Читать книгу: «Любовные драмы Горького»

© Майорова Е. И., 2022

© ООО «Издательство «Вече», 2022

* * *

Максим Горький – Алексей Максимович Пешков – в наше время известен благодаря многочисленным наименованиям, включающим его имя. Правда, улица Горького – ныне Тверская, г. Горький – сейчас Нижний Новгород – вернули прежние исторические названия. Но московский ПКиО, МХАТ, Институт мировой литературы РАН, Литературный институт в Москве и вузы в других городах, киностудия, Дворцы искусств, станции метро, множество площадей, улиц, скверов, библиотек в разных уголках страны, так же как крейсеры, локомотивные депо, речные суда и многое другое его имени – остались.

В XX веке он был главным писателем Советской России и пользовался бешеной популярностью за рубежом.

Образ человека простого, но даровитого, талантливого самородка, «сделавшего себя», несмотря на нищету и лишения, был близок ещё вчера неграмотным массам. Они воспринимали Горького как одарённого выходца из народных глубин, как одного из них. Писатель ассоциировался со своим аллегорическим героем и остался в представлении современников Буревестником революции. Он стал самым близким и понятным писателем, самым популярным автором, его почитали наряду с высшим руководством страны и считали выразителем народных надежд на лучшую жизнь, народным заступником. Сформировалось представление о Горьком как об аскетичном труженике, бесконечно радеющем о народном благе, заступнике за несправедливо обиженных, постоянно пребывающем в заботах о поддержке больных и страждущих.

М. Горький должен был оправдывать свою прижизненную славу и писал для людей малограмотных, не умевших оценить красоты стиля или глубину мысли. Все в его текстах – на потребу социалистической идеологии, всё – для оправдания политики коммунистической партии. За это пришлось платить высокую цену: несмотря на безусловный талант, его произведения не стали «бессмертными», как произведения Пушкина, Лермонтова, Толстого и других русских классиков.

Однако его творчество, связанное с советской эпохой, её проблемами и идеалами, буквально пронизывало жизнь советского человека, сопровождая его с юных лет до глубокой старости.

Сейчас биографию и творческое наследие Максима Горького знают в основном благодаря школьной программе. Это, в частности, кошмар учащихся – роман «Мать», написанный в стиле социалистического реализма, и пьеса «На дне», в начале прошлого века имевшая оглушительный успех. Актуальные в своё время, в наши дни произведения воспринимаются весьма далёкими от сегодняшних проблем, как пафосное утверждение общепринятых истин.

Ходульный образ Горького как великого пролетарского писателя, канонизированный советской официальной культурой, обязательно включал в себя легенду о теснейшей дружбе, связывавшей писателя с Лениным. Легенда имела мощную визуальную составляющую: многочисленные скульптуры, картины и фотографии изображали сцены оживлённых дружеских бесед пролетарского писателя с вождём мирового пролетариата. Позже эту галерею пополнили снимки Буревестника в тесном общении со Сталиным.

О личной жизни Горького старались говорить как можно меньше, но по умолчанию принято было считать, что его женский идеал – Ниловна из романа «Мать», в крайнем случае – маргиналка Наташа из пьесы «На дне».

На самом деле пролетарский писатель был весьма неравнодушен к женщинам и вообще очень увлечён женской темой. Ещё в 1917 году он считал первым своим долгом «объяснить деревенским бабам [путём лекций, брошюр и т. д.], что такое женское равноправие». Он был захвачен идеей написать «Историю женщины», создать первое гендерное исследование, меньше всего считаясь «с нормами, канонами и традициями буржуазных специалистов», и только обстоятельства помешали осуществиться этому проекту. Позже Горький много размышлял о женщинах, о новых женщинах. Он всегда говорил о них нежно, но полагал, что в них появилось железное начало и что женщины как-то по-своему опережают мужчин.

В 1934 году он вернулся к идее создания многотомного издания «Истории женщины» от доклассового общества до советской эпохи. Он обосновал это в проблемной статье «О женщине» и привлёк к сотрудничеству профессора А. Г. Пригожина, директора Московского историко-философско-литературного института, и Н. Я. Марра, одного из первых академиков, пошедших на сближение с большевистской властью. Пригожин раскритиковал план, составленный Горьким; тот намеревался внести коррективы, но из-за болезни не успел.

Писателя привлекали вовсе не простые, как правда, бесхитростные и неухоженные подруги. На самом деле его жизнь сердца была богата, разнообразна и включала увлечения женщинами незаурядными. Можно сказать, женщины в большой степени лепили и формировали писателя. Но об этой стороне жизни Буревестника, чтобы не смущать советских трудящихся, говорить было не принято. В официальной биографии, написанной в советское время в условиях идеологических табу, утверждалась неколебимая верность писателя генеральной линии партии и не было ни слова о предметах его пламенных увлечений. Если без упоминания о любимых им женщинах было не обойтись, использовалось нейтральное определение – «друг».

Максим Горький в 1910 г.

Любовные истории Горького – не только возможность очеловечить ходульный образ пролетарского писателя, возвратить ему черты человека непростого, тонко чувствующего, страдающего. Эти истории разворачивались на фоне политических катаклизмов конца XIX – первой половины XX века, как нельзя лучше иллюстрируют период становления русской литературы в совершенно новых условиях общественно-политического развития России.

Неясный женский образ

«Все мы родом из детства», – часто говорят многие с глубокомысленным видом и при этом не знают первоисточника. Но на самом деле эти слова Антуана де Сент-Экзюпери исключительно верны. Экзюпери в том же «Маленьком принце» сказал: «Все взрослые сначала были детьми, только мало кто из них об этом помнит». А. М. Горький помнил об этом очень хорошо. У него не было «семейного архива», какого-нибудь сундучка с бумагами, полного выцветших писем на истончённой желтоватой бумаге, поздравительных новогодних открыток с тройками, нарядными ёлками, румяными снегурочками… Не было и толстого альбома в потёртом кожаном переплёте, с чуть блеклыми, чуть кремоватыми, с замысловато выведенным на уголке вензелем и надписью «карт-визит» – обязательно по-французски, – изображениями полузабытых, но родных людей. Зато он смог создать собственный, по себе скроенный и крепко сшитый семейный архив: трилогию «Детство», «В людях» и «Мои университеты».

Большинство критиков полагает, что в них Горький был не совсем автобиографичен и многое в трилогии, особенно страдания ребёнка, художественно приукрашено. Говорить про это избегали, и только Иван Бунин из своего далёка позволил высказаться о «полной неосведомлённости публики в его биографии» и упрекнул большевиков, «провозгласивших Горького величайшим гением, издающих его несметные писания миллионами экземпляров», в сокрытии происхождения гения и этапов становления его таланта. А ведь именно под влиянием окружающих ребёнка явлений, понятий, взглядов, вкусов, симпатий и антипатий рано строится в его душе фундамент того, что со временем становится его душевным строем, его «психологической формой», в которой он будет воспринимать все явления внешнего и своего внутреннего мира, тем психологическим основанием, без которого не обходится ни один человек и от которого он уже не сможет отрешиться всю жизнь.

В беспристрастном словаре Брокгауза и Ефрона говорится: «Горький-Пешков Алексей Максимович. Родился в 1868 году, в среде вполне буржуазной: отец – управляющий большой пароходной конторы; мать – дочь богатого купца-красильщика…»

Но и в знаменитой трилогии упоминается о былом богатстве деда, а удача – дама непостоянная, сегодня благосклонна к одному, а завтра уже с другим. Вполне возможно, что детские впечатления о разорении и нужде семьи деда не выдуманы, а именно так оформились и запечатлелись в душе ребёнка, и они-то важны и самоценны как обстоятельства, сформировавшие личность писателя.

Воспоминания классика объединяются острым чувством ностальгии и нечастыми вспышками памяти былого счастья от присутствия рядом главной женщины в жизни его тогдашнего – бабушки, существа исключительно душевного и симпатичного.

Образ бабушки можно считать вполне реальным, потому что первый набросок повести «Детство» назывался «Бабушка Акулина». О ней сохранилось мало документальных известий, поэтому она навсегда остаётся такой, какой увидел и запомнил её внук.

Незаконная дочь сухорукой побирушки, «обиженной» барином и отпущенной из-за своего калечества на волю, самоучкой освоившая ремесло кружевницы, она на четырнадцатом году была выдана замуж за «справного» Василия Каширина. Выбрала её в жёны сыну свекровь – «калашница и злой души баба», – потому что будет сноха, нищего человека дочь, работница и смирная. В пятнадцать лет Акулина – уже мать; а всего она родила восемнадцать детей, но только трое выжили. Казалось, одно это должно было погрузить её в горькую безысходность, но женщина сумела сохранить и непосредственность, и доброжелательность, и искреннее сочувствие к горестям других.

«Круглая, большеголовая, с огромными глазами и смешным рыхлым носом, она говорила много, весело и складно». «…Когда она улыбалась, её тёмные, как вишни, зрачки расширялись, вспыхивая невыразимо приятным светом, улыбка весело обнажала белые крепкие зубы и, несмотря на множество морщин в тёмной коже щёк, всё лицо казалось молодым и светлым… Вся она – тёмная, но светилась изнутри – через глаза – неугасимым, весёлым и тёплым светом. Она сутула, почти горбата, очень полная, а двигалась легко и ловко, точно большая кошка, – она и мягкая такая же, как этот ласковый зверь… Волос у неё было странно много, они густо покрывали ей плечи, грудь, колени и лежали на полу, чёрные, отливая синим».

Её утро начиналось с возни с этими богатыми волосами, но никакого любования собой, никакого невинного кокетства: она спешила на беседу с Богом.

«Кое-как распутав их, она быстро заплетает толстые косы, умывается наскоро, сердито фыркая, и… встаёт перед иконами, – вот тогда и начиналось настоящее утреннее омовение, сразу освежавшее всю её.

Выпрямив сутулую спину, вскинув голову, ласково глядя на круглое лицо Казанской Божией Матери, она широко, истово крестилась и шумно, горячо шептала:

– Богородица преславная, подай милости твоея на грядущий день, матушка!

Кланялась до земли, разгибала спину медленно и снова шептала всё горячей и умилённее:

– Радости источник, красавица пречистая, яблоня во цвету!..

Она почти каждое утро находила новые слова хвалы, и это всегда заставляло меня вслушиваться в молитву её с напряжённым вниманием.

Ее бог был весь день с нею, она даже животным говорила о нём. Мне было ясно, что этому богу легко и покорно подчиняется всё: люди, собаки, птицы, пчелы и травы; он ко всему на земле был одинаково добр, одинаково близок».

И так почтительно, но по-свойски беседовала она не только с Богоматерью. Для любого обиженного судьбой находились своевременные нужные и выразительные слова, несущие надежду и утешение. Врагов у неё не имелось; она возлюбила их, как повелел Господь, и они стали близкими.

Акулина Ивановна всегда находила возможность помочь несчастным, услужить немощным. Алёша рано понял, что «русские люди по нищете и скудости жизни своей вообще любят забавляться горем, играют им, как дети, и редко стыдятся быть несчастными. В бесконечных буднях и горе – праздник и пожар – забава; на пустом лице и царапина – украшение…». Но его продолжал удивлять интерес окружавших его людей к болезням, к боли, ко всему неприятному, грубому и печальному. Бабушка же не смаковала несчастья ближних, а решительно бросалась искоренять – не причину страданий, а их следствие.

Она – книжная – принадлежала к тому редкому типу людей, которые никогда не жалуются и стоически переносят несчастья, по-видимому, потому что, не имея образцов для сравнения, считают этот мир «лучшим из миров». Но при необходимости привычная мягкость и уступчивость сменялись собранностью и решительностью. Бабушка Акулина мало думала о себе, что и доказала, бросившись в горящую мастерскую, чтобы уберечь семью от взрыва купороса, вывела из конюшни жеребца – «душу живую» – и сильно обожгла при этом руки.

Рассказы бабушки, долгие с ней разговоры были для мальчика целым огромным многоцветным миром. Благодаря бабушке мальчик открыл для себя Богородицу, полюбил её «по рассказам бабушки, это она сеет на земле для утешения бедных людей все цветы, все радости – всё благое и прекрасное. И когда нужно было приложиться к ручке Её, не заметив, как прикладываются взрослые, я трепетно поцеловал икону в лицо, в губы».

Бабушка Акулина, неграмотная, не получившая никакого образования, никогда не лезла за словом в карман, напротив, была исключительно красноречива; мерно лился сочный, веский рассказ: «Говорит, точно поёт, и чем дальше, тем складней звучат слова. Слушать её невыразимо приятно». Наверно, прижавшись к тёплому бочку бабушки, внимая её затейливому, всегда насыщенному неподдельным чувством повествованию, Алёша и полюбил слова, научился то так, то эдак складывать их в голове, искать смысл в их различных сочетаниях.

Алеша Пешков с бабушкой. Кадр из фильма «Детство». 1938 г.

Хранительница очага, работница, утешительница, рассказчица, бабушка и повеселиться умела на радость всем. К тому времени, как была написана первая часть трилогии Горького, он уже, конечно, читал «Войну и мир» Л. Н. Толстого. Русская пляска Наташи Ростовой не могла не впечатлить начинающего писателя: «Где, как, когда всосала в себя из того русского воздуха, которым она дышала – эта графинечка, воспитанная эмигранткой-француженкой, этот дух, откуда она взяла эти приёмы, которые pas de shale давно бы должны были вытеснить? Но дух и приёмы были те самые, неподражаемые, не изучаемые, русские…» Пляска бабушки – парная к пляске Наташи: «…Она плыла по полу бесшумно, как по воздуху, разводя руками, подняв брови, глядя куда-то вдаль темными глазами. Бабушка не плясала, а словно рассказывала что-то. Вот она идёт тихонько, задумавшись, покачиваясь, поглядывая вокруг из-под руки, всё её большое тело колеблется нерешительно, ноги щупают дорогу осторожно. Остановилась, вдруг испугавшись чего-то, лицо дрогнуло, нахмурилось и тотчас засияло доброй, приветливой улыбкой. Откачнулась в сторону, уступая кому-то дорогу, отводя рукой кого-то; опустив голову, замерла, прислушиваясь, улыбаясь всё веселее, – и вдруг её сорвало с места, закружило вихрем, вся она стала стройней, выше ростом, и уж нельзя было глаз отвести от неё – так буйно красива и мила становилась она в эти минуты чудесного возвращения к юности!»

Несмотря на детскую непосредственность и душевную чистоту, бабушка на всё имела собственный устоявшийся взгляд, хотя людей строго не судила. «Она вроде святой, хоть и вино пьёт, табак нюхает, – говорили про неё. – Блаженная как бы». Алёша чувствовал, что её прекрасная душа намеренно очаровалась, ослепилась сказками, отгородилась ими от горькой действительности, что бабушка неспособна осознать, потому что не хочет видеть «свинцовых мерзостей» окружающей жизни; его волнения чужды ей, она не может понять его метаний, его тревоги, его поисков какой-то высшей правды.

Но в тяжёлые минуты, которых выпадало на долю строптивого Алёши Пешкова немало, он искал у бабушки тепла и защиты и понимал, что его детские проблемы будут решены благодаря её всё примиряющей доброте.

