ириса в толпе.

Разноцветные макушки и глаза ядовито-ярких оттенков действительно невозможно было не замечать.

Но больше всего мое внимание привлекла маленькая девочка-ирис на переходе. Прижавшись к боку матери, она вдруг помахала мне крошечными коготками-лезвиями и неуклюже попыталась сложить знак Нэалисса. Я удивилась, но торопливо ответила ей тем же.

Лишь после этого я перевела взгляд на Ясмину и глухо произнесла то, с чем и ей, и мне еще предстояло смириться:

— Это твои будущие подданные. Придется учиться хотя бы делать вид, что ты их любишь.

Увидев, как ее тут же перекосило, я добавила уже холоднее:

— И научись держать лицо, Ясмина. Твой взгляд и без слов поливает людей помоями.

Лично мне это показалось почти комплиментом. Цесса так не считала. Она резко подалась вперед, впиваясь в меня кошачьим взглядом, и прошипела:

— Не вздумай меня поучать! Твое место — у ног моего брата. И я лично прослежу, чтобы ты к нему вернулась хотя бы затем, чтобы твоя рожа больше не мозолила мне глаза.

Я даже бровью не повела. Ведь знала одну страшную правду о Ясмине: на самом деле она была не такой чудовищной, какой отчаянно пыталась казаться. У нее просто никогда не было собственного мнения.

С детства она привыкла повторять за остальными все, что слышала. И было неважно, от кого именно: от нянек, фрейлин, многочисленных братьев или самого отца. Рагмэйр еще и наглядно показывал ей, как именно следует относиться к иллириан. Ясмина до сих пор копировала его злость, высокомерие и презрение ко всему, чего она не понимала.

По собственному опыту я знала одно: выжечь эту спесь могли лишь время и настоящие трудности, от которых цессу до сих пор так старательно берегли. И эти трудности уже ждали ее впереди, на Пятой Ступени.

Здесь улицы расходились кольцами от небольшой уютной площади в центре, но взгляд неизменно тянуло выше — к трем строениям на самой вершине. Слева поднимались мрачные башни Воронов с военным гарнизоном и черными, точно засохшая кровь, зубцами. Справа сиял белизной храм Нэалисса, почти вызывающе светлый на фоне этого мрака. А между ними высился дворец, сплетенный из черного и белого камня, который словно и сам до сих пор не решил, на чьей он стороне.

Мой восторг был таким же ярким, как снег, уже отливавший алым под светом уходящего за горизонт Ржавого Ока. Оно поджигало вершины заснеженных хребтов, когда наши смешные, слишком скромные сани наконец остановились у подножия сотен ступеней, ведущих к замку.

В этот миг сердце в груди выбивало такую неистовую дробь, что я едва не пропустила внезапный укол со стороны цессы:

— Сними этот плащ. Я хочу, чтобы они сразу поняли: ты всего лишь бывшая подстилка моего отца. И ничего больше.

Я встретила янтарный взгляд Ясмины и подумала, что, пожалуй, ошиблась. Возможно, она действительно была той еще песчаной гадюкой. Но я лишь сильнее сжала зубы, чтобы не сорваться, и молча протянула ей плащ.

Цесса хмыкнула, швырнула его под ноги, а затем демонстративно вдавила ткань каблуком и первой сошла с саней, приняв протянутую руку мутанта, галантно открывшего дверцу. Я же на секунду задержалась, с сожалением глядя на несчастный плащ, пока не настал мой черед шагнуть в ледяную пасть Пятой Ступени.

Я вышла наружу под алый свет Ока. Теперь моя внутренняя дрожь наконец имела право на существование: ее легко можно было списать на обжигающий холод. Крупные хлопья снега начали оседать на волосах и плечах, будто становясь продолжением моего кристального наряда.

Увидев протянутую руку, я заколебалась ровно настолько, чтобы вспомнить: иллириан неприкосновенны, но простые жесты этикета все же допускались. Так крепкая, удивительно теплая рука Яромира не позволила мне упасть, когда подкосились ноги. И она же стала причиной того, что мир на миг померк и поплыл.

Осколки чужой жизни замелькали перед глазами размытым калейдоскопом: вечер, уютный зал с камином, мягкий полумрак, кресло у огня, а в нем — расплывчатый силуэт мужчины с книгой. Яромир стоял рядом и был чем-то до крайности раздражен.

— Это плохая идея, архонт.

— Почему же? — лениво отозвался тот, кто даже не оторвал взгляда от страниц. — Всего лишь небольшая проверка на прочность.

— Нет. Вы просто хотите ее спугнуть, — резко, без тени страха возразил ирис. — Может, хватит уже? Вы никогда не найдете себе нормальную претендентку, если будете гнать всех прочь, даже не дав им шанса.

Сквозь акварельную размытость на миг отчетливо проступил острый осколок чужой ухмылки.

— В доминионе Гор «нормальные» редко выживают. Только жестокие и сильные.

В тот вечер Яромир всерьез мечтал придушить собственного архонта.

Я вырвала это видение из одного мимолетного касания. В этом и заключался мой особый дар — способность заглядывать в чужое прошлое и будущее через прикосновение к коже. Но из-за моей неопытности он оставался капризным и слабым: никогда не отвечал на вопросы, а лишь подбрасывал случайные, обрывочные образы, важные для самого человека.

Теперь, даже если бы я захотела узнать о Яромире что-нибудь еще, любая попытка была бы заранее обречена на провал. После одного видения дару требовалось несколько дней, прежде чем он снова позволял мне заглянуть в судьбу того же человека.

И стоило мне ступить на хрустящий снег, как видение разлетелось вдребезги. Реальность же поспешила привести меня в чувство, наотмашь ударив в лицо ледяным ветром. Но когда я подняла взгляд на Яромира, то не сдержала благодарной улыбки под завесой хрусталя. Ведь он случайно открыл мне не собственный секрет, а тайну того, за кого сейчас переживал больше всего.

Ирис заметно растерялся, когда мои глаза на миг вспыхнули серебром, но руки не выпустил. Даже не позволил себе задать ни единого вопроса, хотя тишина между нами вдруг стала настороженной.

Ясмина же, промерзшая до костей и не желавшая торчать на морозе ни секунды дольше, смело рванула вверх по ступеням. И нам с ирисом не оставалось ничего, кроме как последовать за ней.

Свита архонта Гор уже ждала нас на верхней ступени Триады, с хищным любопытством наблюдая за нашим подъемом. Ясмина шла уверенно, с высоко поднятой головой и непомерным чувством собственного достоинства. Я же заметно подрагивала от лютого холода и нервов.

Кристаллы маски позвякивали при каждом движении, точно тонкий лед. Колючий ветер целовал щеки до онемения, вздымал вуаль тяжелыми волнами и все норовил сорвать сияющую завесу с моих волос. Но я упрямо смотрела только под ноги. Перед глазами навязчиво мелькало, как при каждом шаге вызывающе высоко распахивался разрез ненавистного платья. Шелк обнажал бедро до той черты, где приличие тонкой кромкой соседствовало с бесстыдным вызовом.

Челюсти свело от напряжения, но я не позволила себе больше ни единого жеста слабости. Потому, словно молитву, твердила одну и ту же мысль: это всего лишь тряпки. Придет час — и я сорву их, сожгу и забуду, как затянувшийся кошмар.

Только когда я все же вскинула голову, поняла одно: эти глаза напротив не забудут. Никто из людей архонта не забудет.

— Добро пожаловать в доминион Гор, леди. Мы вам рады, — красивым, глубоким голосом солгал архонт, глядя исключительно на цессу.

Под взглядом алых, точно свежепролитая кровь, глаз архонта Ясмина заметно побледнела, несмотря на густой загар. Ее будущий муж был хищно, почти вызывающе красив: высокий, с точеной фигурой воина и копной вороновых волос.

Но ужаснуло ее вовсе не это.

Рядом с архонтом стояло его мрачное отражение — фигура, словно сошедшая с поверхности темного зеркала. Тот же рост. Тот же профиль. Те же черты лица. Близнецы внешне были абсолютно неотличимы.

Только когда второй мужчина посмотрел на меня, сердце вдруг пропустило удар. Я не знала почему. Не могла объяснить, что именно увидела в этих рябиновых глазах. Но одна мысль уже впилась в сознание и никак не желала отпускать:

Кто из них настоящий правитель, а кто лишь носит его маску?

Глава 5 — Триада и ветер.

— Архонт Эдгар де Аргентум, властитель Севера, к вашим услугам, — произнес молодой узурпатор Гор.

Власть ему, несомненно, была к лицу.

В бархатном баритоне чувствовался стержень, а красивая улыбка словно была создана для того, чтобы покорять толпу. Его черный камзол безупречно сидел по фигуре и был украшен тонкой алой вышивкой на манжетах и высоком воротнике. Сам Эдгар сдержанно склонил голову, прежде чем представить тех немногих, кто осмелился разделить с ним ледяной ветер на вершине:

— Мой брат, член Совета и моя правая рука — Армин де Аргентум.

И если Эдгар напоминал опытного оратора, которому светские игры давались без труда, то его брат явно предпочитал обходиться без них вовсе.

Армин стоял, сцепив руки за спиной, и лишь рублено кивнул. В нем чувствовалась военная выправка, а его взгляд казался раскаленным клинком, безжалостно вспарывающим любого на своем пути. У меня по спине пробежали мурашки, стоило нам на миг встретиться глазами. Или виной тому был всего лишь порыв колючего ветра?

— Ирида ван Эльдер, Хранительница Порядка Нэалисса, — добавил Эдгар, кивнув женщине в белом плаще.

Я с облегчением отвела взгляд от мрачной фигуры ириса и сосредоточилась на ней. Хранительница отвечала за благополучие прислужниц, их быт и все те незаметные вещи, без которых священное место быстро превратилось бы в хаос.

Формально Ирида должна была стать моей верной помощницей. Вот только в глазах этой женщины, скрытых за маской из белого дерева, я не увидела ни тени готовности когда-либо признать за мной право приказывать. Отточенным жестом она послала цессе знак Нэалисса, а мне попыталась уважительно кивнуть. Получилось плохо. Уважения ко мне у нее попросту не было.

— С Яромиром, я так понимаю, вы успели познакомиться по дороге, — продолжил Эдгар. — Этот человек возглавляет мой Совет, и его я тоже считаю частью семьи.

Я не удивилась этому заявлению, но цесса, увидев, как «оборванец» встал в один ряд с сильными мира сего, пораженно вскинула бровь, словно ее только что щелкнули по носу. Впрочем, она тут же опомнилась и натянула на лицо безупречную улыбку.

— Приятно познакомиться. Я цесса Ясмина ше Ранвар, дочь погибшего архонта Пустынь, — пропела она идеально поставленным голосом.

Моя дрожь от холода оборвалась мгновенно, когда цесса подняла руку и, даже не глядя в мою сторону, указала на меня пальцем:

— А это — любимая иллириан моего отца. Та, которой он доверял и три года держал под собственной крышей. В благодарность эта шлюха убила его, а потом каким-то образом сумела убедить Трех Жриц в своей невиновности.

Меня передернуло на слове «любимая», но привычное оскорбление следом уже не задело. Я лишь молча смотрела на заледеневшие ступени, ожидая, пока цесса закончит представление.

— Архонт, я требую вернуть иллириан в Пустыни. Ее дело должно быть пересмотрено, а сама она обязана предстать перед настоящим судом.

Тишина, повисшая после, была такой плотной, что даже вой вьюги показался шепотом. Тогда я заметила то, что ускользнуло от остальных: от архонта сорвалась крошечная синяя молния и метнулась к его тени. В ответ близнец отправил такую же крохотную, но кроваво-красную вспышку.

Через мгновение обмен повторился. Для обычного человеческого глаза — совершенно незаметно. Но магия, вплетенная в мою маску, уловила каждую вспышку и с запоздалым ужасом позволила мне понять: я только что стала свидетельницей их мысленного разговора.

Подобная магия считалась редчайшим даром, подвластным лишь единицам даже среди сильнейших магов. И сейчас братья решали мою судьбу без громких слов, только невидимые молнии летали между ними.

А я не собиралась просто стоять и ждать их приговора. Злость заставила меня подняться еще на ступень и приказала голосу перестать дрожать от холода.

— Я — Хрусталь, бывшая иллириан архонта Пустынь, погибшего в результате несчастного случая, — представилась я, выдыхая остатки нервов вместе с горячим облачком пара из побледневших губ. — И уверяю вас: Трех Жриц невозможно обмануть. Утверждать обратное — значит усомниться в силе самого императора.

Моя ответная шпилька уже грозила Ясмине неприятностями. Однако следующая фраза могла затянуть петлю на ее шее еще туже, поэтому я встретила загоревшийся ненавистью взгляд и заговорила так, будто ее слова действительно ранили меня до глубины души:

— Но хуже всего, что цесса посмела оскорбить меня из личной неприязни, поставив под сомнение мою неприкосновенность. Но, кажется, забыла о том, что закон карает не только преступника, но и каждого, кто знал о преступлении и предпочитал молчать.

Я давала ей время почувствовать, как петля собственных слов затягивается туже. Плевать, что каждое ее обвинение было истиной. Я умела выворачивать правду той стороной, которая была нужна мне. Цесса — еще нет.

И я великодушно простила ее за это, сложив закостеневшие от жгучего мороза пальцы в священный знак Нэалисса. Только благодаря Яромиру этот жест теперь звучал в моей голове как кристально ясное:

«Пошла ты».

Однако вслух я медовым голосом сказала:

— Но я понимаю, Ясмина. Потеря отца — глубокая рана, которую так просто не залечить. Я готова простить эту ложь, если ты извинишься.

Мой тон лишь самую малость напоминал голос покойного архонта Пустынь. Его уроки искусного вранья, оплаченные моей кровью, въелись слишком глубоко, чтобы теперь пропадать даром.

Цессу заметно заколотило от ярости. Кажется, только сейчас она поняла, что умудрилась проиграть там, где, казалось, была безоговорочно уверена в победе. Но отступать было поздно, и ей пришлось выдавить из себя два скомканных слова:

— Прошу… прощения.

Я выбила из нее это скудное извинение грязным шантажом, но оно того стоило. Стоило увидеть, как цесса сжалась, давясь собственной гордостью, но все же заставила себя проглотить горькую желчь поражения.

Еще одна алая молния сорвалась от молчаливой тени и распорола воздух между братьями. Эдгар скосил взгляд на Армина, подавил усмешку и шагнул вперед, чтобы выручить Ясмину:

— Простим леди. На таком ветру легко сорваться. Загладим ссору за ужином в замке.

Но тут впервые подала голос Ирида ван Эльдер. Как служительница храма Нэалисса, она должна была быть на моей стороне. Вместо этого женщина холодно отрезала:

— Впуская иллириан в дом, вы принимаете на себя обязанность стать ее архонтом как минимум на месяц. Советую спросить все, что хотите знать, прямо сейчас.

Эдгар взглянул на служительницу с почтением. Армин — нет.

Одна за другой от него сорвались две красные искры. Раздраженные мысли врезались в архонта, но тот никак не отреагировал. Он лишь сжал губы и негромко распорядился:

— Яромир, проводи цессу к Очагу и познакомь пока с другими членами Совета. Мы скоро присоединимся.

