Читать книгу: «Высшая школа материнства»

Моим родителям с любовью и благодарностью

Получая, мы зарабатываем на жизнь.

Отдавая – мы ее создаем.

Уинстон Черчилль

© Copyright by Helen Trepelkov

© А. Логинова, 2020

© ИД «Городец», 2020

Вступление

Я люблю жизнь и стараюсь не упустить ничего из того, что она предлагает. А еще я очень любопытна, люблю быть в гуще событий. Оттого и выписываю больше журналов, чем могу прочесть, и категорически отказываюсь выбрасывать их, прежде чем хотя бы просмотрю. Если нет времени читать какую-нибудь статью, я просто вырываю листки с ней и складываю в стопку «Читать». Стоит ли говорить, что стопка эта огромная и мозолит глаза, отчего мы вечно спорим с мужем, который просит убрать неприглядные бумажки.

Так что неслучайно статья «Почему китайские матери – лучшие» в «The Wall Street Journal» от 8 января 2011 года, посвященная книге Эми Чуа «Боевой клич матери-тигрицы», попалась мне на глаза чуть ли не через год после публикации.

Момент оказался как нельзя подходящим. Был ноябрьский вечер, как и положено, промозглый и ненастный, и настроение мое было созвучно погоде. Я слишком уютно устроилась и слишком закопалась в повседневной рутине. И начинала испытывать беспокойство – того рода беспокойство, что не излечивается хорошей книгой или походом на прекрасный концерт. Мне отчаянно не хватало вызова, встряски – я успела по ним соскучиться. Мне недоставало чего-то мощного, такого, чтобы утром хотелось скорее вскочить с постели. Тем из вас, кто читал «Золотой берег» Нельсона Демилля и думает, что я рассуждаю в духе Джона Саттера, не стоит тревожиться. Сходство лишь поверхностное. Я точно знаю, что до меня нет никакого дела мафии, и, кроме того, мои стремления несколько иного характера. Их, пожалуй, лучше всего можно выразить словами великого русского поэта Анны Ахматовой: «…невозможно жить без солнца телу и душе без песни».

Статья пробудила во мне любопытство и бойцовский дух. С некоторыми идеями я согласилась, другие же вызвали отторжение. И мне очень захотелось поделиться собственными соображениями о воспитании и образовании детей в Соединенных Штатах Америки, соображениями человека, выросшего в другой культуре.

Через пару дней я уже распечатывала посылку из «Амазона» с экземпляром «Боевого клича…». Мне не терпелось сравнить наши наблюдения, так что я немедленно приступила к чтению.

Эми Чуа поднимает вопросы, которые волнуют и меня. У меня две дочери, которые родились и выросли в США. Я же иностранного происхождения. Мой муж Александр, загруженный работой, дал мне карт-бланш на все, что касается воспитания и образования наших дочерей. Этим, пожалуй, наше сходство с автором исчерпывается. Мы с Александром – русские. Когда родились наши девочки, Америка была для меня незнакомой страной. Воспитали меня иначе, чем миссис Чуа, и – к сожалению или к счастью – в моем распоряжении не было проверенных многими поколениями методов воспитания. Если и есть такое понятие, как «русское воспитание», я с ним не знакома. Также с рождения старшей дочери и до того дня, когда младшая подала последнюю заявку в колледж, я сидела дома и занималась детьми.

Чего я определенно не планировала.

Окончив с золотой медалью школу и с красным дипломом, возможно, самый престижный вуз в стране – Московский государственный институт международных отношений (МГИМО), я, помимо родного русского, хорошо владела английским и французским. После этого я поступила в аспирантуру не менее престижного Института мировой экономики и международных отношений (ИМЭМО) при Академии наук СССР. Когда в 23 года я приехала в США с мужем, отправленным туда в зарубежную командировку, я получила предложение поработать в ООН. Хотя должность была технической, на лучшее я, гражданка СССР и жена нашего сотрудника, вряд ли могла рассчитывать. Однако я предпочла остаться дома и воспитывать дочерей.

Я понимала, что путь, выбранный мной, может быть одиноким и трудным. Многие мои друзья, узнав об этом, были шокированы, хотя (из вежливости) ничего не сказали. Александр поддержал меня, однако моего решения не понял. Я чувствовала, что и отец, слишком тактичный, чтобы что-то высказать вслух, тоже не в восторге от моего выбора. Мама предупредила: не стоит ждать, что к этому отнесутся как к подвигу, и считать себя героиней, поступать так можно только лишь по велению сердца. Так и было – и я к нему прислушалась. Наши дочери уже выросли. Стали самостоятельными молодыми женщинами, живут и работают на Манхэттене. Читая книгу миссис Чуа, я заново взглянула на свою жизнь и свой опыт воспитания детей с точки зрения, надеюсь, умудренной опытом женщины средних лет. Весьма занимательно и временами очень поучительно. На много часов я вернулась к домашним заданиям по математике, урокам музыки, школьным олимпиадам, костюмам на Хэллоуин и волейбольным матчам. Я люблю своих дочерей, и мне очень нравилось их растить. Огромное спасибо миссис Чуа за то, что она заставила меня заново прожить эти годы.

Мне не терпелось начать, согласно бессмертному совету Белой Королевы, с начала, и я принялась вспоминать прошлое. Погружаясь все глубже и глубже в воспоминания прожитых лет, я искала одно изначальное событие, первопричину того, что моя жизнь пошла по выбранному курсу. Казалось, я освещаю прошлое огромным прожектором, выхватывая его лучом лишь самые значимые моменты, те, которые повлияли на мою последующую жизнь, оставляя в тени все остальное.

Когда росли наши дети, я всегда пыталась понять, чего хочу достичь, и выработать стратегию. Тактика, однако, – совсем другое дело. Я не всегда подвергала анализу собственные методы, полагаясь на внутреннее чутье. Часто я лишь чувствовала, что так надо, но не знала, почему. И поступала так, как решила, попутно отыскивая рациональное обоснование.

Я неслась по жизни сломя голову, вечно ничего не успевая и вечно планируя на день куда больше дел, чем могла осилить. Теперь же с изумлением понимаю: то, что на первый взгляд казалось чередой необдуманных импульсивных решений, выстроилось в необыкновенно логичную картину, в которой почти не осталось места случайности.

Вот моя история.

Глава первая

Я вышла замуж в 22 года, вскоре после защиты диплома, что, кстати, считалось довольно поздно. К этому времени многие мои однокурсницы успели обзавестись детьми. У моей школьной подруги был пятилетний сын, правда, она была скорее исключением. Неудивительно, что мой муж Александр закончил тот же факультет и получил такой же диплом специалиста по международной экономике, как и я. Несколько месяцев спустя, прямо в мой 23-й день рождения, отметив его с семьей и друзьями в аэропорту Шереметьево бутылкой шампанского, мы с Сашей поднялись на борт самолета, летевшего в Нью-Йорк. С тех пор он вполне удачно женат на Организации Объединенных Наций, а я вполне удачно замужем за ним. Правда, иногда мне кажется, что последнее он не совсем осознает.

Александр Трепелков, мой муж, – отличный парень, но, чтобы в полной мере оценить его достоинства, приходится быть немного скептичной. Этот человек в полном смысле слова женат на работе. До такой степени, что еще немного – и его будет впору обвинить в двоеженстве. Когда мне было лет 6 или 7, мой отец любил при гостях рассказывать анекдот, который мне очень нравился и неизменно вызывал смех: «Счастливая пара отмечает пятидесятилетие совместной жизни. Гости, впечатленные прочностью брака, спросили жену, как им удалось прожить вместе столько лет. “Все просто, – ответила жена. – Муж решал важные вопросы, например, есть ли жизнь на Марсе, а я занималась второстепенными: домом, детьми”».

Если бы я тогда знала, что смеюсь над своим будущим!

Лететь было весело. И очень долго: в воздухе мы пробыли 10 часов. Однако мы не устали и нам не было скучно. Мы были молоды, счастливы и беззаботны. Быстро подружившись с некоторыми пассажирами, мы продолжали весело отмечать день рождения, выпили еще шампанского, курили. В начале 1980-х в самолетах еще разрешали курить. Поскольку разница во времени между Нью-Йорком и Москвой составляет 8 часов, на столько же продлился и мой судьбоносный день рождения, точно в ознаменование того, что беспечному существованию приходит конец.

Когда пилот объявил, что мы заходим на посадку в аэропорту Кеннеди, я выглянула в иллюминатор. Внизу расстилалась Америка. Что-то во мне шевельнулось. Сама того не сознавая, я ощутила что-то вроде иерусалимского синдрома. В глубине души я, вероятно, чувствовала, что эта земля на много лет станет моим домом. Должно быть, мои переживания отразились на лице, как это обыкновенно со мной бывает, потому что Саша спросил, что случилось. Игрока в покер из меня бы не вышло.

Вскоре после прибытия мне предложили работу в библиотеке ООН. Жены советских сотрудников не могли рассчитывать на официальное трудоустройство, так что эта работа была одной из лучших, на что можно было рассчитывать. Я знала, что с нашими разъездами по миру мне будет трудно, если вообще возможно, делать карьеру, но работа казалась интересной и хорошо оплачивалась. Мне оказали большую честь, и я это понимала. И приняла предложение.

Мы только начинали совместную жизнь и, по сути, впервые столкнулись с необходимостью планировать бюджет. Мы вообще впервые жили на собственные деньги, поскольку до брака и даже какое-то время после него мы жили с родителями, как было заведено в Советском Союзе в те годы. И мне хотелось освоить планирование семейного бюджета. Я чувствовала потребность поставить для нас цели на целую жизнь вперед. Стремление построить наш общий дом волновало и манило меня своей новизной.

Передо мной лежало наше будущее: радостное, но такое неясное, точно подернутое утренней дымкой. Мир так коварен и жесток в своей беспристрастности. Каждый сам строит свою жизнь. Я наблюдала, прислушивалась, ловила все, что говорилось вокруг: нетерпеливые предвкушения вновь прибывших и довольное превосходство с примесью легкой зависти у уезжавших…

В Советском Союзе царил печально известный дефицит. Одеждой, электроникой, кухонной техникой люди за границей старались запастись впрок. Мои собственные взгляды все еще оставались неясными, хотя уже начинали формироваться. Свой внутренний прибор самонаведения я твердо настроила на счастье. Нужно было найти механизм его обеспечить. Я поняла, что хотеть что-то приобрести можно бесконечно, что нельзя собрать у себя все богатства мира, а значит, деньги не могут дать счастья, ведь их никогда не бывает достаточно. «Жить не хуже других» представлялось мне делом пустым и хлопотным. Не хотелось впадать в потребительский раж и гнаться за миражами материального рая, до конца жизни превращаясь в добровольного раба собственной жадности. Я предпочитала цели, которые имеют предел.

