Читать книгу: «Уроки испанского»

Name: Уроки испанского
Author: Екатерина Здановская
ISBN: 978-5-04-239252-8

Шрифт:

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет за собой уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

«Уроки испанского» – книга для тех, кто вырос среди бесконечной критики и до сих пор учится слышать себя. Tочная, честная и удивительно светлая история о том, как выстроить границы и наконец позволить себе быть счастливой.
АЛИСА ЦЫГАНКОВА,
редактор

Часть 1
Ellos son

С первого раза подключиться, конечно, не получилось. Сначала ссылка не открывалась, потом не было ни видео, ни звука, затем только звук, но без видео. Наконец, с четвертой попытки все заработало, и перед порядком раздраженным техническими неполадками Дмитрием Михайловичем появилось четкое изображение смуглой молодой женщины лет тридцати пяти. Она ободряюще ему улыбнулась с монитора ноутбука и с заметным акцентом поздоровалась по-русски:

– Добрий день, как дила? Можно вас буду назвать Дмитрий?

– Си, то есть да. Можно и Дмитрием, – благодушно согласился Дмитрий Михайлович. Ему даже была приятна эта фамильярность от симпатичной иностранки, годящейся ему в дочери.

– Буено, Дмитрий, ви знаете испанский на какой уровень? – поинтересовалась преподавательница.

– Наверное, на начальном? – неуверенно предположил пожилой ученик. – Знаю «си», «но»… «Но пасаран» знаю! – выпалил Дмитрий Михайлович.

Испанка весело рассмеялась:

– Бьен, бьен! – и все-таки предложила начать с изучения алфавита. Дмитрию Михайловичу ее идея, конечно, не понравилась. Он считал себя обладателем редкого ума, мгновенно схватывающим на лету все новое, и почему-то был уверен, что имеет склонность к изучению языков, хотя, кроме родного, ни одного так и не выучил за все семьдесят лет своей жизни. И если бы не широкая белозубая улыбка учительницы, не ее веселые карие глаза и кудрявые локоны-пружинки, едва доходящие до плеч, Дмитрий Михайлович бросил бы с ней заниматься и нашел бы другого носителя испанского языка. Так он уже делал и не один раз: брал бесплатный пробный урок, после которого больше не объявлялся – все время что-то его не устраивало, мешало, не нравилось. А эта, Алехандра, вроде ничего. Понятно, что все преподаватели более или менее одинаковые, всем нужны только его деньги, но эта хотя бы старалась: мягко поправляла, относилась уважительно, даже как-то бережно, но без откровенного подхалимства. Лесть Дмитрий Михайлович любил, а кто ж ее не любит, но вот подхалимства не выносил.

Бесплатные полчаса пронеслись незаметно. Он и сам не понял, как так вышло.

– Дмитрий, я благодарить тебя за урок. Надеюсь, что ми увидимся еще. Que tengas buen dia! Hasta luego², – попрощалась Алехандра и отключилась.

Некоторое время Дмитрий Михайлович еще сидел перед потемневшим окном видеосвязи и сам себе удивлялся: давно он не чувствовал такой прилив сил, такую ясность ума, такое желание продолжать учебу дальше. Хотя, казалось бы, что полезного они делали целых тридцать минут? Читали буквы! Полный бред, он же способен на большее, уже готов складывать фразы, задавать вопросы и отвечать на них же. Где аудирование? Где постановка произношения? И все-таки он был доволен. Поэтому открыл страницу Алехандры на сайте для изучения испанского языка и забронировал себе следующее занятие сразу же на завтра. Ввел данные карты, тут же на телефон пришло уведомление о списании: минус две тысячи со счета. Дмитрий Михайлович по-стариковски кашлянул, неловко встал со стула – совсем засиделся – и прошлепал на небольшую кухню.

На кухне, спиной к двери, у плиты стояла пожилая сутулая женщина в выцветшем оранжевом спортивном костюме. Когда Дмитрий Михайлович сел за стол, Ирина Васильевна как раз снимала с конфорки закипевший чайник. Все так же не поворачиваясь, она разлила кипяток по заранее приготовленным чашкам и добавила заварки из маленького фарфорового чайника:

– Отзанимался, студент? – с легкой ехидцей в голосе спросила она.

– Да, завтра еще буду.

– Опять с новым? – Жена наконец повернулась и поставила дымящиеся чашки с черным чаем на стол. – Может, пора уже перестать ерундой страдать? Ну какой испанский в нашем возрасте?

Напоминания о возрасте, о старости, о неизбежной скоротечности времени раздражали Дмитрия Михайловича. Сам он считал себя еще вполне молодым, этаким живчиком, да и все знакомые ему говорили (искренне, он был в этом уверен, какая выгода им врать), что он выглядит гораздо моложе своих лет – на пятьдесят пять максимум, а не на те семьдесят, которые были прописаны в документах.

Дмитрий Михайлович брезгливо посмотрел на жену – вот она точно выглядела на свои почтенные года: обрюзгшая, поплывшая лицом, как свечной огарок, с плохой, прямо-таки по-мужски короткой стрижкой, с сединой, которую лениво перестала закрашивать несколько лет назад, в этом нелепом застиранном костюме… Сколько его мечтаний обломала эта женщина! Сколько его порывов погубила! На все у нее находился один и тот же ответ: «Нам уже сорок, жизнь дошла до середины! Нам уже пятьдесят, мы для этого старые! Нам уже шестьдесят, не позорься! Нам уже семьдесят, зачем нам это?» Ничего-то она не хотела, ничего ей не было интересно, кроме бесконечных глупых сериалов и дачного участка. И его она пыталась затащить в такую же глупую и бесконечную реальность, где из ярких событий – только походы по продуктовым и строительным магазинам да поездки на первых электричках в сторону области.