Ясмина напоследок опалила меня жгучим взглядом, но все-таки удалилась. И, кажется, она выучила урок, который я хотела донести до ее брата: не стоит выдавать пустые слова за приговор, если не уверена, что сумеешь привести его в исполнение.

Я проводила ее взглядом и тихо шмыгнула носом. К этому моменту я уже почти не чувствовала ни пальцев ног, ни собственного страха — только ломящий, обжигающий холод. Поэтому, когда вновь подняла взгляд и столкнулась с алыми глазами, которые все это время будто распиливали меня пополам, я смогла выдержать и это.

В этот миг Хранительница Порядка обратилась ко мне с подчеркнутой официальностью:

— Расскажите о ваших способностях, Хрусталь. Что вы умеете?

Я была благодарна, что ее интерес не касался позора, который только что вывалила на меня Ясмина. Впрочем, скепсис Ириды был очевиден: она видела во мне самозванку, чья молодость сама по себе служила доказательством слабости. Но вопрос был простым, и я ответила без запинки:

— То же, что и большинство иллириан: владею магией, распознаю ложь и обладаю даром.

— Каким же? — хмыкнула женщина. Белые бусы маски качнулись, когда она задумчиво склонила голову и еще раз смерила взглядом мое неподобающее платье.

— Я могу заглядывать в прошлое и будущее людей через прикосновение, — в тон ей холодно уточнила я.

Хранительница мне не поверила. Такие способности были редкостью даже среди иллириан. Краем глаза я снова уловила россыпь синих молний, пролетевших от Эдгара к Армину. Смысла их безмолвного разговора я не знала, но тонко чувствовала: архонт мне тоже не верил.

Потому Эдгар решил зайти с другой стороны:

— Мы слышали о трех годах вашей службы в Пустынях. Это весь опыт, которым вы можете похвастаться?

— Нет. Моим первым господином был архонт Лесов.

— И как долго вы служили ему?

Я замешкалась всего на мгновение.

— Месяц. Потом он погиб на охоте. Несчастный случай, — нехотя призналась я, хотя бы на этот раз не корежась изнутри от лжи.

Лицо архонта заметно помрачнело. И, надо признать, я прекрасно понимала почему.

— Значит, вы служили двум архонтам, и оба совершенно «случайно» умерли, — неспешно протянул он, и сарказм его был густым, как запекшаяся кровь. — Впечатляющие рекомендации.

Теперь Эдгар всерьез сомневался, стоит ли вообще впускать меня под свою крышу. Это было ясно без лишних слов. Потому я тут же вытащила из рукава простой, но действенный козырь — сухие факты:

— Стабильностью вы тоже похвастаться не можете, архонт. Уже два года вы отказываете всем претенденткам на звание гемеры. Ясмина — последнее предложение Трех Жриц. И если вам не удастся найти с цессой общий язык, сомневаюсь, что император оценит очередной отказ.

Архонт фыркнул и на миг поднял взгляд к мрачнеющему небу — теперь оно совпадало по цвету с глазами близнецов. Тогда я, осмелев до безумия, зашагала вверх по ступеням. Ведь пути назад у меня попросту не было.

— Думаю, вы знаете, что слухи о подозрительной смерти моей предшественницы разгорелись так сильно, что грозят спалить весь доминион Гор. Поговаривают, будто всему виной ваша неприязнь к Нэалиссу. А погасить такой пожар, как вы понимаете, способно только чудо.

Мой неотрывный взгляд был частью атаки. Эдгар выдержал его, даже не дрогнув, и лишь наблюдал, как я приближаюсь, продолжая гнуть свою линию с ухмылкой, спрятанной за тонкой вуалью приличий:

— Чудо, которое я могу организовать. Обвенчать вас с Ясминой хоть через неделю. Одна церемония докажет императору, что вы умеете подчиняться приказам и играть по правилам… архонт.

Последнее слово прозвучало нарочито сладко. Только произнесла я его, глядя уже не на Эдгара. Подрагивающие ноги замерли на предпоследней ступени, всего в шаге от Армина.

Между нами хлопьями летал снег и то вязкое напряжение, которое можно было потрогать рукой. Мы не мигая проверяли друг друга на прочность и гадали: кто из нас сломается первым.

Тело уже сковало ледяной коркой, но дыхание оставалось прерывистым и горячим, как у загнанного зверя. Я отчаянно цеплялась за одну-единственную мысль: я не ошиблась.

Я не могла ошибиться.

И тогда ирис наконец отдал должное моей непростительной дерзости. Уголок его губ едва заметно дрогнул, складываясь в осколок хищной ухмылки.

Той самой, что я видела в воспоминании Яромира.

Армин, не отрывая от меня намертво прикованного взгляда, протянул когтистую руку в безупречно галантном жесте. Хотя всего минуту назад он слышал: одного прикосновения мне достаточно, чтобы заглянуть в чужую судьбу. Так что его жест был не чем иным, как испытанием на честность, лживость и смелость.

Игнорируя пораженные взгляды Эдгара и Ириды, он произнес чарующе низким голосом:

— Удиви меня, иллириан. Посмотрим, на что хватит твоих чудес.

На деле я ненавидела свой дар за способность погружаться на самое дно там, где другие иллириан предпочитали даже ноги не мочить. Наших масок и без того хватало, чтобы видеть грязь под дорогими шелками и липкими улыбками. Мы мастерски ловили каждую ложь, спрятанную между строк, — большинству этого было более чем достаточно.

Мои же видения порой вскрывали саму суть человека, даже когда я предпочла бы ничего о нем не знать. Поэтому в обычной жизни я часто носила длинные перчатки, чтобы случайное касание не заставило меня увидеть то, чего я не хотела.

Я отчетливо помнила клятву архонту Пустынь. Стоило коснуться ладони Рагмэйра, как по телу ударил разряд ужаса. Это было не предчувствие, а знание: передо мной монстр. И в ту же секунду во мне проросла острая, как сталь, ненависть.

Теперь же я до одури боялась повторения истории. Но все равно послушно подняла руки, позволяя серебристым рукавам сползти вниз. Ткань лишь слегка обнажила сине-лиловые от тугих цепей запястья, до этого скрытые сияющими складками платья. Заметив их, глаза тени вспыхнули опасным огнем. Но я не дала ни себе, ни ему даже секунды на подготовку. Просто вложила ладонь в его руку.

…А потом я влюбилась в него так, как обычно проваливаются в сон: незаметно и бесповоротно. Потому что, коснувшись когтистой руки, которая не раз утопала по локоть в чужой крови, я ощутила лишь одно, почти забытое чувство.

Покой.

Он оказался тихим омутом, утянувшим меня с головой без малейшего усилия. В нем таилась ужасная, но умиротворяющая сила, которая была мне так отчаянно нужна, хотя до этого мига я даже не подозревала об этом.

И среди размытой акварели видения, где прошлое и будущее сливались в один неразличимый поток, я увидела его настоящего.

Армин сидел на подоконнике, залитом персиковым светом Ржавого Ока. В длинных пальцах, привыкших ломать кости, было зажато тонкое перо. Он рисовал — упоенно, с таким самозабвенным вдохновением, что весь прочий мир для него переставал существовать.

Но когда он на секунду замер и чуть наклонил голову, позволяя тяжелым черным прядям упасть на лоб, я увидела размытый край листа. Там, среди хаоса теней и штрихов туши, проступали очертания женского силуэта.

Армин вдруг усмехнулся — так интимно и до жути обаятельно, что у меня мгновенно перехватило дыхание. Его взгляд в этот миг был таким голодным, мечтательным и пугающе нежным одновременно. Он медленно, словно пробуя на вкус саму мысль о чем-то запретном, прикусил нижнюю губу и тут же закачал головой, будто пытался стереть с лица это предательское выражение.

Но было поздно. Мое сердце уже рухнуло в Бездну, на миг замерев, а затем сошло с ума, забившись в новом, пугающем ритме. Видение разбилось на осколки, так и не ответив на главный вопрос: кем на самом деле был Армин де Аргентум?

Зато вспыхнувшие в моих глазах звезды подсветили то, кем теперь была я — идиоткой, влюбившейся с первого прикосновения. В моих чувствах не было ни капли здравого смысла. Глупое, первобытное влечение, которого я не знала прежде. И все же то мгновение, пока он держал мою руку, длилось вечность, даже если для остальных оно промелькнуло вспышкой.

Я очнулась, оглушенная стуком собственного сердца, и впервые в жизни смутилась от чувств, которые не могла ни обуздать, ни облечь в слова.

Слова нашлись у Эдгара. Он вскинул бровь, откашлялся и вкрадчиво поинтересовался:

— Ну и какую тайну вы узнали о моем брате, иллириан?

— Он… Он любит рисовать… — на выдохе произнесла я.

Хранительница прыснула от абсурдности сказанного, как от неудачной шутки.

Но Армин не смеялся. Он лишь молча перехватил цепь на моих руках и шепотом произнес гортанную череду рун. Оковы вмиг обратились в пепел так просто, что в это было невозможно поверить. Сразу следом полыхнуло второе заклинание, и волна тепла укутала меня, точно заботливое одеяло.

Это был последний ошеломительный подарок перед тем, как он крепче стиснул челюсти и наконец выпустил мои руки.

— Все верно, — убийственно серьезно произнес Армин. — Мне не по рангу заниматься такими глупостями, так что это действительно страшная тайна. Сохраним ее между нами.

Эдгар в полном непонимании уставился на брата, как на незнакомца. А тот лишь отбился от него одной острой молнией мысли, которую швырнул как оправдание, а после процедил:

— Хватит торчать здесь, Эдгар. Ужин остывает так же быстро, как и терпение твоей невесты.

Акцент на последних словах был сделан незаметно, но намеренно.

— Но, архонт, прошу, одумайтесь… — задушенно взмолилась Хранительница, уже понимая, что решение принято и точка невозврата пройдена.

— Хватит, Ирида. Не вводи иллириан в еще большее заблуждение, чем уже успел я.

Этой фразой Армин ясно дал мне понять: я ошиблась, приняв его за архонта. За того, кому должна служить. Или, быть может, даже хотела.

Его близнец, впрочем, моей промашкой нисколько не оскорбился. Эдгар лишь лукаво усмехнулся, распиливая меня алым взглядом пополам, и подчеркнуто спокойно пояснил:

— Вы действительно видите больше, чем другие, иллириан. Мой брат правил доминионом Гор, но недавно добровольно отказался от титула. Теперь архонт — я.

Эдгар сухо хмыкнул. Он оказался предусмотрительнее брата: не подал мне руки, а отступил в сторону и широким жестом пригласил внутрь.

— А вы, очевидно, займете должность иллириан доминиона Гор. Если сами этого захотите, конечно же.

Я должна была обрадоваться, услышав заветные слова, но что-то не позволяло поверить в настолько легкий исход. Эдгар не потребовал от меня главного — клятвы верности. Он намеренно оттягивал этот неизбежный момент, и именно это настораживало сильнее всего.

Иллюзий я не питала: впереди меня ждали новые испытания на прочность. Возможно, еще более жестокие. Но я пообещала себе пройти их все. Выдержать любой холод, заплатить любую цену, которую с меня потребуют. Лишь бы никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах не возвращаться в доминион Пустынь.

Потому я без страха шагнула внутрь, оставляя последнюю ступень Триады — и прежнюю жизнь — позади.

Глава 6 — Очаг.

Триада была пугающе прекрасна. Весь замок напоминал расколотую надвое гору, чьи половины — одна из черного, как ночь, базальта, другая из белого кварца — были сплетены вместе искусными мастерами. Длинные галереи и анфилады залов прорезали каменное тело, словно глубокие шрамы, соединяя тьму и свет воедино.

Несмотря на усталость, я не могла оторвать взгляда от того, как сквозь узкие витражные окна просачивался багровый свет ушедшего за горизонт Ржавого Ока. Оно окрашивало воцарившуюся ночь в привычно кровавые тона, заставляя белые стены гореть, а черные — отливать цветом запекшейся крови.

Обеденный зал замка, звавшийся здесь Очагом, оказался таким же невероятным, как и все в этом доминионе. Его сердцем был исполинский камин, высеченный в форме остроконечного пика из белого и черного камня. Внутри него ревело алое, явно магическое пламя, не требовавшее ни поленьев, ни углей.

Языки огня отбрасывали на стены живописные блики, а прямо перед камином тянулся стол из черного дерева. Он был уставлен серебром и роскошными блюдами, а воздух в Очаге был пропитан сладковато-пряным ароматом дорогого медоцвета. Но никто из трех присутствующих членов Совета даже не дотронулся до закусок, ожидая архонта.

Когда резная дверь распахнулась, впуская нас внутрь, по каменному полу прокатился приглушенный скрежет отодвигаемых стульев. Только Ясмина осталась у камина, принципиально не желая садиться за стол.

— Наконец-то! — выдохнула она раздраженно. — Потрудитесь объяснить: что это здесь делает?

«Это» занимало место за столом вместе со всеми, точно напротив Яромира. Рыцарь в иссиня-черных латах внешне выглядел собранным и невозмутимым. Его раздражение выдавали только длинные пальцы в стальных перчатках. Они отстукивали по дереву глухую дробь так, словно с трудом удерживались от настоящего удара в ответ на оскорбление.

Стук остановился лишь тогда, когда он взглянул на нашу процессию. И заметил меня.

— Это Ворон, цесса. Обычный Ворон, — медленно, успокаивающе растягивала слова огненно-рыжая девушка.

Миниатюрная, но до безумия красивая змея в бархатно-зеленом платье, облегавшем фигуру точно вторая кожа. Девушка заметила мой изучающий взгляд и, не смутившись ни на миг, растянула пухлые губы в идеальной улыбке — той, что без слов обещала: она укусит первой.

Девушка нагло отсалютовала мне бокалом медоцвета, словно старой знакомой. Но глаза-океаны, обведенные тонкой тенью угля, хранили на дне тех еще монстров.

— Иллириан, познакомьтесь: Кэтрин де Трасс, моя вестница границ. Рядом с ней — Римус ван Сорн, наместник Монетного двора. А это, господа, наша новая иллириан, — учтиво, но сухо представил нас архонт.

Рядом с огненной бестией стоял высокий блондин в очках — живое воплощение холодного расчета. Его темно-синий камзол был расшит серебром так тонко, будто по ткани прошлось лезвие инея. Темные глаза Римуса скользнули по мне, мгновенно взвесили, оценили и мысленно приклеили ярлык: «пустышка». Хмыкнувшая за спиной Ирида была с ним явно солидарна.

И почти все одновременно перевели взгляд на Ворона — причину нового возмущения цессы. Я же сосредоточила все внимание на архонте.

— А это генерал моей армии. Действительно, просто Ворон. И чем же он вас смутил? — лениво поинтересовался Эдгар.

— Чем? — Ясмина презрительно фыркнула, скрестив руки на пышной груди, а затем почти сорвалась на раздраженный крик: — Тем, что он — вооруженный варвар за цивилизованным столом, смотрящий на меня, как на кусок мяса, который он готов сожрать сырым!

В ответ по залу прокатился низкий, до костей пробирающий рык. Он ударил в каменные своды, заставил тени на стенах сорваться в бешеный пляс и вернулся глухим эхом, будто сам Очаг зарычал вместе с невидимым зверем.