Тогда-то мне и пришло мимолетное откровение, еще не до конца оформившаяся мысль: лишь любовь обладает завершенностью. Любовь вообще и семейная жизнь в частности предстали передо мной в новом свете. Материальные блага означают бесконечный поиск, который возобновляется всякий раз, когда мы утоляем очередное желание. Любовь же бездонна, бесконечна и неистощима. Завершенность любви и заключается в бесконечности этого чувства. Истинная любовь дает абсолютное удовлетворение, блаженный покой. Тебе больше ничего не нужно: у тебя все есть.

Поймите меня правильно. Я люблю хорошо жить и люблю роскошь и не упускаю случая насладиться ею. Попадая в пятизвездочный отель, я нарочно медлю и с неохотой покидаю его. Для меня это много значит, ведь я встаю с рассветом и могу часами смотреть достопримечательности и исследовать новые места. Перед тем как куда-то ехать, я первым делом выясняю, во сколько всходит и заходит солнце, чтобы знать, сколько у меня будет времени на прогулки. Но и более скромный приют меня вполне устроит, если того требуют обстоятельства. Я никогда не была особенно жадной до денег; они не играли большой роли в моей жизни, точнее, не становились ее движущей силой. Иными словами, я никогда по-настоящему не любила деньги и не хотела ограничиться компромиссным решением сделать главной целью своей жизни материальное обогащение.

Мне кажется, что взросление можно сравнить со шведским столом. Это лакмусовая бумажка нашего воспитания, предыдущего опыта и восприятия жизни. Тот, кто слишком голоден, набрасывается на все без разбора, ест слишком много и чересчур быстро. Тот, кто невежествен, упускает возможность попробовать новые экзотические блюда, а другого случая может и не представиться. В то же время чрезмерно жадный рискует набить рот, не разбирая вкуса и толком ничего не распробовав. Утверждают, что Джонатан Свифт сказал: «Смел был тот человек, который впервые отведал устриц». Я убеждена: шведский стол придает многим смелости до тошноты наесться экзотическими деликатесами, к которым у них нет ни склонности, ни привычки. Последствия могут быть разными: от легкой тяжести в желудке до серьезного несварения. Однако не стоит судить таких людей строго. Поскольку все мы, смертные, как правило, ограничены в средствах, есть смысл в том, чтобы воспользоваться возможностью попробовать все то, что попробовать позже возможности уже не будет. Но я считаю, что это опасный путь. Шаг за шагом мы теряем свою свободу и, забывая, что нам нравится на самом деле, хватаем самое дорогое в угоду собственной жадности. Не те ли же самые соображения ложатся порой в основу выбора карьеры?

К шведскому столу своей взрослой жизни я подошла довольно бесцеремонно. Нет, то была не жадность, но жадное любопытство и нетерпение. Меня будоражили зрелища, звуки и запахи того великолепного действа, которое мы именуем жизнью. Мне хотелось чего-то исключительного, неуловимого, неземной красоты.

Нью-Йорк был лучшей зарубежной точкой. О лучшем распределении трудно было мечтать. Я была счастлива, но не до исступления. Я не рассматривала это как исключительное благо, скорее воспринимала как нечто совершенно естественное, ведь другой жизни я не знала. Иными словами, я восприняла это как должное.

Глава вторая

Я родилась в семье советского дипломата. Мои воспоминания о детстве – лоскутное одеяло: длительные зарубежные командировки отца, в которых мы его сопровождали, и – гораздо чаще – краткосрочные, когда я, мама и брат оставались в Москве и ждали его возвращения. До сих пор помню, как года в 3–4 тосковала, заслышав гул пролетающего над головой самолета.

В июне 1968 года отца командировали в европейскую штаб-квартиру ООН в Женеве, Швейцария, точнее, в Международную организацию труда (МОТ), одно из ее специализированных учреждений. Мне исполнилось 10 лет, я только что закончила третий класс. Собирались быстро, вещей было мало, и вскоре ночной поезд уносил нас на Запад, в другую страну, иную жизнь. Я ехала в обнимку со своей самой большой куклой по имени Оля – в честь бабушки по матери. В куклы я играла мало, но родители предложили взять с собой эту, понимая, как мне тяжело расставаться с бабушкой. Я всегда ее очень любила.

На следующий день, в Вене, мы пересаживались на другой поезд. Вечером перед отъездом мы зашли в ресторан поужинать. В конце 1960-х в Западной Европе нечасто слышалась русская речь. На нас оглядывались. Я старалась вести себя безупречно: сидела с прямой спиной, отрезала небольшие кусочки стейка (стейк станет любимым блюдом моего детства) и правильно пользовалась ножом и вилкой. Эти усилия не пропали даром: пожилая и довольно недоброжелательного вида официантка отметила мои хорошие манеры, как я поняла из разговора родителей в тот вечер. Это вознаградило меня сполна. Помогать отцу в его работе казалось мне моим долгом. Я ощущала собственную значимость. Казалось, все смотрят на меня, оценивают и делают выводы. И надо быть на высоте. Я надолго сохранила это чувство.

Мы нечасто ели вне дома. Атмосфера московских ресторанов была весьма официальной, и родители редко брали с собой детей. Обычно туда ходили большими компаниями, чтобы отметить какое-то важное событие: юбилей или получение новой должности. Единственный раз, когда мы в Москве пошли в ресторан всей семьей, было по случаю присвоения отцу кандидатской степени. Он писал диссертацию по ночам, о чем свидетельствовали горки скорлупы кедровых орешков, которые по утрам высились на его письменном столе. Кедровые орехи, часто в шишках, в Советском Союзе продавались повсюду. Он грыз их в огромных количествах, чтобы не уснуть и поддержать силы.

Я хорошо помню тот день. Перед тем как пойти в ресторан, отец постригся и побрился в парикмахерской. Меня он взял с собой. Он и сейчас стоит у меня перед глазами: молодой, счастливый и торжественный, пахнущий незнакомым одеколоном. Потом мы зашли за мамой и братом и отправились в один из ресторанов неподалеку от дома.

Второй случай попробовать еду, приготовленную профессиональными поварами, представился лишь летом накануне нашего отъезда в Женеву. Отец был в отпуске, и целый месяц мы провели в Литве. Мы добирались туда на машине, и на то, чтобы преодолеть примерно 1100 км, нам потребовалось три дня. Удивляться тут нечему. Конечно, мы часто останавливались, но я помню и двухполосную дорогу, и отца, гордо объявлявшего: мы едем со скоростью 60 км в час! Магнитофона или чего-то подобного, чтобы скрасить долгий путь, в машине не имелось, но этого и не требовалось. Мой брат, тогда четырехлетний, наизусть рассказывал содержание всех книжек, которые ему читали и перечитывали, с таким удовольствием и чувством, что мы веселились всю дорогу.

Обедали мы в придорожных кафе и каждый день на отдыхе куда-нибудь выбирались. Обычно, поскольку брат был еще маленький, это был, скорее, поздний завтрак. Я очень любила такие вылазки. Не столько из-за еды, сколько из-за того, что на обратном пути мы задерживались в лесу. Брат засыпал, а мама собирала лесную землянику, а потом и чернику. Когда он просыпался, мы ели ягоды со сгущенным молоком на десерт.

Рано утром мы прибывали в Женеву. Отцу, который уже побывал там, когда ездил на собеседование, не терпелось показать нам прекрасный город. «Сейчас, – говорил он, – еще поворот, и мы увидим знаменитый женевский фонтан». Его радостное волнение передалось и мне: не терпелось увидеть эту красоту. Отец оказался прав – фонтан поразил своим великолепием.

Советские дети за границей должны были ходить в советскую школу, которая в те годы была шестилеткой. Ученикам младших классов, в том числе моему младшему брату, позволялось посещать местные школы при условии, что в выходные и по четвергам, когда в швейцарских школах не было занятий, для них организовывали уроки по русской программе. Я была уже слишком взрослой для такой системы.

Первого сентября, когда в СССР начинались школьные занятия, я с новеньким ранцем, набитым тетрадями в ярких блестящих обложках и ручками и карандашами всех возможных цветов, в самом распрекрасном настроении отправилась в школу.

Все предметы, кроме французского, давались мне легко, и я достаточно быстро влилась в новый класс. С языком, однако, дело обстояло совсем иначе. Это было сущим кошмаром! Мои одноклассники учили язык уже два года, вдобавок жизнь во франкоговорящей стране ускоряла процесс обучения. Я на всю жизнь запомнила, каких трудов мне стоило выучить стихотворение к Рождеству. К тому времени я учила язык уже почти 4 месяца, но этот короткий стих по-прежнему казался мне не то шестью, не то восемью строчками почти бессмысленных слогов. Должно быть, тогда я с большей легкостью запомнила бы участок цепочки ДНК. Но у меня получилось – в первый раз. Помню, как учительница одобрительно кивала головой. В тот день я впервые получила по французскому «отлично». Я до сих пор помню строчки: «Le vent d’ automne passe, / emportant á la fois, / les oiseaux l’oiseaux dans l’espace, / les feuilles dans les bois»¹.

Понадобилось полгода, чтобы нагнать остальных, а если бы не мама, то могло быть и еще дольше. Она не говорила по-французски, и сама брала уроки. Она заранее переводила каждое слово каждого текста и каждого задания, пока я была в школе, чтобы облегчить мне труд. Каждый день она тратила несколько часов на это занятие. А потом мы вместе несколько часов готовили мое домашнее задание.

Один из переломных моментов в моей жизни наступил, когда я закончила шестой класс и должна была вернуться на родину, чтобы учиться дальше. Родителям не хотелось, чтобы я жила вдали от них. Они решили, что я останусь с ними в Женеве и пойду в местную швейцарскую школу, а программу русской школы пройду самостоятельно, иногда прибегая к помощи советских учителей. Все лето я протестовала против их решения, но безрезультатно. Я хотела в Москву, учиться со сверстниками. Но осталась в Женеве вместе с некоторыми моими одноклассниками. Мне было тогда 13 лет.