Когда однажды при Алёше дед Каширин ударил бабушку по лицу, мальчику стало так «угнетающе гадко», что его как будто раздавило. Но дед по-своему был привязан к бабушке, называл её «блаженной дурой», хотя и часто поколачивал. В доме Каширина женщина вообще имела не большую ценность: один дядя забил жену насмерть, накрыв одеялом, чтобы заглушить крики, другой тоже избивал женщину, не принимая в расчёт её беременности…

И в этом «тёмном царстве» бабушка, всю жизнь нуждавшаяся, но не ставившая блага бренные во главу жизненных ценностей, с её человеческой мудростью, бескорыстной любовью и состраданием к ближним, невольно стала одним из создателей мировоззрения, которое легло в основу дальнейшей жизни и творчества внука¹.

Особое – нежно-восхищённое – отношение к женщинам было заложено у Горького не только благодаря всепрощающей сердечности бабушки Акулины Ивановны. Другая родная по крови женщина, мать Варвара Васильевна, несмотря на свою твёрдость и даже некоторую жёсткость, пробудила в мальчике желание защищать и своего рода рыцарственность, оставшиеся с ним навсегда.

Мать запомнилась ему как чистая, строгая, высокая статная женщина с большими глазами, малиновыми губами и золотыми волосами, уложенными короной. Перед Первой мировой войной, когда её сын, уже Максим Горький, писал своё «Детство», он помнил даже наряд матери, сшитый собственноручно: «тёплое и мягкое красное платье, широкое, как мужицкий чапан, его застёгивали большие чёрные пуговицы от плеча – и наискось – до подола. Никогда я не видел такого платья».

Обученная грамоте, красивая и самоуверенная, она вовсе не трепетала перед стариком Кашириным и всегда могла настоять на своём. Так произошло с её первым замужеством.

Первый муж Варвары, отец Алёши Максим Пешков, был сыном солдата, дослужившегося до офицера и сосланного в Сибирь за жестокость с подчинёнными. Там и родился у него сын Максим. Жилось мальчишке несладко, и он убегал из дома. Его искали с собаками; раз, найдя, отец стал избивать столь жестоко, что соседи отняли ребёнка и спрятали от изверга. Мать рано умерла, а когда Максиму было девять лет, умер и отец. Он убежал из дома приютившего его крёстного, долго скитался, перепробовал много занятий, но выбрал работу с древесиной – стал хорошим краснодеревщиком, обойщиком и драпировщиком. Увидев Варвару, дочь состоятельного Василия Каширина, который мечтал выдать красавицу за барина, за дворянина, влюбился и женился увозом. «Радостный был муж, утешный», – вспоминали знавшие его. Если бы этот красивый русский богатырь не умер, заразившись холерой от сына, за которым ухаживал во время его болезни, жизнь Алёши могла бы сложиться совсем иначе.

Однажды он случайно услышал, как Варвара откровенничала с подругой: «Мой грех перед Богом, но Алексея я не могу любить. Разве не от него заразился холерой Максим… и не он связал меня теперь по рукам и ногам? Не будь его – я бы жила! А с такой колодкой на ноге недалеко упрыгаешь!»

Услышанное придавило мальчика тяжёлым грузом невольной вины, но не уменьшило любовь к матери.

Позднее, в «Изложении фактов и дум…» и в рассказе «Сон Коли» он поведает о том, о чём не упомянул в «Детстве»: как, проснувшись ночью, увидел мать с любовником, которого она впустила в дом. Мальчик даже познакомился с ним, но утром Варвара сказала, что это был только сон и никому не надо об этом рассказывать.

«Мать всегда будила очень много ласковых дум о ней, но выговорить эти думы я не решался никогда». Мальчик «всё чаще думал о матери, ставя её в центр всех сказок и былей, рассказанных бабушкой». Она была и царевной-королевной, и разбойницей «князь-барыней Марьюшкой Енгалычевой», и Марфой-посадницей, и Марией Египетской. А когда она как-то нарядилась в сберегаемый скрягой-отцом голубой, шитый серебром русский сарафан и кокошник, сын стал думать о ней как о сказочной волшебнице.

Маленькому Алёше уже было дано ощущать тонкие материи. И взрослый, 45-летний Горький, писавший автобиографическую трилогию, вспоминал ощущения себя маленького от красоты природы: «…В окно робко и тихонько, но всё ласковее с каждым днём стала заглядывать пугливая весна с лучистым глазом мартовского солнца, на крыше и на чердаке запели, заорали кошки, весенний шорох проникал сквозь стены – ломались хрустальные сосульки, съезжал с конька крыши подтаявший снег, а звон колоколов стал гуще, чем зимою». «…Зайдёт солнце, прольются на небесах огненные реки и – сгорят, ниспадёт на бархатную зелень сада золотисто-красный пепел, потом всё вокруг ощутимо темнеет, ширится, пухнет, облитое тёплым сумраком, опускаются сытые солнцем листья, гнутся травы к земле, всё становится мягче, пышнее, тихонько дышит разными запахами, ласковыми, как музыка… Ночь идёт, и с нею льётся в грудь нечто сильное, освежающее, как добрая ласка матери, тишина мягко гладит сердце тёплой мохнатой рукою, и стирается в памяти всё, что нужно забыть – вся мелкая, едкая пыль дня».

Мать пыталась заниматься образованием Алёши, но мысли её витали далеко; она легко раздражалась и часто бывала несправедлива к сыну, хотя сердцем чувствовала, что его непослушание – не от испорченности, а от неудовлетворённости. Но понять не пыталась – хотелось до конца разобраться в себе самой.

Жизнь в доме деда давалась молодой женщине с трудом. Мальчик с болью видел, как ей тяжело. «Она всё больше хмурилась, смотрела на всех чужими глазами, подолгу молча сидела у окна в сад и как-то выцветала вся. Первые дни по приезде она была ловкая, свежая, а теперь под глазами у неё легли тёмные пятна, она целыми днями ходила непричёсанная, в измятом платье, не застегнув кофту, это её портило и обижало меня: она всегда должна быть красивая, чисто одетая – лучше всех! …Она умела говорить краткие слова как-то так, точно отталкивала ими людей от себя, отбрасывала их, и они умалялись».

Часто Варвара исчезала на много месяцев, и Алёша тосковал, находя утешение только вблизи ласковой уютной бабушки. Потом мать появлялась – красивая, победительная, но скоро тускнела и гасла.

Алеша Пешков с матерью. Кадр из фильма «Детство». 1938 г.

Неудовлетворённость убогостью существования гнало женщину в большой мир, вон из затхлого отцовского дома. В силу происхождения и воспитания она не знала, что делать, чтобы жизнь обрела смысл и значение, не находила, куда приложить свои немалые способности и силы. Её стихийный протест вылился в отстаивание личной свободы. Мальчик не знал, где она, с кем, чем занята, но по разговорам старших понял, что этот путь оказался тупиковым: она была вынуждена отдать чужим людям рождённого ею ребёнка. Ум Алёши с трудом воспринял это страшное для него известие, но любовь к матери ничто не могло умалить.

Дед пытался провернуть выгодную сделку – повторно выдать дочь замуж за неприятного богатого знакомца: кривого и лысого часовщика. Но Варвара снова пошла против отцовской воли и сумела поставить на своём. В скором времени она сама выбрала нового мужа, но этот брак принёс ей только горе и унижения.

После замужества Варвара стала «жёлтая, беременная, зябко куталась в серую рваную шаль с бахромой. Ненавидел я эту шаль, искажавшую большое стройное тело… Мать ходила в растоптанных валенках, кашляла, встряхивала безобразно большой живот, её серо-синие глаза сухо сверкали и часто неподвижно останавливались на голых стенах…».

Стыд за эту сильную красивую женщину, позволившую себе так опуститься, щемящая жалость к ней, жгучая сыновняя ревность выливались в дерзость, вызов, непослушание. Попытки «воспитывать» сына ремнём вызывали у него протест: «Живая, трепетная радуга тех чувств, которые именуются любовью, выцветала в душе моей, всё чаще вспыхивали угарные, синие огоньки злости на всё, тлело в сердце чувство тяжкого недовольства, сознание одиночества в этой серой, безжизненной чепухе».

Но увидев, как отчим Евгений Максимов издевается над матерью: отправляясь к любовнице, «чисто одетый, в новом мундире, бьёт её в грудь длинной своей ногою», – мальчик бросается её защищать с ножом в руке. «Даже сейчас я вижу эту подлую длинную ногу с ярким кантом вдоль штанины, вижу, как она раскачивается в воздухе и бьёт носком в грудь женщины». В это время Варвара уже была тяжело больна чахоткой.

Умерла она 5 августа 1879 года, в воскресенье, около полудня. Её смерть, сделавшая 11-летнего Алёшу круглым сиротой, запечатлелась в его памяти как нечто мрачное и тягостное, но мать он запомнил одетой в чистое сиреневое платье, красиво причёсанную, важную по-прежнему.

С кончиной матери закончилось и детство будущего Буревестника. Начиналась трудовая жизнь «в людях»: дед, чтобы не тратиться на содержание внука, отдал его в услужение. Невыносимые условия жизни и грошовая плата приводили к частой смене хозяев. Алёше пришлось поработать мальчиком при магазине, буфетным посудником на пароходе, пекарем, быть «прислугой за всё» в иконописной мастерской.

Первые чувства к тоненькой, хрупкой хромой девочке-соседке Людмиле Чесноковой. Она читает ему бесконечный сентиментальный роман «Камчадалка» модного в то время романиста И. Калашникова, но Алёше тоскливо и скучно; незнакомые слова в непонятных соединениях ничего в его душе не затрагивают. Но им хорошо и спокойно вместе, особенно в ненастные дни, когда льёт дождь и никто не заглянет к детям, не нарушит их хрупкую дружбу.

Конечно, мальчик жил не на облаке. Он постоянно слышал «бесстыдные, злые беседы о тайном», знал, «как говорят о женщинах матросы, солдаты, землекопы, видел, что мужчины всегда хвастаются друг перед другом своей ловкостью в обманах женщин, выносливостью в сношениях с ними; чувствовал, что они относятся к “бабам” враждебно, но почти всегда за рассказами мужчин о своих победах вместе с хвастовством звучало что-то, позволявшее думать, что в этих рассказах хвастовства и выдумки больше, чем правды».

Скоро ему стало скучно с простодушной до примитивности Людмилой, поглощённой чтением дешёвых романов, и дружба увяла. Подросток находит новые предметы восхищения. Сначала это хорошенькая миниатюрная закройщица с дурной репутацией, затем горделивая черноглазая «королева Марго», тоже не образец добродетели. Она не стеснялась переодеваться при мальчике – она «надевала чулки в моём присутствии. Я не был смущён. В её обнаженности было что-то чистое» – и даже принимать при нём своих любовников, но дарила ему внимание и доброту. И общее у обеих женщин, кроме осуждения их образа жизни обывателями, – это любовь к чтению, которую они стремятся передать юному Пешкову. До этого он видел женщин только в тяжёлом, рабском труде, в грязи, в разврате, в нищете или в полумёртвой, самодовольной пошлой сытости. Только «королева Марго» осталась для него единственным прекрасно-недостижимым впечатлением детства.

Встреча с «королевой Марго» дарит Алёше и ещё одно новое ощущение – он, не нашедший в доме деда теплоты родственных чувств, привязывается к пятилетней хорошенькой дочери соседки: часто играет с ней, читает сказки, рассказывает слышанные от бабушки истории.

Но и душевная связь с бабушкой не прервалась. Когда у Алеши выдавались дни, свободные от работы, Акулина Ивановна брала мальчика с собой в лес помогать ей собирать лекарственные травы. Это совместное с бабушкой занятие так пришлось ему по сердцу, он так много узнал о «целебных свойствах зверобоя, буквицы, подорожника», что готов был каждый день проводить в лесу. Так они вместе прожили счастливое «лето до поздней осени, собирая травы, ягоды, грибы и орехи».

Лет в тринадцать он, по его словам, живя в иконописной мастерской среди художников-богомазов, стал ощущать, насколько не хватает ласки, откровенности, тепла, нежной понимающей матери.

Иконописцы не стеснялись подростка. Свои похождения они описывали откровенно. «У них всё было грубо, обнажённо, жизнь бесстыдно-животная». Алёша стал много думать о женщинах. Не грешно, а просто как о явлении жизни. Он верил, что «отношения к женщине не ограничиваются тем актом физического слияния, который я знал в его нищенски грубой, животно простой форме, – этот акт внушал мне почти отвращение…».

Раннее знакомство с тёмными сторонами жизни развило в юном Пешкове некоторую мизантропию; он «чувствовал себя пожилым человеком», решительно не похожим на других.

Юноша любил читать, и хорошие книги формировали его ум и душу. Он чувствовал свою инакость, чуждость окружающей его среде. Даже любимая бабушка была не в состоянии ему помочь и морально поддержать. Однако, когда Алёша решил отправиться в Казань, чтобы поступить в университет, «как будто всякий бедный мальчик может получить бесплатное обучение», прощание с бабушкой Акулиной Ивановной далось ему очень нелегко. Но сознание того, что она есть на свете, согревало душу Алексея. А 16 февраля 1887 года бабушки, светлого «луча света в тёмном царстве», не стало – умерла от антонова огня, отравления спорыньёй.

С мечтами о Казанском университете быстро пришлось распроститься – у мальчика не было документа об окончании начального училища, а имелась только бумага о том, что «курса… по бедности не окончил». Обычая давать беднякам бесплатное образование в России не сложилось, к тому же приходилось заботиться о хлебе насущном.

Надо отдать должное Горькому: в дальнейшем о специальных вещах, которые требовали систематичного образования или даже кое-какой научной подготовки, он, зная собственные области уязвимости, рассуждать и не пытался, то есть подходил к своим возможностям в этом отношении довольно критично и здраво.

Пешков поселился в слободе Марусовка и принялся целенаправленно готовиться к экзаменам на сельского учителя. Оказалось, что он слишком молод для этой должности. Пришлось поступить работать садовником и дворником к генеральше Корнэ. Не выдержав её сумасбродного характера, Алексей переселился в ночлежку ротмистра по прозвищу Кувалда, где прожил с июня по октябрь 1885 года. Затем разочарованный в своих надеждах подросток поступил в крендельное заведение Василия Семёнова за 3 целковых в месяц – надо было как-то пережить зиму.

Даже посреди худших неприятностей он всегда с особенной горечью вспоминал про казанскую пекарню; а в одном из своих произведений он ярко описал эти тёмные несчастливые дни.

Пекарь, забавлявшийся с девкой прямо на мешках с мукой, выкидывая тесто из ларя, хвастал, как утешительна, горяча и неутомима его возлюбленная. Сестра хозяина, с круглой, мягкой фигуркой, для которой Алёша кипятил самовары, вызывала чувства сложные, ему было неловко с нею. Она принимала у себя студентов, была не прочь развлечься и с Алексеем, но он избегал её, старался возможно реже видеть. Он пытался представить сестру хозяина у себя на коленях, однако сам пугался своих ощущений, «чувствовал, что такое – страшно».