Цесса откровенно взвизгнула, когда прямо у нее за спиной из пламени камина выскочил исполинский волк. Тварь, сотканная из черно-алых языков огня, ощерила пасть ей в лицо так близко, что Ясмина могла пересчитать каждый его зуб.

— Вот он вполне может вас сожрать, — вкрадчиво заметил Армин, проходя к столу. — Ворон — вряд ли.

Как ни в чем не бывало, он отодвинул тяжелый стул и едва заметным кивком предложил мне сесть. Я почти рухнула на сиденье, потому что от нервов до сих пор толком не чувствовала ног. Остальные тоже заняли свои места, будто ничего странного только что не произошло.

Эдгар устало вздохнул, но подошел к Ясмине, чтобы лично ее успокоить:

— Не стоит слушать моего брата. Это Стикс — страж Триады, ее сердце и дух. Выглядит, как и Ворон, пугающе, но никогда не причинит никому вреда без причины. Видите?

Архонт мягко перехватил под локоть вознамерившуюся сбежать цессу, а сам метнул недовольный взгляд на брата. Армин на миг закатил глаза к высокому сводчатому потолку, но в итоге все же отправил алую молнию в Стикса.

И огненный волк, еще мгновение назад готовый вцепиться цессе в горло, на глазах погасил внутренний пожар. Он стал холодным, черно-белым, словно его небрежно вывели тушью на старом свитке. Пламя сползло с тела обгоревшей шкурой, оставив лишь густую тень и резкие контуры. Стикс дернул ухом и нехотя, но послушно склонил голову перед Ясминой.

Янтарные глаза девушки оставались широко распахнутыми от ужаса. Кажется, цесса и вовсе забыла, как дышать, когда наконец оторвала взгляд от пасти чудовища и потрясенно уставилась на архонта.

Эдгар ответил ей бесстыдно чарующей улыбкой, в которой читалось главное: строптивых девушек он умел усмирять обаянием не хуже, чем чудовищ — безмолвными приказами.

— Теперь, когда Стикс тоже представился, цесса, — мягко заметил Эдгар, все еще удерживая ее под локоть, — мы можем наконец поужинать?

Яромир, рядом с которым меня посадили, к этому моменту уже успел сменить дорожные лохмотья на изящный камзол каштанового оттенка. Он красноречиво покачал головой, когда Ясмина наконец капитулировала и с каменным лицом опустилась за стол.

Я была благодарна цессе за то, что она сняла меня с прицела общего внимания. Теперь все смотрели на нее. Она — на Ворона. Казалось, молчаливый рыцарь и ее жених пугали ее даже сильнее, чем огненный зверь.

Стикс тяжелыми шагами пересек зал и, проходя мимо меня, шумно втянул воздух, будто запоминал мой запах. А затем, точно погасшая искра, растворился где-то за спиной. Оборачиваться я не стала — инстинкт самосохранения подсказывал, что лучше не выяснять, насколько близко духи умеют дышать в затылок.

Но Ясмина, в отличие от меня, не умела отпускать страхи так просто. Когда слуги уже разносили первые блюда, цесса резко дернула подбородком в сторону Ворона и процедила:

— Пусть оно хотя бы шлем снимет. Или это тоже еще один дух?

Тогда Ворон не выдержал. Басистый, искаженный голос прозвучал точно не из этого мира, но в нем отлично слышалось неприкрытое раздражение:

— Я не «оно», цесса. И, отвечая на ваш вопрос: нет, я не дух. Я человек. Шлем снимать мне запрещает устав ордена. Еще вопросы есть?

Соврал все же Эдгар: взгляд Ворона и в самом деле мог сжигать заживо, даже если самих глаз не было видно в черных провалах забрала. Только красный отсвет глубоко внутри, как тлеющий уголек в костре, вводил в животный ужас любого, кто слишком долго на него смотрел. Цессу — так точно.

А я смотрела в упор на Ворона и не отворачивалась, даже когда передо мной поставили блюдо и открыли крышку. Умопомрачительный запах запеченного мяса с овощами снес меня наповал. Я проглотила слюну, а затем медленно подняла руку к лицу.

Хрустальная бахрома завесы маски тихо звякнула, когда я отсоединила ее от основания и аккуратно сняла, открывая губы и подбородок. Приличия позволяли делать это лишь за трапезой, поэтому я привычно уложила нити кристаллов на колени, а затем снова подняла глаза на Ворона.

— У меня есть вопрос, — произнесла я, заставив всех за столом насторожиться. — Почему, если вы человек, я не могу вас прочитать?

Взгляды присутствующих заметались между нами. Но мне правда был интересен ответ.

Когда я хотела, маска позволяла видеть тонкий фон человеческой ауры: настроение, эмоции, тайные занозы в душе. У Воронов же не было ничего. Они были загадкой, и я пока не знала, сумею ли ее разгадать.

Генерал нехотя перевел тяжелый взгляд на меня. В ту же секунду я ощутила то самое давление, которое мгновение назад едва не заставило цессу задохнуться от страха. Угли глаз в глубине шлема мерцали нечеловеческим светом, но разум упрямо твердил: это лишь магия. Только эффектная иллюзия.

— Все просто. Моя броня поглощает любую магию. В этом ее главное преимущество, — холодно пробасил Ворон. — Пока я в ней, я неуязвим.

Я опустила глаза к тарелке и взялась за приборы, но все равно невольно усмехнулась. Ворон, который даже не ел, а лишь для вида держал перед собой бокал, заметил это и подался вперед.

— Вы не верите мне, иллириан? — В его голосе отчетливо зазвенел металл.

Краем глаза я замечала всполохи разноцветных молний со стороны братьев, переговаривающихся любимым способом, но намеренно их игнорировала. Они ждали моего ответа так же, как и каждый за этим столом.

Аккуратно наколов вилкой кусочек мяса, я негромко произнесла:

— Неуязвимых не бывает. Бывают только хорошо спрятанные бреши, до которых еще не успел добраться враг.

Я отправила кусочек в рот — и на секунду потеряла связь с реальностью. После месяца заточения на скудных пайках Пустынь вкус казался мне почти ошеломляющим: сок буквально пропитывал каждое волокно, а пряные травы мягко обжигали небо. Глаза сами собой почти прикрылись от удовольствия, а тонкая полуулыбка появилась на лице без спроса.

Ворон чуть склонил голову набок — насмешливо, почти по-птичьи, — наблюдая за мной, а после глухо произнес:

— Ну так испытайте меня. Я разрешаю.

— Я уже начала, — ответила я, отрезая новый кусочек и вскидывая на него колкий, насмешливый взгляд из-под длинных ресниц. — И, боюсь, ваша брешь спрятана не в стали, а в вашем самомнении.

Ворон замер. Тишина в зале стала такой густой, что ее впору было резать ножом. И если Ясмина с Иридой смотрели на меня так, будто я окончательно сошла с ума, то Кэтрин вдруг легко и искренне рассмеялась, разрядив накалившуюся до треска обстановку.

Даже близнецы, позволившие этой словесной дуэли дойти до опасной черты, по-разному, но все же усмехнулись. А Яромир рядом со мной негромко, зато весомо произнес:

— Браво, Хрусталь. Так быстро никто не побеждал нашего Ворона в честной схватке. Пусть даже словесной.

Конечно, он льстил исключительно из вежливости. Но Ясмина все равно коротко фыркнула:

— Иллириан только и умеет, что красиво болтать и… — Она сделала крошечную паузу, успев облить меня помоями одним взглядом, а затем добавила с приторной улыбкой: — …усердно молиться по ночам своему богу. На коленях. Отец уверял, что в этом деле она всегда была особенно пылкой.

Римус подавился медоцветом и сдавленно закашлялся. Близнецы же разом помрачнели, явно не одобряя очередную попытку цессы раздуть костер на ровном месте.

Брешь Ясмины была очевидна — гордость. Она попросту бесилась от того, что я перетягивала на себя внимание, а поняла я это слишком поздно.

Зато Кэтрин, явно приглашенная на ужин именно затем, чтобы стать верной компаньонкой будущей гемеры, мгновенно разгадала ее настроение. Спрятав усмешку, она мягко увела разговор в безопасное русло:

— О, я тоже регулярно поклоняюсь Нэалиссу. И считаю, что нам, женщинам, крайне необходимо уметь быть гибкими, когда того требует долг, и сильными, когда приходит время.

— Звучит как тост, — довольно хмыкнула Ясмина.

Я спрятала укол раздражения под хрустальной маской и подняла бокал вместе со всеми, но взгляд невольно зацепился за архонта.

Эдгар наблюдал, как Кэтрин доверительно накрыла ладонь Ясмины своей, и в его глазах вспыхнула благодарность, к которой примешивалось что-то странное, неуместно нежное. Алый взгляд на мгновение задержался на губах огненной красавицы, прежде чем архонт с заметным усилием заставил себя посмотреть на невесту.

— За гибкость и силу, — торжественно провозгласил он.

— За доминион Гор, — тише добавил Армин.

Он перехватил мой взгляд, направленный на брата, и я поняла: мне не показалось. Тень понимающей ухмылки скрылась за краем его тяжелого кубка с медоцветом. Нам обоим было проще молчать об увиденном, но я все равно чувствовала себя почти оглушенной.

Я не понимала: как Эдгар собирался провозгласить Ясмину гемерой, если его сердце уже принадлежало другой?

Вот она — брешь архонта Гор. И она грозила стать моей личной бедой. Ведь достаточно было одного неосторожного взгляда в сторону Кэтрин, которая сама словно не замечала его интереса, — и союз между Севером и Югом мог рассыпаться еще до того, как успел окрепнуть.

Однако до конца ужина Эдгар оставался безупречен: осторожен, сдержан и подчеркнуто гостеприимен. Его железная самодисциплина говорила яснее любых клятв — этот союз был ему нужен. И только благодаря общему притворному радушию нам удалось провести остаток вечера в относительном спокойствии.

Кэтрин продолжала лучезарно улыбаться и развлекать цессу. Эдгар и Ирида прощупывали меня на слабости, то и дело возвращая беседу к моему прошлому и Пустыне. На их фоне мне особенно импонировали спокойствие и уверенность Яромира — он мастерски разбавлял пафос вечера парой коротких, метких фраз. Лишь Римус и Ворон оставались почти безмолвными фигурами: первый больше пил, второй чаще молчал, но оба не пропускали ни единого слова.

Впрочем, каждый за этим столом так или иначе прощупывал мою оборону, выискивая ту самую трещину, через которую однажды можно будет ударить. Весь ужин был одной бесконечной проверкой на прочность. И я была готова сражаться, красиво молчать или чарующе мило скалиться в ответ — делать что угодно, лишь бы доказать им и самой себе: я достойна здесь быть.

Но каким-то немыслимым образом для меня каждый раз исчезал весь светский гам и гул, стоило лишь украдкой позволить себе взглянуть на того, от кого мурашки бежали по затылку. Он, не смущаясь, следил за каждым моим движением, впитывал каждое слово и, кажется, снова и снова задавал мне беззвучный вопрос одним этим невозможным, пугающим до дрожи взглядом горящих глаз:

«Ну что, иллириан, нашла ли ты и мою брешь?»

И это были вовсе не глаза Ворона. Это были глаза ириса.

А я по-настоящему боялась лишь одного: что он слишком легко вскроет мою.

Глава 7 — Глупый Ворон.

— Никто не любит злых девчонок.

Эту фразу однажды сказал мне архонт Пустынь, когда спустя год службы из мерцающего витража я превратилась в острый осколок. Меня регулярно втаптывали в грязь, смеялись над моей верой и унижали с такой изощренной фантазией, о какой прежде я даже не подозревала.

Неудивительно, что я постоянно злилась. Нэалисс мог сколько угодно порицать гнев и несдержанность, но я не могла выдернуть их из себя, как занозу. Не я выбирала чувствовать это.

И, если уж на то пошло, именно злость заставляла меня не сдаваться. Учиться огрызаться и скалиться всем назло. Только благодаря ей я и выжила.

Теперь архонт Пустынь лежал в могиле. А вот моя злость никуда не делась.

Она поднимала меня вместе с первым розовым лучом Ржавого Ока и гнала выметать ее из себя привычным способом — тренировками. В роскошных палатах или сырой камере — неважно. Это был мой незыблемый ритуал, нужный не ради идеального тела и даже не ради силы. Из-за вечного недоедания на фоне стресса я все еще оставалась той еще слабачкой, но дисциплинированное тело помогало дисциплинировать ум.

Только сегодня не помогло даже это.

Мне снова приснился архонт Пустынь. Он склонялся надо мной с ядовитой усмешкой и протяжно, издевательски повторял одно и то же:

— Никто не любит злых девчонок. Так не будь такой.

Теперь я стояла на полукруглом балконе, тяжело дыша после тренировки, и уже не знала, чем еще унять бурю внутри. Оставалось только бесцельно скользить взглядом по миру, где вместо привычных песков правил снег.

Меня поселили в самую высокую и самую одинокую башню иллириан. Ее отдали мне целиком, словно клетку, выстланную черным бархатом. Цвет Обсидиан здесь все еще почему-то доминировал. И пока колючий ветер ретиво целовал заалевшие щеки, я изучала башни Воронов напротив.

В отличие от меня, одиночества они явно не знали. Целым отрядом рыцари тренировались на площадках под открытым небом, не обращая внимания на лютый холод. Отсюда они казались лишь россыпью черных точек на снегу, но даже на таком расстоянии я замечала безупречную слаженность их движений.

Мне отчаянно не хватало такого же порядка в собственной голове.

Я простояла на балконе пока дыхание не выровнялось, а злость не улеглась достаточно глубоко, чтобы ее можно было спрятать. Потом заставила себя вернуться в комнату, переодеться и собраться к завтраку. Казалось, я снова держала себя в руках.

Но стоило выйти в коридор, как дверь за спиной невольно захлопнулась с таким грохотом, будто я пыталась раздавить ею все навязчивые мысли о прошлом. Я шумно выдохнула, глядя на едва не треснувший косяк. Маска спокойствия возвращалась на место по частям: холодный взгляд, прямая спина, нечитаемое лицо.

Я совершенно не подумала о том, что в такой час кто-то мог поджидать меня за дверью. Поэтому и замерла, едва повернув голову.

Прямо передо мной, в сахарно-розовом свете Ока, стоял Ворон. В этом сиянии его темная фигура казалась до странности неуместной. Как и сам факт его присутствия у моих дверей.

— Доброе утро, иллириан. Архонт назначил меня вашим стражем, — глубоким, как океан, голосом произнес Ворон. Затем приложил ладонь к груди и почтительно склонил голову.

Только внутри меня уже поднималась новая волна злости. Я сжала кулаки до белизны, но внешне сохранила ледяное спокойствие.

— Генерал, это уже слишком. Мне не нужен эскорт в охраняемом замке.

— Я не генерал, леди. Просто Ворон.

Я недоуменно моргнула.

— Просто Ворон?

— Да. Один из сотни. Такой же, как остальные. Как и вы — лишь одна из сотни иллириан, — словно глупенькой пояснил рыцарь, почти доводя меня до ручки своим невежеством.

Он убрал руки за спину и замер изваянием из черной стали. Тяжелый меч в ножнах казался продолжением его позвоночника — такой же прямой и несгибаемый. Связываться с подобным было себе дороже.