Дмитрий Михайлович отхлебнул чаю и скривился: без сахара. Жена, прожив с ним сорок лет в браке, понимала мимику мужа без лишних слов:

– Пора переходить на несладкий в нашем-то возрасте! А то будет диабет, как у твоей матери.

– Да что ты заладила! – вскипел, как недавно чайник, Дмитрий Михайлович. – «В нашем возрасте!», «Старые мы!». Это ты старая! Ты! А я еще нет, я молодой!

Он схватил сахарницу и демонстративно всыпал четыре ложки с горкой в свою чашку. Пока он мешал ставшим приторно сладким чай, жена, поджав сухие, тонкие, почти бесцветные губы, качала головой, потом она взяла кружку и направилась к выходу из кухни. Дмитрий Михайлович успел с облегчением подумать: «Ну вали-вали, хоть чаю спокойно попью». Но его жена не была бы его женой, если бы не оставила последнее слово за собой:

– Ну-ну, молодой ты наш, потом ко мне не приползай, когда все болеть будет. Сам со своими болячками разбирайся, понял? И вообще, этот твой испанский – время и деньги на ветер! Лучше бы чем-то полезным занялся. Кого ты впечатлить хочешь? Ее, что ли? Да плевать она на нас хотела, и на тебя, и на твой испанский в частности.

Жена резко развернулась и шустро засеменила по коридору в свою комнату, будто боялась, что муж успеет ей что-то ответить, и тогда придется продолжить ссору, говорить что-то еще, обязательно обидное и едкое. Но Дмитрий Михайлович не собирался ей что-то отвечать. Он пил противный сладкий чай в драгоценном одиночестве и предвкушал завтрашний урок с Алехандрой. Уж завтра-то он точно продвинется дальше алфавита, завтра он покажет свои способности к языкам, а через месяц, может, уже и заговорит. Испанский-то, в сущности, довольно простой язык, это не какой-нибудь финский и не суахили, хотя и с ними он бы справился.

Второй урок действительно прошел гораздо интереснее. И видеосвязь удалось настроить с первого раза, и на повестке дня стояли глаголы.

– Yo soy, Дмитрий, – повторял он раз за разом, – yo estoy en mi casa³.

Алехандра все так же очаровательно улыбалась и кивала ему через тысячи километров из Мадрида.

– Muy bien!⁴ – хвалила она Дмитрия Михайловича. Это было приятно. Да так, что он решился спросить под конец занятия:

– А что же, за два месяца я смогу выучить испанский?

– За два месяца? – озадаченно переспросила Алехандра.

– Си, – подтвердил свое желание он, – чего тут, в принципе, учить-то.

Преподавательница мягко улыбнулась:

– Ми только начать, Дмитрий. Еще долгий работа впереди: сложное и интересное.

– Да мне языки легко даются. У меня способности. Это же, наверное, и вы заметили?

– Ти очень стараться, – продолжала улыбаться Алехандра, – а зачем тибе испанский скоро?

Дмитрий Михайлович замялся, он и не хотел откровенничать с испанкой, и в то же время хотел хоть с кем-то поделиться своими планами, не с женой же, в самом деле. Та, разумеется, не поймет, куда ей, этой домашней курице. А Алехандра – другое дело, она-то наверняка не сидит на месте, много где была. По крайней мере, в Европе. Европа же по сути – лишь маленькая часть планеты, там все рядом, что Мадрид, что Париж. Дмитрий Михайлович вдруг осознал, что именно Алехандре и стоит рассказать о своих планах, а заодно и произвести на нее впечатление. Пусть не думает, что перед ней очередной скучающий пенсионер. Он, в первую очередь, интересная личность!

– Хочу поехать в Эквадор! – выпалил Дмитрий Михайлович и стал с легким волнением ожидать ответной реакции от преподавательницы.

Та подняла брови от удивления, и он удовлетворенно подумал, что эффект произвести удалось.

– Вау! Как интересно! Я думать, что ти едешь в Испания. Обычно русские ехать в Барселона, – сказала Алехандра. – Эквадор очень интересно. Очень далеко и очень интересно.

– Барселоной уже никого не удивишь, – брякнул Дмитрий Михайлович, хотя никогда не был в Каталонии, не имел шенгенской визы и невольно повторил слова своей жены, которая тоже никогда не выезжала дальше возможностей пригородной электрички, но была убеждена, что никаким европейским городом сейчас уже никого не удивишь. А если так, то зачем тратить деньги на визы, авиабилеты и отели?

Алехандра не совсем поняла смысл его слов: кого нужно было удивлять и, главное, зачем? Но со свойственной ей тактичностью сделала вид, будто разделяет мнение Дмитрия Михайловича.

Когда урок окончился, он снова забронировал себе занятие. На этот раз – через несколько дней. Нужно было успеть выполнить домашнюю работу, хотя Дмитрий Михайлович и не сомневался, что справится с нею на раз-два.

А потом, находясь в каком-то странном возбужденном состоянии, он открыл сайт авиакомпании и вбил в поиск запрос: Москва – Кито. Туда-обратно. Над датами пришлось поломать голову, но все-таки остановился на феврале, то есть ровно через два месяца. Как раз успеет выучить весь испанский. Сайт некоторое время «думал», но потом выдал итоговую стоимость билетов. Выходила приличная сумма. Дмитрий Михайлович подумал, что на такие деньги вполне можно построить на участке новую баню. Подумал – и тут же себя одернул. Вот проклятье, и как жена смогла так плотно забраться к нему в голову?! Он уже и говорит ее фразочками, и думает как она! Нет уж! Хрен тебе, а не новая баня. Решено! Лечу в Эквадор.