Одинокий подросток продолжал при каждой возможности буквально пожирать книги и скоро стал настоящим начётчиком. Но чтение не мешало ему жить полной жизнью: пьянствовать с босяками, работать пильщиком леса, выгрузчиком на пристани…

В это время Россия переживала период глубоких преобразований. Крестьянская, Университетская, Судебная и Земская реформы императора Александра II привели в движение русское общество. В результате здание российской государственности было перестроено на новых началах. Самодержавно-монархическое устройство власти, не имевшей органов парламентского типа, позволяющих общественным представителям влиять на содержание законов и принятие важнейших государственных решений, стало казаться многим русским интеллигентам и даже членам правящего сословия не соответствующим новому состоянию русского общества. Западный парламентаризм в это время переживал период расцвета. Исправить ситуацию по западному образу и подобию предполагалось посредством изменения механизма осуществления верховной государственной власти.

Замысел подобных реформ существовал в высших правительственных кругах Российской империи в 60-х – начале 80-х годов XIX века. Многие факты, документы и воспоминания сановников, которые были посвящены в тайны ближайшего окружения Александра II, свидетельствуют о наличии подобных планов. После убийства императора террористами-народовольцами возникла легенда о том, что буквально накануне покушения он подписал проект конституции, составленный некой секретной комиссией во главе с М. Т. Лорис-Меликовым.

Вступивший на престол после гибели отца, потрясённый его убийством, новый царь Александр III начал деятельность, отменяющую либеральные реформы предыдущего царствования. Граждане из низших слоёв населения были практически лишены права получить гимназическое и высшее образование и впоследствии занять достойную государственную должность («указ о кухаркиных детях»). Процветал национализм, революционные элементы подверглись репрессиям; была организована секретная полиция, боровшаяся с революционной деятельностью; введена цензура; ограничено университетское самоуправление. Царь отменил некоторые свободы крестьян и урезал самостоятельность городских дум. Он ввел высокий имущественный ценз, тем самым лишив низшие сословия права голоса.

Надо признать, что контрреформы Александра III привели к резкому спаду количества революционных терактов, ужасавших российское общество. Политика царя, направленная на развитие национальной промышленности; финансовые меры, способствующие повышению уровня жизни населения; укрепление армии и флота, в том числе посредством национализации ряда крупных военных предприятий, – всё это привело к тому, что Россия по темпам промышленного роста вышла в число мировых лидеров. Российский флот впервые в истории по своей боевой мощи стал третьим в мире после Англии и Франции.

Успехи страны способствовали определённому сглаживанию, консервации социальных проблем.

В своих странствиях Алёша встречал разных людей, и его удивляло, что большинству «ничего не надо, никуда всё это: академии, науки, аэропланы, – лишнее! Надобно только угол тихий и – бабу». Для мужицкого сознания «баба – полезный для жизни человек».

Профессиональный вор, бывший студент учительского института, объяснял Алёше свой взгляд на женщин. «Рассказывал о них, вкусно чмокая, с восторгом, с какой-то судорогой в разбитом теле; в этой судороге было что-то болезненное, она возбуждала у меня брезгливое чувство, но речи его я слушал внимательно, чувствуя их красоту. “Баба, баба! – выпевал он, и жёлтая кожа его лица разгоралась румянцем, тёмные глаза сияли восхищением. – Ради бабы я – на всё пойду. Для неё, как для черта, – нет греха! Живи влюблён, лучше этого ничего не придумано!”»

Отличался от этой массы серого равнодушного народа Андрей Степанович Деренков – двадцатисемилетний владелец булочной, народник, принимавший у себя диссидентствующих студентов и просто людей с революционными взглядами. Этот худой улыбчивый человек с жидкой бородкой полагал, что для Пешкова обучиться ремеслу пекаря – единственный выход из безысходности. Пока же он предоставил кров и дом «парню грубоватому, но умному, простому в обхождении и совершенно трезвому: непьющему и некурящему». В воспоминаниях Деренков рассказывает, как по ночам они с Алёшей подолгу говорили о Чернышевском, Добролюбове, Писареве, Шелгунове, о французской революции, о Мюнцере, о Ф. Лассале.

«Народник» Деренков «обладал лучшей в Казани библиотекой запрещённых и редких книг», которой «дорожил более всего на свете». Все вырученные от торговли хлебом деньги он отдавал «на помощь людям, которые верят: “счастье народа прежде всего”»².

В среде студентов-народников эрудированный и «имевший о себе мнение» Алексей не стал равным, а лишь «сыном народа», как они называли его между собой: он был для них как бы экспонатом, наглядным доказательством исповедуемой ими «веры в народ».

Привыкший к надёжному тёплому крылу бабушки, Алёша чувствовал себя одиноким и беззащитным. Весь противостоящий ему мир в его буднично-тяжкой обстановке противоречил его давним ожиданиям. Добрый Деренков не мог заменить ему нежного женского участия и понимания.

Когда он получил известие о смерти бабушки Акулины, «точно ледяным ветром охватило его».

Интереса женщин своего круга он, некрасивый, простой и угловатый, не привлекал. Но уже явно ощущал порывы любви, те движения сердца, которые превращают жизнь из скучной прозы в пленительный роман, в поэму, а иногда и трагедию.

Особенно угнетающе на него подействовала неудача в отношениях с сестрой милосердия Марьей Деренковой (возможно, сестрой Андрея Степановича; в публикациях последнего времени её фамилию можно встретить в различных вариантах). А ведь он вовсе не домогался её тела, а искал лишь духовной близости.

Марья была «маленькая, пухлая, голубоглазая – и невиннее птицы зорянки». Она страдала каким-то нервным расстройством и была ранимым беззащитным существом.

Но девушка предпочла Пешкову другого: идейного гуру и «спасителя» Алексея того времени, «железного революционера» Михаила Ромася, и стала его женой. Правда, счастья не получилось, и Марья развелась с ним, проведя оставшиеся годы жизни в глухом башкирском селе Макарове. Она нашла себя, по мере возможностей оказывая медицинскую помощь неграмотным, плохо говорящим по-русски местным жителям.

Позже уже не Пешков, а Горький вспомнил о предмете своего юношеского увлечения и захотел узнать о её судьбе. Оказалось, она умерла в том же Макарове, прожив жизнь как «житие»³.

Неординарный вид Пешкова не столько интриговал, сколько отталкивал представительниц прекрасного пола. Позже, в автобиографическом рассказе он описал, каким был в то время его обычный наряд: «…синие шаровары городового, а вместо рубахи, я носил белую куртку повара; – это очень практичная вещь: она ловко играет роль пиджака и, застёгиваясь на крючки до горла, не требует рубашки. Чужие охотничьи сапоги и широкая шляпа итальянского бандита великолепно завершали мой костюм». Но, как водится, «по одёжке встречали», а вызывающая самобытность молодого человека в сочетании со странной одеждой не прибавляла ему в женских глазах привлекательности.

Правда, героиня рассказа – не Марья Деренкова, а другая женщина, речь о которой пойдёт ниже, – но эклектика в одежде была присуща Алёше Пешкову всегда, с ранних лет.

Смерть любимой бабушки и хоть и нелюбимого, но родного деда, общая неуютность жизни и афронт от Марьи привели юношу к решению прекратить тяжёлое бессмысленное существование.

Алексей шёл к своей роковой цели основательно. Приобрёл анатомический атлас, чтобы знать, куда стрелять, пистолет и четыре пули – чтоб наверняка. В записке, не оказавшейся, по счастью, предсмертной, он обвинил Генриха Гейне, выдумавшего «зубную боль в сердце», и попросил вскрыть его тело, чтобы «посмотреть, что за чёрт в нём сидит». Но, пытаясь свести счёты с жизнью, в сердце он не попал: пуля разорвала лёгкое и застряла в спине (12 декабря 1887 года). В больнице спустя несколько дней он повторил попытку суицида, и его снова спасли. При тогдашнем развитии медицины травма такого жизненно важного органа, как лёгкие, не прошла бесследно и вкупе с интенсивным курением впоследствии привела к развитию туберкулеза.

Горький опишет эту историю в рассказе «Случай из жизни Макара» (1912), а в повести «Мои университеты» (1923) назовёт самым страшным эпизодом своего прошлого.

За попытку самоубийства юноша был отлучен от церкви. В Уголовном уложении Российской империи отсутствовала статья, посвящённая самоубийцам; их судил церковный суд. «В следующий раз на монастырских воротах повешусь», – отреагировал Алексей, но, согласно решению суда, должен был пройти обследование у психиатра.

Узнав, что сильный, довольно чувственный молодой человек, обладавший легковозбудимым воображением, принципиально отказывался от плотской любви, не подкреплённой духовной близостью, врач настоятельно рекомендовал ему для телесного и душевного здоровья «завести бабёнку погорячее». Тогда, возможно, он сможет изжить свою психическую неуравновешенность, манию бродяжничества, склонность к садизму и к самоубийству как к средству решения проблем.

С разбитым сердцем и ущемлённым самолюбием Алексей ушёл куда глаза глядят – бродяжничать. Он был зол на жизнь – она своими мерзостями внушила ему унизительную глупость попытки самоубийства. И всё это время он только вожделел высокого чувства к женщине, принципиально отказываясь от «низкой», земной любви.

Не исключено, что много читавший юноша находился под влиянием весьма популярной книги Михаила Осиповича Меньшикова «О любви» (СПб., 1899), который противопоставлял «греховной», телесной любви любовь «духовную» и утверждал, что «плотские потребности суть следствия нашего коренного несовершенства».

Кажется, Леонардо да Винчи сказал, что человечество вымерло бы, если бы люди могли видеть себя во время любовного акта. Любовники, предающиеся плотским утехам, – зрелище неаппетитное. Нет ничего красивого в потных искаженных лицах, подпрыгивающих ягодицах и распяленных ляжках. Великий итальянец остался последовательным в своих взглядах; великий русский писатель сумел в соитии с женщиной обрести свой мгновенный мир, свою недолгую нирвану, свой последний закат.

По мнению некоторых исследователей, последующая гиперсексуальность писателя связана с историей потери невинности Пешковым, описанной в автобиографическом, как утверждал сам Горький, рассказе «Однажды осенью» (1895), где семнадцатилетний герой произведения проводит ночь с проституткой под опрокинутой лодкой, скрываясь от дождя. «Это были первые женские поцелуи, преподнесённые мне жизнью, и это были лучшие поцелуи, ибо все последующие страшно дорого стоили и почти ничего не давали мне».

Позже, в рассказе «О первой любви» (1922), он описал свои взгляды на любовные отношения. «Не понимаю, как могла сложиться и жить во мне эта романтическая мечта, но я был непоколебимо уверен, что за тем, что известно мне, есть нечто неведомое, и в нём скрыт высокий, тайный смысл общения с женщиной, что-то великое, радостное и даже страшное таится за первым объятием, – испытав эту радость, человек совершенно перерождается. Мне кажется, – я вынес эти фантазии не из романов, прочитанных мною, но воспитал и развил их из чувства противоречия действительности». И ещё: «Есть такой час общения с женщиной, когда становишься чужим самому себе и открываешь себя пред нею, как верующий пред Богом своим».

Пешков работал сторожем, потом уличным торговцем квасом, не считая разнообразных подработок ради пропитания. Неуспокоенность, неудовлетворённость, какая-то тоска гнали его к новым местам, людям, занятиям.

Тоска – не всегда результат утончённого воспитания и утомления роскошью; она свойственна всем человеческим существам. Раскинувшийся у него перед глазами пейзаж ничем не радовал: огромные пустые равнины, длинные, бесконечные, с неясным горизонтом, такие же монотонные под летней зеленью, как и под снегом, несколько пробуждающиеся только короткой весной, приводили в отчаяние своим однообразием. Пока он знал от этого единственное лекарство – перемену мест.

Сменив несколько простых занятий, в октябре 1888 года 20-летний Алексей Пешков устроился сторожем на станцию Добринка Грязе-Царицынской железной дороги. Житейские впечатления в Добринке стали сюжетной основой для автобиографических рассказов «Сторож» и «Скуки ради». Спустя три месяца, в январе 1889 года, Пешкова перевели на станцию Борисоглебск. Но охота к перемене мест звала его на юг, к Каспию. Неравенство и несовершенство людей, общая неудовлетворённость вызывала мысли о социальных недугах общества.

Но жить на что-то было надо здесь и сейчас. Будущий писатель задержался на большой сортировочной железнодорожной станции Крутая на Волге, ныне – имени Максима Горького в Волгограде.

Здесь к нему пришло глубокое и сильное чувство.

Начальником станции, куда Пешков устроился весовщиком, был тогда Захар Ефимович Басаргин – отец одиннадцати детей, мастер на все руки, мебельщик, столяр и гончар. Он по собственной технологии варил нефть с графитом, чтобы получить мазь, предохраняющую деревянные шпалы от гниения. Старшая дочь Захара Ефимовича – красивая светловолосая Мария Басаргина – пристрастилась вместе с Алексеем читать Пушкина, Тургенева, восхищалась первыми литературными опытами своего приятеля. Чтение друг другу вслух – действо почти интимное.

Вот оно, духовное единение! «Между мной и старшей дочерью Басаргина возникла взаимная симпатия», – писал много лет спустя уже маститый писатель Горький.

Более того, вместе с двумя местными телеграфистами Алексей и Мария задумали стать толстовцами – в то время это было общим поветрием – и организовать «земледельческую колонию». Молодые люди, одержимые жаждой деятельности, решили обратиться к графу Льву Толстому с просьбой выделить им для этого участок земли из его владений и денег на первое обустройство.

Делегатом к графу отправился Алексей. Не останавливаясь подробно на его злоключениях, скажем, что план молодых мечтателей полностью провалился, со Львом Николаевичем Пешков не встретился. Более того, исхитрился произвести неприятное впечатление на Софью Андреевну Толстую.

Тем временем отец семейства Басаргин узнал о намерении молодых людей организовать коммуну. Неудивительно, что намерение дочери, мягко говоря, не встретило его понимания.

Влюблённость заключает в себе действительное очарование, и даже большее, чем удовлетворение всякой другой потребности. Смутно осознавая любовь как великую и сладостную тайну, Пешков так стремился постичь её, что забыл о море. Он просил у старого железнодорожника, с которым сложились дружеские отношения, руки его дочери. Кажется, с девушкой было всё обговорено. Но заботливому отцу семейства не верилось в надёжные жизненные перспективы весовщика, не имевшего ни образования, ни кола ни двора, постоянно меняющего одно рабочее место на другое. Критические высказывания Алексея в адрес действующей власти тоже не прибавляли веры в его светлое будущее.

Лев Толстой с женой

А теперь ещё и бредовые идеи о коммуне!

Молодой человек получил отказ. Вероятно, это был неожиданный и очень жестокий удар для влюблённых. Стало очевидным, что им не быть вместе.

С разбитым сердцем Пешков снова отправился в странствия по просторам России в поисках своего «внутреннего пути». «Ходить по земле в разные стороны это всего лучше. Идёшь и всё видишь новое… И ни о чём не думается… Дует тебе ветерок навстречу и выгоняет из души разную пыль. Легко и свободно…» – говорил он устами своего героя Коновалова.