Но раздражение уже плескалось через край, поэтому я бездумно шагнула к нему ближе в узком коридоре. Пришлось задрать голову, чтобы посмотреть прямо в светящиеся угли за прорезями забрала.

— Послушай меня, «просто Ворон», — прошипела я, и голос стал бесцветным и колким, как иней в зрачках покойника. — Иллириан в мире всего тринадцать. Три служат императору. У каждого из восьми архонтов — по одной. Еще две существуют на случай, как деликатно выражаются, «непредвиденных ситуаций».

Я подалась вперед, не замечая, что почти коснулась грудью холодной стали доспехов.

— И каждая из нас уникальна. Не просто «одна из». Ясно?

Ворон помолчал, а затем примирительно произнес:

— Простите глупого Ворона, иллириан. Я не хотел вас обидеть.

Даже сквозь нарочито искаженный магией тембр мне отчетливо послышалась насмешка. Значит, не показалось. Его действительно забавляла моя злость.

Я медленно оглядела его с ног до головы, коротко фыркнула и выдохнула слова прямо в решетку шлема:

— Отлично. Значит, так я и буду тебя звать. Глупый Ворон.

Я развернулась на пятках, позволяя тяжелой вуали хлестнуть по плечам рыцаря. Хрустальные каблуки забарабанили по камню винтовой лестницы, пока я шла к завтраку той же дорогой, что и вчера.

На мне было новое платье, выкроенное в доминионе Гор. На этот раз — никакой порочности и разрезов до бедра. Только скромный вырез лодочкой и оборка из белого меха, обнимающая плечи почти успокаивающе. А горный хрусталь, сменивший мое привычное пустынное стекло, отзывался на каждый шаг новой, тихой трелью. Этот звон обещал стать моим вечным спутником в каменных кишках Триады.

Ворон, напротив, скользил следом бесшумно, словно его броня весила не больше птичьего пера. Очевидно, в металл было вплетено заклинание, делающее его идеальной тенью. Я ни секунды не сомневалась: эта железяка хранила и другие секреты, куда менее безобидные.

Я мысленно перебрала с десяток возможных иных свойств брони, когда резко остановилась у очередной развилки. Шахматно-белый мрамор запутанных коридоров играл со светом так ловко, что повороты казались одинаковыми, а моя память — ненадежной.

— Направо, леди… — тихо выдохнул Ворон прямо за спиной.

В его рокочущем голосе мне вновь почудилась та самая неуместная ухмылка. Он остановился слишком близко. Настолько, что едва слышное дыхание тронуло звездную накидку на затылке и пустило по коже ледяную дорожку мурашек.

Это было вторжение, которого я не собиралась терпеть. Я резко повернула голову и взглянула вверх, пронзая взглядом якобы непробиваемый металл забрала насквозь.

— Держите дистанцию, — отчеканила я сухим, как песок Пустынь, голосом. — Еще один такой шаг, и я проверю остроту своих каблуков на вашей бронированной ноге.

— Простите…

— И хватит извиняться! Просто прекращайте… это.

Ворон молча кивнул. Но я готова была поспорить: усмешка под забралом никуда не делась.

Я мысленно взмолилась Нэалиссу о терпении. До трапезной оставалось всего несколько коридоров, но это призрачное дыхание в затылок мерещилось мне еще долго, заставляя зло коситься на своего «сопровождающего».

Влетев в Очаг, я обнаружила там лишь Ясмину. Она сидела в гордом одиночестве, скрашивая утро чаем и птичьим завтраком из крошечных булочек. Из-за разницы во времени между Пустынями и Горами мы, очевидно, вставали раньше остальных, и присутствие одной цессы показалось мне сейчас настоящим подарком судьбы.

Я рухнула на стул напротив, даже не поздоровавшись, и спросила:

— Тебе тоже приставили Ворона в охрану?

Ясмина одарила меня таким взглядом, будто я была дохлой мухой, которую она только что обнаружила на дне фарфоровой чашки.

— И тебе доброе утро, шлюха, — сладко протянула она. — Нет. Я бы не потерпела это рядом с собой.

Ее взгляд демонстративно скользнул к дверям, где Ворон застыл неподвижной статуей из черной стали. Оскорбление отскочило от него, как камешек от крепостной стены.

А вот от меня — нет.

Сегодня я и без того держалась на одной тонкой нити. Под кожей еще клокотал удушливый ужас прошедшей ночи. Я отчаянно хотела вытравить его из себя — тренировкой, магией, болью, чем угодно, — лишь бы перестать слышать во сне голос мертвеца.

Поэтому ладонь сама с размаху обрушилась на стол.

Фарфор испуганно звякнул. Чашки подпрыгнули на подносе, заходясь мелкой дрожью, а цесса застыла с крошечной булочкой у самых губ.

— Я на твоей стороне, Ясмина! — сорвалась я на хриплый крик. — Прекрати уже строить из себя капризную дрянь и начни наконец помогать. Статус гемеры нужен тебе, а не мне!

Девушку буквально вжало в спинку стула звуковым ударом. В янтарных глазах впервые не осталось ни капли высокомерия, только растерянный испуг.

— Драгхар тебя раздери… Тебя кто укусил с утра пораньше?

Тот, кто действительно умел кусаться, явился незамедлительно.

Огненный волк вынырнул из жерла горящего камина, обдав Очаг снопом ярких искр. Черно-алое пламя с хищным шипением сложилось в знакомый силуэт, и Стикс, исчезнув в одной точке, в следующую секунду возник уже у стола. Только на этот раз он не рычал на Ясмину — он скалился прямо мне в лицо.

Я застыла, обратившись в камень, когда массивная морда наклонилась ближе и горячее дыхание почти опалило меня. Бездна его глаз неотрывно вглядывалась в мою искалеченную, злую душу.

— Стикс не переносит, когда в его Очаге повышают голос, — лениво пояснил Ворон от дверей. — Он хранитель Триады. Сердце замка и стержень его магии. Поэтому в собственной обители дух требует к себе уважения и ссориться никому здесь не позволяет.

Ясмина вздрогнула от одного звука металлического голоса. Сквозь привычное презрение отчетливо проступил страх, который Стальные Вороны внушали большинству смертных. Она судорожно сглотнула и прошептала:

— Вот почему он вчера набросился на меня. Ему не понравился крик.

— Именно. — Ворон перевел взгляд на волка. — Стикс, оставь ее.

Это прозвучало даже не как приказ, а как спокойная просьба старому знакомому. И все же рыцарь не удержался от маленькой шпильки уже в мою сторону:

— Она будет хорошей иллириан.

Теневой волк недоверчиво сощурился, будто имел на этот счет собственное мнение. Но оскал все-таки исчез, и на краткий миг чудовище стало похоже на обычного пса — только выросшего до размеров ночного кошмара.

Он шумно фыркнул мне в лицо. Порыв горячего воздуха взметнул хрустальные нити маски, заставив их мелко зазвенеть, после чего Стикс неторопливо развернулся и с достоинством зашагал обратно к камину. На этот раз он не растворился в огне, а разлегся у подножия, как настоящий хозяин Очага и молчаливый заместитель архонта.

Его тяжелый взгляд ясно напомнил мне: я не имела права бросаться на всех с клыками, как он. Ему по должности было положено рвать глотки, а я же служительница Нэалисса. Моя обязанность — держать лицо, даже когда все внутри скребется и воет от ярости.

Потому пришлось поверх одной маски надеть другую. Ту, что была отлита из стали и закалена уже не раз. Мой взгляд скользнул к навязанному охраннику.

— Спасибо, что не дал меня сожрать. — Я выдержала паузу, а затем ухмыльнулась, возвращая ему его же шпильку: — Но постарайся не подслушивать. Будь хорошим Вороном.

Пальцы сами сложились в заученный рисунок. Одним точным росчерком я вывела в воздухе руну тишины, отсекая нашу половину Очага от внешнего мира. Между дверями и столом вспыхнула прозрачная кристальная грань, по поверхности которой пробежала едва заметная дрожь.

Только тогда я повернулась к впечатленной цессе и уже спокойнее произнесла то, что предназначалось лишь для нее:

— Прости за резкость. Ночь была тяжелой, но… от своих слов я не откажусь. Мне важно знать: нужен ли тебе этот брак или нет? Потому что сейчас ты делаешь все, чтобы оттолкнуть не только меня, но и архонта.

Ясмина понимала это и сама. Оттого и кривила лепестки алых губ, остервенело ковыряя вилкой в тарелке.

Вообще-то она была до невозможности красива — особенно когда молчала. Так что я успела оценить ее темные локоны и глубокое декольте алого платья, выгодно подчеркивающее медовый загар. Для меня же любые цвета, кроме белого, были под запретом, и я почти завидовала этой чужой свободе выбора.

Вид у Ясмины был именно такой, каким и должен быть у будущей гемеры: выверенный, почти безупречный. И, возможно, поэтому ее неподобающее поведение раздражало меня еще сильнее. Но я уже догадывалась: у этой девочки были свои причины отрастить шипы. И часть из них, скорее всего, носила то же имя, что и моя злость.

— Конечно, нужен… Если тебя брат хочет заполучить обратно, то меня в доминионе Пустынь больше не ждут. Даже если бы я смогла донести до Кайсара, какие монстры правят в Горах… — Она осеклась, и в ее голосе заскрипела безнадежность. — Ему было бы все равно. Ему нужно влияние Гор. Ему нужен мой статус гемеры.

— А что хочешь ты, Ясмина? — тихо спросила я о том, о чем, кажется, никогда не спрашивали ни ее, ни меня.

Цесса вскинула на меня болезненно острый взгляд, словно я ударила по открытому перелому. Губы сжались в тонкую линию. Резко отодвинув стул, она поднялась, уперлась ладонями в край стола и предельно ясно прошипела:

— Мести за отца. Вот чего я хочу.

Ее глаза полыхнули так ярко, что теперь уже мне пришлось невольно откинуться на спинку стула.

— Поэтому я стану гемерой. Сделаю все, что от меня требуют. А потом использую каждую крупицу власти, которая окажется у меня в руках, чтобы сжить тебя со света.

Стикс вновь глухо зарычал. Он даже не поднял головы, лишь приоткрыл угольные глаза, но этого хватило, чтобы воздух в Очаге стал жарче.

Ясмина метнула в его сторону настороженный взгляд, выпрямилась и больше не проронила ни звука. Просто развернулась на каблуках и шагнула сквозь хрустальную стену. Магическая грань вспыхнула и рассыпалась искрами света.

Ворон молча проводил цессу взглядом до двери, а затем осмелился прокомментировать:

— Кажется, она тебя ненавидит.

— Правда? И что навело тебя на эту мысль? — не без сарказма бросила я, невидящим взглядом уставившись в тарелку.

Вот только мне кусок в горло не лез. Поэтому я поднялась и задала разговорчивому стражу вопрос, который действительно имел значение:

— Сколько у меня времени до того, как все в замке проснутся?

Ворон проследил, как я задвинула стул, и коротко хмыкнул:

— Никто не спит, иллириан. Все на утреннем совете с архонтом.

Он в очередной раз подарил мне повод, чтобы во мне проснулась старая добрая злость. Бровь непроизвольно взлетела стрелой. Уже шагая к выходу из Очага, я почти мурлыкающим тоном — тем самым, что обычно предвещал удар, — поинтересовалась:

— И почему ты не сказал мне об этом сразу, Глупый Ворон? Веди меня к ним.

— При всем уважении, я не могу. Вы не приглашены.

Я остановилась. Медленно повернулась к нему.

— Что значит не приглашена? — процедила я слова сквозь зубы. — Если ты не в курсе, это моя прямая обязанность — состоять в Совете и служить архонту.

Вот только теперь настала очередь Ворона нападать.

Все так же держа руки за спиной, он сделал всего один шаг, беззастенчиво сокращая расстояние между нами до критического минимума. Массивная фигура нависла надо мной стеной, а багровые угли под забралом буквально выжигали всю мою уверенность.

— Если ты не знала, — нагло передразнил он мой тон, — ни одна из шести иллириан, присланных сюда за последние полгода, не вошла в Совет. Архонт не доверяет шпионкам, которых император и его троица дряхлых ведьм вешают ему на шею, чтобы контролировать доминион Гор.

Он склонился еще ниже, чтобы выдать мне страшную тайну интимным, замогильно холодным шепотом:

— После Обсидиан ни одна из вас не заслужила такой чести.

Я судорожно втянула воздух, словно получила удар под дых.

Шесть иллириан. Полгода. Это невозможно.

Неужели за три года, что я провела в доминионе Пустынь, внутренняя политика храмов Нэалисса могла измениться настолько сильно? И почему? Я не понимала. А хуже всего — не могла понять, лжет он или говорит правду.

Это был проклятый Ворон, чьих глаз невозможно было прочитать. Броня не оставляла ни единой бреши, за которую можно было бы зацепиться. А он продолжал методично бить, внимательно следя за моей скупой реакцией:

— Так что советую срочно налаживать контакт с цессой. Подбери ей гардероб посексуальнее, чтобы хотя бы через постель продвинуть ее кандидатуру в гемеры ради своей политической игры, Хрусталь.

Рыцарь склонил голову, наблюдая за мной с ленивым интересом. Его низкий голос, пропитанный ядовитой иронией, отозвался во всем моем теле мелкой дрожью, пробирая до самого основания хребта:

— Хотя… что об этом может знать Глупый Ворон, да?

Взяв паузу на успокаивающий вдох, я почти наяву услышала за спиной ядовитый шепот архонта Пустынь:

— Никто не любит злых девчонок.

Видит Нэалисс, я старалась не быть такой. Только что я могла поделать, если злость и холод сидели на мне куда лучше любой мнимой праведности?

Поэтому я не отступила ни на сантиметр. Напротив — медленно растянула губы в хищной ухмылке, не отводя от него взгляда. Только сквозь хрустальную броню маски не просочилось ни капли чувств, когда я мягким тоном отдала бескомпромиссный приказ:

— Вот именно. Ты — страж, а не советник. Так что заканчивай каркать и веди меня к архонту. Немедленно, мой Глупый Ворон.

Я готова была поклясться: на слове «мой» он слегка усмехнулся и фыркнул. Но Ворон тут же развернулся и молча исполнил приказ.

Глава 8 — Громкая новость.

Массивная каменная дверь впечаталась в стену с такой силой, что по сводам прокатилось недовольное эхо.

Зал Совета был эффектно рассечен надвое: белый и черный камень пола расходился по центру рваной линией, похожей на след от застывшего землетрясения. Исполинский круглый стол подчинялся этому разлому, продолжая его ровно посередине и превращая в наглядный символ шаткого равновесия, на котором держался весь доминион Гор.

Я небрежно окинула присутствующих взглядом, задерживаясь на каждом лице ровно настолько, чтобы человек успел понять: я его заметила. Советников здесь оказалось куда больше, чем вчера за ужином. Новые фигуры на доске. Новые слабые места, которые мне еще предстояло найти.

И только после этого мой взгляд остановился на застывшем во главе стола Эдгаре.

— Простите за опоздание, архонт, — произнесла я, не скрывая в голосе чистейшего яда. — Вы просто забыли пригласить меня на заседание.