Дмитрий Михайлович достал из ящика письменного стола потертый кожаный бумажник, вынул дебетовую карту, ввел на сайте необходимые данные, и только перед нажатием на кнопку оплаты его указательный палец слегка дрогнул. Закралось трусливое сомнение: а надо ли ему это? А сможет ли он? Все-таки лететь в такую даль, да еще одному? А как сообщить о таких тратах жене? Что она скажет? Ведь опять устроит скандал. От этой мысли Дмитрий Михайлович резко выпрямился и решительным жестом хлопнул по кнопке «Оплатить». На экране высветилось подтверждение покупки, а на телефон пришло сообщение о списании средств. Он откинулся на спинку стула и почувствовал невероятную усталость, будто он был сапером и весь день только и делал, что обезвреживал бомбу – какой провод резать: красный или синий? И вот выбор сделан, провод отрезан, и взрыва не случилось. Но радости Дмитрий Михайлович почему-то не ощутил. Наоборот, в душе заворочались давно забытая тревога, беспокойные мысли, которые много лет не посещали его не обремененную заботами голову, начали сновать туда-сюда: а как лететь? А где там жить? А что с собой взять? А как сказать… А как ее там отыскать?

Дмитрий Михайлович взглянул на экран мобильного, где в непрочитанных сообщениях еще висело пуш-уведомление о покупке билетов: дело было сделано. Чтобы как-то поднять себе настроение, он подумал, как на следующем занятии расскажет Алехандре о том, что купил билеты, значит, точно летит в Эквадор. Подумал, как впечатлят молодую испанку его слова, как она опять подарит ему широкую улыбку, как будет им восхищаться. Думать об этом было приятно. В ее глазах наверняка он станет героем, а если даже не героем (все-таки громкое слово), то точно выделится из череды однообразных и банальных учеников, изучающих испанский, чтобы пить сангрию на пляжах Коста-Бравы. Дмитрий Михайлович воспрял духом, с трудом поднялся со стула – снова засиделся, – услышал, как предательски хрустнули коленные суставы, и стариковской «утиной» походкой вышел из комнаты.

Чем ближе он подходил к кухне, тем больше чувствовал неприятное волнение в области груди. Он слышал, как жена ворочает кастрюлями и гремит тарелками, и буквально физически ощущал ее скверное настроение. Впрочем, в другом она почти никогда и не бывала. Дмитрий Михайлович привык думать, что в семье, разумеется, главным был он. Он зарабатывал деньги, он мог высказывать свое мнение по любому поводу, и жене приходилось к нему прислушиваться. Он мог прикрикнуть, стукнуть по столу кулаком, а иногда, ну да, бывало, и приструнить жену как словами, так и действиями. И все-таки, невзирая на все это, он испытывал страх. Да, Дмитрий Михайлович боялся своей жены, и мысль об этом была ему противна, будто в дверную скважину он увидел нечто постыдное, даже противоестественное, но все равно продолжал наблюдать.

Когда он оказался на кухне и, как обычно, сел на свое место за столом, от его решимости рассказать жене о покупке билетов в Эквадор не осталось и следа. Дмитрий Михайлович струсил. Он знал, что его ждет невиданный до этих пор скандал, безобразная ссора, и испугался. Решил отложить разговор до того момента, когда скрывать поездку станет невозможно. За неделю? За день? Неважно, он подумает об этом после. А пока… Пока можно с притворно расслабленным видом пить чай.

– Ну что? Опять новый учитель? – со вздохом спросила жена, ставя на стол дымящиеся чашки с чаем. – Когда уже тебе это надоест?

– Почему новый? Я уже второе занятие с одним и тем же занимаюсь, и дальше буду, – важно процедил Дмитрий Михайлович, шумно отхлебывая горячий чай.

Жена удивленно подняла заросшие, неухоженные брови:

– Да неужели? – Потом внимательно посмотрела на мужа и ухмыльнулась. – Небось молоденькая студенточка? Чем она тебя приворожила? В декольте сидела? Тебе, старому хрычу, лыбилась? А ты и размок. Уже готов деньги нести.

– Никакая она не студентка, – взвился Дмитрий Михайлович. – Алехандра – профессиональный педагог!

– Алехандра! – передразнила его жена. – Ну-ну, давай, переводи деньги этой Сашке-испашке, а толку-то все равно нуль! Знаешь пословицу: старую собаку новым трюкам не учат? Вот и тебе все это бесполезно. Бесполезно уже в нашем возрасте языки какие-то учить, пора к земельке поближе держаться. Цветочки сажать!

– Заткнись, – сквозь зубы сказал Дмитрий Михайлович. Но жена, не почуяв его опасного настроения, не могла успокоиться:

– Ты думаешь, ты ей нужен? У нее таких старых дураков десять человек в день. Эта твоя Сашка-испашка тебе правды никогда не скажет. А я тебе скажу! Все это без толку! Хватит уже этой ерундой заниматься, вот лучше бы краску поехали купили на дачу. У нас перила на задней лестнице прогнили. По весне красить надо. А ты целыми днями за компьютером штаны просиживаешь! Про Эквадор читаешь чушь всякую. Никто тебя в этом Эквадоре не ждет, и никогда ты туда не поедешь! А раз так, то и испанский тебе не нужен. Другое хобби себе найди, понял?

Дмитрий Михайлович схватил чашку с недопитым чаем и кинул ее в жену. Он мог бы попасть ей в голову – расстояние было слишком маленьким, чтобы промазать, но нарочно отклонился на несколько сантиметров. Чашка пролетела мимо, ударилась о кухонный шкафчик, оставив на нем глубокую отметину, и разлетелась на несколько крупных осколков. Жена заверещала, но Дмитрий Михайлович ее не слушал, он медленно встал из-за стола и ледяным тоном произнес:

– Я лечу в Эквадор в феврале. Билеты куплены.