В 1890 году Горький пешком обошёл весь юг России, побывал на Кавказе и в Крыму. Там он занимался традиционными для этих мест промыслами: ловил рыбу, добывал соль. О своих впечатлениях он писал заметки, рассказы и стихи.

Описание одной из его встреч впоследствии приводилось М. С. Сухотиным⁴ в его известном «Дневнике»: «Горький, между прочим, рассказывал, как лет восемь тому назад (“когда я ещё бродяжничал”) он под Харьковом узнал, что в монастыре Рыжовском находится о. Иван (Иоанн Кронштадтский), и так ему захотелось с ним побеседовать, что он перелез чрез ограду в сад, где гулял “Иван”. И когда Иван увидел перед собой Горького, то сначала испугался, но потом оправился и вступил с ним в беседу. Длилась эта беседа часа полтора, и в результате Горький пришёл только к одному выводу, а именно: что этот “поп Иван большой дурак”».

На морском берегу, на бескрайних просторах душа Алексея распахнулась и жадно вдохнула вольный воздух. «Его кипучая нервная натура, жадная на впечатления, никогда не пресыщалась созерцанием этой тёмной широты, бескрайной, свободной и мощной». Море вызывало «широкое, тёплое чувство», очищая душу «от житейской скверны», он видел себя «лучшим тут, среди воды и воздуха, где думы о жизни и сама жизнь всегда теряют – первые – остроту, вторая – цену» («Челкаш»).

Шумная кипучая жизнь портовых городов, волны и ветер как символы свободы родственны мятежному духу своеобразных местных босяков. Излюбленный романтиками образ моря обрамляет многие романтические рассказы Горького: «Песня о Соколе», «Песня о Буревестнике», «Макар Чудра», «Старуха Изергиль», «Мальва» и др.

Но и море, и странствия не «выгнали из души» память о несбывшемся счастье. «Несбывшееся» всегда привлекательнее случившегося: оно не омрачено разочарованиями, пресыщением, прозой жизни. Это не избыток прошлого, а двигатель будущего. Не бесследно ушедшее, не втягивающая в тоску и не дающая творить меланхолия, а нечто такое, чего необходимо достичь. «Несбывшееся» – повелительная сила, заставляющая пересмотреть жизнь, для того чтобы двигаться вперёд…

Спустя десять лет Максим Горький, уже известный в России писатель, адресовал замужней Басаргиной трогательные строки: «Я всё помню, Мария Захаровна. Хорошее не забывается, не так уж много его в жизни, чтобы можно было забывать… Да и прошло с той поры, как мы виделись, всего лишь десять лет. И хоть за это время я прожил тридцать, – Вас помню всё-таки. И очень ярко».

Анна, младшая сестра Марии, рассказывала, что Горький до конца своей жизни материально помогал всей семье Басаргиных.

Наверно, некоторые черты собственной внешности писатель подарил герою рассказа «Мальва» босяку Сергею: «высокий, жилистый, бронзовый человек в густой шапке растрёпанных огненно-рыжих волос. Кумачная рубаха без пояса была разорвана на спине у него почти до ворота. На лице, густо усеянном веснушками, дерзко блестели большие голубые глаза, нос, широкий и вздёрнутый кверху, придавал всей фигуре вид бесшабашно-нахальный». Чуть позже Иван Бунин описывал нового знакомца так: «…высокий и несколько сутулый, рыжий парень с зеленоватыми, быстрыми и уклончивыми глазками, с утиным носом в веснушках, с широкими ноздрями и жёлтыми усиками, которые он, покашливая, всё поглаживает большими пальцами: немножко поплюет на них и погладит».

Душевная неуспокоенность, сердечные порывы в незнаемые, запредельные дали, духовная жажда, стремление к чему-то необыкновенному не давали Пешкову осесть на одном месте. Беспокойный характер снова толкнул Алексея в странствия; на дорогах огромной страны «стали приходить в порядок и… чувства, до того пребывавшие в полной неразберихе».

Он исходил всю Россию во всех направлениях, испробовал все занятия, включая отныне и дело литератора. Оно и пришлось ему больше всех по душе.

Пробы и ошибки

Писательская слава пришла к Пешкову рано. Начало его литературной деятельности относится к сентябрю 1892 года, когда ему было 24 года. К этому времени он свёл знакомство и дружбу с революционером Александром Калюжным. Восхищённый своеобразным талантом молодого человека, тот отнёс его рассказ «Макар Чудра» в редакцию тифлисской газеты «Кавказ».

Произведение опубликовали под псевдонимом «Максим Горький». По словам Калюжного, начинающий писатель объяснил это так: «Не писать же мне в литературе – Пешков». Видимо, Алексей уже давно обдумал детали своего вхождения в литературный мир; псевдоним не был экспромтом, напротив, тщательно подготовленный, он оказался исключительно удачным.

Сюжет рассказа отчасти напоминал известные вымыслы, характерные для романтиков.

Действие происходит в цыганском таборе. Описание личностей, манеры разговоров, действия цыган и постоянно демонстрируемая ими гордость иногда кажутся делаными. Очевидно, молодой автор стремился сделать свой рассказ «литературнее» и драматично описал историю сильной и довольно витиеватой любви. В этом рассказе несколько условным цыганам автор придал черты, заимствованные им у бродяг, которых видел в действительности: независимость, страсть к свободной жизни, опьяняющая любовь к музыке и природе.

Рассказ привлёк внимание читающей публики. Исключительная манера письма автора была совершенно нова. Новыми были и герои.

Нельзя сказать, что признание было всеобщим. Многие считали рассказ законченным образцом талантливой, но насквозь фальшивой работы. Фальшь видели в чрезмерности, которую автор, по-видимому, считал за меру, в кричащей яркости, напоминающей лубок. Междометия вроде «Эге!», «Ого!», «Хе!», «эх», «э-э-э» должны были, по-видимому, придавать речи героев характер дикий и народный.

Тот, кто хоть раз отведал пьянящий вкус славы, на всю жизнь остаётся заложником этой счастливой минуты. Став на некоторое время «на слуху», Пешков окончательно решил посвятить себя писательской деятельности.

Время было неспокойное. Коронация Николая II 1896 года омрачилась страшной катастрофой на Ходынском поле. Это всколыхнуло российское общество, но упования на добрую волю царя-батюшки были ещё велики. Однако Николай II сразу заявил в тронной речи, что всякие надежды на реформы являются «бессмысленными мечтаниями», и после этого самодержавие, казалось, застыло надолго и прочно. Усилилась полицейская борьба с крамолой в городах. Что же касается деревенской России, то она казалась по-прежнему тёмной, неподвижной и покорной.

И вдруг именно оттуда, со стороны деревни, раздался глухой подземный раскат в виде аграрного движения 1902 года. Пронёсся слух, будто велено отбирать у господ землю и имущество и отдавать мужикам. Приходили в помещичьи усадьбы, объявляли об указе, отбирали ключи, брали зерно, кое-где уводили скот, расхищали имущество. Как только это начиналось, по дорогам к поместьям валил народ на убогих клячонках, запряжённых в большие возы, на волах, а то и просто пешком, с мешками за спиной. Брали торопливо, что кому доставалось.

Потом, разумеется, началась расправа. Являлось начальство, объявляло, что никакого указа не было, напоминало о «неизменной царской воле» и, конечно, тотчас же принималось сечь. Мужики встречали начальство смиренно, по большей части на коленях. Коленопреклонённых растягивали на земле и жестоко пороли нагайками. Таким способом по старой самодержавной традиции восстанавливалось уважение к закону.

А в столицах, а за ними в больших городах происходили всё возраставшие волнения молодежи. К ним применяли самые суровые меры. Потом попробовали действовать «сердечным попечением». Ничто не помогало. Молодёжь волновалась, и отголоски этих волнений разлетались по всей России. О волнениях говорили на улицах, в поездах железных дорог; извозчики и рабочие, возвращаясь с отхожих промыслов из столицы, разносили вести о них до самых далёких углов провинций, порождая, в свою очередь, своеобразные легенды.

Как раз в это время судьба снова привела Алексея Пешкова в город детства, Нижний Новгород. Он попал в круг «странных» молодых людей – склонявшихся к народничеству, читающих современную русскую и иностранную литературу, интересовавшихся Ницше.

В. Г. Короленко

Счастливый случай свёл его с одним присяжным поверенным, дальним родственником Кашириных, А. И. Ланиным. Нижегородский адвокат, заинтересовавшись ищущим и не чуждым литературных дарований молодым человеком, начал формировать круг его чтения, занялся обучением. Работой Пешкова он не обременял, зато позволял пользоваться своей богатой библиотекой. Здесь же Пешков познакомился со знаменитым публицистом и писателем Владимиром Галактионовичем Короленко, чья популярность и общественный вес в то время были огромны. Он был известен непосредственной и бескорыстной помощью людям, в ней нуждавшимся.

На суд Короленко начинающий автор представил свою поэму «Песнь старого дуба». Отличавшийся исключительной грамотностью и высочайшим интеллектом писатель нашел в произведении будущего собрата много орфографических и смысловых ошибок. Холодный душ критики, хотя она и была облечена в самую доброжелательную форму, почти отбил охоту сочинять. Позднее Горький писал об этом: «Я решил не писать больше ни стихов, ни прозы и действительно всё время жизни в Нижнем – почти два года – ничего не писал». И в самом деле, всё это время он «впитывал»: вращался среди полуголодных и пьяных босяков, наблюдал жизнь грузчиков, матросов… Одевался он так, чтобы сойти в этой компании за своего.

Это не помешало ему позже принять новую помощь от Короленко – по его рекомендации Пешков смог напечатать рассказ «Челкаш», который принёс ему успех и известность⁵.

Григорий Челкаш – совершенно новый образ в русской литературе. Это человек без постоянного места жительства, без определённых занятий, бродяга – босяк. Манеры босяка исполнены достоинства, гордости и стремления быть «выше» окружающих. Челкаш платит не принимающему его мещанскому миру презрением. Он не столько отверженный, сколько отвергший. Челкаш отвергает деньги. Они для него – бумажки. Он отвергает семью и уют. В повествовании упоминается, что его отец был одним из богатеев в деревне, однако сытой жизни Григорий предпочёл бродяжничество. Как у подлинного романтика, у Челкаша нет ясной формулы свободы, но «самолюбие бесшабашного удальца» сочетается в нём с желанием иметь свое «лицо», чтобы можно было «от всякого требовать уважения к тебе» не из-за тугого кошелька. О Боге он речь не заводит, но души своей кровопролитием не загубил.

Успех «Челкаша» воодушевил Алексея, и литературное творчество снова властно захватило его.

В это время Пешков состоял в неоформленном браке с Ольгой Юльевной Каминской (урождённой Гюнтер). Он познакомился с ней в 1889 году, едва изжив душевную травму, нанесённую вынужденным расставанием с Марией Басаргиной.

Ольга была замужем за революционером Фомой Каминским. Нельзя сказать, что супруги друг в друге души не чаяли. Похоже, Ольге размеренная семейная жизнь вообще была противопоказана. Тем не менее этот союз дал жизнь их дочери. Позже Ольга ушла от мужа к Болеславу Корсаку, который был сослан на пять лет в Иркутскую губернию. Потом Каминские вновь сошлись и отправились в Оренбург, где жил брат Ольги Юльевны, а в сентябре 1892 года она опять покинула законного супруга и возвратилась в Нижний, где к ней присоединился супруг незаконный – Корсак. Здесь и встретил её Алексей Пешков.

Этому событию посвящён его рассказ «О первой любви».

Ольга сама обратила внимание на нескладного, застенчивого, странно одетого молодого человека. Впрочем, это была её всегдашняя манера обращения с мужчинами – она всех стремилась вовлечь в орбиту своего притяжения. А он был совершенно ею очарован.

Сохранилось совсем немного воспоминаний, свидетельств современников об их знакомстве и совместной жизни; поэтому приходится довольствоваться беллетризованными впечатлениями самого Пешкова. Конечно, художественное произведение – это не документальное свидетельство, подкреплённое официальными бумагами и показаниями очевидцев. Но важно, что именно так отпечаталась эта love story в сознании писателя и именно в таком виде, разумеется, слегка приукрасив, он представил её на суд читателей.

Изящная и хрупкая, синеглазая, пышноволосая, внешне очень привлекательная в глазах неискушённого Алексея, она, по отзыву полицейского, наблюдавшего за неблагонадёжными, была «роста низкого, волосы светло-русые, худощавая, нос большой, стрижена коротко под польку».

Но разве только ростом и правильностью черт определяется привлекательность?

Ольга была неотразимо очаровательна в общении. «Достаточно было человеку побеседовать с нею несколько минут, и у него краснели уши, потом они становились лиловыми, глаза, томно увлажняясь, смотрели на неё взглядом козла на капусту». Женщина вовсю пользовалась своим даром. «Ей очень нравилось “встряхивать” ближних мужского пола, и она делала это весьма легко. Неугомонно весёлая, остроумная, гибкая, как змея, она, быстро зажигая вокруг себя шумное оживление, возбуждала эмоции не очень высокого качества».

Алексей не избежал общей участи: влюбился со всей силой и страстью юности. «Мучительно трудно было мне сдерживать эту страсть, – она уже физически сжигала и обессиливала меня. Для меня было бы лучше, будь я проще, грубее».

Пешкова вовсе не охладило, что Ольга, «несмотря на свою внешность девушки, старше на десять лет». Разве это имело значение? Любимая, дочь нижегородского врача (а возможно – учителя), «воспитывалась в Белостокском институте благородных девиц, побывала невестой коменданта Зимнего дворца, жила в Париже, училась живописи и выучилась акушерству. Далее оказалось, что её мать тоже акушерка и принимала меня в час моего рождения, – в этом факте я усмотрел некое предопределение и страшно обрадовался».

Однажды во время купания Алексей прыгнул с баржи в воду и поранил грудь. Травма оказалась серьёзной, началось кровотечение. Появилась реальная опасность для здоровья, тем более что лёгкое и ранее было повреждено во время неудачной попытки самоубийства. Молодой человек вынужден был лечь в постель. Каминская навестила его, и между ними состоялось драматическое объяснение. Женщина не решалась оставить мужа, но намеревалась поговорить с ним о возможном расставании. «Её супруг пролил широкий поток слёз, сентиментальных слюней, жалких слов, и она не решилась переплыть на мою сторону через этот липкий поток. “Он такой беспомощный. А вы – сильный!” – со слезами на глазах сказала она».

«Вскоре, полубольной, в состоянии, близком безумию, я ушёл из города и почти два года шатался по дорогам России, как перекати-поле… пережил неисчислимо много различных впечатлений, приключений, огрубел, обозлился ещё более, и всё-таки сохранил нетленно в душе милый образ этой женщины, хотя видел лучших и умнейших её».

Время не излечило от любви к этому изменчивому, но такому прелестному хрупкому существу, «а когда, через два с лишком года, осенью, в Тифлисе, мне сказали, что она приехала из Парижа и, узнав, что я живу в одном городе с нею, обрадовалась, я, двадцатитрёхлетний крепкий юноша, первый раз в жизни упал в обморок».