В начальной школе в Швейцарии учились тогда 6 лет. После следовали три класса средней, так называемый cycle d’orientation, или ориентационный курс, который и завершал обязательное образование.

В 1971 году, когда я поступила в среднюю школу Бюде, там было четыре направления по результатам экзаменов после начальной школы: латинское, научное, общее, и practique (профессиональное); самые высокие баллы на выпускных экзаменах после начальной школы требовались для латинского.

Родители хотели, чтобы я пошла в 8-й класс, соответственно возрасту, на общее направление, чтобы не перегружать меня предметами, не входящими в русскую школьную программу. Главное – чтобы я выучила французский методом погружения. Упор же будет делаться на русскую школьную программу. Изучение латыни казалось им пустой тратой времени. Немецкий был обязательным предметом, но советские ученики обычно освобождались от него по просьбе родителей.

Я сдала вступительные экзамены. Математика показалась легкой – русская программа опережала местную. С французским же дело обстояло иначе. Я плохо помню, но, кажется, требовалось найти систему в цепочках тех или иных французских слов, а также найти синонимы и антонимы. Незнакомые слова я должна была подчеркивать. Подчеркивать пришлось много.

Вскоре после экзаменов отцу позвонили из администрации школы. Кажется, звонил сам директор. Он сказал, что мне определенно нужно идти на латинское направление, но также предложил подумать над тем, чтобы я пошла в 7-й класс, потому что это последний год, когда французская грамматика, орфография, глаголы и лексика преподаются отдельными предметами. То, что мне придется учиться с детьми на год младше, отцу не слишком понравилось, да и латынь казалась ему совершенно бесполезным предметом, но я слышала их разговор, и предложенный план пришелся мне по вкусу. Мне захотелось углубленно изучать французский, как учат его франкоговорящие дети. После экзамена я поняла, как плохо я его еще знаю.

Идея пойти на самое сложное отделение и учить латынь меня тоже привлекала, и я не хотела лишаться уроков немецкого. В результате в сентябре 1971 года я учила три иностранных языка: французский, немецкий и латынь. Тогда-то у меня и возник сам собой несложный, но весьма действенный способ изучения иностранных языков, которым я с тех пор пользуюсь. Я читала на языке столько, сколько могла, и каждый день заучивала по 10 новых слов. Вскоре у меня уже не набиралось 10 новых слов, и я снизила норму до пяти. Еще через какое-то время я ограничивалась двумя.

Однажды в наш класс пришел директор. После недолгого разговора о текущих школьных делах он вдруг спросил, почему мы решили учить латынь. Затем показал на меня и повторил вопрос. «Мне просто она нравится», – ответила я. Он сказал, что такой ответ – лучший из возможных. Я делала то, что мне нравилось. Но уже на том этапе этого было недостаточно. Мне хотелось добиваться при этом отличных результатов. Я убеждена: если действительно любишь то, что делаешь, ты обречен на успех. Я не верю в несчастную любовь. Настоящая любовь всегда взаимна. Секрет, по-моему, в том, чтобы не путать ее с честолюбием или слепым увлечением.

7-й класс я закончила первой в классе, и в середине 8-го мне предложили перейти на класс выше. Я согласилась. Мне пришлось отказаться от латыни, но на зимних каникулах я нагнала сверстников в немецком. Можете считать меня тщеславной, но я с большим удовольствием отметила изумление на лице преподавателя немецкого, когда он отдавал мне работу с «шестеркой» (высшая оценка в швейцарской школе) на первой же неделе обучения в 9-м классе. В то время я также начала учить английский. И 9-й я закончила первой ученицей.

За два месяца до своей смерти отец рассказал мне о разговоре с младшим коллегой. Случился он во время его второй командировки в Женеву. С тех пор как я жила там с родителями и ходила в местную школу, прошло больше 10 лет. К тому времени я уже вышла замуж и жила в Нью-Йорке. Видимо, ребенок того коллеги ходил в ту же школу, где училась я. Вот он и спросил у отца, прожившего в Женеве не один год, слышал ли он о русской девочке, ходившей в коллеж Бюде много лет назад, о которой до сих пор вспоминают как об особенно одаренной ученице. И отец ответил: «Конечно. Это моя дочь».

Больше он ничего не сказал, да и я не задавала вопросов. Мы поняли друг друга без слов. Я счастлива, что подарила ему несколько мгновений отцовской гордости. И рада, что он мне об этом рассказал.

И в то же время как мне хотелось бы дать ему куда больше, чем обещания успеха. Только теперь, оглядываясь назад, понимаю глубину его отчаяния, когда я отказалась от возможности сделать карьеру. Человеком он был весьма жестким, но всегда позволял мне принимать самостоятельные решения и никогда не настаивал на своем. Он держал свое мнение при себе. Те, кто хотел узнать его, слушали. Мне тяжело думать о том, как жестоко я, должно быть, разочаровала его.

Довольно интересно, что в обеих моих школах произошли схожие случаи. Первый – после диктанта в 4-м классе русской школы. Четверть едва началась, как родителей вызвали в школу. Меня обвиняли в том, что я списала у соседки по парте, отличницы. Не знаю, что они сказали учителю, но мне они не сказали ни слова. Они всегда вели себя уверенно, но не высокомерно. И к этому инциденту они отнеслись как к недоразумению, чем это и было на самом деле. Я редко делала ошибки в словах, так что их реакция была вполне естественной. Тем не менее я благодарна и счастлива, что они встали на мою сторону. Я очень ценила доверие: это очень ценное чувство в принципе, а родительское – тем более. Мне не нужно было его завоевывать, оно было отправной точкой наших отношений. Считалось, что я его достойна, и я старалась это доверие оправдывать.

На следующий день мне велели пересесть за парту к менее блестящему ученику. Несмотря на всю эту шумиху, вопрос о наказании не поднимался. Очередной диктант я снова написала без ошибок. Инцидент был исчерпан.

Первые несколько месяцев в швейцарской школе мне пришлось трудно – я плохо знала французский и не всегда понимала, что говорит учитель и что от нас требуется. На первой контрольной по математике преподаватель строго упрекнул меня, что я списываю у соседки. Как смогла, я постаралась объяснить ему, что подсматриваю только затем, чтобы понять, какое задание нам дали. По части списывания правила были весьма строгие. Уличенному тут же ставили «ноль». Ни жалобы, ни оправдания обычно не помогали. Преподаватель едва заметно помедлил и не стал забирать у меня листок, однако сомневаюсь, что он мне все же поверил, судя по тому, с каким выражением на следующем уроке он отдавал мне работу с оценкой. Не помню, какую оценку получила моя соседка и к тому времени новая подружка, но совершенно понятно было: я никак не могла у нее списать. Ошибок у меня не было.

В швейцарской школе наказывали и за то, что забыл учебник или специальную тетрадь для проверочных работ, а также любую необходимую для занятий мелочь. Каждые две недели мы получали оценки за «дисциплину», и за каждый подобный проступок снималось полбалла. Такие проступки назывались oubli².

Каждая оценка ставилась в строгом соответствии с количеством набранных очков по шестибалльной системе от нуля до шести баллов через каждые полбалла. Каждое задание, каждая проверочная работа приносили определенное количество очков. Выходило весьма объективно. Личность ученика и учителя практически не влияла на оценку. Кроме, разумеется, моего первого учителя математики. Пишу это – и из глубин памяти спустя сорок пять лет ко мне приходит его имя. Думаю, нет, я уверена, что помню его правильно. Спасибо, что поверили мне тогда, месье Шевалье!

Швейцарские дети, получив «ноль», особенно не огорчались – они относились к этому философски. Видимо, они с ранних лет приучены соблюдать четко прописанные правила, которые нельзя нарушать или оспаривать, и отвечать за свои ошибки сообразно возрасту и серьезности проступка.

Моя собственная единственная за всю историю моей учебы попытка списать закончилась полным провалом. Экзамен по бухгалтерскому учету считался одним из самых сложных в нашей специальности. Он и был таким, главным образом потому, что столько требовалось запомнить! И я решила написать свою первую шпаргалку. Не поленилась сделать это микроскопическим почерком на маленьких листках бумаги. После чего приколола их к подкладке юбки и отправилась на экзамен. Войдя в аудиторию, я поняла, что потеряла их по пути. Но это не выбило меня из колеи. Я знала материал. Тем не менее я восприняла это как знак: шпаргалки – не мое. Наверное, можно было бы придумать более прозаическое объяснение или применить более разумный и простой способ: например, прикалывать листки к подкладке юбки уже в институте. Отчего-то эта мысль тогда не пришла мне в голову; оно и к лучшему. Шпаргалки я писала скорее для того, чтобы попробовать нечто новое. Главное в учебе для меня – во всем разобраться: я не могла противиться этому желанию. Мне требовалось знать. Трудности лишь делали учебу интереснее.

Самым постыдным случаем жульничества в учебе мне представляется тот, когда я вовсе не собиралась жульничать. Я сдавала экзамены на школьный аттестат. Шел экзамен по химии. Стоя у доски, я написала ответы на первые два вопроса. Третий казался мне таким простым, что я даже не стала писать ответ на доске. Внезапно моя учительница физики, член экзаменационной комиссии, встала, прошла мимо меня и сунула мне в карман клочок бумаги. Я не сразу поняла, что это было. Оказалось – ответ на третий вопрос. В жизни я не испытывала большего стыда. Я не знала, как на такое реагировать. Просто оставила бумажку в кармане. Физику я знала очень хорошо, любила ее сильнее и понимала куда лучше, чем химию, и учительница любила меня и думала, что я заслуживаю золотой медали вне зависимости от того, знаю я ответ на этот вопрос по химии или нет. Она была одной из моих любимых учительниц. Но все равно я так и не смогла подойти к ней и объяснить, что знала ответ на тот вопрос и отличную оценку получила заслуженно.

Вечерами мне приходилось проходить материал куда более сложной программы русской школы. Родители помогали мне всякий раз, когда я в этом нуждалась или просила, но не указывали, что делать, не учили, как надо выполнять задания, и вообще следили за мной не слишком пристально. Меня, старшую, считали достаточно разумной, чтобы справиться самой, и это меня вполне устраивало. Я очень ценила эту свободу, всегда хотела работать в своем темпе и быть самой себе хозяйкой.