Остаток вечера он провел в своей комнате, в тысячный раз перечитывая статьи про ту самую банановую республику, куда намеревался лететь через два месяца. Дмитрий Михайлович слышал, как жена, чертыхаясь, прибирала за ним бардак на кухне, как потом звонила подругам и нарочито громко обсуждала с ними его поведение:

– Слышь, Лен, чего мой-то старый черт учудил! Да, поругались опять. Никак не угомонится! Уже почти восемьдесят (жена всегда преувеличивала его возраст), одной ногой в могиле, а все никак не успокоится. Да, ужас! Нашел в интернете какую-то проститутку, якобы учительницу испанского. Ну, она его и разводит на деньги. Не знаю, Лен! Не знаю! Ну какая полиция? Он же сам добровольно ей деньги переводит, а та типа «преподает» ему. А что там на самом деле, кто знает? Сейчас же есть эти, как его, вебкамерницы? Ну, проститутки по интернету. Что, не слышала? Ну ты даешь, Лен! Ты чего, телевизор не смотришь? Эти вебкамерницы сидят в интернете и показывают то самое, а такие идиоты, как мой, платят им деньги. Лен, ну ты голову-то включи, что девки могут мужикам показывать? Да, это и показывают. Вот так-то!

В словах жены не было ни единого слова правды, но ей нравилось унижать Дмитрия Михайловича, сочинять про него непристойные небылицы, позорить перед подругами. Это доставляло Ирине Васильевне прямо-таки наслаждение. Все ей, конечно же, сочувствовали, говорили приятные слова, жалели. А она, повторив свою версию событий в четвертый или пятый раз, уже и сама начинала верить, что ее мужа охомутала какая-то мошенница-проститутка. В это было поверить проще, чем в то, что он действительно учит испанский и на самом деле собирается лететь на другое полушарие.

Дмитрий Михайлович, чтобы заглушить бредовые вымыслы жены, включил радио и сделал звук погромче. Странно, но оскорбления в сторону Алехандры он воспринял болезненно. Никакая она не проститутка и уж точно не заслуживает такого потока брани в свой адрес! Дмитрий Михайлович даже хотел выбежать из комнаты и накричать на жену, но по опыту знал – будет только хуже. Жена поймет, что Алехандра действительно что-то значит для него, и тогда начнется настоящая травля. Надо перетерпеть, и все утихнет.

На следующее утро Ирина Васильевна, как бы между делом, жаря яичницу и накрывая на стол, делано безразличным голосом спросила у мужа:

– А ты что, правда купил билеты в Эквадор?

– Правда, – подтвердил Дмитрий Михайлович, и сердце его бешено забилось: вот оно, вот сейчас начнется.

Жена слегка посолила шипящие яйца и все тем же ровным тоном сказала:

– Надо их сдать и деньги вернуть.

– Не буду я их сдавать! – заупрямился муж.

Ирина Васильевна повернулась наконец к нему лицом и продолжила:

– Здесь даже не в деньгах дело. Ты подумал, как ты туда полетишь? На такое расстояние? А если с тобой что-нибудь случится? А если тромб какой-нибудь оторвется? И что мне тогда делать? Как тебя оттуда вывозить? Или ты думаешь, что она будет о тебе заботиться и навещать в больнице? Или она тебя там встретит с распростертыми объятиями? Да ты даже адреса ее не знаешь! Все эти фантазии далеко тебя завели. Ладно еще учить испанский. Ну, можно себе представить. Говорят, даже полезно для старых мозгов. Но лететь черт знает куда? Ты совсем из ума выжил?

Дмитрий Михайлович вскочил из-за стола – да что эта бабка себе позволяет?! Эх, будь он моложе, придушил бы ее на месте одной рукой, как едва не случилось много лет назад на этой самой кухне! Но теперь и силы были уже не те, и страх предательски ворочался в душе каждый раз, когда злоба почти затмевала сознание. В тюрьму на старости лет, хоть он и упрямо продолжал считать себя молодым, совсем не хотелось.

– Да сядь ты, – презрительно бросила жена. Она чувствовала, что муж ее стал труслив, ослаб, и больше его не боялась. Больше она не позволит мутузить себя на кухне, не позволит его кулакам оставлять синяки и кровоподтеки. Пришло наконец ее время. И пусть на это понадобилось долгих сорок лет, но время теперь – ее. – Сядь, – повторила Ирина Васильевна со злой усмешкой, – завтрак готов.

И Дмитрий Михайлович послушно, как ребенок, сел и молча съел приготовленную женой почти безвкусную яичницу. Да, готовить она никогда не умела.

Впрочем, билеты он так и не сдал. А жена больше не поднимала эту тему, уверенная в том, что муж не посмеет ее ослушаться.

За пять минут до урока испанского Ирина Васильевна ворвалась в комнату мужа и удивленно спросила:

– А ты чего это тут?

– Закрой дверь, – зло ответил он, – у меня занятие.

– Какое еще занятие?! – Она сделала вид, что впервые слышит об этом. – Мы же в магазин собирались за продуктами.

– Это ты собиралась. А у меня урок.

– Знаю я эти твои уроки, ну-ну, – прошипела жена и хлопнула дверью.