Они соединились в Нижнем Новгороде. Для Пешкова началась совершенно новая жизнь.

Он работал у адвоката и писал рассказы и очерки для местной газеты. А вечером спешил в холодное скудное жилище: как он писал в рассказе, «в баню, снятую у пьяницы-попа», где ждала его любимая. (На самом деле была снята вполне приличная квартира.) Её не смущала убогость бытия. Полукочевая, полуголодная жизнь в подвалах и на чердаках Парижа, Петербурга, Вены воспитала у бывшей институтки неприхотливость. «Она умела жить тем, что есть, но каждый день для неё был кануном праздника, она всегда ждала, что завтра на земле расцветут новые, необыкновенные цветы, откуда-то придут необычно интересные люди, разыграются удивительные события».

Такие люди всегда исключительно привлекательны в общении: они невольно, но щедро делятся с окружающими своим позитивным восприятием жизни.

Существующая действительность подталкивала мыслящих людей к осознанию несовершенства российского общественного устройства. Правда, в это время экономика России укрепилась: центром тяжёлой промышленности стал Донецкий бассейн. Был введён золотой стандарт рубля: 1 рубль равнялся 0,77 г чистого золота, и бумажную ассигнацию можно было обменять на золотую монету. Появились политические партии, как реформаторские (кадеты), так и революционные (эсеры, большевики).

Однако в стране происходил рост недовольных тяжёлыми условиями труда; возрастала доля забастовок с политическими требованиями. Демографический рост обострил земельный вопрос в деревне, увеличив количество крестьянских волнений с требованиями «чёрного передела».

Как вся передовая молодёжь своего времени, Каминская придерживалась революционных убеждений. Ещё в юности она была знакома с членами народовольческой организации – братьями Гриневицкими – и разделяла их убеждения. (Как известно, Игнатий Гриневицкий бросил бомбу, сразившую Александра II и его самого.) Она часто бывала в Европе, имела возможность сравнивать жизнь простых людей в развитых странах с нищетой и утеснениями в России и была в числе жаждущих справедливых перемен. В этом отношении она оказалась «левее» Пешкова, но вовсе не стремилась положить свою жизнь на алтарь революционных преобразований. «Я хорошо чувствовал её острый, цепкий ум, понимал, что она культурно выше меня, видел её добросердечно-снисходительное отношение к людям; она была несравненно интереснее всех знакомых барышень и дам; небрежный тон её рассказов удивлял меня, и мне казалось: этот человек, зная всё, что знают мои революционно настроенные знакомые, знает что-то сверх этого, что-то более ценное, но – она смотрит на всё издали, со стороны, наблюдая, с улыбкой взрослого, пережитые им милые, хотя порою опасные забавы детей».

В течение их короткого романа Алексей называл Каминскую своей женой. Но никакие намерения узаконить семейные отношения в рассказе Горького не упоминаются. Возможно, уже пришла критика. Писатель по-прежнему любуется подругой, но былое восхищение практически исчезло: «Лёгкая, бойкая, точно синица, она смотрела на жизнь и людей с острым любопытством умного подростка, задорно распевала французские песенки, красиво курила папиросы, искусно рисовала, недурно играла на сцене, умела ловко шить платья, делать шляпы. Акушерством она не занималась.

– У меня было четыре случая практики, но они дали семьдесят пять процентов смертности, – говорила она».

Похоже, легковесность Ольги начинала раздражать серьёзного молодого человека. «Относясь к невзгодам жизни насмешливо, полупрезрительно, она отмахивалась от них, точно от комаров, и всегда в душе её трепетала готовность радостно удивиться. Но это уже не наивные восхищения институтки, а здоровая радость человека, которому нравится пёстрая суета жизни, трагикомически запутанные связи людей, поток маленьких событий, которые мелькают, как пылинки в луче солнца».

Возможно, молодому автору не хватало преклонения перед ним как перед писателем, восхищённых разборов и обсуждений его творений. По крайней мере, в повествовании об этом ничего нет, за исключением короткой обиженной констатации: «К моим рассказам она относилась равнодушно». Наверно, произведения любимого не вызывали в женщине того восторга, который уже становился для него привычным.

Она, разумеется, была читающей дамой. Но что она читала! Ей нравились авантюрные исторические романы, фельетонные поделки порнографического пошиба или произведения, описывающие комические похождения молодых повес и старых жуиров из мелкой и средней буржуазии Парижа в мещанском мирке сентиментальных гризеток, торговок и ремесленников. Она считала самой остроумной книгу «Девица Жиро, моя супруга» – по мнению Алексея, образец скуки и пошлости.

Принято считать, что Ольга заснула во время чтения Алексеем его нового эпохального произведения «Старуха Изергиль», ныне известного всем школьникам. Её не проняли и не увлекли легенды о гордом Ларре и благородном Данко. После этого разрыв стал неизбежен.

Но окончательно расстались они, когда Ольга Юльевна стала оказывать знаки внимания какому-то лицеисту, который дарил ей богатые подарки. Алексей выходил из себя. «Я спросил, чем, по её мнению, должна окончиться эта грустная история? “Не знаю, – ответила она. – У меня нет определённого чувства к нему, но мне хочется встряхнуть его. В нём заснуло что-то, и, кажется, я могла бы его разбудить…”»

Каминская своими эскападами, которые не собиралась скрывать от Алексея, серьёзно истрепала ему нервы. «Многому научился я около моей первой женщины. Но всё-таки меня больно жгло отчаяние непримиримого различия между мною и ею. Для меня жизнь была серьёзной задачей, я слишком много видел, думал и жил в непрерывной тревоге. В душе моей нестройным хором кричали вопросы, чуждые духу этой славной женщины… Я чувствовал, что такая жизнь может вывихнуть меня с пути, которым я иду».

Чтобы сохранить самоуважение, надо было решительно рвать с Ольгой. «Мы уже достаточно много задали трёпок друг другу. Я ни в чём тебя не виню и ни в чём не оправдываю себя. Я только убеждён, что из дальнейших отношений у нас не выйдет ничего».

Позже, весной 1902 года, когда он приобрёл популярность и известность, Ольга обратилась к бывшему любовнику: то ли действительно нуждалась в совете, то ли надеялась своим приездом разбудить прежние чувства. Но у него в то время уже были совсем другие привязанности и приоритеты, и он отвечал женщине предельно по-деловому: «Я не советую Вам, Ольга Юльевна, ехать с Лёлей [дочерью Каминской] в Крым – жить здесь противно, дорого и бесполезно. Климат Крыма и условия лечения здесь хороши только по рассказам, а на самом деле – всё ни к чорту не годится. И – ужасающая дороговизна. Поезжайте лучше за границу в горную санаторию, если у Лёли туберкулез. Говорят – в Швейцарии лучше лечат и дешевле берут».

А тогда, измученный этой женщиной, в компании неудачников и босяков он спивался, погибал. Владимир Короленко и адвокат Ланин решили помочь даровитому молодому человеку и для смены обстановки отправили его в Самару.

Самара – не столичный и не университетский город. Но и здесь присутствовала своя интеллектуальная элита. Начинающего самобытного писателя пригрел брат хорошего знакомого Короленко, Карл Карлович Позерн – юрист и общественный деятель, адвокат высшего эшелона. Вся семья Позерн очень тепло отнеслась к Алексею. В их доме ему – больному и неустроенному – была оказана искренняя, душевная поддержка и дружеская помощь в устройстве быта. Но главное, Позерны одни из первых увидели и оценили одарённость Горького. Мария Сергеевна (урождённая Кишкина́) и её супруг очень быстро стали одними из самых близких писателю людей в Самаре. И он отвечал им глубокой признательностью.

Особенно сблизился Алексей с Марией Сергеевной: ценил её участие, советовался с ней по вопросам личной жизни как с хорошим, умным и сердечным человеком, как с матерью. Впоследствии писатель посвятил ей второй том своих рассказов (Собр. соч., 1892 г., том II). После отъезда из Самары он долго переписывался с Позерн; несколько раз проезжая город, заезжал к Марии Сергеевне или приглашал её на пароход ради беседы.

Супруги Позерн держали салон, куда съезжались все знаменитые на то время люди. Кто только не собирался на «ассамблеи» к Позернам: ссыльные революционеры, военные, курсистки, актёры, журналисты, писатели, юристы, студенты, врачи, статистики… Здесь спорили о политике, говорили о науке, искусстве, театре, играли в шахматы, читали стихи, просто общались за самоваром. Здесь переплетались пути-дороги многих интересных людей Самары того периода. Позерны организовали народные утренники для детей, любительский театр. У них Горький начал читать свои рассказы.

«Самарская газета» была для начинающего писателя занятием неинтересным – просто заработок. Но для его пьес и рассказов местные наблюдения, возможно, что-то дали. Говорил же он сам, что как писатель родился в Самаре. Он жестоко высмеивал самарское мещанство и купечество, ограниченность и убожество провинциальной жизни, её узость и тупость, самарские грязь и пыль.

Вопреки мифам о раннем активном участии Алексея в революционной деятельности его единственная законная жена Екатерина Волжина-Пешкова впоследствии утверждала, что с самарскими марксистами его ничто не связывало.

А. М. Горький (справа) в группе сотрудников редакции «Самарской газеты». 1895 г.

Начиная с февраля 1895 года и до мая 1896 года читатели «Самарской газеты» почти ежедневно встречались с героями и персонажами рассказов, сказок, очерков А. М. Горького. Он вёл раздел «Между прочим» – ежедневный фельетон на злободневные общественно-политические темы, писал о происшествиях в городе, событиях театральных и светской жизни, публиковал фельетоны под псевдонимом Иегудиил Хламида, не желая разменивать на мелочовку богатый псевдоним «Максим Горький».

Правда, грамотности будущему классику в то время явно не хватало. Поэт, журналист и литературный критик А. А. Смирнов (Треплев) вспоминал: «У меня долго хранилась его записка с такими ошибками, от которых поднялись бы волосы на голове преподавателя русского языка». Конечно, уровень образования Смирнова и Пешкова сравнивать невозможно: первый происходил из состоятельной дворянской семьи, был одним из первых лиц Самары, процветал как нотариус, впоследствии выстроил огромный особняк, один из самых богатых домов в городе.

А Пешков ютился в маленькой подвальной комнатке на ул. Вознесенской и непосредственно сталкивался со всей мерзостью старого житейского уклада.

Сердце, вкусившее любви, уже не могло оставаться одиноким. Алексей влюбился в Зинаиду (р. 1867), дочь Позернов. Считается, что внешне она представляла один тип с будущей женой Горького. Васнецов, увидевший её фотопортреты и совершенно потрясённый удивительной глубиной её взгляда, написал свою «Святую Зинаиду», работу, хранившуюся в особой часовенке в некрополе Иверского монастыря вплоть до его разрушения при советской власти.

Молодая женщина была замужем за Александром Смирновым, у них росли дети. Ответить взаимностью на увлечение Пешкова она не могла и не захотела. Из-за Зинаиды Смирнов с Алексеем были на ножах⁶. А ведь он просто сгорал от любви, о чём поведал в письме Чехову, когда она скончалась: «Сегодня проводил гроб Зины Смирновой (она умерла в Москве, оставив четверых детей). Когда-то я думал, что жить без неё не смогу». Но всё прошло: «А сегодня проводил её в последний путь и вот еду смотреть “Снегурочку”».

Очередной раз потерпев неудачу в любви, Пешков взял себя в руки, начал искать своё «место под солнцем» и усиленно работать.

Предшественники-писатели сначала интересовались культурными слоями общества, потом занялись мужиком. «Мужицкая литература» в аграрной стране получила общественное и государственное значение. Она доказывала ценность огромного живучего и могущественного класса, с которым всем приходилось считаться. Отбросив традиционную эстетику – и дворян, и мужиков, – молодой автор чистосердечно, открыто заявлял своё собственное представление о жизни. Но поскольку он до тех пор в основном жил в среде бродяг, был сам бродягой, всё, что он написал, явилось поэмой бродяжничества.

В России существовал и, можно сказать, постоянно пополнялся этот широко распространённый класс бродяг, обширный, многочисленный, разнородный и очень характерный. Он складывался из представителей всех других классов: из дворян, купцов, крестьян, духовенства. С того момента, когда индивидуум, отбившийся от своего слоя, увеличивал собою огромную разнокалиберную семью бродяг, постоянно старающихся добыть себе пропитание и готовых взяться за какое угодно занятие, он образовывал с новыми братьями единое звено, не только по материальному положения, но и по общему строю духа.

Появление в литературе отбросов общества: бродяг, босяков, проституток – явилось главным нововведением молодого писателя. Он явился в литературе открывателем темы человека дна – бродяги-босяка. С этой средой он был знаком не понаслышке, прочувствовал и изучил её досконально.

Благодаря новизне тематики были приняты и особенности стиля: отрывистость, свободное обращение со словом, своеобразное употребление знаков препинания. Это ноу-хау стало творческой особенностью Алексея Пешкова.

Писатель такого толка появился очень вовремя в разгар ожесточённых битв народников и марксистов, в разгар обострённого внимания именно к «простому человеку». Обоим лагерям Провидение послало Горького, он был вознесен превыше первостепенных талантов, провозглашён вождем эпохи, апостолом человеколюбия.

Народники, которые первые открыли в Нижнем свежего писателя-босяка, утверждали, что он – живая иллюстрация того, как капиталистический режим уродует жизнь народную! Свежий сын земли, оторванный от родной почвы, становится жалким бродягой, одержимым пороками и психозами. Вот к чему ведёт оторванность человека от почвы, от родного деревенского союза, от условий, слагавшихся в течение тысячелетий!

И марксисты увидели в нём своего: он вывел на сцену тот самый общественный класс, который должен в конце концов, в отдалённом, быть может, будущем, осуществить мечты марксизма. Предвестники этого будущего – Макар Чудра, Емельян Пиляй, Артём, Пляшинога, Челкаш… С каким презрением они говорят о деревенском рабстве, о рабстве земельного труда и сколько мысли вносят в душу народную! Пролетарий – не раб, это человек великого действия!

Позже, в январе 1900 года, в Москве состоялась встреча молодого писателя и Льва Толстого. Вскоре они начали переписываться. Толстой внимательно следил за становлением нового знакомого. Он писал: «За ним… всегда останется крупная заслуга. Он показал нам живую душу в босяке… Жаль только, что он много выдумывает… Я говорю о выдумке психологической».

Алексей Пешков всё больше становился Максимом Горьким.

Работая в «Самарской газете», Пешков познакомился с молоденькой Екатериной Волжиной. В ту пору она только что окончила гимназию с большой серебряной медалью, ей не было и 20 лет, а Пешкову подходило к тридцати.

Екатерина происходила из рода обедневших, но гордых дворян. Бедственное положение семейства определялось доверчивостью её главы, Павла Николаевича. Он выступил поручителем за приятеля, тот не смог выплатить долги, и они были взысканы с Волжина. Семья осталась без средств. Супруга была дочерью известного харьковского банкира – можно себе представить, какие там первоначально водились деньги и к какой жизни она привыкла. Павел Николаевич пошёл служить управляющим на свекольно-сахарном заводе, но вскоре заболел и работать больше не смог. Волжины переехали в Самару. Денег – ни копейки. После долгих мытарств Мария Александровна Волжина при посредстве Позернов добилась места заведующей столовой для голодающих при Мариинском приюте девочек-сирот. В столовой беднейшее население города, а также и пришлые рабочие имели возможность получать обед из чашки щей с ¹/₂ фунта мяса и 1 фунтом хлеба. Рядом со столовой Волжиным предоставили и квартиру.