А еще мне требовалось дойти до всего самой. Любимое выражение моего отца: «Умный учится на чужих ошибках, а дурак на своих». Ему приходилось повторять это довольно часто, потому что я хотела лично все проверить и не верила никому на слово. Мудрость подхода моих родителей заключалась в том, что они не заставляли меня слушаться, а позволяли самой убедиться, что они чаще всего были правы.

Один случай особенно сильно врезался мне в память, так как он оказался весьма болезненным. Я училась кататься на лыжах. Проведя многие часы на склоне для начинающих, я чувствовала нетерпение и готовность двигаться дальше. Наконец в один прекрасный день я решила, что могу одолеть трассу посложнее. Я слишком увлеклась и переоценила свои силы. Пришла на непростую «синюю» трассу. Лыжники съезжали по ней изящно и, казалось, совсем без усилий, и я решила, что и мне она дастся так же легко. К тому моменту, как я спустилась, костяшки пальцев у меня кровоточили (день выдался не холодным, и я неосторожно сняла перчатки), одна из лыж опередила меня на спуске, да и в целом красотой мое катание не отличалось. Думаю, этот спуск стал одним из самых серьезных уроков моей жизни.

Тем не менее родители всегда ждали от меня многого. Однажды, когда мне было уже далеко за 40, я пожаловалась отцу, что во время одной из поездок в Вашингтон у моей машины спустило колесо. Рассказала, как мне пришлось останавливаться в каком-то захолустье, как помогать мне ставить запаску пришлось полицейскому. В этот момент отец, до этого спокойно слушавший мои сетования, перебил меня и с огромным удивлением, граничащим с неодобрением, спросил: «Лена, почему ты до сих пор не умеешь менять колесо?» Отец очень хорошо водил машину – 65 лет за рулем. В последний раз он сел за руль за день до смерти, а умер он в 81 год. В один из моих последних визитов он спросил: «Тебе не страшно ездить в столицу одной?» И мне стало грустно. Раньше ему бы и в голову не пришло такое спросить. Я поняла, что он стареет.

Свои занятия я планировала сама. Составляла расписание на неделю, распределяя по дням материал, который следовало пройти. Самым злополучным предметом стала химия, приписанная к воскресеньям. Не отставать по химии мне было особенно тяжело, ведь в эти дни мы ездили зимой в горы – кататься на лыжах или на коньках, а летом устраивали пикники, играли в карты, настольные игры или в петанк. А то и просто катались по городам и весям, а по вечерам на портативном магнитофоне Uher чередовались русские и французские песни, чтобы отец не уснул за рулем. Он сам делал записи с пластинок, купленных в Женеве или в Москве: то были времена катушечных магнитофонов, даже мини-кассет еще не изобрели.

Много раз, если мы слишком долго задерживались в каком-то месте, а до следующего пункта назначения оставалось километров двести, древние безмолвные Альпы и ночное усыпанное звездами небо над ними становились свидетелями необычного зрелища: машина бесшумно и легко скользит по безупречному швейцарскому шоссе, а из приоткрытого водительского окна громко разносятся русские военные или цыганские песни. Когда даже музыка не помогала, отец, чтобы не заснуть, декламировал стихи – главным образом своего любимого Константина Симонова. До сих пор помню многие из них. Особенно он любил вот это:

 
Если бог нас своим могуществом
После смерти отправит в рай,
Что мне делать с земным имуществом,
Если скажет он: выбирай?
 
 
Мне не надо в раю тоскующей,
Чтоб покорно за мною шла.
Я бы взял с собой в рай такую же,
Что на грешной земле жила, —
 
 
Злую, ветреную, колючую,
Хоть ненадолго, да мою!
Ту, что нас на земле помучила
И не даст нам скучать в раю.
В рай, наверно, таких отчаянных
Мало кто приведёт с собой,
Будут праведники нечаянно
Там подглядывать за тобой.
 
 
Взял бы в рай с собой расстояния,
Чтобы мучиться от разлук,
Чтобы помнить при расставании
Боль сведённых на шее рук.
 
 
Взял бы в рай с собой все опасности,
Чтоб вернее меня ждала,
Чтобы глаз своих синей ясности
Дома трусу не отдала.
 
 
Взял бы в рай с собой друга верного,
Чтобы было с кем пировать,
И врага, чтоб в минуту скверную
По-земному с ним враждовать.
 
 
Ни любви, ни тоски, ни жалости,
Даже курского соловья,
Никакой, самой малой малости
На земле бы не бросил я.
 
 
Даже смерть, если б было мыслимо,
Я б на землю не отпустил,
Всё, что к нам на земле причислено,
В рай с собою бы захватил.
 
 
И за эти земные корысти,
Удивлённо меня кляня,
Я уверен, что бог бы вскорости
Вновь на землю столкнул меня.
 

Глава третья

Мы исколесили всю Швейцарию и объехали почти всю Европу на нашем верном «Опеле Рекорде» цвета «серебристый металлик»: отец за рулем, мама с верным мишленовским путеводителем в зеленой обложке и с картой в руках. Попасть из города в город казалось тогда таким простым делом, что когда я много лет спустя и уже с GPS-навигатором как-то раз больше 20 минут безуспешно пыталась выехать из Миланского аэропорта, я в который раз ловила себя на мысли: а как же раньше ездили, ориентируясь лишь по картам и дорожным указателям? Хотя и тогда случались курьезы. Например, в Генуе во время первой поездки в Италию.

Мы возвращались в Женеву из Пизы. Дорожные указатели гласили: «Genova» – так по-итальянски пишется название города Генуя. Отец, не владевший этим языком, решил, что там написано «Женева», и, счастливые и ничего не подозревающие, мы проехали не один километр, радуясь, что до дома ближе, чем нам казалось все это время. Когда мы поняли свою ошибку, то разумно решили изменить маршрут и посмотреть город, что стало одним из самых ярких воспоминаний поездки.

Было уже за полдень, когда мы добрались до Генуи и высадились на беломраморной набережной. Она была пустынной – неудивительно, стояла жара – и почти безмолвной. Единственным звуком, перекрывавшим монотонный гул большого города у нас за спиной, был убаюкивающий плеск волн о камни. Однако от этого места веяло удивительной жизненной силой. Слепящие золотые лучи с силой врезались в манящую прохладой воду, точно юный весельчак-великан пытался поджечь море в нескончаемой схватке между молодостью и вечностью. Тогда я не поняла своих ощущений, но не забыла их. Я была счастлива, что живу.

Удивительно, как часто возвышенное переплетается в нашей жизни с обыденным. Спустя всего несколько месяцев мы обедали в одном из ресторанов Триеста. Официанты, доселе не слыхавшие русской речи, очень хотели узнать, откуда мы. То и дело на нас задерживался чей-нибудь любопытный взгляд. Отец предусмотрительно сказал, что удовлетворит их любопытство, когда мы закончим обед. В разгар «холодной войны» не все хорошо относились к гражданам СССР.

День стоял особенно жаркий, и мама хотела, чтобы я покрыла голову, – весьма разумный совет. Проблема была в том, что она требовала надеть широкополую соломенную шляпу. В тот день на мне были шорты, и все мое существо восставало против такого сочетания. Надевать шляпу я отказалась. Неудивительно, что к полудню солнце совершенно вымотало меня: креманка казалась такой большой, а ложечка – такой крошечной! Мне хотелось поскорее отделаться от них. И я, отбросив ложку, сделала глоток прямо из креманки.

Родители застыли. Они были потрясены, что я на такое способна. В нашей семье всегда строго следили за поведением за столом вне зависимости от того, один ты ешь или в компании. До такой степени, что, посмотрев комедию «Свадебный переполох», я улыбнулась, поняв, кого мне напоминает героиня Дженнифер Лопес. Существовало негласное правило: наши манеры не должны были уступать королевским. В результате отец не сказал официантам, что мы из Советского Союза, а назвал какую-то другую страну Восточной Европы.

Кстати, о монарших особах. Во время одного из таких путешествий я увидела самого красивого молодого мужчину из всех, кого когда-либо встречала. Вероятно, окружавшая нас необыкновенная красота усилила впечатление, так что я помню случившееся до сих пор. Кто теперь знает. Мы осматривали один из стамбульских музеев, восхищаясь витринами с драгоценными камнями и украшениями. Я отошла от родных, наслаждаясь прохладой зала после палящего турецкого солнца. Подняв глаза, я увидела стройного молодого человека, медленно переходившего от одной витрины к другой. Почему-то обозначение «молодой человек» ему не особенно подходило. Я подумала, что вижу юного короля, – таким достоинством и величием отличалась его походка, так изящно он держался. Одет он был, как показалось мне, не искушенной, правда, в портновских изысках, в безупречный костюм. За ним шел человек, несший его пиджак, – или мне так показалось. Я не имела четкого представления об обязанностях слуг, к тому же юноша так прочно завладел моим вниманием, что я ни в чем не уверена. Кажется, это был один из редких тогда случаев моего обращения к Богу, но тогда я просила Его, чтобы молодой человек подошел ко мне. Он так и сделал и спросил, говорю ли я по-английски. Я бы никогда не употребила прилагательное «стремительный», чтобы описать отца, – к тому времени он начал полнеть, но он подскочил к юноше раньше, чем я успела открыть рот, и ответил: «Нет, она не говорит по-английски». Этим все и закончилось. Я запомнила изысканный профиль и краткое, но тем не менее сильное ощущение несомненной влюбленности и новое и очень сильное чувство: я впервые ощутила себя женщиной.

Впервые же молилась я тогда, когда мы все отправились на одну из знаменитейших гор Швейцарии – Юнгфрау. Провели чудесный день, бродя в ее окрестностях и любуясь пейзажем. Но чтобы приблизиться к вершине, требовалось сесть на поезд и, соответственно, заплатить. Не помню, что и сколько стоило в те времена, однако хорошо запомнила цену билета. Это случилось в 1970-м или 1971 году. Сорок франков. Сумма для нас немаленькая, и родители явно на такое не рассчитывали. До благословенной эпохи кредитных карт, когда можно потратить больше, чем взял с собой (не говоря уже о том, что больше, чем зарабатываешь), оставались долгие годы, так что родители принялись лихорадочно подсчитывать оставшиеся франки.