Она побежала по коридору к стационарному телефону и подняла трубку, думала, что так сможет сбить интернет-соединение. Когда-то давно, много-много лет назад, этот трюк срабатывал безукоризненно. Соединение прерывалось, интернет вырубался. Но теперь, спустя столько времени, все ее ухищрения оказались бесполезными. Интернет больше не зависел от телефонной связи. Ирина Васильевна подумала, не отключить ли тогда свет во всей квартире – это она умела и знала, что тогда точно сорвет урок. Она уже вышла на лестничную клетку, открыла щиток и почти была готова нажать, но в последний момент передумала. Черт с ним! Пусть платит этой проститутке, этой Сашке-испашке. Скоро ему это надоест, ему всегда все быстро надоедает – уж она-то эта знала прекрасно.

Ирина Васильевна надела старенькую куртку, шерстяную беретку невнятного серо-бежевого оттенка, невыгодно подчеркивающего нездоровый цвет ее лица и глубокие морщины, обула разношенные сапоги, схватила сумку, с которой всегда ходила по магазинам, и вышла за порог квартиры. Обида, словно соляная кислота, разъедала сердце и душу. За что он так с ней? Разве она заслужила такое обращение? Сорок лет брака, а что хорошего она видела? Бесконечные ссоры, упреки, а порой и рукоприкладство. Почему она не живет так, как показывают во всех этих сахарных фильмах и романтических сериалах? Где ее бриллианты, норковые шубы и отпуска на Лазурном Берегу? Да хотя бы простое уважение со стороны мужчины, которому она отдала лучшие годы своей жизни? Она знала: муж ее ненавидит. Да и она давно ничего, кроме ненависти и презрения, к нему не чувствовала.

Ирина Васильевна проглотила едва наметившиеся слезы, кое-как остановила подступившую было к горлу истерику и толкнула дверь продуктового магазина. И, несмотря на то, что на ее банковском счету лежала приличная сумма – она и муж были людьми далеко не бедными, – Ирина Васильевна первым делом прошла в отдел с уцененкой, где лежали продукты с истекающим сроком годности. Деньги тратить она не любила, даже на себя, предпочитая есть почти просрочку, но при этом с упоением любовалась суммой со множеством нулей в своем банковском приложении. Пока Ирина Васильевна принюхивалась к подозрительно скользким пачкам творога, беспокойные мысли ее снова вернулись к мужу и его преступной расточительности. Как он посмел купить билеты?! Как посмел даже не посоветоваться с ней?! А теперь еще переводит деньги этой соплячке, этой вебкамернице Сашке-испашке! Пока она с таким трудом, с таким почти унижением добывает для них пропитание.

Но вскоре обида улетучилась, и злоба легко заняла ее место. Ничего, она еще ему покажет, кто теперь главный в их доме. Он еще попляшет. И попляшет, и поплачет. Ирина Васильевна мрачно улыбнулась сама себе и спросила у проходящего мимо сотрудника супермаркета:

– Молодой человек, извините, а яйца битые есть со скидкой?

В этот раз урок испанского проходил тяжело. Дмитрий Михайлович никак не мог сосредоточиться и постоянно отвлекался на собственные мысли.

– Yo soy, tú eres, usted es⁵, – в который раз повторяла ему Алехандра, но он никак не мог запомнить кто кому эрес, а кто кому эс. В конце концов, порядком утомившись, Дмитрий Михайлович выпалил:

– А я купил билеты в Эквадор.

– Que bueno! Как хорошо, – улыбнулась преподавательница. – Когда путешествие?

– В феврале. До февраля я должен выучить испанский, – то ли пошутил, то ли сказал серьезно Дмитрий Михайлович.

– Тогда надо работать много.

– Да, но мы все стоим на месте. Пора уже переходить к сложным темам, – заявил ученик.

– Paso a paso⁶, – сказала Алехандра, но Дмитрий Михайлович ее не понял, – без простого нельзя к сложному, – объяснила она, – надо идти шаг за шаг.

– Это я знаю. Но все эти сой, эрес – мне ни к чему. Давайте, например, выучим, как заказать такси. Или, например, номер в отеле. Мне нужны практические знания.

– Хорошо, – покорно согласилась Алехандра, хотя было заметно, что ей не по душе такая настойчивость Дмитрия Михайловича, – это можно. Я подготовить слова про такси и отель. А почему ви выбрать Эквадор?

Дмитрий Михайлович ждал, даже жаждал этого вопроса, но правду, разумеется, говорить не собирался. Он заранее придумал «прилизанный» ответ:

– Всегда мечтал побывать на экваторе, хочу посетить нулевую широту.

– Как интересно! – восхитилась Алехандра. – Но два месяца это мало. Надо много, много работать.

– Будем работать, – неловко рассмеялся Дмитрий Михайлович, он-то был в себе уверен, а вот Алехандра его будто бы тормозила, не давала совершить рывок, не давала столько знаний, сколько ему было необходимо, чтобы в короткие сроки освоить испанский. Но нового учителя он искать не собирался. Ему было комфортно с ней и легко, а еще, конечно же, нравилось видеть в ее больших, почти черных глазах восхищение собственной персоной.

Перед отключением Алехандра пообещала прислать ему много домашней работы, и Дмитрий Михайлович с воодушевлением ожидал от нее письма на электронную почту. Он был готов целыми днями заниматься: выполнять упражнения, читать и писать, спрягать глаголы. Лишь бы выучить этот чертов испанский язык.

Истинную причину поездки Дмитрий Михайлович не стал бы озвучивать Алехандре даже перед лицом смерти. Этим тайным знанием обладала, помимо него, только жена. Как поразительно печальна бывает судьба – самые ненавистные люди одновременно становятся и самыми близкими, и ничего поделать с этим уже нельзя, поздно.