Екатерина, старшая из двух дочерей Волжиных, благодаря страшному напряжению семьи смогла поступить в дополнительный восьмой класс гимназии – девушки, окончившее его, получали звание домашней учительницы. Но на педагогическом поприще её дарования оказались невостребованными; пришлось пойти служить корректором в «Самарскую газету». Здесь она и познакомилась со странным молодым человеком, начинающим журналистом Пешковым.

Девушка с юности отличалась отзывчивым сердцем, очень сочувствовала самым разным людям, вникала в обстоятельства их жизни и старалась помочь. Личностные особенности Кати того времени можно узнать из рассказа её подопечной, несправедливо осуждённой, но потом, благодаря хлопотам Екатерины Павловны, выпущенной на свободу. Она спросила Пешкову: «“Да неужели в молодости Вы никем не увлекались, за Вами никто не ухаживал?” – она ответила почти сердито: “Мне некогда было, я всё уроки давала. Раз товарищ меня провожал и, прощаясь, поцеловал мне руку – уж я её мыла, мыла”. Я совершенно ей поверила, но очень смеялась».

Девушка всячески опекала и Алексея, правила репортажи, фельетоны и рассказы плодовитого автора, иногда просто их переписывала.

Общение с таким своеобразным персонажем, как Пешков, не могло нравиться родителям Кати. Испугавшись её возможного увлечения, они отправили девушку к родственникам в Кронштадт. Но молодые люди стали общаться эпистолярно. Первые письма Алексея датируются 1896 годом. Он пишет ей: «Если бы не ты, я завтра бы, даже сегодня уехал бы из Самары. Все люди – враги мне, и только ты мне нужна, только в тебя я верю». По возвращении Екатерины их дружба, её помощь в писательской работе возобновилась с новой силой.

Матушка Кати прозвала Алексея «галахом». «Вон галах твой явился», – неприязненно говорила она дочери, по-видимому, используя слово «галах» как «босяк».

Забота девушки вызывала у Алексея ответные тёплые чувства. Ольга Каминская оказалась будущему Буревестнику «нерадивой матерью», Екатерина Волжина обещала стать «матерью образцовой».

Благодаря опеке Кати, через несколько месяцев Алексею доверили вести литературную рубрику, в которой Горький еженедельно печатал свои произведения. Вскоре его пригласили в Нижний Новгород на должность редактора «Нижегородского листка». Когда Пешков переехал работать в Нижний, Екатерина часто приезжала к нему, и вскоре они очень сблизились.

Алексей решил жениться. Не сказать, что он сильно увлекся, поскольку был способен вполне трезво и прозаически оценивать внешность невесты. «Рот и нос некрасивы», – спокойно отмечал он. Возможно, и Екатерина сначала не так уж и пылала. Он вряд ли был принцем, о котором могла бы мечтать девушка её возраста и её статуса, но перспектива остаться старой девой (кто же возьмёт бесприданницу?) казалась не самой приятной. К тому же молодые девушки умеют, если необходимо, убедить себя в любви к обратившему на неё внимание. Правда, Пешков был «старше её, некрасив», зато умён. Смущало Катю одно обстоятельство, которое Алексей решительно опровергал: «Про меня говорят, Катя, что я слишком увлекаюсь женщинами. Прежде всего – кто это говорит? Женщины. Подумай об этом, Катя. Но – романы я люблю писать, а делать их – не моя специальность. Вообще я более серьезен, чем кажусь. Не думай много о моих увлечениях женщинами, право же, это неправда, на меня сочинили это, как и многое другое».

Екатерина писала ему, вероятно, вполне искренне: «Я тебя люблю больше всего на свете». Но было ли так на самом деле?

Летом 1896 года Алексей больше всего боялся, что она не пойдёт за него, что он её потеряет. Сохранилось его письмо к Марии Сергеевне Позерн с мольбой о помощи: «Мария Сергеевна! Как мать свою, я прошу Вас пожалеть меня. Под влиянием губернаторши Мария Александровна (матушка Кати) начала поход против меня и пытается влиять на Катю в смысле том, что она дворянка и я ей не ровня. Я с ума схожу от этого и боюсь несчастия. Ради Господа, повлияйте на Катю. Скажите ей, что я весь её и что я не могу без неё жить, – это будет правда, клянусь Вам! Родная, будьте так великодушны ко мне – молю Вас!»

Да, в глазах родителей Кати Пешков был далеко не самой удачной партией, но он не сдавался и изо всех сил старался им понравиться: часто навещал семью Волжиных, делал подарки домочадцам, заводил задушевные беседы с отцом. И в конце концов родители сдались. В августе 1896 года состоялась свадьба Алексея и Екатерины. Её отец, правда, не дожил: он скончался от чахотки, и Пешков преданно за ним ухаживал, помогал деньгами, доставал лекарства. Павел Волжин сумел оценить человечность и преданность будущего зятя.

Из-за недавней кончины отца невесты свадьба была скромной, почти тайной. Но имелась и другая причина: жених находился под церковным отлучением. Впрочем, он и сам не желал венчаться.

Тем не менее матушка Кати решительно настаивала на церковном благословении брака. Мария Сергеевна Позерн договорилась со своим другом – протоиереем Вознесенского собора Лаврским – о венчании. Она же была посажёной матерью Пешкова. Молодые обошли вокруг аналоя, им пропели «Исайя, ликуй!», и 30 августа 1896 года Алексей и Екатерина стали законными супругами.

Слева направо Зинаида Смирнова (урожденная Позерн), А. У. Лялина, Мария Позерн, Максим Горький, Екатерина Волжина-Пешкова

Девочки из Мариинского приюта вспоминали, что, вернувшись из церкви после венчания, Пешков бросил им на счастье «кисейное покрывало» – фату невесты; они разорвали её на узенькие полоски, чтобы счастье непременно досталось всем.

Вечером того же дня молодожёны уехали из Самары. Потом они бывали здесь в основном проездом.

Алексей был весьма удовлетворён изменениями в своём положении и статусе. Он стремился к солидности, респектабельности, а в это понятие входило наличие семьи. Теперь, взяв в жёны молодую дворянку, он имел основания писать холостяку Чехову доброжелательно, но несколько покровительственно: «…когда я рассказал ей (Екатерине), что Вы одиноки, – ей это показалось несправедливостью и обидой, так что у неё даже слезы сверкнули за Вас».

С женой не было такого упоения, таких восторгов, как с Каминской, – всё тривиальнее, проще, но и спокойнее. И никакого рассказа о Кате он не написал: как писать, когда она сама вычитывает и правит текст.

Несмотря на разнообразные трудности: постоянные переезды с квартиры на квартиру, нехватку гонораров, – первые годы они прожили душа в душу. «Мы были молоды, счастливы, и всё было чудесно» – так о жизни в первое время брака вспоминала Екатерина Павловна на склоне лет.

На удивление, её мать, поначалу встретившая Алексея в штыки, потом к нему привыкла и даже привязалась. Всё время их совместной жизни она почти не расставалась с зятем – писатель всегда перевозил тёщу с собой. Не собственная мать, но хоть мать жены…

Бытовые и физиологические потребности Алексея были удовлетворены, «родство душ» проявлялось в чтении и правке его сочинений. Но на самом деле он ценил жену не слишком высоко: в его отношении к ней было больше требовательности, чем теплоты; больше строгости, чем понимания. А. П. Чехову он писал: «Моя жена – маленький, простенький и миленький человечек». Ему импонировал душевный склад невесты, но он явно не понял и не оценил её натуру и характер. Она же покорно приняла его покровительственный тон, старалась следовать его наставлениям, выполнять его распоряжения и указания и прощала, наверное, объясняя тяжёлыми детством и юностью, его неприятные особенности: эгоизм, преувеличенное мнение о себе, повышенные запросы к другим людям, изломанность, грубость, невоспитанность, раздражительность – черты, которыми он и сам был недоволен.

Всё это время Алексей продолжал работать над грамотностью, стилем и писать, писать…

В течение семи лет он написал около тридцати рассказов. Исключительная манера письма Пешкова-Горького была довольно нова и необычна. Он не порывал с традициями романтизма, не только выводя тип непрестанно ищущего, неудовлетворённого и бунтующего героя, но также используя близкие к романтическому искусству художественные приёмы и принципы его воссоздания: контраст, бурный романтический пейзаж и такое же бурное проявление страстей, тоска и странничество. Особенно ему удавались таинственные дисгармоничные натуры, олицетворяющие вечную женственность в оправе гордости, стихийности и неограниченной жажды свободы. Горький отдал дань этому типу в образе Радды («Макар Чудра») и старухи Изергиль в молодости («Старуха Изергиль»), бойкой жизнелюбивой Марьи из рассказа «На плотах», «Мальвы».

Последний рассказ – наполненная драматизмом история любви караульщика рыбного промысла, бывшего крестьянина Василия Легостева и красавицы Мальвы, которая «сама себе барыня». Конфликт между неспокойными, мятущимися людьми: сильным и красивым, но уже седым Василием и его сыном Яковом за обладание Мальвой, подогревается рыбаком Сергеем. Василий переживает кризис сродни преображению, откровению, несущим духовное очищение, и приходит к решению вернуться к жене в родную деревню. А свободолюбивая Мальва не желает принадлежать никому…

Незатейливая в целом история обрамлена картинами могучего бескрайнего моря. Узорная, расцвеченная сочными красками ткань художественного полотна привлекает своей яркостью, свежестью. «Море – смеётся»; «Сияющее над ним солнце говорит о тёплой земле, о шелесте песка, о крике чаек»; «Солнце окрашивало море в живые краски заката, зеленоватые волны блестели пурпуром и жемчугом».

«Катя, ты молишься? Молись, чтобы напечатали мой рассказ, который я посылаю завтра. Если его напечатают, он сделает шум, а это ускорит наше будущее», – писал он жене, с которой нередко принуждён был расставаться из-за литературных дел.

В конце лета 1897 года Екатерина родила сына, названного, естественно, Максимом. Алексей очень его любил. О Максиме – в каждом письме к жене: «Береги сына»; «Побольше пиши о Максимке»; «Сейчас получил твоё письмо – очень милое. Жаль, что в нём мало сказано о Максимке. Мне скучно без него и боязно, что он захворает. Пожалуйста, пиши, как и что он ест. Чехов говорит, что не видал ещё ребенка с такими глазками»; «Трудно быть спокойным за Максима, ничего не зная о нём. Тебе некогда написать о нём побольше? Из Ниж. лист. вижу, что в Нижнем скарлатина, оспа и т. д. Прошу подробных сведений о Максимке, в противном случае брошу всё и приеду»; «Опиши мне как-нибудь Максимкин день, час за часом – хоть завтрашний – с утра до вечера. Я напишу рассказ: “День моего сына”»; «Спасибо за Максима, я очень много думаю о нём» и пр.

Хотелось помчаться к сыну, но не пускали многочисленные дела.

Крупная провинциальная газета «Одесские новости» предложила Пешкову стать специальным корреспондентом издания на XVI Всероссийской промышленной и художественной выставке, которая планировалась в Нижнем Новгороде в 1896 году.

«Эта выставка явилась первой в ряду всех бывших», – отмечали современники. Император Александр III сам выбрал Нижний Новгород, чтобы «воспользоваться естественным приливом массы людей, трудящихся и работающих в таком центре торгово-промышленной России, как место слияния Оки с Волгой», и «…выразил уверенность, что благодаря красивому местоположению Нижнего выставка будет очень удачна». Позже сын и наследник царя-миротворца Николай II сразу после коронации в течение трех дней осматривал выставку, провёл смотр войск, встретился с дворянством и купечеством.

Выставка продемонстрировала успехи России во всех отраслях промышленности и сельского хозяйства, которые стали результатом индустриального переворота и начавшегося на его основе небывалого подъема.

Здесь был и первый русский автомобиль, и метеорологическая обсерватория, и шар-аэростат, и диковинка того времени – водонапорная башня А. В. Бари по проекту инженера Шухова. В павильоне машинного отдела были собраны все машины, которые приводились в движение электричеством.

Из частных экспонатов привлекал внимание павильон товарищества нефтяного производства братьев Нобель с панорамами заводов и промыслов. В каждом отделе города Баку экспонировались способы обработки нефти и продукты из неё.

Даже в наше время сохранившиеся фотографии павильонов и экспозиций выставки производят сильное впечатление.

Широкая пропаганда последних достижений науки и техники являлась отличительной особенностью XVI Всероссийской выставки. В определённые часы специалисты читали лекции, демонстрировали разнообразные аппараты, давали посетителям объяснения.

А. М. Горький в Нижнем Новгороде. 1898–1899 гг.

Приуроченный к выставке торгово-промышленный съезд проголосовал за свободную торговлю и протекционистскую политику. Считается, что именно благодаря ей Россия к началу XX века заняла 5-е место в мире по общему объёму производства, а по некоторым показателям (например, темп промышленного производства) даже 1-е место.

Увы, Иегудиил Хламида увидел в ней «более правдивый показатель несовершенств человеческой жизни, чем картину успехов промышленной техники страны…». В дешёвой, бойко раскупавшейся газете «Нижегородский листок» Пешков напечатал цикл из 30 фельетонов под названием «Беглые заметки». Он высмеял посетителей: «толстых женщин и крупных упитанных мужчин»; осудил общий характер ярмарочных развлечений: «Это – популяризация разврата и имитация искусства…» Возможно, малообразованный начётчик Хламида ещё не дорос до понимания экспонировавшихся Айвазовского, Левитана, а Шишкина и Поленова просто не заметил, премьеры Малого театра не оценил, благотворительные мероприятия проигнорировал. Зато он высказал весьма провокационную мысль о полной культурной несостоятельности самой идеи выставки, которую он назвал «ярмаркой тщеславия»⁷.

Несмотря на жалобы марксистов на зажимание правительством свободы слова, газетчики довольно свободно высказывали своё мнение. И именно фельетоны – злые, издевательские, часто несправедливые – привлекали внимание невзыскательных читателей и настраивали общество против власти.

Председатель выставочного комитета, богатейший русский предприниматель Савва Тимофеевич Морозов по должности был обязан общаться с журналистами. Познакомился он и с сердитым фельетонистом М. Горьким, прописавшим его в статье «Купеческий воевода». Выяснилось, что тот, не имея никакого образования, каким-то чудом «зацепился» в печати, чем и зарабатывал на хлеб насущный. Савва Тимофеевич был впечатлён жизнеспособностью и упорством нового знакомого и отнёсся к нему с симпатией.

Мог ли он представить, что этот нелепый, плохо воспитанный озлобленный недоучка и болтун сыграет в его жизни громадную фатальную роль!

Видимо, у супруги Саввы Морозова, Зинаиды Григорьевны, разделявшей хлопоты мужа по устройству Выставки, после фельетонов молодого Горького возникло стойкое неприятие его как человека. Впрочем, он тоже ужасно её не любил.