Мы никогда не были верующей семьей. Русские исповедуют православие. Это ветвь христианства, воспринятая Русью из Греции больше тысячи лет назад. Православие было религией всех наших верующих родственников, коих было немного. По-настоящему религиозной была только прабабушка Екатерина. Только у нее в доме имелись иконы в огромных замысловатых серебряных окладах. Я даже побаивалась оставаться одна в гостиной: мне казалось, что они наблюдают за мной. Как она молилась, я не видела ни разу, но то, что творилось в моей голове, иначе, чем молитвой, не назовешь: так горячо и истово мне хотелось, чтобы у родителей хватило денег на билеты. Не то чтобы я надеялась увидеть нечто особенно прекрасное. Я была еще слишком мала, чтобы читать описания и заранее предвкушать знакомство с той или иной достопримечательностью. Просто уже тогда казалось неправильным останавливаться на полпути. Мне требовалось дойти до вершины (в прямом и переносном смысле), увидеть все, что можно увидеть, и сделать все, что можно сделать.

К 15 годам, когда командировка отца закончилась и мы возвращались на машине из Женевы в Москву, я успела посмотреть множество захватывающих видов и бесценных сокровищ Западной Европы. Одной из немногих стран, в которую мы не заезжали, оказалась Испания. Отец много лет мечтал увидеть Мадрид и музей Прадо (альбом с репродукциями оттуда он показал мне лет в 6–7), однако в период пребывания у власти генерала Франсиско Франко дипломатических отношений между Испанией и СССР не было, так что посетить город мы не могли. Отец сумел попасть в любимый музей только после пятидесяти. Интересно, что я тоже.

После недельной поездки из Женевы через южную, итальянскую, часть Швейцарии и почти всю Италию (прощальное турне), проехав через бывшую Югославию и Венгрию, мы пересекли границу Советского Союза. На таможне отец вышел из машины и зашел в управление, чтобы уладить формальности. Мы ввозили в страну автомобиль иностранного производства. Мама, брат и я оставались в машине. Нас тут же окружила огромная толпа. В середине 1970-х в Советском Союзе такие машины, как наша, редко встречались даже здесь, в одном из главных пунктов пересечения западной границы. Говорила со всеми мама, так что я особенно не прислушивалась. Думаю, все сводилось к вежливому любопытству одного конкретного человека. Но его последнюю фразу запомнили мы все. Увидев возвращающегося отца, тот одобрительно заключил: «А ты хорошо по-нашему балякаешь». Мама была слишком потрясена, чтобы ответить. Скоро он отошел на несколько метров, закурил и заговорил с приятелями о чем-то совершенно другом.

Сотрудники ООН в Женеве получали дипломатический статус начиная с более низкого уровня, нежели их американские коллеги – что, кстати, представляло предмет постоянной зависти этих последних. На нашем номерном знаке поэтому красовалась аббревиатура «CD» – «Corps Diplomatique» (дипломатический корпус), что теоретически должно было дать ответ на вопрос о нашей национальности. Однако, судя по всему, большинству в толпе эти буквы ничего не говорили – всего лишь еще одна таинственная надпись.

И мы поехали дальше. В те дни на дорогах СССР туристы почти не встречались и на некоторых перекрестках не было четких указателей. Временами мы испытывали те же ощущения, что, должно быть, испытывали былинные богатыри, когда стояли у развилки дорог в чистом поле – ни города, ни деревни не видать – и пытались понять, куда ехать дальше. После одной такой развилки мы ехали медленно – отец не был уверен, то ли направление он выбрал. И тут как из-под земли появился милиционер и бросился нам наперерез, широко расставив руки. Даже мой отец, которого нелегко было застать врасплох, так и подпрыгнул на водительском сиденье. Он едва успел затормозить. Оказалось, мы попали на подъездной путь к какому-то закрытому объекту, иностранные граждане не имели права здесь ездить. Поскольку номера у нас были швейцарские, он, вполне естественно, решил, что мы иностранцы. Помню, как он облегченно расплылся в улыбке, поняв, что ошибся. Перспектива конвоировать нас на главную дорогу под дулом пистолета его вовсе не радовала.

В первый же месяц после нашего возвращения я пошла в 9-й класс школы с углубленным изучением французского, считавшейся одной из лучших в городе. Получить аттестат зрелости было возможно, лишь проучившись в стране не меньше двух лет, поскольку для его получения требовались все четвертные и годовые оценки за два последних года обучения.

Два года спустя, в 17 лет, я окончила школу с золотой медалью – ее давали за отличные оценки за последние четыре полугодия и на выпускных экзаменах, сдала вступительные, и меня зачислили в Московский государственный институт международных отношений.

Преподавали нам хорошо, я многому научилась, однако испытаний, сравнимых со школьными годами, мне не выпало. Учеба давалась легко. Экономическая сфера давала довольно пищи для ума и тем для исследования, но не была достаточно привлекательной, чтобы завладеть моим вниманием безраздельно. Я еще не знала, чем хочу заниматься в будущем, и пребывала в состоянии неопределенности и постоянного поиска. Мне довелось еще на пороге юности познать опьяняющее чувство, возникающее, когда любишь то, что делаешь, и я не хотела довольствоваться меньшим.

* * *

Все эти годы я много работала. Тем не менее как личность оставалась terra incognita³. Не потому, что мне никогда не приходилось попотеть, а потому, что я работала в хорошо обустроенной башне из слоновой кости. Невозможно познать себя, только разглядывая себя в зеркале, как Нарцисс. То, на что ты по-настоящему способен, можно понять, лишь взаимодействуя с другими людьми. Между мной и окружающим миром существовал некий буфер. Меня оберегала околоплодная жидкость любви и поддержки семьи, ранних успехов и признания. Потрясения и острые углы реальной жизни пока меня не затрагивали. Я и не спешила. Нелегко было добровольно отказаться от такого блаженства. Я жила, как в коконе, и ему еще только предстояло раскрыться.

Вскоре после моего поступления в институт отец во второй раз поехал в командировку в Женеву, и я ездила туда на два месяца каждое лето. Каждый сезон я посещала летние курсы французского языка при Женевском университете. После быстрой проверки меня определили в самую «продвинутую» группу, и я с радостью погрузилась в приятные тонкости языка, которые нам преподавали на этих уроках.

После занятий я спешила в лингафонный кабинет и за два-три часа, которые там проводила, пыталась запихнуть в себя столько французского, сколько влезало. Не то чтобы кабинет закрывался слишком рано, однако некая сила превозмогала мое желание прослушать каждую доступную запись и постепенно одолевала меня, заставляя с неохотой уходить. Сила эта звалась «голод». Занятия заканчивались в обед, и первым делом я шла в университетский кафетерий. Каждый день я обозревала стройные ряды бутербродов, выставленных в витрине, и у меня текли слюнки; и каждый день я в конце концов отказывалась от покупки. Они казались возмутительно дорогими. Я знала, что родители не отказались бы дать мне денег, и, собственно, у меня всегда было с собой достаточно денег, чтобы за них заплатить, но я считала это неоправданными расходами и покупала только маленькую чашечку кофе.

Практически каждый год мы отправлялись в круиз из Венеции в крымский порт Ялту. После чего ехали на поезде в Москву, и с началом нового учебного года я возвращалась к занятиям. Отличные оценки мне давались сравнительно легко, и спустя пять лет я окончила вуз с красным дипломом. Я поступила в аспирантуру ИМЭМО. Потом вышла замуж.

Все это время мне уютно жилось в коконе. Он был устройством замедленного действия. Рано или поздно моему убежищу предстояло удариться о жесткую реальность и расколоться на куски. То, что в детстве и в юности приносило мне наибольшую радость, станет источником самых больших трудностей, причиной, но в то же самое время орудием их преодоления.

Глава четвертая

Я собиралась выходить на работу в библиотеку ООН, когда узнала, что жду ребенка. Руководители сказали мужу, что бессмысленно проработать всего несколько месяцев, а потом уйти в декрет, после которого, вероятнее всего, я не вернусь на прежнее место. Действительно, растить ребенка и продолжать работать в ООН было в моем случае крайне трудно. Единственной такой возможностью было бы найти жену советского сотрудника, которая согласилась бы присмотреть за младенцем за небольшое вознаграждение. Но мы жили на Манхэттене, где в ту пору жило совсем немного русских семей, так что найти такого человека было практически невозможно. Пришлось уступить должность другой русской женщине.

Пока я не забеременела, материнские инстинкты не просыпались во мне. Мы с мужем хотели детей, но в то время это было скорее романтическими ожиданиями. Что подразумевает рождение ребенка, я представляла с трудом. Интересы мои тогда были направлены совсем на другое – на знакомую с детства академическую сферу. Но когда инстинкты проснулись, то заявили о себе в полную силу молодого здорового организма. Спустя двадцать с лишним лет я, почему-то вспомнив те дни, потрясенно осознала: а ведь у меня был выбор! Я могла сделать аборт и жить, как жила до этого. Могла выйти на работу, и моя жизнь, вероятно, пошла бы в совсем ином направлении. Но мысль о грядущем материнстве так завораживала и очаровывала, что мне не пришло в голову предпочесть работу ребенку. Что особенно поразительно, мне было прекрасно известно, что многие женщины предпочитали в схожих ситуациях аборт, но сама я как будто забыла о его существовании.

В первые месяцы меня мучил довольно сильный токсикоз, усугублявшийся удушающей жарой типичного нью-йоркского лета. После исполненной неспешного достоинства, размеренной жизни в Европе город небоскребов, стали, бетона и стекла с его колоссальной энергией и бешеным ритмом, город, питаемый мечтами и потом миллионов людей, скорее отталкивал, нежели притягивал меня. Я за ним не поспевала. Меня отпугивали толпы стремительно снующих туда-сюда людей на улицах, поражали яппи, темными точками испещрявшие белые мраморные лестницы величественных зданий, торопливо жующие свой обед из одноразовых контейнеров, или мужчины, поглощавшие пищу на ходу, перебросив галстук через плечо. Даже магазины после маленьких и уютных европейских лавочек казались мне необъятными и больше походившими на огромные ангары.

Я чувствовала себя так, будто попала в гигантский тостер. Много раз я пряталась в тени очередного дерева в нелепом бетонном «гнезде» с бумажным пакетом, ставшим к тому времени моей необходимой принадлежностью. Но ничто не могло омрачить моего неземного счастья. Зарождавшаяся во мне новая жизнь казалась самым большим чудом и самой большой тайной на свете. Я желала этого ребенка и ждала его с самого первого дня беременности.