Приковав к себе внимание дерзким появлением, я элегантно прошла внутрь. Горный хрусталь платья ловил персиковый свет Ржавого Ока, льющийся из высоких витражных окон, и при каждом шаге грани камней преломляли лучи, рассыпая по залу мягкие блики.

Я заняла единственное свободное место, предназначенное как раз для иллириан, — точно напротив братьев-близнецов. Не спрашивая ни у кого позволения, я с нарочито резким, режущим слух скрипом отодвинула каменное кресло и опустилась в него с такой естественностью, будто оно всегда принадлежало мне по праву.

В зале воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь шорохом моих юбок. Я же сцепила пальцы в замок и кокетливо опустила на них подбородок, обведя присутствующих нечитаемым взглядом.

— Ну и? Что у нас на повестке дня?

Армин наклонился вперед, опираясь на расколотый стол, и его губ коснулась едва заметная тень улыбки. Эдгар же, напротив, подчеркнуто медленно отложил перо и откинулся на спинку кресла.

— Вы и есть наша самая громкая новость, — сдержанно выдохнул архонт, а затем хлестко добавил: — Заседание закрыто. Все свободны.

Члены Совета поднялись почти одновременно и поспешили покинуть поле боя, на котором еще не успела пролиться кровь. И пока мы провожали их взглядами, между близнецами привычно заметались невидимые разряды — их излюбленный немой диалог, обещавший мне грозу, которая разразится здесь без лишних свидетелей.

В этот раз можно было без труда уловить настроение их безмолвного обмена. Эдгар внутри буквально кипел от ярости из-за моего появления. Армин же оставался собранным и спокойным — настолько, что именно он первым решил нарушить затянувшуюся тишину:

— Раз зрители разошлись, расскажите, зачем вы здесь, Хрусталь.

— Просто меня никто не остановил. У вас подозрительно мало стражи в замке, Армин. Можете забрать у меня навязанного Ворона, пусть лучше охраняет вас от меня, — промурлыкала я с нарочито милой улыбкой, подстраиваясь под его невозмутимый тон. — Но истинная причина в том, что я обязана здесь быть. И вы оба прекрасно это знаете.

— Вы нам ничем не обязаны, Хрусталь, — впервые жестко очертил границу Эдгар. — Я намеренно не потребовал от вас клятвы верности. Она мне просто не нужна.

Мои сцепленные пальцы опустились на холодный камень стола. Я поочередно всматривалась то в одного, то в другого правителя доминиона Гор. В том, что эти двое правят исключительно как одно целое — две головы одного хищника, — у меня больше не оставалось сомнений.

— Одна птичка накаркала мне, что я далеко не первая иллириан, присланная к вам после гибели Обсидиан, — лениво обронила я, точно между прочим. — Так скажите: вы избавляетесь от каждой из них потому, что не желаете склонять голову перед императором? Или ваша ненависть к Нэалиссу действительно зашла настолько далеко?

То, как глаза Армина сквозь расстояние умудрялись прошивать меня насквозь электрическими разрядами, заставляло меня признать хотя бы мысленно: я безнадежно влюбилась в наши зрительные дуэли. Это был концентрированный яд, от которого сладко ныло под ребрами.

— Мы никого не выгоняли, Хрусталь, — наконец отозвался Армин, и в его голосе появилась опасная мягкость, от которой хотелось насторожиться еще сильнее. — Они сами выбирали покинуть доминион Гор. А мы не имели права удерживать их силой.

Магия маски подсказывала: это была чистая правда. Но я все равно фыркнула, даже не пытаясь скрыть скепсиса.

Сами выбирали.

Звучало почти издевательски. Никто и никогда не предоставлял иллириан права решать, кому служить, а кому нет. Право выбора принадлежало архонтам, но уж точно не нам.

Однако Армин продолжил с предельной серьезностью:

— И можете передать императору лично мой плевок в лицо за то, что он посмел заподозрить меня в причастности к смерти Обсидиан. Мы жили с ней в мире. Как и со всеми храмами Нэалисса, которому поклоняется немалая часть наших граждан.

Синяя молния Эдгара ударила в брата, обрывая его на полуслове. Архонт перехватил инициативу, прежде чем тишина успела заполнить зал:

— Хрусталь, вам, как и остальным, скормили лишь часть правды. Но, поверьте, император давно держит доминион Гор под особым наблюдением и, возможно, знает о происходящем даже больше, чем мы.

— Знает о чем?.. — сухо уточнила я. Мои пальцы напряглись так, что костяшки по цвету сравнялись с белизной камня.

— О причине, по которой к вам приставили Ворона, иллириан, — мрачно произнес Армин, опустил взгляд на собственные руки и, словно невольно повторяя мой жест, сцепил пальцы в такой же жесткий замок.

С десяток синих молний врезались в Армина, явно требуя, чтобы он замолчал, но тот не послушался. Он поднял глаза и впился ими в меня так, будто намеренно хотел напугать:

— Обсидиан умерла не от обычного сердечного приступа. Ее сердце разорвалось от ужаса. — Он выдержал короткую паузу. — Ее убили, иллириан.

Эдгар тяжело вздохнул. Он вскинул взгляд к высоким сводам зала, словно надеялся найти там спасение, но все же продолжил раскрывать карты вслед за братом:

— Ее… и еще с десяток служительниц Нэалисса за последние полгода. — Голос архонта стал почти безжизненным. — Все были на разных Ступенях Арк-Тесаля, но каждая была убита немыслимо жестоким способом. И то, как с ними расправляются в стенах собственных храмов…

Ирис устало потер переносицу, будто пытался стереть перед глазами слишком живые картины.

— Это не дело рук человека. Мы зовем его Зверем. Потому что атаки этого существа иррациональны, чудовищны и абсолютно непредсказуемы. Наши попытки поймать его или хотя бы предотвратить нападения пока ни к чему не привели.

Армин внимательно следил за тем, как я медленно теряю всю свою напускную браваду, цена которой теперь — грош.

Я была почти оглушена мыслью, что ни одна из Трех Жриц даже не попыталась поставить меня в известность. Их волновала какая-то глупая свадьба, политический фарс, но не преступления, которые систематически совершались против их сестер.

Эдгар, заметив, как плотно сжались губы под завесой хрустальных нитей, заговорил уже тише:

— Теперь вы понимаете, почему в замке так мало стражи? Все силы мы бросили на охрану храмов Нэалисса. Но даже этого недостаточно. Все шесть иллириан это понимали. Поэтому они предпочли покинуть доминион Гор. Мы же никогда не винили их за этот выбор. И вас, Хрусталь, тоже не станем.

Теперь пришел черед Армина швырять в брата алые молнии. Тот явно был недоволен его формулировками, но Эдгар, отбившись одним горящим взглядом, упрямо гнул свою линию:

— Можете считать себя нашей уважаемой гостьей, которую мы постараемся сберечь всеми силами. Но факт остается фактом: Зверь тянется к самым сильным служительницам Нэалисса. А иллириан для него особенно лакомая добыча.

Эдгар мрачно усмехнулся, видя результат своих стараний. Теперь я нервно отстукивала пальцами по камню, лихорадочно соображая и не поднимая взгляда на близнецов.

— Взамен нашей защиты мы просим лишь одного: уважать установленные правила, — архонт говорил ровно, но каждое его слово прочерчивало жесткую черту. — И вот так врываться в зал Совета мы вам больше не позволим, Хрусталь. Тем более что вскоре нам, вероятно, придется с вами попрощаться. Ради вашего же…

— Кто сказал, что я уеду, архонт? — резко перебила я, обрубая его фразу на полуслове и поднимая ртутный взгляд на близнецов. — Я хочу отомстить за своих сестер. И поймать этого Зверя живьем.

Между братьями тут же замелькали молнии — мысли, швыряемые друг в друга с такой скоростью, что воздух почти затрещал от напряжения. Я не стала ждать, пока они закончат свой немой спор.

— Можете не стесняться обсуждать меня вслух. — Я чуть подалась вперед, намеренно цепляя взглядом то одного, то другого. — Я вполне способна выдержать и ваши сомнения в моих силах, и ваше пренебрежение. Мне не привыкать. Только знайте: я говорю всерьез. Я остаюсь. Нравится вам это или нет.

Мой взгляд метался между двумя мужчинами, которые узурпировали власть в Горах и всего за какие-то жалкие пять лет умудрились перевернуть привычный уклад доминиона своим наглым, беспрецедентным правлением. И теперь я с той же уверенностью бросила им новый вызов:

— Ну так что… кому в итоге мне следует принести клятву, чтобы занять положенное мне место в Совете, архонты?

Эдгар посмотрел на брата. Его отражение промолчало, ответив таким же красноречивым взглядом, но на этот раз совершенно обычным — без единой молнии.

— Прекратите уже льстить моему брату, Хрусталь. Иначе он растает, зазнается и окончательно перестанет меня слушаться.

Армин не удержался и красиво усмехнулся. Вместо ответа он с нарочитым драматизмом покачал головой, а после выдохнул одно:

— Поздно, Эдгар.

— Армин… — предупредительно прорычал архонт, когда его тень поднялась.

Но ирис уже не слушал. Он молча обошел расколотый стол по дуге, шаг за шагом стирая разделявшую нас символическую трещину, и остановился достаточно близко, чтобы сказать, глядя прямо в мои ошарашенные глаза:

— Идемте, иллириан. Я хочу показать вам храм, прежде чем вы снова рискнете заговорить о праведной мести и глупых клятвах.

И Армин вновь — уже во второй раз — без тени колебания галантно протянул мне руку.

Я смотрела на открытую ладонь как на изящную ловушку. Но моя рука уже сама потянулась навстречу, увлекая меня в этот омут с головой. Один вдох, одно короткое соприкосновение кожи — и внутри снова разлилось то невозможное чувство, заставляющее грубо заткнуться голос разума:

Хрусталь, так нельзя. Прекрати уже на него так смотреть!

Я прекрасно это понимала. Вот только что, во имя Нэалисса, я могла поделать, если одно его прикосновение превращало все разумные доводы в бессмысленный шум?

Армин всего лишь улыбнулся и помог мне подняться. Ничего особенного. А я в этот миг с пугающей ясностью поняла: помани он пальцем — и я шагнула бы за ним прямо в пекло Драгхара. И еще лыбилась бы при этом, как последняя дурочка.

Сердце в груди совершало какие-то немыслимые кульбиты, пока он держал меня за руку. И даже когда наши пальцы разомкнулись, это нелепое чувство никуда не исчезло.

Уже у дверей я все-таки опомнилась и обернулась, все еще совершенно по-дурацки улыбаясь. Поймав ошарашенный взгляд Эдгара, я добавила на прощание:

— Кстати, архонт, вам следует навестить Ясмину. Она уже грезит о моменте, когда вы пригласите ее на первое свидание.

Конечно, я лгала.

Цесса хранила молчание, но за ним слишком отчетливо прятался страх перед будущим мужем. Ясмина интуитивно чувствовала горькую истину: для архонта она была такой же досадной обузой, как и для собственного брата — просто разменная монета в политической игре.

И теперь, поймав перед уходом раздраженный взгляд Эдгара, вспыхнувший алым пламенем, я окончательно убедилась: Ясмина боялась не зря.

Глава 9 — Красные ягоды, черная кровь.

Храм Нэалисса выглядел как корона, выточенная из белая кости. Днем свет Ржавого Ока окрашивал его башни в фиалковые тона, даря всей Триаде неземное сияние. Величественный и прекрасный до боли, он заставлял мое сердце неистово колотиться от восторга, пока я смотрела на него из внутреннего двора.

Но стоило войти внутрь, как хрупкая иллюзия разбилась о грязную реальность. И сердце снова забилось чаще, когда мы остановились у неприметной деревянной двери, — только теперь уже от страха. Еще прежде, чем Армин открыл ее, я начала задыхаться: приторный дым благовоний тщетно пытался заглушить тяжелую металлическую вонь крови.

Это была спальня одной из прислужниц. И место, где ее убили.

Стены внутри были залиты вязким мазутом, который пузырился и медленно стекал вниз ленивыми каплями. Он расползался по камню жуткими, извивающимися узорами. Лишь приглядевшись, можно было понять главное: весь этот мрак скрывал засохшую кровь, которую кто-то отчаянно пытался отскрести щетками и выжечь заклинаниями.

Но храм, как и Нэалисс, помнил все.

Пугающие иероглифы опоясывали комнату, сплетаясь в единую зловещую картину. Я медленно поворачивалась в ее центре, позволяя белому подолу касаться запятнанного пола, и читала знаки один за другим. Читала — и не понимала ни строчки.

Армин держался на расстоянии одного шага и молча следил за мной, словно пытался прочесть меня так же внимательно, как я — стены.

— Это случилось за два дня до вашего приезда. Мы до сих пор не смогли полностью выжечь эту дрянь магией, — ровным тоном пояснил ирис. — Она передвигается, быстро захватывает пространство и отчаянно не хочет подыхать.

Хранительница Порядка Ирида ван Эльдер стояла у двери, обхватив себя за плечи, и пыталась унять дрожь. Она старательно не морщилась от отвращения к этой грязи. И ко мне.

— Каждый раз у нас уходит около недели, чтобы очистить все до основания, — сухо процедила она. — А потом нападение происходит где-то еще в Арк-Тесале.

Ворон, застывший у входа, хранил тяжелое молчание. Угли его глаз не отрывались от мазута, словно он пытался прожечь его насквозь.

В какой-то момент все взгляды — Армина, Ириды, даже Ворона — разом впились в меня. Они смотрели так, будто я обязана вытащить из памяти нужную страницу бестиария и безошибочно назвать тварь, способную оставить после себя такое. И в голове лихорадочно мелькали десятки образов. Но ни одно, даже самое жуткое существо из известных мне, не подходило.

Словно в трансе, я подошла к стене у окна. Помедлив лишь удар сердца, я все-таки протянула руку и коснулась черной субстанции кончиками пальцев.

Мгновение — и реальность вывернулась наизнанку.

Воронка мрака раскрылась прямо под ногами и одним жадным рывком утащила меня в Бездну. Пол исчез. Мир перевернулся. Затылок с ударом поцеловался с холодным камнем стены, но я упрямо, до боли зажмурилась.

Откроешь глаза — умрешь.

Только этот страх принадлежал уже не мне.

Прислужница знала правила. Ей приказали — и она повиновалась. Смирение было единственным искусством, которым она овладела в совершенстве. Всю жизнь она упорно карабкалась к свету по ступеням иерархии Нэалисса, почти дотянувшись до заветного сана иллириан. Почти.

А теперь, лежа на холодном полу собственной комнаты, она была всего лишь…

— Закус-с-ска, — промурлыкал Зверь ей прямо в ухо вибрирующим рокотом. Звук просачивался под кожу, дробил кости и парализовал животным страхом. — Кто твой бог, м-м?

— Т-ты…

— Чья ты?

— Т-твоя.

Когти лениво прочертили дорожку по ее маске и поползли ниже. Ладонь резко сомкнулась на горле, сдавливая его до тех пор, пока каждый глоток воздуха не превратился в роскошь.

— Так почему ты до сих пор-р не исполнила мой приказ, твар-р-рь?

— Я… я…

Язык отнялся от страха. Слова путались и застревали в горле.

— Ты — ни-к-то, — прошипел Зверь ей в ухо. — А теперь р-р-рисуй, ни-к-то.