В Эквадоре жила единственная дочь Дмитрия Михайловича и Ирины Васильевны, Стася. Она переехала туда три года назад, о чем родители случайно узнали недавно. Тогда-то у Дмитрия Михайловича и зародилась лихая мысль выучить испанский, чтобы затем приехать к Стасе в Эквадор, чтобы… Он и сам не знал, чтобы что. Вернее, причин-то было много: поговорить со Стаськой, образумить ее, сорокалетнюю идиотку (той на самом деле еще не было сорока, но Дмитрий Михайлович и тут перенял манеру своей жены – приписывать лишние годы), призвать к ответу, совести и чему там еще – ага, дочернему долгу. Но главное… Главное витало где-то в глубине разума и души Дмитрия Михайловича, такое неуловимое и эфемерное, что он сам не мог выхватить и сформулировать, как полагается, в доступной для понимания форме. Чего-то он хотел от дочери, чего-то добивался, а чего… Надеялся, что это придет само, когда они встретятся в Эквадоре и смогут наконец проговорить вслух. Обязательно на испанском.

Отношения с дочерью не складывались у Дмитрия Михайловича с самых ее ранних лет. А у Ирины Васильевны – так и вовсе с утробного периода. Ожидала она только мальчика и даже подумать не могла, что родится у нее дочь. Только сын! Она видела себя мамой бойкого мальчонки, красивого, как ангел с дореволюционных открыток, здорового и умного. Этому сыну, ее ангелочку, суждено было носить восхитительное имя Станислав, учиться на отлично, поступить в кадеты, быть высоким, добрым и главное – бесконечно любить свою маму. Ирина Васильевна нуждалась в мужской любви. Она выросла без отца и, едва справив совершеннолетие, безрассудно выскочила замуж за своего одноклассника, а затем так же молниеносно и развелась. Потом промелькнула череда романов, да все неудачных: то с женатыми, то с разведенцами с обременением в виде пожилых авторитарных матерей, или сопливых проблемных детей, или тех и других одновременно. Пока на свадьбе у подруги не встретились два одиночества – она и Дмитрий Михайлович. Обоим уж было под тридцать, не время перебирать жемчуг, а время соглашаться на кирпич – надежный и стабильный. Таким ей виделся Дмитрий. Конечно, было странно, что никакая дамочка не успела отвести в ЗАГС ее суженого хотя бы единожды, но Ирина гнала от себя дурные мысли. Надежный, стабильный Дмитрий Михайлович к тридцати имел квартиру, работу, не пил, не курил и был готов вступить в матримониальные отношения. Ирине Васильевне казалось, что ей повезло, что она вытащила счастливый билет и на ее улицу наконец нагрянул праздник. Однако что-то все-таки вызывало тревогу: Дмитрий Михайлович совершенно не выказывал положительных эмоций. Да, он мог злиться, расстраиваться, негодовать, но никогда Ирина не видела его радостным, счастливым или восторженным. Иногда он улыбался, но глаза его при этом оставались безучастными – просто губы растягивались, а уголки их приподнимались, – словно Дмитрий Михайлович выполнял хорошо разученное упражнение. За неделю до даты росписи Ирина поделилась своими подозрениями с матерью:

– Он будто робот!

– Господи, Ира! А зачем тебе эти страсти мексиканские? Хороший парень, работящий, в рот ни капли не берет. Чего еще тебе надо? А смеяться с подружками будешь. Муж, он не для смеху нужен, а чтобы денег зарабатывал и детей от него рожать.

Ирина Васильевна решила прислушаться к ее словам и подумала, что в конце концов сможет «расшевелить» ледяное сердце будущего мужа. Научит его чувствовать положительные эмоции и отогреет, со временем сделает из него нормального человека. Конечно же, она заблуждалась. С годами, проведенными рядом с Дмитрием Михайловичем, она сама превратилась в подобие робота, окончательно разучившись радоваться и быть счастливой.

Дмитрий Михайлович всегда знал, что с ним что-то не так. Еще в школе он понял, что ему не дано испытывать то, что чувствуют другие ребята. Не может он беззаботно смеяться над шутками, радоваться погожему дню и победе футбольного клуба, не способен сопереживать боли одноклассника, который сломал на физкультуре руку. Его отец погиб в дорожной аварии, когда мать была еще беременна Дмитрием, а после она так и не вышла замуж, проведя всю жизнь в бесконечных попытках заработать деньги. Радость и счастье никогда не приходили в их дом. Даже если дела шли неплохо, мать всегда говорила: «Рано радоваться, беда впереди». И беда обязательно случалась, поэтому Дмитрий радоваться боялся. А потом эти светлые чувства будто бы атрофировались, как мышцы, которыми не пользуется лежачий больной. Так и Дмитрий Михайлович провалился в безэмоциональную бездну. Но он инстинктивно знал, что это не нормально. Поэтому, чтобы не вызвать лишние подозрения у окружающих, он пытался имитировать обыденную жизнь: учился, работал, изображал улыбку, натренировал смех, вызубрил пару фраз, которые частенько его выручали в обществе, вроде «Мне очень жаль», «Я вам сочувствую» или «Какая радость! Примите мои поздравления». Только с девушками у него не получалось. Нет, он был симпатичным мужчиной, без физических изъянов и пагубных привычек, женщины засматривались на него и иногда даже первыми шли на контакт. Но отношения обрывались довольно быстро – они тоже чувствовали, что с ним что-то не то, что смеется он натужно, что не бывает счастливым, что за голубыми глазами скрывалась черная душа. Ни одна из них не захотела провести жизнь рядом с таким холодным человеком, пока не появилась в жизни Дмитрия Ирина. На ее месте могла быть любая. Но раз Ирина, значит, Ирина. Ему важно было состояться как мужу и отцу – этого требовало общество, этого требовала нормальная повседневность. Поэтому, пока Ирина пыталась разгадать загадку личности Дмитрия, он быстро сделал ей предложение. Мать Ирины дала добро и обеспечила полную поддержку этого скоропалительного и опрометчивого решения, и Ирине уже было не сорваться с крючка. Они расписались, а через три месяца Ирина узнала, что ждет ребенка.