Через несколько дней после того, как выяснилось, что у меня будет ребенок, я вышла на улицу выкурить сигарету. Прикурила и сделала первую затяжку. В этот миг мне представился мой малыш – он беспомощно сжимался в комочек, тщетно пытаясь спастись от едкого дыма. Я выбросила сигарету и долго не начинала курить снова.

Позднее, когда наши девочки подрастали, я попыталась внушить им, что женщины не курят. Ограничилась «женщинами», потому что муж всю жизнь курит. Делать это «в лоб» было бы глупо – я знала: это одно из тех решений, которые они примут гораздо позже и самостоятельно, в зависимости от разных обстоятельств, контролировать которые я не смогу. Тем не менее я старалась, чтобы курящие дамы не попадались им на глаза. Пока дети маленькие, это не так сложно, и впечатления раннего детства часто определяют выбор, который мы делаем в будущем. Попытаться стоило, никому бы это не повредило. Я и понятия не имела, как хорошо у меня получилось, по крайней мере до тех пор, пока Лиде, старшей, не исполнилось 6 лет. Мы с дочками гуляли в парке и увидели на скамейке курящую женщину. «Мам, смотри! – с видимым изумлением сказала она. – Тетя курит!» Женщину реплика моей дочери ничуть не смутила – она равнодушно взглянула на нас, и все.

Мой кокон разорвался с громким треском – никакого изящества, блеска и фанфар. После родов у меня началось заражение крови. Врачи не сразу нашли подходящий антибиотик, и первые несколько дней мой организм боролся практически самостоятельно. Температура достигала опасных отметок, а когда наконец спадала, я оказывалась в луже холодного пота. Слишком стеснительная и слишком нетерпеливая, чтобы вызывать медсестру, я сама вынимала иглу капельницы и, держась за стенку, шла проведать мою малышку, которая обычно крепко спала в прозрачной люльке за стеклянной стеной. Приободренная этим обстоятельством, я следовала далее до ванной комнаты, где приводила себя в порядок в меру своих истощенных сил и уже тогда звала медсестру, чтобы та сменила мне ночную рубашку и простыни.

Впервые взглянув на дочь, я тут же подумала о своей матери. Я внезапно осознала, что теперь я понимаю ее на новом уровне. И наша незримая связь стала крепче.

Наконец правильное лекарство подобрали, жар спал до приемлемых 38 градусов Цельсия, и меня выписали из роддома с ребенком в одной руке и пакетом антибиотиков в другой.

Потрясение было ощутимым. Я едва стояла на ногах. Когда мы вернулись домой, муж, помню, сказал мне, что мое лицо стало таким же белым, как стены в нашей квартире. По-настоящему белым, а не цвета яичной скорлупы, слоновой кости или еще какого-нибудь модного оттенка. Уж тем более не цвета «нежного румянца». Смотреться в зеркало, однако, не входило в мои планы. Я смотрела на другое лицо – лицо нашей дочери, и в одно и то же время ощущала благоговение, замешательство, недоверчивость и, куда сильнее, счастье и завершенность. И знала, что на следующий день мы с ней останемся одни. Я очень любила ее и ничего на свете не хотела больше, чем этого, но сил моих едва хватало, чтобы пошевелить пальцем.

Нашей малютке Лиде было холодно и страшно в огромном незнакомом мире, ворвавшемся в ее жизнь так же внезапно, как ее собственная жизнь ворвалась в мою. Она не желала меня отпускать и начинала плакать в ту же минуту, как я укладывала ее в кроватку. Иногда, правда, на короткое время прекращала – чтобы перевести дух и оценить плоды своих трудов. Темные внимательные глаза, обрамленные кисточками густых и длинных черных ресниц, слипшихся от слез, дерзко и пристально разглядывали меня без тени смущения или готовности идти на попятную. Я не знала, плакать мне или смеяться. Порой мне хотелось закричать в ответ: «Иди и возьми сама, что тебе нужно!» Мне так хотелось спать. Но не хотелось, чтобы огонь в этих глазах погас и взор их потускнел от утраченных надежд и разочарования. Я твердо верила: если ты хочешь, чтобы кто-то стал борцом, нужно давать ему возможность побеждать, хотя бы иногда. Я не желала, чтобы она утратила веру в этот мир лишь потому, что я слишком устала и ослабла. Так что снова и снова я вставала, брала ее на руки и прижимала к себе, отдавая всю свою силу, нежность и любовь. Как только я ее брала, Лида тут же крепко засыпала. Осторожно, точно акробат по канату, я шла к ее кроватке. Увы – стоило ее спинке прикоснуться к простыне, плач начинался снова. А малышка родилась очень здоровой и крепкой, с сильным, громким голосом.

К шести часам вечера я так выматывалась, что в буквальном смысле слова не была ни на что способна. В один из таких вечеров, плюхнувшись в кресло, после того как уложила крепко спящую наконец-то девочку в кроватку, я включила телевизор. Чтобы вы поняли, сколько отчаяния содержало в себе это обычное и безобидное действие, скажу, что это был первый раз в моей жизни, когда я нажала кнопку «вкл.». Я никогда не любила телевидения – оно для меня слишком медлительное. Мне всегда за телевизором хочется заняться чем-то еще, например пролистать каталоги либо что-нибудь зашить или починить. Я смотрела его только за компанию с друзьями или семьей или когда у меня не оставалось сил на что-либо другое. Как раз как в тот вечер. Шел сериал «Трое – это компания». Это, без сомнения, было своеобразным зрелищем. Полутемная квартира, мерцающий экран телевизора с едва слышным, чтобы не разбудить ребенка, звуком, а перед ним в кресле бесформенным мешком – бледная, изможденная молодая женщина, которая безумно и совершенно отрешенно хохочет. Как мне, должно быть, пришлась кстати эта разрядка смехом. На много лет этот сериал стал неотъемлемой частью моей жизни.

Удивительно, как в современном цивилизованном мире человек может стать невидимкой. Я была одна и безо всякой помощи до 7–8 часов вечера, когда возвращался домой мой муж. Я не ожидала такого поворота событий. Жизнь на сей раз послала мне крученый мяч. После многих лет организованной результативности жизнь моя практически в одночасье превратилась в беспорядочное барахтанье. Мой мир перевернулся, и я почувствовала, что теряю почву под ногами и проваливаюсь в хаос и немощь. Маленькая принцесса переехала из королевского пентхауса в темный подвал, где приходилось мыть гору грязных кастрюль и сковородок. И всякий раз мытье требовало огромных усилий.

В физическом смысле жизнь моя стала кошмаром. Не помню, как точно я себя чувствовала, тело, благодарение Богу, забыло об этом, но пытку грязным полом кухни помню до сих пор. Кухня нашей типичной манхэттенской квартиры была выложена белой плиткой, которая быстро пачкалась. Практически весь день я не вставала с кровати, откуда виднелся довольно приличный кусок кухни. Мне ни разу не приходилось мыть полы в родительской квартире, но моя мама содержала дом в безупречной чистоте, и жалкое зрелище давно не мытой плитки прямо у меня перед носом сводило с ума. Однако сил что-либо предпринять у меня не было долго. Этот пол был не больше двух квадратных метров, но вымыть его я смогла лишь через несколько недель.

Во времена, когда родилась Лида, активно пропагандировалось грудное вскармливание. Я принимала большие дозы антибиотиков и не хотела, чтобы они попали в кровь нашей девочки – я не хотела, чтобы впоследствии она страдала от аллергии или еще каких-нибудь других осложнений. Я хорошо помнила слышанные в детстве рассказы о том, как у детей начиналась аллергия от того, что матерям давали обезболивающее при родах. Подробностей я не знала, но предпочитала перестраховаться. Мне пришлось спорить с медиками, которые пытались убедить меня, что после бутылочки не удастся приучить к груди, потому что сосать из бутылочки гораздо легче. Я была совершенно уверена в своей правоте и твердо стояла на своем, основываясь на убеждении, что дети не так глупы. К огромному моему облегчению, когда курс антибиотиков закончился, Лида в мгновенье ока отказалась от бутылки.

Молочная смесь, однако, создавала еще одну проблему. Ее нужно было готовить. А это значило стерилизовать бутылочки через день – но как же меня страшили эти дни… Лишь на то, чтобы осознать неизбежность насущного дела, мне требовалось несколько часов. Из-за моего состояния работа казалась невыполнимой, она требовала таких усилий, что мне несколько раз приходилось присаживаться и отдыхать.

Однако, невзирая на физическую немощь, я была счастлива новообретенными безмятежностью и душевным покоем. Никогда прежде моя жизнь не имела такой значимости, не служила более важной цели. Циники скажут, что материнский инстинкт – один из самых сильных человеческих инстинктов, и будут, наверное, правы; однако, к счастью, мы имеем возможность привнести частичку человечности во все наши начинания.

Воспитание ребенка казалось огромным чистым холстом, на котором я должна творить: огромные возможности, но совершенно никаких инструкций. Колоссальность задачи пугала и в то же время манила. Мне не терпелось узнать крошечного человечка поближе, но вместе с этим я очень хорошо сознавала, что малышка нуждается во мне и полностью от меня зависит. Больше всего я боялась подвести ее. Материнство казалось экзаменом по этике не в институтской аудитории, а в реальной жизни.

Все произошло так быстро: замужество, приезд в Нью-Йорк, рождение дочери. К тому же все давалось мне сравнительно легко. Единственные трудности, с которыми я прежде сталкивалась, относились к учебе; да и они на поверку были не очень серьезными. Когда я училась в институте, даже рассказы друзей о бессонных ночах перед экзаменами на кофе и сигаретах я не могла слушать без содрогания. Мне ни разу не приходилось заниматься после десяти вечера. Я никогда не получала задания, которое бы предполагало приложение всех моих сил. Мне не доводилось по-настоящему напрягаться, подходить даже близко к пределу моих возможностей. Где он, этот предел, я не знала и сама. Мы с Лидой оказались в одинаковом положении: я тоже в каком-то смысле оказалась новорожденной. Не только как мама, но и как личность.