Позднее Владислав Ходасевич, знавший слабые стороны писателя, считал самой уязвимой из них «крайне запутанное отношение к правде и лжи, которое обозначилось очень рано и оказало решительное воздействие как на его творчество, так и на всю его жизнь».

На самом деле Алексей понимал, какое значение выставка имеет для всей России. Он писал жене: «Приехать сюда – это не удовольствие, а необходимость. Заметь, что выставка – важное, национальное дело, дело всего государства, результат деятельности с лишком ста лет миллиона людей, трудившихся в течение 15 лет – считая от московской выставки 1882 года. Тебе, жене литератора, нужно знакомиться с жизнью страны, в которой он намерен быть не “последней спицей” её культурной колесницы. Круг моих интересов и идей должен быть тебе доступен и знаком – а то мы не будем понимать друг друга. Приехать сюда надо, Катя».

Он обратился к тёще Марии Александровне с длинным письмом, в котором просил отпустить в Нижний с Екатериной Павловной и её младшую сестру Александру. Зять обосновывал необходимость посещения выставки «высокой степенью её полезности»: «ибо обогатит их знания и увеличит жизненный опыт в десять дней так, как в будничной жизни не обогатит и год». Писал, что снял для них квартиру – «очень хороший семейный дом прекрасного тона». Письмо он закончил так: «Пока до свидания, Мария Александровна, – я с большим удовольствием и глубоким чувством сказал бы Вам – до свидания, мама! Желаю Вам доброго здоровья и хорошего настроения. Надеюсь видеть здесь Шуру, сердечно жму ей руку. – Ваш А. Пешков».

На публично обхаянной им выставке Пешков свёл знакомство с лучшими представителями сообщества русских коммерсантов. Хотя начинающему писателю только несколько позволили заглянуть в мир русского купечества, глубокое впечатление от этих встреч сильно возбудило его воображение и натолкнуло на мысль о создании повести «Фома Гордеев».

Это не слишком удачное произведение раннего Горького, пронизанное автобиографическими мотивами, ценно как ключ к пониманию его прошлого, которое, как уже отмечалось, известно только в беллетризованном виде – из трилогии «Детство», «В людях», «Мои университеты».

Он описал странный мир, очень замкнутый, очень самоуправный, который имел свои порядки и свои обычаи, свои традиции и свою гордость, собственный язык и собственные предрассудки. Богатые купцы, устроившиеся по берегам реки, перевозят все товары и продукты по природному естественному пути – по Волге. Они спекулируют на этих товарах, устанавливают цены и монополизируют их, доставляют на рынок, получая сказочные барыши или же прогорая с той же внезапностью. Они обладают хищным и расчётливым инстинктом делового человека, полукупца-полуразбойника. Никакое нравственное беспокойство не гнетёт их, но необходимость постоянно придумывать новые дела держит в вечной лихорадке. Они, соучастники общего дела, недоверчивы и лукавы, живут, тесно сплотившись, и обманывают друг друга со странным бесстыдством в своей двойственности. Они ведут горячую жизнь, полную упрямой борьбы и невоздержанного торжества. Они работают и пьянствуют; у них варварская пышность и варварские нравы.

Фома Гордеев – сын одного из этих неукротимых людей, вышедших из ничего и к тридцати годам ворочающих миллионами. Под влиянием окружающих ребёнка явлений, понятий, взглядов, вкусов, симпатий и антипатий рано слагается в его душе фундамент того, что со временем становится его душевным строем, его «психологической формой», в которой он будет воспринимать все явления внешнего и своего внутреннего мира, тем психологическим каркасом, без которого немыслим ни один реальный человек. Нравы капиталистического строя отрицательно действуют на Фому, они стремятся уничтожить его свободомыслие, и он с присущим напором начинает борьбу против этого мира. Однако главный герой не борец и не революционер, он всего лишь бунтарь, мучительно ищущий иного смысла жизни, применения своим богатым способностям.

Двадцати лет Фома остаётся сиротой с напутственными словами отца – Игната Гордеева: «На людей не надейся… многого от них не жди… Мы все для того живём, чтобы взять, а не дать…» Фома унаследовал неудержимый характер, но не способность приложить свою необычайную мощь к делу. Учиться он не хотел.

– Я и без науки на своём месте буду, – насмешливо говорил Фома. – Пусть голодные учатся, мне не надо».

Он красив, крепок, хорошо приноровлен для борьбы, но в его горячей натуре есть что-то неопределённое и смутное.

Это выражается и в отношении к женщинам. Будучи чистым физически, он уже знал из разговоров тайны интимных отношений мужчины к женщине, но надеялся, что есть что-нибудь более возвышенное, менее грубое и обидное для человека. Любуясь черноглазой работницей Пелагеей, Фома ощущал именно грубое влечение к ней, это было стыдно и страшно.

В повести несколько женских типов. Особняком стоит бабушка Анфиса, старшая сестра Игната, – добрая и ласковая старушка, открывшая Фоме «новый, дотоле неизвестный ему мир» народных сказок и преданий, которые рассказывала каждый вечер перед сном. Здесь, конечно, чувствуются воспоминания о бабушке Акулине Ивановне, хотя внешне они совсем непохожи. Но доброта и отзывчивость их роднят, поэтому этот образ выписан так любовно. Любовь Маякина – умная, образованная купеческая дочь, мечтающая стать личностью (не Мария ли это Басаргина?). Девушке приходится склониться перед волей отца, нашедшего ей жениха, «внушительно поучающего дочь, как нужно ей держаться с женихом», и только молиться, чтобы тот «был порядочный человек». К счастью, жених, Смолин, понравился девушке, и ей захотелось доказать ему, что она вовсе «не простая купеческая дочь, тряпичница и плясунья». Маленькая, ангелоподобная Софья Павловна Медынская, возрастом старше Фомы, играла с юношей, как кошка с мышью, и получала от этого удовольствие. Оказалось, Медынская считается доступной женщиной – не воспоминания ли это о Каминской? Девушка нестрогого поведения, стройная брюнетка Саша, возбуждала в нём желание «целовать её без счёта и устали». Фому привлекала какая-то тайна, скрытая в этой женщине, всегда спокойной и ровной, и в то же время он чувствовал, что не любит её, не нужна она ему.

Возможно, Саша была слеплена из каких-то мимолётных женских образов, или подобный женский тип встречался Алексею в его странствиях, а может быть, он взял всего понемножку от всех своих увлечений.

Фоме всё надоело, опротивело: «и люди, и забавы, и вино». Он силился отыскать смысл своей жизни и никак не находил. Фома «загулял с озлоблением, почти с отчаянием» и продолжал покупать любовь продажных женщин. Он мечтал «отойти куда-то на край жизни, вон из этой сутолоки». Маякин закрыл банковские счета Фомы, чтобы крестник не пропил всё своё состояние. Тем временем Фома встретился с однокашником Ежовым, который зарабатывал на жизнь написанием фельетонов, разоблачая все недостатки купечества. Постепенно Фома перенял ход его мыслей. Находясь под влиянием Ежова, он стал с нескрываемым презрением относиться ко всему «купеческому». «Разве в нашем купецком быту родится что-нибудь хорошее?» – саркастически вопрошал он. «Недоросль и лентяй – ищет оправдания своей лени», – высказался о Фоме достигший успеха своими силами положительный Тарас Маякин. Когда «цвет местного купечества» собрался, чтобы отпраздновать спуск на воду парохода купца Кононова, Фома устроил страшный скандал. По своему обыкновению, он ругал купцов, называя их мошенниками и грабителями, которые не дают жизни простым людям. Решив, «что помутился он разумом», его отвезли в больницу, а через некоторое время отправили «куда-то на Урал к родственникам матери». Вскоре он возвратился в родной город, где приобрёл славу блаженного. Нередко его в насмешку называли Пророком.

«Фому Гордеева» опубликовали в 1899 году в газете «Жизнь». «Фома…» не понравился ни Чехову, ни Толстому, мнением которых автор более всего в это время дорожил. Эту неудачу Горький тяжело переживал. Задуманный как самодостаточная духовная личность, его герой должен был сочетать в себе ум и волю, природу и культуру. Однако заблудившись вместе со своим создателем в духовной пустыне, он силился, но так и не смог явить «городу и миру» нечто важное.

Это не помешало «Фоме Гордееву» иметь успех у менее взыскательных читателей. Повесть прославила автора: рецензии на неё появились в ведущих журналах России, в Петербурге организовали конференцию по творчеству Горького.

Новый собрат вступил в круг известных русских писателей с немалым багажом: собрание фельетонов, рассказов, большая повесть – практически бестселлер, множество творческих замыслов… Он не скупясь делился ими с поклонниками.

Бунин вспоминал, каким он казался ему, ещё очарованному: «…Говорил он громко, якобы от всей души, с жаром и всё образами и всё с героическими восклицаниями, нарочито грубоватыми, первобытными. Это был бесконечно длинный и бесконечно скучный рассказ о каких-то волжских богачах из купцов и мужиков, скучный прежде всего по своему однообразию гиперболичности, все эти богачи были совершенно былинные исполины, а кроме того, и по неумеренности образности и пафоса…» Но умел быть и совсем другим: «милый, шутливо-ломающийся, скромный до самоунижения, говорящий уже не басом, не с героической грубостью, а каким-то всё время как бы извиняющимся, наигранно-задушевным волжским говорком с оканьем. Он играл и в том, и в другом случае, с одинаковым удовольствием, одинаково неустанно, впоследствии я узнал, что он мог вести монологи хоть с утра до ночи и все одинаково ловко, вполне входя то в ту, то в другую роль, в чувствительных местах, когда старался быть особенно убедительным, с лёгкостью вызывая даже слёзы на свои зеленоватые глаза. Тут обнаружились некоторые другие его черты, которые я неизменно видел впоследствии много лет. Первая черта была та, что на людях он бывал совсем не тот, что со мной наедине или вообще без посторонних, на людях он чаще всего басил, бледнел от самолюбия, честолюбия, от восторга публики перед ним, рассказывал всё что-нибудь грубое, высокое, важное, своих поклонников и поклонниц любил поучать, говорил с ними то сурово и небрежно, то сухо, назидательно, когда же мы оставались глаз на глаз или среди близких ему людей, он становился мил, как-то наивно радостен, скромен и застенчив даже излишне».

Алексей Пешков постепенно становился заметным явлением литературной жизни России. Молодая жена хорошей крови прививала мужу вкус, ненавязчиво обучала приличному поведению, обустраивала огромный дом, который Горький снял в Нижнем Новгороде.

Петербург ему в то время не приглянулся: «Питер – самый скверный город на земле, он населен самыми лживыми и двоедушными людьми. Я пробыл с ними только месяц, но прожил – год. Они мне противны и жалки». Он предпочитал жить в Нижнем, где у него было много приятелей и где ему принадлежала ведущая роль в общественной жизни. Но и помимо нижегородцев возник солидный круг общения: приезжали и молодые писатели, и уже вполне состоявшиеся – в том числе Чехов, Андреев, Скиталец. «К нам приходили, приезжали, жили днями, а иной раз и месяцами писатели, общественные деятели, артисты, студенты, партийные работники, рабочие, начинающие писатели, случайные посетители», – вспоминала Екатерина Павловна Пешкова.

Так необходимое Алексею духовное родство с Екатериной он тоже построил. В письмах он раскрывался перед ней, уверенный, что достаточно воспитал жену, она уже в состоянии понять: «У меня, Катя, есть своя правда, совершенно отличная от той, которая принята в жизни, и мне много придётся страдать за мою правду, потому что её не скоро поймут и долго будут издеваться надо мною…»

Супруги успели дать друг другу многое. Екатерина облагородила будущего Буревестника: по крайней мере, объяснила, что сорочки надо менять. Но главное – она сумела создать гнездо, достойное Горького, вела дом, куда было не стыдно пригласить любого взыскательного гостя.

Но, похоже, её мир так и не стал для него своим.

В одном из его первых писем к ней есть такие строки: «Как хорошо, что ты незнакома с жизнью, с этим мучением, с этим вечным подчинением великих замыслов – ничтожным препятствиям, с этой горькой насмешкой надо всем, что хорошо и свято. Если бы ты никогда не поняла всей горечи человеческого существования!»

А. М. Горький с Е. П. Пешковой

Алексей наполнил жизнь Екатерины впечатлениями, которых она никогда бы не получила, даже сделав в Самаре «приличную партию». Он в прямом смысле расширил её горизонты: повёз в длительное путешествие по Кавказу, затем в Крым. С февраля по май 1897 года Пешковы жили в Алупке, в пансионе-санатории для лиц интеллектуального труда, устроенном сёстрами Токмаковыми. Когда они покидали Алупку, хозяйка пансиона подарила им свою фотографию с надписью: «Лучшим людям в мире и идеальным супругам Пешковым».

Писатель ввёл молодую женщину в круг российских знаменитостей. Благодаря славе мужа его единственная законная супруга не погрязла в мелочных житейских проблемах, а стала признанным общественным деятелем. Более того, он помог устроить судьбу её младшей сестре Александре, познакомив со своим приятелем, этнографом Адамом Богдановичем.

Воззрения Горького были признаны правительством опасными. В 1899 году писателя выслали из Нижнего Новгорода за пропаганду революционных идей в небольшой городок Арзамас. Алексей прибыл туда в начале мая в сопровождении революционерки Веры Кольберг, помогшей ему в устройстве дома. «Жена ещё не приехала. Живу я с Верой Николаевной, и очень хорошо живу, – тихо, чудесно!» Кольберг и далее жила у Пешковых в Арзамасе под видом воспитательницы. Всё ярче проявлялось стремление Алексея окружать себя толпой обожателей и поклонников.

В Арзамасе в жизнь семьи Пешковых вошёл старший брат известного революционера Я. М. Свердлова – Ешуа Золомон Мовшев Свердлов. Он приехал по приглашению Алексея Максимовича для работы в его библиотеке. Он принял имя Зиновий Алексеевич Пешков и, хотя юридического акта усыновления не было, считался приёмным – «духовным сыном» Горького. Зиновий был разносторонне одарённым человеком, в частности обладал склонностью к драматическому искусству, и приёмный отец, уже тогда помогавший многим, хлопотал о его устройстве на драматические курсы в Москве. По дореволюционным законам Зиновию как иудею было запрещено жить в Москве, поэтому он решил креститься. Крестил его священник Федор Владимирский. К тому времени Алексей Максимович уже уехал из Арзамаса, и роль крёстного отца он выполнял заочно, а крёстной матерью Зиновия была всё та же приятельница Пешковых Вера Николаевна Кольберг.

Екатерина Павловна отнеслась к появлению Зиновия настороженно. В семье уже был родной ребёнок Максим, а 26 мая 1901 года появилась на свет дочь Катя (а не ожидаемый сын Павел). Принимала девочку Софья Фёдоровна Витютнева («Софью Фёдоровну целую в уста и благодарю её, и подарю ей золотые часы с автографом. Милая она баба!»), она же была крёстной матерью дочери Пешковых.