Дмитрий Михайлович на известие отреагировал с облегчением: ну вот, миссия выполнена. Все у него, как у всех обычных людей: жена, ребенок. Можно расслабиться. И он расслабился, хотя бы дома ведь мог себе позволить! Перестал прятаться за маской и заученной мимикой, стал все больше покрикивать на жену, говорить ей неприятные вещи, а иногда и вовсе оскорблять. Ирина чувствовала себя в ловушке, лисой, которую загнали охотничьи собаки, и теперь оставалось только отбрехиваться и обороняться. А куда деваться? Возвращаться к матери, да еще с пузом? А так хоть квартира есть, да и денег было в достатке. Что-что, а зарабатывать ее муж умел. Вот и надеялась Ирина Васильевна, что родится у нее мальчик Станислав – ее защитник, надежда и опора. Прекрасный сын, который будет любить ее беззаветно, радовать и выручать. Вдвоем они смогут противостоять ледяной злобе Дмитрия Михайловича, будут жить в своем мирке, смеяться над шутками из «Смехопанорамы» и лепить пельмени по воскресеньям.

Но мечтам Ирины Васильевны было не суждено сбыться. Родилась у нее дочь, которую пришлось назвать Станиславой в честь так и не родившегося прекрасного сына. Горе матери было так велико, что она первые дни в роддоме не могла осознать появление дочери.

– Но ведь я ждала мальчика, – жаловалась она медсестрам и другим роженицам. Одни ей сочувствовали, другие пожимали плечами.

– Ну девочка и девочка, – сказала ей одна санитарка, – в следующий раз придешь за пацаном.

Но Ирина знала, что следующего раза не будет. Она не хотела снова так рисковать, а вдруг и второй ребенок окажется девочкой? Двух она не выдержит. С этой-то как-то надо теперь жить.

Маленькая Станислава росла тихим, незаметным ребенком, словно извинялась за то, что не родилась мальчиком. Лежала себе неприметно в кроватке и лишний раз не хотела напоминать о своем присутствии. Брала грудь аккуратно, будто боясь причинить неудобство матери. А та, конечно, все равно была недовольна. Она не то что петь колыбельные, она смотреть не могла на дочь.

Дмитрий Михайлович же до трехлетия Стаси и вовсе не обращал на нее никакого внимания. Да, есть дочь. Есть и есть. Ползает там себе, чего-то пищит иногда – это была зона ответственности жены. Пока однажды не произошло поистине роковое событие в жизни маленькой Стаси, которое перевернуло все ее детство и юность, а скорее всего, и всю жизнь. Впрочем, если бы это не случилось тогда, то обязательно произошло бы позже – через месяц или полгода, это уже было неважно. В таких семьях у таких родителей это непременно происходит с детьми, рано или поздно.

Как-то вечером трехлетняя Стася очень захотела, чтобы папа почитал ей детскую книжку. Она уже вступила в тот возраст, когда могла немного капризничать, говорить «нет», отказываться от невкусной, по ее мнению, еды и требовала все больше внимания от взрослых. И не просто внимания, а общения. Дмитрий Михайлович в тот день пришел, как обычно, с работы и, как обычно, после ужина уселся в кресло читать газету, отгородившись от остального мира тонкой бумагой с отпечатанными на ней типографскими буквами. За весь вечер он едва ли тремя словами перекинулся с женой, а на дочь и вовсе не бросил взгляда. А Стасе так хотелось с ним общаться! Она подошла к отцу и сначала робко позвала его:

– Папа!

Дмитрий Михайлович прекрасно ее слышал, но предпочел сделать вид, что его постигла внезапная и абсолютная глухота. «Позовет и успокоится», – подумал он. Но Стася не отступала. Она еще какое-то время звала отца, который сидел перед ней же в кресле, так и не удосужившись отложить газету в сторону. Потом девочка подошла к отцу уже сбоку и подбросила ему на колени свою книжку:

– Папа, почитай!

Тут все и случилось. Дмитрия Михайловича заполонила такая черная злость, что он почти не отдавал себе отчета в действиях. Нет, тоненький голосок внутри его головы слабо предупреждал, что так делать нельзя, но Дмитрий Михайлович к нему не прислушался. Он быстро скрутил газету в рулон и взял ее в правую руку, а левой рукой схватил за худенькое плечико дочь, развернул ее к себе спиной и несколько раз отшлепал свернутой газетой по попе, повторяя при этом:

– Хватит меня доставать, засранка!

Обескураженная его действиями Стася даже не сопротивлялась. Так с ней обращались впервые в жизни. Да, она не чувствовала боли – газетой больно ударить было невозможно, как ее отец ни старался, но сильная обида и чувство несправедливости захлестнули девочку. Когда отец ее отпустил и скинул с колен, как ненужный мусор, детскую книжку, Стася в слезах выбежала из комнаты, нашла мать на кухне и рухнула к той на колени. Ирина Васильевна, конечно, поняла, что случилось что-то плохое, раньше она никогда не видела, чтобы дочь так рыдала – взахлеб – и даже не могла толком сказать, в чем дело. Но разбираться не хотелось, ведь это означало идти на конфликт с мужем, устраивать ссору и ради кого – этого недоразумения? Ради сына она бы вырвала сердце мужа голыми руками, вцепилась бы ему в глотку и перегрызла ее зубами, выколола ему глаза… Но перед ней стояла девочка Стася, а не прекрасный сын Станислав, поэтому мать резко одернула дочь и строго приказала:

– Хватит реветь, от тебя уже голова болит! Если отец тебя наказал, значит, было за что.