* * *

Когда во время преддипломной практики я приходила утром в офис и понимала, что мне придется пробыть тут дотемна, я чувствовала себя в ловушке. Вдобавок меня раздражала необходимость заниматься внутриофисной политикой. Я постоянно мучила себя, разбирая собственные действия, осознавая многочисленные недостатки, отыскивая пути к самосовершенствованию. Я знала, что, строго говоря, нужно работать над «лицом», имиджем, но у меня было всего одно лицо – мое собственное. Далекое от идеала; тем не менее я всегда предпочитала работать над собой, чтобы не стыдиться предъявить миру себя настоящую, а не надевать хорошую маску. Это казалось мне растранжириванием времени и ресурсов. Сегодня часто слышишь лозунг: «Ты получаешь не то, чего заслуживаешь, а то, что выторгуешь». Торговаться я никогда не умела. Как родители, однако, мы отвечаем только перед Богом, а человеку не пристало торговаться с Ним.

Однажды, когда Лиде было года полтора, я решила перестать мучиться и принять себя наконец такой, какая я есть (а то и порадоваться себе). Слово «внезапно» не совсем отражает быстроту, с какой я приняла это решение. Я точно помню, где и когда это случилось. Мы с Лидой возвращались домой после прогулки в ближайшем парке и уже свернули на мост, который вел прямо к нашему дому. В этом месте уже можно было высадить нетерпеливую девочку из коляски. Я наблюдала, как она, в крошечной джинсовой юбочке с аппликацией в виде красной вишенки, красной же маечке на бретельках и чепчике в бело-голубую полоску, чтобы уберечь голову от августовской нью-йоркской жары, радостно бежит к подъезду. И впервые в жизни ощутила полное умиротворение. Это вовсе не значило, что я перестала искать совершенства. Самосовершенствование и самообразование по сей день занимают важное место среди моих жизненных ценностей – хотя бы для того, чтобы лучше понимать и наслаждаться тем миром, в котором я живу. Но лишь то, что я достигла того уровня самоуважения, который позволил мне занять достойное место в нем.

Я не хочу идеализировать свою жизнь. Временами мне бывало очень одиноко. Я скучала по взрослому обществу. Не была до конца уверена, что у меня хватит сил и способностей осуществить задуманное. Помню, как проверяла себя, размышляя над этим. Пыталась представить, что буду чувствовать лет через 20, когда мои друзья и сокурсники сделают блестящую карьеру и займут престижные и уважаемые должности. Жестоко искушала себя, представляя, как высоко поднимутся по социальной лестнице мои соперники и те, кого я за что-либо невзлюбила. Должна признать, это изрядно выбивало меня из колеи, и я ощущала уколы сожаления и грусти. Потом взгляд падал на профиль спящей в колыбели дочки, и я улыбалась.

В юные годы я копила опыт, знания и ценности. И, столкнувшись с настоящими трудностями, начала черпать из накопленного. Поначалу лишь то, что лежало на поверхности, но чем серьезнее становились испытания, тем более глубокие уровни моего естества вовлекались в процесс, высвобождая самые сокровенные мои сокровища. Так что, когда настал тот самый миг, когда треснул мой кокон, оттуда пролилась любовь. Пришла моя очередь платить – отдавая, передавая ее. Среди обломков прежней жизни, из хаоса грязной квартиры, плача грудного ребенка и слабой телом матери новая жизнь медленно, шаг за шагом, обретала форму.

Рождение Лиды стало моим пробуждением, моментом истины. Чего я буду стоить, когда дойдет до дела? Первые несколько месяцев со всеми повседневными делами приходилось справляться одной, а я была слаба и больна. Муж много работал, у него почти не оставалось времени, чтобы мне помогать. Семья была далеко. Я являлась идеальным случаем. Давай, покажи нам, на что ты способна.

С самого начала Саша говорил мне, что у него не будет ни времени, ни возможности, чтобы активно участвовать в воспитании детей, и дал мне карт-бланш на все решения по этому вопросу. Мой муж всегда любил свою работу и хотел добиться успеха. Что требовало много времени и сил. Я понимала это и уважала его желание, ибо в этом состояла его сущность. Отрицать ее, бороться с ней или требовать от него уделять как можно больше времени семье в ущерб карьере значило бы разрушить его как личность. Я знала: если он попробует уделять больше времени семье, он не сможет преуспеть на работе и будет несчастен. А я хотела, чтобы он был счастлив. Я снова оказалась предоставлена сама себе. И чувствовала, что подход мужа – как раз то, что мне по-настоящему нужно. Я привыкла действовать самостоятельно. Больше того, только самостоятельно я и могла действовать. Так что разделение труда вышло идеальным.

Я старалась не очень показывать, как слаба физически, и Сашу, такого молодого и сильного, ничего не стоило обмануть. У меня много недостатков, и один из них, как мне часто говорили, – гордость на грани высокомерия, что в действительности, как мне нравится думать, представляет собой лишь нежелание быстро признавать поражение, а также жаловаться.

Помню, лет в пять я играла на закрытой детской площадке без присмотра. Старшие девочки прыгали со стены, тогда казавшейся очень высокой, – наверное, на самом деле это была ограда примерно метр высотой. Девочки ушли, и, конечно, я попробовала сделать то же самое. И забралась на нее. Смотреть вниз оказалось намного страшнее, чем снизу. Однако я не могла отступить. Я нашла удобный компромисс. И повисла на руках. И тут, слишком поздно, поняла, что вишу над лестницей. Я была достаточно большой, чтобы понять: если я разожму руки, то могу сломать спину, но руки устали, и я поняла, что долго не выдержу. Мимо проходили люди. Про себя я молила, чтобы кто-то помог мне, но никто не догадывался, как высока для меня стена и как мне страшно. И все-таки позвать на помощь я не могла – это означало бы признать поражение. Так что, когда держаться стало невмоготу, я разжала руки. И приземлилась удачно.

Саша, однако, помогал мне всякий раз, когда у него находилось время. Основательность и серьезность его подхода меня почти пугали. Меняя пеленки, он вечно лил уйму лосьона и щедро добавлял присыпки, пытаясь втереть эту вязкую жижу в Лидину кожу. Он всегда полагал, что чем больше, тем лучше, но в этом конкретном случае я была с ним не согласна. Кожа нашей девочки была такой свежей и нежной, что жаль было мазать на нее столько лишнего. Я не удержалась от мысли, что он обращается с дочерью, точно с индейкой в День благодарения, но не хотелось обижать его, поэтому вслух ничего не сказала.

К пеленанию он подходил с той же основательностью. В родильном отделении нам посоветовали в течение первых недель пеленать ребенка. И он оказался единственным, кто мог сделать это так, как надо. Когда бралась я, маленькая ручонка начинала искать выход, едва я успевала закончить – должна признать, я радовалась, что это так. К тому времени, когда родилась наша вторая дочь, на пеленании уже никто не настаивал, и я, измученная беспокойством и неуверенностью в собственных познаниях в сфере материнства, восприняла это как небольшое подтверждение тому, что мои инстинкты работают как надо.

Когда я достаточно окрепла, Саша решил, что прогулка по магазинам пойдет мне на пользу, и вызвался посидеть с Лидой. Его предложение застало меня врасплох. Почему-то мне самой в голову не приходило ничего подобного. Я весело вышла из дома и отправилась в «Мейси» – идти до магазина было полчаса. По мере того как я удалялась от дома, веселье мое потихоньку улетучивалось, и я шагала все медленнее. Примерно на полпути я повернула обратно. Я поняла, что у меня нет ни потребности, ни желания иметь свободное время.

Еще одну попытку, как оказалось последнюю, дать мне немного свободы Саша предпринял, когда Лиде исполнилось полгода. Я поехала в Бостон, а муж сидел дома с дочерью. Я прекрасно провела время, Бостон мне очень понравился. Но меня не покидало чувство, что что-то не так. Отсутствовало нечто очень важное. В моем понимании я больше не существовала как самостоятельная единица. Мне хотелось повидать мир, но я предпочитала подождать до тех пор, когда мы сможем сделать это все вместе.

* * *

Связь с семьями, оставшимися в СССР, в начале 1980-х была делом непростым. Ездить за свой счет было тогда недопустимо дорого. Не было ни интернета, ни скайпа, да и звонить мы могли позволить себе нечасто. Легче и дешевле всего было разменять несколько долларов на 25-центовые монеты и 2–3 минуты поговорить по телефону-автомату. Самым распространенным способом общения была почта. Ответ обычно приходил через две недели. Всегда можно было передать весточку с друзьями или коллегами, которые отправлялись в Москву по делу или в отпуск, но такие случаи представлялись нерегулярно. Нанять няню тоже не было никакой возможности. Так что я осталась одна и в полном неведении о том, как растить ребенка.

Глава пятая

Первые несколько месяцев после рождения Лиды я просто-напросто выживала. Мне было не до методик воспитания детей. Кроме того, я пребывала в блаженном неведении о том, что, согласно известной притче, воспитывать ребенка нужно с первых минут его жизни.

Притча, по-моему, звучит примерно так: сознательные родители спросили мудреца, когда нужно начинать воспитывать их 5-летнего сына. «Вы опоздали на пять лет», – последовал ответ.

В довершение всего Лида росла очень подвижной и постоянно требовала внимания. Милый маленький тиран вертел мной, как хотел. Ходить она начала в 8 месяцев, и мне приходилось бегать за ней по квартире и детской площадке, не имея на передышку и пяти минут.

Когда больше 20 лет спустя муж поехал по делам в Бангкок, а я, как часто бывало, вместе с ним, Лида собралась с нами. У Наташи были экзамены в колледже, так что она не смогла к нам примкнуть. Муж целыми днями пропадал на встречах, и мы с Лидой решили тем временем слетать в Чиангмай. Мы опаздывали на самолет. Обычно именно я узнавала все заранее и вела всех, куда следовало, однако на сей раз, нагруженная фотоаппаратом, картой, путеводителем, солнечными очками и, поскольку зрение уже не было стопроцентным, очками для чтения, замешкалась. И тут Лида рванула вперед. Она все выяснила и потащила меня за собой. Потрясенная, я снова бежала за своей «малышкой». Но как на этот раз было приятно просто следовать за ней!