Резкий росчерк когтей, вспышка боли в ладони — и на камень хлынула теплая кровь. Прислужница жалобно заскулила, но подчинилась. Она выводила кровоточащей рукой мазок за мазком, знак за знаком, ни разу не оторвав взгляд от стены.

— В-все? — спросила женщина, когда кровавая фреска была завершена. И на всякий случай снова закрыла глаза.

— Все, — глухо выдохнул Зверь за спиной.

Еще вдох — последний. И когти одним движением вспороли горло. Крик прислужницы тут же захлебнулся, оборвавшись на первой высокой ноте жутким бульканьем.

Она так и не открыла глаз. Но я чувствовала ее жгучую, невыносимую боль. Что хуже: я слышала, как потом Зверь начал пить ее душу.

Этот звук вгрызался в уши. Влажное, тягучее чавканье. Отвратительные брызги мазутной тьмы вперемешку с кровью хлюпали о стены. А я — немой, парализованный свидетель — была вынуждена слушать эту мерзкую какофонию до самого конца.

И все же это воспоминание отличалось от других.

Потому что, когда прислужницы не стало, осталась я.

Зверь замер. А затем шумно втянул воздух, словно хищник, почуявший свежую кровь. И в этот миг между «тогда» и «сейчас» произошло что-то невозможное. Будто сама ткань времени надорвалась, позволяя ему заглянуть по другую сторону.

Наверное, теперь я тоже могла открыть глаза и взглянуть на него в ответ. Но не хотела. Я ужасно не хотела этого!

Только слушала его шаги, пока влажное дыхание едва не коснулось моей кожи. А затем совсем рядом прошелестел тихий, пораженный голос:

— Иллир-риан?..

Мой крик разом выдернул меня из видения. Я отдернула руку, точно обожглась, и качнулась назад — прямо в объятия Армина. Он оказался за спиной в ту же секунду, успев подхватить меня прежде, чем ноги окончательно подвели.

Именно он был тем, кто мне сейчас был нужен. Крепость, которую не взять осадой. Безбрежный штиль. Мой покой. Пусть на деле Армин всего лишь крепко держал меня за плечи, не позволяя рухнуть на пол.

— Оно… оно живое, — едва смогла я вытащить из горла слова хриплым, надломленным шепотом.

Алые угли глаз Ворона вспыхнули. Хранительница у входа охнула, сложив руки в знак Нэалисса. Только Армин остался неподвижен. Несколько долгих секунд он просто смотрел на меня, а затем все-таки спросил:

— Что ты видела, Хрусталь?

— Чужого бога, — пробормотала я, сама не зная, что несу.

На одно короткое мгновение я закрыла глаза, уткнулась лбом в плечо ириса и позволила себе просто утонуть в тепле его рук. Всего на один вдох.

А после резко вывернулась и бросилась прочь. Вон из ослепительно-белого храма, который вдруг показался мне ближе к Драгхару, чем к Нэалиссу.

Меня мутило. Легким не хватало воздуха. Я почти не помнила, как сбежала по лестницам башни прислужниц и вылетела во внутренний двор. Снег громко захрустел под ногами, пока я неслась через сад, уже не разбирая дорожек.

Остановилась лишь тогда, когда бежать стало некуда.

У самого края скалы начинался крутой обрыв. Рядом росла старая рябина, согнутая под тяжестью снега и сочных гроздьев ягод — капель застывшей крови на белом. Я прислонилась спиной к шершавому стволу и зажмурилась, надеясь на мгновение тишины.

Но в темноте под веками меня ждал Зверь. И я вновь услышала эхо вибрирующего шепота, пробирающего до самых костей:

«Иллириан?»

Права была Ясмина: в этом доминионе действительно слишком много монстров.

И как минимум двое из них шли за мной по пятам, терпеливо ожидая, пока я приду в себя. Ворон застыл поодаль неподвижной черной тенью. Армин же первым пересек невидимую черту, решившись достучаться до меня:

— Хрусталь?

Кристальные нити маски все еще мелко подрагивали. Я медленно выдохнула в морозный воздух белое облачко, когда он подошел ближе, но так и не заставила себя поднять взгляд выше черного камзола, расшитого тонкими красными узорами.

Армин ничего не сказал. Просто вернул мне тепло — набросил на плечи белый меховой плащ, который я в панике оставила в храме.

Я планировала познакомиться с прислужницами сегодня. Размышляла над диалогом, который бы выстроил мост между мной и Хранительницей Порядка. Но сейчас все эти планы рассыпались в пепел. Важны были только руки на моих плечах — сильные, с опасными когтями, но сейчас казавшиеся самым надежным щитом на свете.

Подняв на Армина глаза, я все же заставила себя заговорить. Слова выходили медленно, будто я вытаскивала их из горла, точно острые осколки, — по одному:

— Это монстр, который любит играть. Он не убивает сразу. Сначала ломает волю, заставляет служить себе и… называть его богом.

Я непроизвольно качнула головой, но сглотнула вязкий ком и договорила:

— Роспись на стенах сделана рукой прислужницы. Но я не уверена, что она понимала, что пишет. Возможно, он управлял ею.

Теперь Армин смотрел на меня иначе. Словно перед ним стояло уже не очередное навязанное Империей бремя, а человек, который только что подарил ему первую настоящую зацепку в охоте на существо, мучившее Горы последние полгода.

Но, видя мое шаткое состояние, он спросил почти ласково:

— Теперь понимаешь, почему уезжали другие, маленькая иллириан?

— Не называй меня так, — жестко отрезала я.

Нежно-оскорбительное прозвище мгновенно всколыхнуло во мне спасительную злость. Ярость прокатилась по телу ледяной водой, смывая остатки ужаса после встречи со Зверем.

— Почему? — Армин чуть склонил голову набок, словно заново меня изучая. — Ты на двадцать лет моложе самой юной иллириан из всех, кого я знал.

— И, видимо, глупее их раз в сто, раз собираюсь остаться, а не бегу паковать сундуки. Хотя… — я недовольно выдохнула и отвернулась к дереву. — Этот монстр действительно меня напугал. Наверное, теперь мне должно быть стыдно за прежнюю самоуверенность.

Ягоды рябины на ветвях были такими же яркими, как мой предательский румянец. Слава Нэалиссу за хрустальную маску, которая хранила остатки моей гордости.

Армин сложил руки за спиной. Ветер трепал смоляные пряди, пока ирис тоже смотрел на алые гроздья. Лишь слабая ухмылка тронула губы, когда он произнес фразу, от которой у меня на миг перехватило дыхание:

— Храбрость всегда чувствуется как страх. А рост часто ощущается как стыд за ту версию себя, что осталась в прошлом.

Пока разум высчитывал, сколько в моей «храбрости» было страха, а сколько безумия, взгляд сам собой снова притянулся к его лицу. Казалось, этот профиль изначально создавали для того, чтобы однажды отчеканить его на золотой монете.

Но золото меня не интересовало. Куда сильнее манила история, скрытая за этими прекрасными глазами. Именно она тянула меня к Армину, заставляя гадать, что таится за фасадом этой крепости.

Похоже, моя история интересовала его не меньше, потому что он спросил честно и без всяких уловок:

— Хрусталь, что случилось в доминионе Пустынь, раз ты готова скорее умереть здесь, чем вернуться туда?

Я не хотела отвечать.

Снег под ногами хрустел так же громко, как и застрявшее внутри стекло: стоило задеть воспоминания — и старые осколки снова начинали резать. Поэтому я лишь небрежно пожала плечами и выдохнула размытую полуправду:

— Я выжила с одним монстром. Значит, справлюсь и с другим.

В этой фразе было столько неоднозначных оттенков, что Армин вскинул бровь.

— Ты сознаешься в том, что убила архонта?

Мои глаза сказали ему «да», но губы лгали куда изящнее. Они растянулись в легкой ухмылке, мгновенно приковав к себе все внимание брюнета.

— Нет. Я сказала лишь, что умею выживать. И, как по мне, именно это сейчас нужно доминиону Гор. — Я чуть склонила голову, передразнивая его движение. — Здесь нормальные все равно не выживают, верно? Только жестокие и смелые.

Шпилька получилась тонкой, но попала точно в цель.

— Это мои слова, маленькая иллириан, — прохрипел Армин.

В его тоне промелькнуло осознание: мой дар позволял заглядывать не только в тайны тех, кого я касалась. Иногда в чужих воспоминаниях всплывали и другие люди. А значит, я могла случайно наткнуться на те кусочки его прошлого, которые он предпочел бы оставить при себе.

И теперь он это знал.

— Вот именно, архонт, — почти ласково подтвердила я.

Алые глаза напротив вспыхнули, как угли, тронутые кочергой. Армин сдержал ухмылку и вместо этого спокойно очертил границу:

— Советую прекратить называть меня так. Архонт в доминионе только один, и ты это знаешь.

— Тогда и ты перестань называть меня «маленькой», — так же спокойно бросила я, хотя пальцы под плащом уже сжались в кулаки. — Мой возраст не делает меня слабее или хуже моих предшественниц. Разве что… немного наглее.

Я выдержала паузу и добавила:

— Настолько, что решусь задать вопрос: почему он, а не ты?

Моя атака была всего лишь способом увести разговор подальше от собственного прошлого. Армин слегка вскинул подбородок, явно разгадав мой маневр, но все же позволил мне сменить тему.

После короткой паузы он глухо ответил:

— Просто он лучше меня.

Я не поверила. Слишком уж отточенно прозвучали эти слова, как реплика, которую он повторял сотни раз: себе, брату, всей Империи. И меня почти скрутило изнутри от дикого, иррационального желания подойти ближе и с интимно близкого расстояния рассмотреть ложь в его глазах.

Но я знала: не поможет. Рядом с Армином магия камней словно переставала работать, а я — смотреть на мир трезво.

— В чем? — спросила я все равно, не давая ему уйти от полноценного ответа.

Шаг сделала не я. Шаг сделал он.

Армин оказался достаточно близко, чтобы я невольно задержала дыхание, но его рука всего лишь потянулась выше и совершенно невинно сорвала ветку над моей головой. Вместе с ягодами на наши волосы и плечи с глухим шорохом обрушился звездопад снежинок.

— Это уже два вопроса, — с ухмылкой произнес он, словно совершенно не заметил моего сбившегося дыхания. — Но я отвечу.

Армин так и остался стоять совсем близко, пока я почти до боли вжималась спиной в ствол рябины. Только его тень накрывала мою, а между нами оставалось ровно столько пространства, чтобы я все еще могла дышать.

— Если ты умеешь выживать, то я умею завоевывать.

Улыбка исчезла. Голос снова стал холодным и твердым, когда Армин перечислил события последних лет:

— Свержение прежнего архонта. Война с его бесчисленными бастардами. Четыре года охоты на крыс, которые прятались по углам и думали, что мое правление — всего лишь ошибка.

Его губы скривила мрачная, пугающе честная усмешка.

— Я хорош в войне. Умею видеть слабости противника еще до того, как он сам успеет их осознать. Но… мой брат — прирожденный политик.

Армин опустил взгляд на сорванную ветку и принялся неторопливо очищать рябину от снега.

— В отличие от меня, у Эдгара есть гибкость. Та, которой у меня никогда не было и не будет. Он умеет улыбаться тем, кому нужно улыбаться, и говорить именно те слова, которые от него хотят услышать.

В памяти неприятно щелкнуло.

— Двенадцать претенденток на статус гемеры… — вслух прошептала я слова Бриллиант.

Армин коротко кивнул.

— Именно.

— Хочешь сказать, ни одна тебе не понравилась? — фыркнула я, не скрывая насмешки над его избирательностью. — Или ни одна не была «достаточно хороша» для тебя?

— Нет. Многие из них были прекрасны... И, скажу по секрету, обладали куда более приятным характером, чем цесса Пустынь.

Я не удержалась от понимающего смешка. Этот звук заставил Армина снова задержать тяжелый взгляд на моих губах под хрустальной завесой.

— Но у меня не было времени влюбиться хоть в одну из них. Я был слишком занят тем, чтобы не позволить доминиону Гор развалиться на части.

Его когтистая рука взлетела вверх — уже не к ягодам, а к далеким пикам. Армин указал туда, где в сиреневой дымке прятались другие вершины, другие города, деревни и селения, упрямо цепляющиеся за склоны. Каждый далекий огонек хранил свои тайны, проблемы и молитвы, о которых я могла лишь догадываться. И пока мой взгляд терялся в хребтах гор, ирис смотрел только на меня.

А после произошло нечто совершенно невообразимое.

Армин сделал еще полшага вперед. Тонкую веточку рябины с парой алых ягод он поднял к моему лицу и кончиком когтя осторожно подцепил белый локон, выбившийся из-под вуали. Медленно отвел его в сторону, задержал на одно мучительно долгое мгновение, а затем заправил под хрустальную завязку маски, оставив там и маленькую рубиновую гроздь.

Он даже не коснулся моей кожи. Но сердце все равно сорвалось с этой проклятой скалы и разбилось вдребезги на тысячу хрустальных осколков.

— И сейчас у меня тоже нет времени, Хрусталь, — произнес он тихим, глубоким голосом так, что, казалось, я окончательно забыла, зачем нужно дышать. — Все мои мысли занимает Зверь. Он слишком свободно чувствует себя на моей земле, чтобы я мог спокойно спать по ночам.

Веточка рябины едва слышно звякнула о кристаллы маски, когда я наконец заставила себя втянуть в легкие морозный воздух.

— Понимаю. — Голос предательски охрип. Пришлось сглотнуть, прежде чем продолжить: — Боюсь, мысли о нем теперь тоже будут преследовать меня по ночам.

— О нем, значит? — Уголок его губ едва заметно дернулся в усмешке.

И мне вмиг показалось, что все это — очередное дурацкое испытание. Что это не флирт, а проверка на прочность. Поэтому я выпрямилась до хруста и холодно отрезала:

— О том, как его найти, загнать в угол и уничтожить, Армин.

Ирис видел, как я покрываюсь тонкой коркой защитного льда — не снаружи, внутри. Но он не отступил ни на шаг и лишь вкрадчиво спросил:

— И как ты собралась поймать дым в клетку, Хрусталь?

Ртуть в моих глазах вспыхнула ярче. Не говоря ни слова, я положила ладонь ему на грудь, ровно туда, где под плотной тканью камзола гулко билось сердце. В моем мягком, но решительном толчке было все: злость, страх и мое проклятое упрямство.

Армин без единого возражения отступил. Шаг. Другой. Третий. Снег тихо скрипел под его сапогами, пока я упрямо шла вперед, не отрывая взгляда от глаз, в которых отражалась моя огненная ярость.

— Для начала я узнаю, как пытались сделать это вы…

Я приблизилась ровно настолько, чтобы между нами снова натянулось тонкое, потрескивающее напряжение, и лишь тогда закончила шепотом:

— А потом поступлю в точности наоборот.

Скрепя сердцем, я сняла с маски гроздь ягод. Эта крошечная, ничего не стоящая веточка почему-то показалась мне дороже всех сокровищ Империи. И все же я без колебаний вложила ее в нагрудный карман Армина.

— А это лучше оставь себе. Как раз под цвет твоих рябиновых глаз.

На губы легла безупречно вежливая улыбка иллириан. Я опустила взгляд в снег и сделала шаг назад, решительно разрывая опасную близость между нами.