Отцовство, как и материнство, – одно из абсолютных ценностей человеческого существования. Алексей оказался любящим, заботливым и умелым отцом. Но новая жизнь уводила его всё дальше от семейного очага. «Ужасно много пустяков и мелочей вносят в жизнь женщины, и – право – писатель не должен иметь семьи», – высказывался в это время Горький.

Венчанные супруги всё-таки в течение почти десяти лет были вместе, хотя в силу разных причин и не рядом.

В 1901 году вышла в свет знаменитая «Песня о Буревестнике». Она была немедленно запрещена цензурой, однако это не столько помешало, сколько способствовало её распространению. По свидетельству современников, «Буревестника» перепечатывали в каждом городе на гектографе, на пишущих машинках, переписывали от руки, читали на вечерах среди молодёжи и в рабочих кружках. Горький навсегда стал Буревестником революции и кумиром революционной молодёжи.

В конце XIX века Максим Горький уже признан русской интеллигенцией, им восхищаются, ему подражают. Каждое новое произведение писателя тотчас делается всероссийским событием. Кондитерские фабрики выпускают свою продукцию с портретами Максима Горького и цитатами из его сочинений.

1902 год – поворотный в жизни писателя. Из молодого и популярного автора он превратился в одну из главных фигур русской культурной и общественной жизни начала XX века. Им активно интересовались в США и Европе; его рассказы переводили на многие языки.

Можно сказать, вчерашний бродяга стал новым явлением русской литературы. Популярность Горького была столь велика, что руководитель мастерской в Академии художеств, уже признанный мастер-живописец Илья Репин пожелал написать портрет литератора.

Мария Андреева

Как странно переплетаются судьбы и события! Немного раньше, когда бесприютный Алёша Пешков проходил свои «университеты», Илья Репин, друг родителей 15-летней Маши Юрковской, писал портрет девочки – будущей Марии Андреевой, будущей музы и многолетней спутницы Горького.

Появившись на свет в семье убеждённых театралов: бывшего морского офицера Фёдора Фёдорова (Юрковского), ставшего главным режиссёром Александринского театра, и Марии Павловны Лилиенфельд (сценический псевдоним – Лелева), происходившей из старинного остзейского дворянского рода, – девочка, казалось, самой судьбой была предназначена к сценической карьере. Исключительно привлекательная внешность, характер, темперамент – всё говорило, что растёт будущая звезда сцены.

В доме жили театром, думали только о театре, постоянно обсуждали театральные дела и постановки; частые гости тоже говорили лишь на театральные темы. Но о воспитании дочерей: Маши, годом младше её Надежды, и самой маленькой Екатерины – родители заботились всерьёз.

Необыкновенная красота девочки в какой-то мере даже тревожила отца: он знал, каким испытаниям подвергается добродетель актрисы. Чтобы Маша не возомнила о себе слишком много, дальновидный Юрковский пытался держать дочь в строгости: велел стричь ей волосы, надевать самые простые платья, даже перламутровые пуговицы приказывал заменить на костяные. Но обожавшие Машеньку родные сводили на нет все его педагогические эксперименты.

Девочка была не только очень красива, но и одарена блестящими способностями. Она успешно окончила гимназию и драматическую школу, училась в консерватории.

Родители много гастролировали по России и в своё отсутствие нередко доверяли заботу о детях преданному другу семьи – Андрею Желябужскому. Он принадлежал к старинному русскому дворянскому роду, известному с XV века и на протяжении всей российской истории выдвинувшему целый ряд выдающихся высокопоставленных чиновников и дипломатов. К этому времени он сделал хорошую карьеру: имел чин действительного статского советника, то есть был штатским генералом. Кроме того, Желябужский являлся членом правления Российского театрального общества.

Увы! Взрослый здравомыслящий мужчина не устоял перед сочетанием небесной чистоты и победительной женственности старшей дочери своих друзей. Желябужский был просто околдован огромными глазами, тяжёлыми тёмно-золотыми локонами, тонкими чертами лица и грациозностью девочки. Они с Машей стали любовниками.

Именно в это время Репин выбрал девочку как модель Доны Анны для своих иллюстраций к «Каменному гостю» Пушкина. Такой он увидел свою Анну – одетую в чёрное юную вдову – в тот момент, когда её обольщает Дон Гуан: почти девочка, но и желанная, соблазнительная женщина.

Возмущённые Юрковские нашли «благопристойный» выход. Соблазнитель должен был покрыть грех и вступить в законный брак с опозоренной им девушкой, когда та достигнет своего совершеннолетия.

Юная красавица, окончив гимназию и драматическую школу, начала свою сценическую деятельность в 1886 году в казанской антрепризе Медведева и имела большой успех.

По прошествии двух-трех лет была сыграна свадьба с Желябужским. Красивый, имевший успех у женщин Андрей был старше Маши на восемнадцать лет. Вместе с молодой женой он отправился по делам службы в Грузию. Супруга Желябужского благодаря положению мужа и блестящим манерам вошла в высшее общество.

Тогда для светских молодых женщин одной из любимых форм досуга была игра в любительских спектаклях. Успехи Марии на этом поприще настолько впечатляли, что с 1886 года её пригласили выступать в Тифлисский театр. Она серьёзно отнеслась к этому приглашению: совершенствовала сценическое мастерство, училась пению и иногда принимала участие в оперных спектаклях. Оба супруга вступили в Артистическое общество, которое объединяло лучшие театральные силы города. Они вместе выступали на сцене местного театра под общим псевдонимом Андреевы, который Мария Фёдоровна оставила за собой на всю жизнь.

Скоро Мария оказалась в центре артистической жизни Тифлиса. Необыкновенная красавица, она была создана для театральных триумфов. Бархатный чарующий голос, пленительная грация точёной фигурки, яркий темперамент и вкрадчивая чувственность – всё в ней было естественно и завораживало. А глаза искрились, словно драгоценные камни, которыми её вместе с букетами цветов осыпали поклонники, льстя себя надеждой на благосклонность юной примадонны. Красавицу-актрису публика, особенно мужская её часть, боготворила. Один «юный грузин», осушив бокал шампанского в её честь, сжевал хрусталь, «чтобы больше никто не посмел пить из этого бокала».

О триумфальных годах на Кавказе Андреева вспоминала с некоторой ностальгией: «Репетиции сопровождались ужинами и танцами, после спектаклей тоже ужинали и танцевали, публику составляли родные и знакомые. Бывало очень весело; когда попадалась интересная роль, приятно было её играть и иметь успех – словом, всё, как полагается у праздных, имеющих много свободного времени, обеспеченных людей». Супруги Желябужские провели в Тифлисе пять лет, там родился их сын Юрий.

Андрей Алексеевич был свободомыслящим человеком, но то вожделение, которое вызывала его супруга, и то удовольствие, с которым она наслаждалась страстными восторгами темпераментных зрителей, начинали его тревожить. С немалым трудом он добился перевода в Москву, надеясь, что рамки московского высшего общества смогут утихомирить взбалмошную и тщеславную натуру его жены.

Но она уже вкусила славы и не желала довольствоваться скучной участью добропорядочной матери семейства и благовоспитанной светской дамы. Вскоре Мария появилась в Обществе искусства и литературы, которым руководил Константин Сергеевич Станиславский и где репетиции были уже не забавой, а серьёзным делом. Впервые на профессиональную сцену Андреева вышла в Москве 15 декабря 1894 года в пьесе А. Островского «Светит, да не греет». Некоторое время она была бессменной партнёршей Станиславского: сначала три года в Обществе, где актёры вместе сыграли в одиннадцати спектаклях, затем они выступали в Московском Художественном театре, с которым связано семь лучших, самых плодотворных лет актрисы (1898–1905). Судя по всему, партнёров объединяла не только сцена, поскольку известно письмо Станиславского, в котором он призывает Андрееву впредь рассматривать его исключительно в качестве режиссёра.

Андрей Желябужский в полной мере оценил старую истину: красивая жена – чужая жена. Несмотря на появление в 1894 году второго ребёнка, дочери Екатерины, отношения супругов совсем расклеились.

М. Ф. Андреева

Они продолжали жить вместе, соблюдая все положенные приличия, однако предоставили друг другу свободу. Позднее Андреева утверждала, что именно Желябужский нарушил супружескую верность и это привело к фактическому распаду семьи. «Ещё в 1896 году я перестала быть женою Андрея Алексеевича Желябужского. Причины нашего разрыва были на его стороне. Я сказала ему, что соглашаюсь жить с ним в одном доме как мать своих детей и хозяйка – ради детей».

В начале XX века Андреева – одна из самых красивых, известных театральных актрис Москвы. Особенно хороша она была в роли леди Макбет. Большие выразительные её глаза, отражавшие силу и волю, как нельзя более соответствовали характеру образа леди Макбет. Две толстые черные косы лежали у неё на груди, дополняя эффектный костюм. И совсем другая Андреева – Геро в комедии Шекспира «Много шума из ничего»: невинная жертва клеветы, благородная и страдающая.

На каждом шагу продавались её фотографии. В своей огромной московской квартире Андреева устраивала вечера, на которых бывали артисты Москвин и Качалов, писатели Куприн и Бунин, знаменитые адвокаты, учёные и привлекательные женщины.

В это время Мария Фёдоровна глубоко прониклась революционными идеями. Не то чтобы она особенно радела за счастье трудового народа, но репетитор её сына, студент Дмитрий Иванович Лукьянов, далеко не красавец, простоватый, несветский, казак, родом откуда-то из Ставрополья, являлся убеждённым членом Российской социал-демократической рабочей партии. Крепко сбитый, немного сутуловатый, с курчавой головой и глубоко сидящими глазами, он и по внешности, и по своему духовному облику резко контрастировал с окружающим Марию Фёдоровну обществом. Это был человек из другого мира, натура цельная, обладающая силой убеждённости, и женщина легко и охотно поддалась его влиянию. Умонастроения студента-вольнодумца увлекли Андрееву, оказались близки душевному настрою мятущейся молодой актрисы, и под влиянием любовника она стала революционеркой⁸.

Лукьянов ввёл Андрееву в кружок Ставропольского землячества, где изучали «Капитал» Маркса. Молодой человек олицетворял для Андреевой не столько любовный порыв и страсть, сколько тайну, риск, приключение. Она с увлечением участвовала в собраниях «марксистов», проходивших в неприметном флигеле рядом с домом Желябужских. Революционеры очень нуждались в таком «товарище» с огромными светскими связями и большими возможностями.

Вскоре рисковая Мария Фёдоровна стала выполнять поручения Московского социал-демократического центра по хранению и транспортировке нелегальной литературы.

Великий князь Сергей Александрович с супругой Елизаветой Федоровной

Жизнь, которая несколько потускнела в связи с охлаждением Станиславского, заиграла новыми красками. Сегодня она на приёме у великого князя Сергея Александровича, московского генерал-губернатора; его супруга Елизавета Фёдоровна (родная сестра царицы) пишет портрет красавицы-актрисы. Завтра с молодыми бунтарями обсуждает философские, политические вопросы, экономику страны и свержение в России монархии.

Балов и танцев она тоже не избегала. Её кавалером чаще всего становился блестящий красавец – адъютант великого князя Владимир Джунковский. Эта дружба впоследствии сослужит ей добрую службу.

Племянник Андреевой вспоминал: «Она оставалась настолько вне подозрений, что могла в течение нескольких дней прятать у себя дома усиленно выслеживавшегося полицией Н. Э. Баумана, за поимку которого была назначена награда в пять тысяч рублей. Курьёзно, что именно в эти дни Желябужских посетил с рождественским визитом обер-полицмейстер Трепов. Сидя в гостиной в обществе действительного статского советника и его очаровательной жены, он не мог и предположить, что через несколько комнат от него в бельевом шкафу прячется тот самый “Грач”, в поисках которого его сыщики буквально сбились с ног».

После студенческих беспорядков Лукьянов и его друзья были арестованы, им грозила высылка в Сибирь или забривание в солдаты. Мария Фёдоровна умолила того же Трепова освободить Лукьянова под личное покровительство «уважаемого господина Желябужского». К несчастью, Лукьянов страдал чахоткой и скоро умер. Но свято место не бывает пусто. Вероятно, в это время актриса сошлась с «пламенным революционером» Леонидом Красиным.

Партийный лидер и главный финансист большевистской фракции, Красин был человеком просчитанной цели. Неутомимый заговорщик и первоклассный конспиратор, он пользовался непререкаемым авторитетом у сподвижников. Лишённый сомнений и сантиментов, он руководил всей легальной, полулегальной и нелегальной деятельностью большевиков в период великой российской смуты.

Авантюрную натуру Андреевой привлекал риск, с которым были связаны партийные дела, то исключительное положение, которое она занимала между двух враждующих лагерей, царствуя в обоих; нравилось то преклонение и благоговение, которое она вызывала у боевиков своей красотой и образованностью, смелостью и умом. Поскольку её муж занимал пост главного контролёра Московского железнодорожного узла, Марии удавалось перевозить пачки нелегальной литературы. Никому не приходило в голову заподозрить или тем более обыскать жену крупного чиновника, путешествующую в купе первого класса.

В сети красавицы-актрисы попал один из богатейших людей России Савва Морозов. В 1898 году в первом спектакле МХТ «Царь Фёдор Иоаннович» по пьесе Алексея Толстого, где Андреева играла княжну Мстиславскую, он испытал такое потрясение, что стал одним из самых преданных её поклонников. Морозов не только жертвовал театру тысячи рублей – он сформулировал основные принципы его деятельности: сохранять статус общедоступного, не повышать цены на билеты и играть пьесы, имеющие общественное значение. Появление нового здания театра в Камергерском переулке было целиком его заслугой – коммерсант выделил на строительство 300 тысяч рублей и лично следил за работами.

Морозов был человеком страстным и увлекающимся. Влюбившись в Андрееву, он бросил к её ногам всё, что имел, выполняя любой её каприз. На правах члена правления МХТ выбивал для Марии лучшие роли, ради неё оплачивал огромные долги театра (общепризнано, что первые сезоны МХТ существовал только благодаря деньгам Морозова).

Станиславский, происходивший из фамилии купцов и промышленников Алексеевых, сменил фамилию, чтобы не позорить семью, но с родными не порвал. Алексеевы и Морозовы находились в дальнем свойстве, часто общались. Режиссёр и промышленник были знакомы с детства. Станиславский писал: «Савва Тимофеевич Морозов не только поддержал нас материально, но и согрел нас теплотой своего отзывчивого сердца и ободрил энергией своей жизнерадостной натуры».

Мария уговорила Савву Морозова взять опасного Красина механиком на его фабрику – там революционер был вне досягаемости охранки. Большевикам Морозов за несколько лет передал около полумиллиона рублей, финансировал газеты «Искра», «Новая жизнь» и «Борьба», сам тайно провозил типографские шрифты и листовки, прятал у себя на фабрике и в имении видных большевиков – всё для неё.

В 1889 году отец Марии, Фёдор Юрковский, для своего бенефиса выбрал пьесу Чехова «Иванов» – в ту пору ещё никто, и сам Антон Павлович, не верил, что из него выйдет драматург. С того времени, вероятно, Чехов очень хорошо относился к отцу Марии Фёдоровны и с нею был близко знаком.