Когда Лиде было месяцев 9, я предприняла отчаянную попытку вернуться к занятиям. В то время я еще не до конца отказалась от научной карьеры. Для получения ученой степени требовались публикации, и я решила, что самое время попытаться написать статью. Я разложила свои книги на обеденном столе, а Лиду усадила на ковер перед собой, надеясь, что она спокойно поиграет с игрушками пару часиков, поскольку видит, что я рядом и доступна по первому требованию. Кончилось это полным провалом. Углубившись в работу и не желая прерывать ход мыслей, я постепенно вывалила перед ненасытным ребенком все содержимое моего комода. Этого хватило ненадолго; наконец, выставив перед ней как последний аргумент коробочку с лаками для ногтей, я посмотрела на Лиду глазами загнанного зверя. Та пожала плечами, давая понять, что она сожалеет, но помочь мне ничем не может. Тем не менее в последовавший час она милостиво помогла мне убрать учиненный разгром. Я решила отложить попытки возобновить научные изыскания до более подходящих времен.

В конце той же недели у нас собрались гости. Я зашла в комнату Лиды покормить ее и уложить спать. Уставшая после целого дня уборки и готовки, я не спешила возвращаться в компанию. Лида лежала на нашей кровати, а я прилегла рядом, взяла ее за ручку и улыбнулась ей. Вдруг она улыбнулась мне в ответ медленной улыбкой Моны Лизы и произнесла свое первое «Мама» очень тихо, но совершенно отчетливо. Когда через несколько минут я присоединилась к остальным, то была готова веселиться до утра.

Так и повелось. Я делала сильнее Лиду, а она – меня. Она спасала меня, просто нуждаясь во мне. У нас с дочерью была общая тайна. Задолго до того, как я приступила к ее воспитанию, она начала делать из меня личность. Нет, любовь совершенно точно пришла к нам из других миров. Чем больше отдаем, тем больше получаем. В материальном мире если у тебя есть яблоко и ты отдаешь его подруге, скажем, Сьюзен, то ты лишишься яблока, как ни крути. Очевидно, в горних сферах все иначе. Это ключевое правило любви противоречит всем законам нашего мира и в лучшем случае парадоксально. Должно быть, любовь – дар богов, лестница, которая позволяет немного приблизиться к небу, а может быть, просто их недосмотр.

Походы на пляж окончательно укрепили мое физическое здоровье. Лежать на теплом песке и глядеть на океан – такой близкий и такой огромный, чувствовать у себя на лице его соленое дыхание – успокаивало и придавало сил. Я пропускала песок между пальцев и чувствовала, что энергия вечности, заключенная в каждой крошечной песчинке, проникает в мое тело. Я питалась соками земли.

Обрывки подслушанных разговоров обволакивали меня, погружая в божественную полудрему:

«Один раз мы видели мечехвоста…»,

«Сделай шаг вперед, Джимми…»,

«Давай руку, Пол…».

Голос бабушки Ольги звенел в моей голове: «Обними этот большой дуб, Лена!..»

* * *

В раннем детстве я проводила лето в деревне с мамой, братом и, как правило, с бабушкой, маминой мамой, – как делали все столичные жители, особенно семьи с маленькими детьми. Сельская местность в России завораживает своими просторами. Нет ничего аккуратно причесанного в раскинувшихся на многие километры полях ржи и пшеницы и бескрайних лесах. Силой и покоем веет от этой земли. Я любила ходить с бабушкой за продуктами в соседнюю деревню, где выбор в магазине был богаче. Для того чтобы купить хлеба, молока, сыра, масла, требовалось преодолеть несколько километров в обе стороны. Мне очень нравились эти прогулки через лес. Уже в четыре года я ходила в магазин с бабушкой. Это никого не удивляло, и я чувствовала себя достаточно взрослой, занятой важным делом – добывала пропитание для семьи. Машины ни у кого в деревне не было.

Тогда автомобили в России не были столь многочисленны, как сейчас. В сущности, нашу первую машину отец купил как раз во время одного из наших пребываний на даче. С этим связан смешной случай. Соседний дом снимали две весьма претенциозные дамы, мама и дочь. Ни один разговор с ними не обходился без упоминания известных людей или их собственных многочисленных научных степеней. Вероятно, они просто были не очень счастливы и скучали по городской жизни, совсем как Кэрри Брэдшоу из «Секса в большом городе» в поездке в Сафферн, штат Нью-Йорк.

Их бледнолицые неразлучные фигуры, увенчанные одинаковыми соломенными шляпами, выглядели нелепо. Их наряды уместнее смотрелись бы на Французской Ривьере, нежели в российской глубинке. На их носах, чтобы не обгорали, неизменно красовался лист липы (тогда москвичи еще не знали солнцезащитных средств). Случайно вляпавшись в то, что оставляет после себя деревенское стадо, они впадали в священный ужас. Наша хозяйка их очень не любила. Думаю, она просто хотела защитить нас, своих постояльцев – двух женщин с маленькими детьми, которые дни напролет готовили, мыли посуду или стирали и которым вести высокопарные беседы и устраивать приемы в саду обычно было недосуг.

Дело не в том, что мама с бабушкой не были модницами. Более того, и та и другая обзавелись домашними тапочками только ближе к семидесяти. Да и то моя мама даже теперь предпочитает замшевые, на танкетке. Бабушка всю домашнюю работу делала в элегантном домашнем платье и на каблуках – к вящему удовольствию мамы, считавшей ее самой красивой женщиной на свете, особенно когда она красила губы, что делалось всякий раз, когда она ходила куда-нибудь с дедушкой.

Как бы то ни было, в один прекрасный день отец приехал навестить нас не на автобусе, а на новенькой «Волге». «Волга» считалась лучшим из имевшихся в свободной продаже автомобилей, и его лицо сияло ярче, чем хромированные молдинги машины. Наша хозяйка обладала невероятным чутьем на сенсации, – а покупка личного автомобиля в те времена совершенно точно была сенсацией, – возникла, словно из-под земли, и некоторое время постояла, уперев руки в бока, с выражением ликования на лице. А потом громко, ни к кому, кажется, не обращаясь, произнесла: «И какой прок в ваших научных званиях, позвольте спросить?»

* * *

Моя бабушка Ольга была очень сильной личностью. Думаю, именно от нее я унаследовала любовь к природе, а начиналось все с тех походов в деревенский магазин. Нигде я не чувствую себя такой полной жизни, как на природе. Там я ощущаю божественное присутствие. В природе растворен Бог. Приходишь и говоришь с Ним, с глазу на глаз.

Частенько, увидев особенно величественный дуб, она велела мне бежать и обнять его, чтобы он дал мне сил, или дышать поглубже, пока мы в лесу. Мы собирали грибы на ужин, и бабушка учила меня отличать съедобные от ядовитых. Обычно мы шли по дороге, но временами, когда ноша была особенно тяжела, шли прямиком через лес. Мы ни разу не заблудились. Бабушка безошибочно ориентировалась по солнцу. Это были самые захватывающие моменты. Казалось, в тех местах не ступала нога человека. Не удивлюсь, если так и было. Деревня, где мы отдыхали, находилась относительно далеко от Москвы и других крупных городов, и туристы и отпускники еще не успели до нее добраться.

В тех лесах росли преимущественно старые сосны. Подлеска у них не было, и мы осторожно ступали по ковру из сухих колючих иголок, которые поглощали звук наших шагов. В воздухе, напоенном теплым солнечным светом и запахом сосновой смолы, ничто не шевелилось. Деревья, прямые и величественные, расположенные почти на одинаковом расстоянии друг от друга, с кронами, терявшимися высоко вверху, напоминали колонны старинного собора. Мы звали этот лес Волшебным.

Я люблю святые места. Меня навсегда пленил Миланский Дуомо, который я впервые увидела в 10 лет. Соборы, церкви, монастыри, храмы и мечети Рима, Флоренции, Венеции, Сиены, Пизы, Генуи, Лондона, Санкт-Петербурга, Афин, Стамбула и многих других городов быстро сменяли друг друга. Однажды отец рассказал мне о Кёльнском соборе, и желание увидеть его стало едва ли не наваждением. Прошло 30 лет, прежде чем моя мечта осуществилась – но я ничуть не разочаровалась. Во славу Божию возведены самые прекрасные и впечатляющие творения. Знания и талант лучших архитекторов и художников, старавшихся создать достойную Всевышнего красоту, увековечены в этих зданиях. Они прекрасны.

Во время более коротких прогулок по лесу со всей семьей бабушка учила нас с братом замазывать глиной поврежденные места на деревьях, попорченных туристами. Или же звала остановиться и полюбоваться видом с высокого берега реки, на котором стояла наша деревня. В ясный день с него можно было видеть на много километров окрест – думаю, смотря на деревни на другом, низком берегу, она искала глазами дом, где прошло ее детство, и мечтала вернуться в то счастливое время, когда ее мать была еще жива.

Все овощи и ягоды покупались на маленьких рынках возле железнодорожной станции. Очень часто местные жители носили свой товар по домам. Мы быстро становились регулярными покупателями, и продавцы часто начинали свой обход именно с нас. Это неудивительно, поскольку, часто скупали все принесенное, особенно в ягодный сезон. Сначала шла земляника, потом малина и черника. Деревенские женщины ходили в лес рано утром, а позднее стаканами продавали собранные ягоды дачникам. Обычно они шли прямиком к нам. Каждая корзина вмещала стаканов 20–30. До сих пор помню, как я радовалась, когда мама забирала все содержимое казавшейся тогда огромной корзины. Мало что может сравниться со вкусом парного молока, теплого, слегка пенящегося, все еще хранящего неуловимый аромат разнотравья, с ягодами прямо из леса; или полной сковородки только что выкопанной картошки, жаренной с грибами, собранными тобой в лесу на рассвете, когда солнце только-только проснулось и начало подниматься над лесом, обнимая оцепенелую со сна землю еще лишь слегка теплыми, розовыми лучами. Тишина стояла такая глубокая, такая всепоглощающая, что нельзя было не остановиться и не вслушаться.

Помню запахи вечернего костра и сосновой смолы, скатанной пальцами в липкий шарик, яркую синеву василька, притаившегося в полумраке спелой ржи; нежные сиреневые колокольчики и веселые ромашки. Белые грибы с приставшими к мягкой бархатистой шляпке сухими сосновыми иголками. Всякий раз, когда я вспоминаю те годы, в памяти всплывают картины абсолютного, беззаботного счастья. Так прошли первые годы моей жизни, насквозь пропитанные солнечным светом, первозданной красотой и любовью.