— Мне пора, — тут же добавила я ровным тоном. — Если понадоблюсь архонту, пусть ищет меня там, где обычно прячутся все ответы. В библиотеке.

Тот, кто архонтом больше не был, лишь медленно коснулся места на груди, где мгновение назад лежала моя ладонь. Конечно же, он тоже прекрасно понимал: горячему сердцу нельзя позволять брать верх над холодным разумом.

Поэтому я коротко кивнула ему на прощание и ушла.

Обернулась всего раз. Армин все еще стоял у рябины неподвижным изваянием и безмолвно провожал меня взглядом, пока ледяное марево Гор наконец не скрыло нас друг от друга.

Глава 10 — Воровка иллириан.

— Ни слова!

Это было единственное, что я бросила Ворону, проходя мимо него в сторону храма. Он видел все — каждую мелочь, каждый лишний шаг навстречу ирису, каждый мой вдох, который я теперь мечтала выцарапать из памяти.

Я злилась на себя. Не понимала, зачем вообще позволила себе флиртовать с тем, с кем заведомо никогда не смогу быть. Но рядом с Армином все выходило из-под мнимого контроля, к которому я так отчаянно стремилась.

Черный рыцарь в ответ лишь красноречиво изобразил, как закрывает рот на замок, а после картинно выбросил воображаемый ключ в сугроб.

Так мы вдвоем и дошли до библиотеки Нэалисса.

Тут послушницы учились у старших наставниц, до одури зазубривая заклинания и целые трактаты. Вокруг высились белые своды, бесконечные стеллажи и лестницы, обвивающие зал, точно тонкие нити застывшего света. Настоящая обитель знаний, в которой каждый шорох казался святотатством.

Именно здесь, среди страниц и тишины, мне и надлежало быть. Потому что суть иллириан заключалась именно в этом: нести свет Нэалисса — его мудрость, знание и правду — тем, кто все еще блуждал во тьме.

Только я вновь едва могла укротить раздражение, когда Хранительница Библиотеки в бумажной маске скривила губы при виде меня и, будто проглотив гвоздь, проскрежетала:

— Запрашиваемый вами гримуар — собственность иллириан Лесов. У вас нет к нему доступа.

— Знаю. Но когда-то он уже находился в моем распоряжении, — произнесла я, благоразумно умалчивая о том, что честь занимать этот пост выпала мне всего на один жалкий месяц.

Перо в пальцах царапало последние строки официального письма той, кому титул принадлежал теперь.

— Вам откажут в доступе, — упрямо повторила женщина.

Я сложила лист пополам, запечатала его в мерцающий магический конверт и протянула через стол.

— Просто отправьте иллириан Лесов это письмо. Уверена, ради меня она сделает исключение, — мягко, но настойчиво сказала я.

Мой взгляд, холодный, как снег за окнами, все-таки заставил Хранительницу взять конверт. Пусть и с такой кислой миной, будто внутри лежала не просьба, а дохлая крыса.

Я подарила ей вежливую улыбку и тут же добавила:

— А теперь подскажите, где я могу найти гримуары доминиона Гор?

— Для работы с ними нужна сила иллириан. Вы уверены, что справитесь?

Свою неприязнь женщина даже не пыталась спрятать за бумажной маской. Улыбка едва заметно дрогнула, но я все равно спросила, глядя ей прямо в глаза:

— А я, по-вашему, кто?

Если она действительно не верила в мои силы, могла бы хотя бы попытаться соврать. Но в Горах, похоже, предпочитали рубить правду, точно дрова для печи:

— Воровка, которая украла чужой статус. Это все знают.

Меня словно ударили под дых. Когда Ясмина назвала меня шлюхой, даже это было не так обидно. Я опустила взгляд, скрывая то, как ртуть в глазах закипела от несправедливости.

Мне хотелось сорваться. Вломить ей словом. Тяжелым фолиантом в нос. Сделать что угодно, лишь бы не стоять и молча глотать эти оскорбления.

Вместо этого я упрямо укрощала собственную жестокость, заставляя себя сделать ровный вдох.

— Откуда такие сведения? — Голос прозвучал почти бесстрастно.

Хранительница не ответила. Но ее взгляд предательски скользнул в сторону — туда, где в одном из залов библиотеки прислужницы учились ткать заклятия под руководством Ириды ван Эльдер.

— Исполните требуемое. — Мой тон вернулся к ледяной вежливости, за которой скрывался бескомпромиссный приказ. — Я хочу видеть гримуары в частной лоджии через десять минут.

Я молча зашагала к Хранительнице Порядка, держась за свою холодную решимость, как за рукоять клинка. Ворон скользил за мной бесшумно, но я кожей чувствовала, как он внимательно изучает каждое движение, каждую трещину в моей маске — в этом не было ничего неожиданного. Я догадывалась, что его приставили ко мне для слежки.

Неожиданным стало другое.

— За клевету ты можешь пожаловаться на нее архонту… — совершенно серьезно произнес он, когда мы пересекали алый ромб мозаики в центре библиотеки.

Я метнула в Ворона оскорбленный взгляд.

— Ты правда думаешь, что я воспользуюсь этим советом?

— Ну… — протянул он, слегка склоняя голову. — Скорее твой взгляд просит одолжить тебе мои щипцы и пилу для пыток.

Смешок вырвался у меня прежде, чем я успела его задушить. Он тонкой трещиной прошел по панцирю моей злости и почти разрушил ее. Я покачала головой и выдохнула:

— Глупый Ворон…

Сам того не зная, рыцарь разоружил меня. И потому порог аудитории я переступила уже без желания начать войну.

Десятки прислужниц синхронно подняли головы от свитков. Их любопытные, жадные до сплетен взгляды разом прилипли ко мне. Столы расходились от кафедры полукруглыми рядами, точно круги по воде от брошенного камня. И лишь самые смелые из женщин перешептывались за моей спиной, пока я шла по узкому проходу к центру зала.

Там уже ждала Хранительница Порядка, явно не оценившая моего вторжения. Сегодня каштановые волосы Ириды были стянуты в тугую косу, а под белыми деревянными бусинами маски скрывались тонко поджатые от бешенства губы.

Я нарушила ее порядок с красивой, безупречно вежливой улыбкой. И, кажется, именно это бесило ее сильнее всего.

— Прошу прощения за вторжение, Хранительница. Не хотела вас прерывать, но мне нужна всего минута для объявления.

Я поднялась на помост, сложила пальцы в ромб Нэалисса, приветствуя присутствующих, а затем медленно повернулась вокруг своей оси. Так я позволила себе рассмотреть каждую — и дала им рассмотреть меня.

Под высокими книжными стеллажами сидели послушницы, большинство из которых были старше меня. Одинаковые керамические маски и скромные серые платья делали их похожими на стайку горных птиц, забившихся под своды каменного гнезда. Изящные, настороженные… и до костей пропитанные затаенным страхом, который я ощущала почти по-хищному остро.

Разумеется, они боялись.

Храм, способный вместить под своими сводами тысячу служительниц Нэалисса, теперь эхом отзывался пустотой, напоминая всем о том, что слишком многие сбежали. Зверь выжег из них веру куда эффективнее любого огня, заставив отказаться от религии из-за инстинкта самосохранения.

Ведь их смерть внезапно оказалась ближе и реальнее, чем бог.

Поэтому, сглотнув горечь, что жила теперь в них, я выдохнула совсем не то, что собиралась сказать изначально:

— Я безмерно сочувствую вашей утрате. Ваша иллириан, ваши служительницы, ваши подруги… их постигла ужасная участь. И я клянусь вам, сестры: тот, кто это сделал, ответит за все.

Мой взгляд внимательно прошелся по лицам присутствующих, задерживаясь на каждой ровно настолько, чтобы без слов убедить: я говорила всерьез.

— В их честь завтра вечером я проведу церемонию Памяти. И посвящу ее не только погибшим, но и вам — тем, кто не покинул Нэалисса даже в эти мрачные времена.

Мои ресницы опустились, когда я вновь повернулась к Ириде и коротко, безупречно чинно поклонилась.

— Я приглашаю всех желающих. Но вас, Хранительница Порядка, прошу лично оказать мне честь и посетить церемонию.

Женщина смутилась настолько, что на мгновение и правда потеряла дар речи. Отказаться после такого приглашения было бы почти неприлично. Судя по тонко поджатым губам, Ирида это прекрасно понимала.

Она скрестила руки на груди, и простое белое платье в пол нервно дрогнуло волной, когда она переступила с ноги на ногу.

— В этом нет необходимости, Хрусталь. Через три недели вас ждет первая Жатва Света. Советую сохранить силы для нее.

Серебро моих глаз нескромно посверкивало горящими звездами, уверяя каждую в этом зале: меня на все хватит.

— Необходимость есть. Иначе я просто не сумею достойно отблагодарить вас за все, что вы делаете для этого храма. — Я еще раз оглядела прислужниц и ослепительно улыбнулась. — Поэтому прошу, передайте мое приглашение всем желающим. А пока учитесь усердно, сестры. И да пребудет с вами Свет Нэалисса.

В моих пальцах на миг вновь ярко вспыхнул ромб благословения, и я спокойно покинула зал под нарастающий шепот прислужниц. Отголоски новых, на этот раз почти благоговейных сплетен летели мне в спину.

Ворон стоял по-военному прямо у одной из белых колонн и с явным интересом наблюдал, как я даже без щипцов и пилы умудрилась вывернуть Ириду наизнанку.

— А тебе идет улыбаться и властвовать. Тебе это нравится, не так ли? — хмыкнул он, идя на шаг позади меня.

Я неопределенно повела плечом, глядя на наши тени, скользящие по мозаичному полу: мою — тонкую, хрупкую, и его — огромную, монументальную. Свет витражей красиво дробил обе тени лиловыми бликами, на мгновение смешивая их в один причудливый силуэт.

— Иначе я бы никогда не встала на путь иллириан.

— Но выходит, это правда? Ты действительно вступила на него незаконно?

Вопрос, брошенный мимоходом, впился в спину клинком. Я остановилась так резко, что хрусталь на маске тихо звякнул.

Впереди тянулся пустой коридор. Белые колонны, книжные стеллажи и ни одной лишней пары ушей. Поэтому я развернулась к Ворону и наконец сказала то, что еще несколько минут назад хотелось проорать в лицо Хранительнице:

— Да. Я прошла Испытание в обход правил. Подбросила в чашу чужое имя, чтобы просто получить шанс. Шанс, который дают только тем, кто десятилетиями гниет над свитками, высыхая изнутри, пока не превращается в правильную, удобную святую.

Эти слова были точно битое стекло — они резали меня изнутри, заставляя говорить, пока я не выплюнула их все:

— Я не могла ждать. Еще десять лет — и от моего света не осталось бы ничего. Так что да, я украла себе билет к Нэалиссу. Пусть все говорили, что это невозможно, но я знала, что справлюсь. Я боролась в Испытании наравне со всеми. И, к всеобщему раздражению, оказалась лучшей.

Губы сами растянулись в кривой, горькой усмешке.

— Так какая теперь разница, чье имя было на той бумажке, если в итоге у меня отняли мое собственное?

Я сжала кулаки так, что пальцы побелели. Только внутри все равно заныла неуемная, сквозная боль утраты, застывшая в сердце занозой с того дня, когда я добровольно шагнула в пещеры Драгхара.

Суть Испытания иллириан была проста: найти Свет Нэалисса там, где веками царил первородный мрак. Претендентки должны были пройти сквозь бескрайние лабиринты, кишащие теневыми чудовищами, защищаясь лишь собственной магией и силой веры. Наш внутренний свет становился единственным щитом. Стоило ему погаснуть хотя бы на мгновение — и тени разрывали тебя на части.

Но я шагнула в эту бездну не одна. Рядом была та, кто всегда верила в меня сильнее, чем я сама.

Моя наставница, Реймира Се Фон, Хранительница Порядка в одном из сотен столичных храмов Каэр-Сидри, так и не стала иллириан. Хотя ее сила и честь стоили десятка тех старух, что ныне правили Империей. Не стала по одной простой причине: ей это было не нужно.

Зато нужно было мне.

Реймира поддерживала все мои безумные стремления еще тогда, когда я была такой же обычной прислужницей, как те дрожащие пташки в аудитории. Именно она позволила мне подать заявку под своим именем. Но отпечаток силы на листке принадлежал мне — и его оказалось достаточно, чтобы меня признали достойной Испытания.

Но когда обман раскрылся, наказали нас обеих. Реймиру заставили войти в пещеры вместе со мной. И она не испугалась. Только пообещала помочь, чем сможет, даже если сам Драгхар будет дышать нам в затылок.

Вот только я вернулась из пещер. А она — нет.

Магия Испытания разделила нас почти сразу, и я так никогда и не узнала, что произошло с Реймирой после. Но большинство последовательниц Нэалисса были уверены: наставница пожертвовала собой, чтобы подарить мне титул, которого я не заслужила.

Потому ее тень не оставляла меня. Она давила на плечи невыносимым грузом вины, но одновременно поддерживала, не давая сдаться и упасть. Я не могла подвести ее и доказать, что эти старухи были правы, а я — всего лишь мерзкая выскочка, погубившая единственную душу, которая в меня верила.

Я до боли хмурила брови, пытаясь испарить мерзкую влагу на ресницах прежде, чем она сорвется вниз. Упрямо сверлила взглядом мрамор под ногами, кусала губу и цеплялась за самообладание, как когда-то цеплялась за собственный свет в пещерах Драгхара.

Только тьма тех пещер осталась внутри. И когда поверх моей тени легла чужая, мне отнюдь не стало легче.

Не стоило ему тянуть ко мне руки. Не стоило приближаться. А уж тем более — говорить именно то, что я все эти годы отчаянно пыталась доказать самой себе:

— Я ни на миг не сомневался, что ты достойна этого звания, Хрусталь…

Я вскинула ладонь, умоляя его замолчать. Горло сдавило судорогой, рваный выдох обжег губы, но я жестко выплюнула, разворачиваясь на каблуках:

— Нет, серьезно. Иногда лучше просто не каркать, Ворон.

Я знала, что снова срываюсь не на того. По-хорошему молчать и учиться смирению следовало мне, а не ему. Но, по крайней мере, пока мы в гробовом молчании шли к частной лоджии с особо ценными гримуарами, я успела вновь собрать себя по частям и сжать в кулак.

Ведь нас уже ждала Хранительница Библиотеки. Заметив наше приближение, она буквально грудью встала в проходе, заслоняя собой дверь. Женщина вздернула подбородок и непреклонным тоном произнесла:

— Ваши книги готовы, иллириан. Но Ворон войти не может. Порождения Алларии не допускаются в Залы Света.

Разумеется, я знала, что Вороны, как и большая часть северных доминионов — Гор, Ветров и Моря, — поклонялись богине Алларии. Неверной жене Нэалисса, променявшей его свет на тьму Драгхара. По крайней мере, именно так о ней говорили в наших храмах.

И мысль об Алларии вдруг зацепила внутри что-то важное. Идея еще не обрела формы, но уже начинала принимать очертания. Я скользнула взглядом по Ворону, а затем мой голос вновь зазвенел сталью:

— Он идет со мной. Это не обсуждается.

Хранительница резко втянула воздух, уже открывая рот для возражения, но я не дала ей и шанса возразить. Просто схватила Ворона за латную перчатку и насильно втолкнула его в закрытую ложу, позволив тяжелой двери отсечь нас от всего мира.

Тишина библиотеки. Запах старой бумаги. Тонкий свет, преломленный витражами. И один-единственный Ворон, который теперь смотрел на меня с немым вопросом, скрытым в пылающих глазах.

Я развернулась к нему, вскинула подбородок и решительно произнесла:

— Мне нужна твоя помощь. Расскажи мне все о своей богине. Я хочу знать, во что верят Вороны.

Наверное, это звучало дико из уст той, что по долгу службы должна была презирать чужую веру и до последнего держаться за слово Нэалисса. Но мне уже не впервые приходилось изучать чужую религию. Я выучила все о Драгхаре, когда меня отправили в доминион Пустынь, где ему поклонялись все. Теперь же мне нужно было понять, что скрывалось за мрачным, полузабытым образом Алларии.

Мне нужна была ее правда.

А Ворон, вероятно, знал о ней больше всех в этом храме, но теперь лишь издевательски-недоуменно склонил голову набок.

— Кар? — выразительно произнес он.

Я шумно втянула носом воздух и закатила глаза к витражному потолку. Сама виновата: сначала надерзила ему, а теперь ждала помощи. Пришлось расхлебывать последствия собственного паршивого характера.

— Очень смешно. Ну прости. — Слова сорвались с губ отрывисто и резко.

Алые угли под шлемом только сильнее сузились. И мне пришлось стиснуть зубы и заставить себя тщательно взвешивать каждое слово:

— Ладно. Открою тебе страшную тайну, Ворон… Я не идеальная иллириан. Часто срываюсь, злюсь, а потом по ночам жалею о каждом слове. Я все еще учусь контролировать свои глупые порывы.

Мое плечо взметнулось в небрежном жесте, мол: «Да что с меня взять». Но Ворон смотрел так пристально, что пришлось продолжить:

— Наверное, это побочный эффект моего эгоистичного желания стать иллириан слишком рано. Но я стараюсь, слышишь? И умею признавать свои ошибки. Иногда.

Я выдохнула и наконец куда тише произнесла:

— Прости меня. Мне не стоило срываться на тебя, но… сейчас мне действительно нужна твоя помощь, Ворон.

Я чуть сильнее сжала его руку — и только тогда осознала, что все это время так и не выпустила его латную перчатку из ладони.

Брови невольно сошлись. Под пальцами не ощущалось ничего. Ни тепла, ни холода, ни привычного отголоска чужой души. Совершенная, пугающая пустота — точно я держалась не за живое существо, а за искусно выточенную статую.

Это ощущение почти выбило меня из колеи.

И именно тогда стальные пальцы осторожно сжали мою ладонь в ответ. Такой простой, человеческий жест мгновенно разрушил морок. Я вскинула на Ворона потрясенный взгляд, а его низкий голос прозвучал заметно мягче прежнего:

— Что ты хочешь знать об Алларии, иллириан?

— Все, — выдохнула я, не отводя от него глаз. — Мне кажется, ее сын и есть наш Зверь.

Глава 11 — Наследник Тьмы.

Храмы Нэалисса веками твердили, что Аллария была всего лишь бледной тенью своего супруга. Но в легендах Гор все было иначе. Вороны верили: когда-то эти двое правили миром на равных.

Нэалисс был Светом — чистым, ослепительным, не знающим полутонов. Но без Алларии он не мог сиять во всей красе. Она была Оком — ромбовидной призмой, которая неустанно преломляла его лучи, донося до людей лишь тот свет, который ее муж дозволял показывать.

Из любви к нему богиня каждое утро облачалась в белый наряд, старательно пряча острые грани под слоями смирения. Она до дрожи стыдилась тяги к безмолвной пустоте мрака, зная: в мире безупречного сияния такая страсть — порок.

Но Аллария не могла разлюбить покой, который дарила ей тьма. И потому снова и снова просила мужа:

— Ненадолго, — шептала она, касаясь ладонью сияющего лица супруга. — Позволь мне отдохнуть от твоего света. Я хочу вспомнить, каково это — быть собой.

— Ты прекрасна, когда скрываешь этот гнусный мрак, — холодно отрезал Нэалисс, искренне веря, что темные стороны жены следовало прятать, а не принимать.

Лишь на несколько часов в сутки он делал вид, будто уступает, и приглушал свой свет, позволяя небесам выдохнуть, а Алларии — просто быть. В эти редкие, украденные у дня часы она сбрасывала белый покров и облачалась в любимое платье цвета Бездны.

Тогда мир погружался в прохладную, убаюкивающую тень. Под ее покровом люди спали без кошмаров, звери находили покой, и вся земля замирала в благодатном выдохе.

— Только до рассвета, — каждый раз напоминал Нэалисс. — Утром ты снова наденешь белое.

И Аллария покорно кивала. Потому что слишком долго жила по его правилам и не знала, что может быть иначе. Но с каждой новой зарей бог все с большей неохотой позволял ей облачаться в черное. В его идеальном, выверенном до лучика мире не было места богине, которая любила тишину мрака больше, чем слепое поклонение свету.

Ему нравилось сиять безраздельно. Нравилось, когда люди поднимали глаза и, глядя на ромб в небе, шептали лишь его имя.

И то, что Нэалисс звал равновесием, рухнуло в день, когда в их союз вмешался третий бог. Тот, чье имя в устах одних стало благословением, а для других — ругательством.

Его звали Драгхар.

Он появился в этом мире в час между ясным днем и глухой ночью, в тот миг, когда лучи Нэалисса уже не грели, а черное платье Алларии еще не успело укрыть мир. В нем жило пламя, которое обжигало и согревало людей одновременно. Страсть, не просящая прощения, и коварство, не преклоняющееся ни перед кем. Его шаги пахли дымом костров и смолой, а голос звучал как уютное потрескивание углей.

Аллария впервые увидела его, когда замерла на самом краю небосвода. Облаченная в опостылевшее белое платье, она сгибалась под тяжестью вековой усталости. И чем ниже она клонилась к горизонту, тем яростнее преломлялись ее грани, окрашивая небеса в медный багрянец угасающего дня.

— Ты дрожишь, богиня? — заговорил он с ней так, словно знал ее тысячу лет. — Вероятно, от злости. На твоем месте я бы уже давно устал подстраиваться под чужой свет.

Богиня была потрясена одной лишь его дерзостью. Ведь Нэалисс был жутким собственником и не позволял никому даже приближаться к ней. О чем Аллария и поспешила напомнить:

— Выбирай слова тщательнее. Ты говоришь с женой Нэалисса.

— А ты говоришь с тем, кто не признает рабства, — с улыбкой произнес Драгхар, склоняясь к самому ее лицу. — Мне неинтересно, кем он велел тебе быть. Мне интересно, кто ты на самом деле.

Трагедия Алларии заключалась в том, что она и сама не знала ответа. Но ей точно не нравилось, кем она стала. Что еще страшнее — она уже не помнила, кем была «до».

И Драгхар стал единственным, кто не пытался ее изменить. Не требовал прятать острые грани и не стремился отполировать ее до безопасного блеска. Он принял Алларию целиком — со всеми шипами, шрамами и Бездной в душе. Этого оказалось достаточно, чтобы призма ее прежней покорности треснула и обрушилась, похоронив под осколками все клятвы, что удерживали ее рядом с Нэалиссом.

С той ночи она выучила наизусть звук его шагов. И когда небеса темнели, он приходил к ней как тайный любовник и единственный верный друг. Но старые, выученные страхи заставляли ее спрашивать вновь и вновь:

— Ты и правда не хочешь, чтобы я менялась ради тебя?..

Его улыбка и бесконечное терпение были единственным лекарством, способным исцелить ее недоверие к миру. Потому он неустанно уверял богиню в одном:

— Зачем мне другая Аллария, если эта уже совершенна?

Это были слова, которых она никогда не слышала от мужа. И когда Нэалисс наконец заметил, что взгляд жены изменился — стал отстраненным и пугающе равнодушным к его величию, — было уже поздно.

— Ты забыла, кому принадлежишь? — ледяным тоном спросил он, настигнув беглянку у самого края небосвода.

В тот миг на ней было угольно-черное платье — вызов, брошенный задолго до наступления законных сумерек.

— Я помню, кем я должна быть рядом с тобой, — тихо ответила Аллария, не оборачиваясь. Ее глаза до последнего были прикованы к догорающей линии горизонта. — Но теперь я знаю, кем могу быть без тебя.

Нэалисс в один шаг сократил расстояние и рывком развернул ее к себе, впиваясь пальцами в плечи до синяков.

— Твой мрак — изъян, от которого ты обязана избавиться!

Его гнев, как и его сияние, резал глаза нестерпимой болью. Но вспышка ярости тут же сменилась вкрадчивой нежностью, которая была во сто крат подлее злобы. Скользнув горячей ладонью по ее щеке с лаской собственника, все еще уверенного в своей безраздельной власти, он прошептал:

— Сделай это ради меня, Аллария. Ради тех миллионов, что молятся, глядя на твой безупречный лик.

Но старые цепи вины больше не держали богиню, которая впервые в жизни посмела выбрать себя. Тогда в ее взгляде засиял отблеск опасно живого пламени — пламени того, кто посмел бросить вызов богу, чья власть веками казалась незыблемой частью мироздания.

Поначалу Нэалисс пытался это игнорировать. Он пресек встречи Алларии с Драгхаром, окружил ее живым щитом из стражи и отобрал черное платье, надеясь вытравить саму память о тьме Бездны.

В ответ Драгхар вспылил. Его ярость обращала целые миры в пепел, города — в руины, а молитвы жрецов — в горькую копоть на губах. Он шел напролом, оставляя алые шрамы на небосклонах, и каждый всполох его огня шептал лишь одно имя:

— Аллария…

Нэалиссу пришлось принять бой, от которого больше нельзя было уклониться.

В день битвы небосвод раскололся на тысячи осколков. Созвездия срывались с высоты одно за другим, обращаясь в сверкающие копья по воле разъяренного бога. Драгхар встречал их огнем, сплавляя разбитую твердь в раскаленное стекло, и поднимался снова и снова — упрямый, как уголек, который топчут сапогом, но никак не могут погасить.

— Она — моя, — прорычал Нэалисс, обрушивая на врага новый каскад слепящего сияния. — Моя спутница! Моя половина! Моя тень!

Драгхар восставал из вихря пепла раз за разом лишь ради нее одной.

— В этом и проблема, Нэалисс. Ты никогда не видел ее целой.

Однако, несмотря на весь пыл Драгхара и ярость его любви, Нэалисс вышел из схватки победителем. Он развеял прах врага по трещинам сотен миров, навсегда изгнав его из своей обители.

Но жену он все равно потерял.

После битвы Аллария стояла посреди изуродованного небосвода. Вокруг догорали несчастные звезды, под ногами хрустели осколки разбитой тверди, а в ее глазах больше не отражался свет. Там осталась лишь тихая, бездонная печаль.

Медленно опустившись на колени, она подняла из пепла истерзанный плащ Драгхара, который все еще хранил жар его кожи. Богиня надела его, нежно затянув ленты на шее, словно петлю-удавку:

— Я больше не сниму его. Ни днем. Ни ночью.

За это предательство Нэалисс приковал ее к небосводу. Невидимые цепи сомкнулись, и призма ромба, что когда-то была ее символом и украшением, стала ее тюрьмой. Аллария застыла над мирами в вечном сиянии, лишенная права на покой.

Но Нэалисс больше не мог дотянуться до нее никак иначе, чем через собственное сияние. Ему не оставалось ничего иного, как пропускать свой чистый свет сквозь ее алый плащ.

С тех пор люди прозвали наш спутник Ржавым Оком.

Только самые страшные легенды уверяли, что перед тем, как Нэалисс заковал Алларию, в алом сиянии ее платья нечто пульсировало. Словно под ее сердцем билась еще одна темная искра, укутанная в огненный кокон. Ребенок, зачатый от бога огня в лоне богини ночи.

Говорят, в ту самую секунду Драгхар все же сложил свои губы из пепла в улыбку и прошептал:

— Наш сын отомстит за тебя, Аллария. Разобьет твои цепи, низринет лживый Свет и погрузит мир во Тьму, которую они так ненавидят.

С тех пор по ночам Ржавое Око наливалось багровым сиянием. Но порой в его гранях вспыхивал второй, более темный отблеск. В такие ночи Вороны шептали молитвы, призывая Наследника Тьмы. Они верили: когда он явится в мир, то освободит мать, и они вместе вернут утраченный баланс — уничтожат лжебога и подарят людям светлый день и истинную мрачную ночь.

Ворон закончил историю на этой драматичной ноте. Я же сидела в глубоком кресле, замирая от ужаса и трепета, но при этом с вполне земным аппетитом уничтожала печенье, запивая его чаем. Ворон настоял, чтобы я, благополучно упустившая завтрак, обед и все мыслимые нормы приличий, наконец-то поела.

Это, разумеется, шло вразрез со всеми правилами библиотеки.

Но Стикс, которого Ворон вызвал через камин, не утруждал себя получением разрешения Хранительницы даже из вежливости. Он высунулся из пламени, как особенно злобный дух, и утробно пророкотал красноречивое:

— Р-р-р…

Однако, вопреки показному ворчанию, Стикс сотворил вполне сносный перекус. Сносный настолько, что я уже готова была подписать договор о продаже души, если он принесет еще хотя бы одну тарелку печенья.

Дух, впрочем, соглашался на меньшее: достаточно было держать его в доле, время от времени бросая в волчью пасть сладкие взятки. Так что всю историю мы слушали вместе — под размеренный хруст печенья и глубокий, бархатный голос Ворона.

А теперь я возмущенно фыркнула:

— Я понимаю, как можно превратить предательницу в мученицу… Но как вы умудрились отбелить Драгхара? Это же огненный монстр! Даже в Пустынях ему тайно поклоняются лишь из-за его хитрости, жестокости и потакания порокам. А вы сделали из него романтического героя. Зачем?

Ворон, поразительно элегантный в своем амплуа мрачного создания Алларии, сидел в кресле напротив. Он держал спину по-военному прямо, а на коленях покоился черный меч.

— Влюбленный мужчина страшнее любого монстра.

На это у меня ответа не нашлось. Я попыталась утопить мрачные мысли на дне чашки, но после затянувшейся паузы все же спросила:

— Аллария — это ваша аллегория на иллириан? Мы ведь тоже всего лишь отражаем свет Нэалисса.

Теплая улыбка снова скользнула в голосе Ворона, невидимая, но отчетливо ощутимая, как тень крыла за спиной.

— Верно. Вы, как и она, неприкосновенны. У вас, как и у нее, отнимают прежнее имя и называют так, как угодно Нэалиссу. В ее случае — Ржавым Оком.

Я нахмурилась, уловив несостыковку:

— Но у тебя тоже нет имени, Глупый Ворон. Почему же с вами так жестоко обошлась ваша милосердная создательница?

Рыцарь коротко хмыкнул, словно я наконец задала стоящий вопрос. Он подался вперед, упираясь стальными локтями в колени, и в углях под забралом вспыхнул мрачный, притягательный огонек.