В тот момент мир Стаси перевернулся: за какие-то несколько минут она пережила сразу два предательства самых близких ей людей. Сначала ее отверг отец, а потом и мать не встала на ее сторону, не защитила, не пришла на помощь. Ошарашенная Стася в ужасе уставилась на мать, но та лишь махнула рукой, мол, иди в свою комнату. И Стася ушла переживать свое несчастье в одиночестве.

Но если бы этим все и кончилось! О нет, это было только начало.

Дмитрий Михайлович все то время, что Стася провела с матерью на кухне, ожидал реакции жены. Вот она придет, устроит ему головомойку, заставит объясняться, а может, даже просить прощения у дочери. Возьмет с него слово никогда так больше не поступать. И Дмитрий Михайлович, в принципе, был на все это согласен. Даже он понимал, что перегнул палку и поступил жестоко с маленькой Стасей. Но ничего так и не случилось. Жена не пришла, и просить прощения не пришлось.

И в этот момент Дмитрий Михайлович впервые в жизни ощутил некое чувство, похожее на счастье. Только не на нормальное простое человеческое счастье, а счастье садиста, которому отныне позволено издеваться и изгаляться над безответным ребенком, которого некому защитить. С этого все и началось.

Дмитрий Михайлович, вконец распоясавшийся и не знающий пределов собственной жестокости, почти каждый вечер доставал дочь. Он мог зайти к ней в комнату и начать ругать ее за разбросанные игрушки, обязательно переходя на ругательства: «засранка», «тупица», «идиотка» – он не скупился на всевозможные оскорбления. Даже если игрушки лежали на своих местах, отец все равно находил повод обозвать дочь. Он упивался видом ее слез, ее растерянного, беспомощного детского личика, дрожанием ее хрупких плеч. В те мгновения он чувствовал себя всесильным богом, огромным, как Атлант, великим, как Зевс. Он захлопывал дверь детской комнаты и еще некоторое время наслаждался остатками этих извращенных чувств, как наслаждается первыми глотками спиртного дорвавшийся до выпивки алкоголик после длительной завязки.

Ирина Васильевна, разумеется, замечала перемены дома. Видела она и изменившееся отношение мужа к дочери, слышала ее плач и истерики, но никогда не заходила, чтобы успокоить – пусть сами разбираются. В конце концов, он ее отец, и если это его методы воспитания, то пусть воспитывает так. У нее, например, вообще отца не было. К тому же, сосредоточившись на издевательствах над Стасей, Дмитрий Михайлович перестал ссориться с женой. Наоборот, он даже стал с ней нежнее, иногда мог сделать ей чаю или купить домой ее любимых конфет. А Стася… Ну что Стася. Пора ей становиться взрослее, самостоятельнее, учиться угождать отцу – потом в жизни еще пригодится.

Со временем и Ирина Васильевна начала присоединяться к мужу – кричать на дочь за малейшую провинность (или придуманную провинность, если придраться было не к чему), выдумывать той обидные прозвища, напирать на невзрачную внешность, лелеять все новые и новые комплексы, выпускать пар после тяжелого рабочего дня или просто срываться из-за плохого настроения. Как хорошо и легко потом становилось на душе! Она шла в спальню, включала сериал и мурлыкала себе под нос какую-то очередную популярную песню, услышанную по радио.

Чем старше становилась Стася, тем больше находилось поводов для ругани. Она должна была отлично учиться, успевать убирать квартиру, ходить на сотни кружков, которые ей не нравились, быть милой и доброй, всегда в хорошем настроении, в опрятной и чистой одежде, дружить с правильными девочками. И повод для ругани, конечно, всегда находился. Ведь Стася была обычным ребенком, которому иногда бывает грустно, который получает тройки и двойки, который не всегда успевает выполнить все домашние дела и порой делает их из рук вон плохо – она была просто маленькой девочкой. Но однажды она выросла и в возрасте восемнадцати лет сбежала из дома.

Вернее, так называли ее уход родители – побегом. На самом деле Стася специально поступила в университет в другом городе, выбрала жизнь с чужими людьми в общежитии, а не с родителями в просторной трехкомнатной квартире. Стася начала нормально есть, перестала грызть ногти, у нее прошел тик верхнего века, выяснилось, что она очень хорошо поет, любит шутить и смеяться над шутками других людей. С удивлением она узнала, что нравится парням, а девушки хотят видеть ее среди своих подруг. Да, жилось непросто, но счастливо, и никто больше не называл ее «дерьмом».

Побег Стаси сильно ударил по отношениям Ирины Васильевны и Дмитрия Михайловича. Они были практически на грани развода. Каждый день собачились, ругались и выясняли отношения. Привыкшей спихивать всю домашнюю работу на дочь, Ирине Васильевне приходилось мыть унитаз, в который ходил муж, мыть посуду, из которой ел муж, гладить рубашки, которые носил муж, и так далее и до бесконечности. Убирать за мужем, которого она ненавидела. Дмитрий Михайлович же, столько лет «сидевший» на эмоциях, которые он получал от издевательств над дочерью, чувствовал что-то очень похожее на ломку. Ему будто выкручивали руки, выламывали кости, его мутило, а в голове все время стоял туман. Он пробовал отыгрываться на жене, но эффект был не тот. Как алкоголику вода никогда не заменит водку, так и Ирина Васильевна не могла заменить ему бессловесную Стасю. Жена огрызалась, да и сама могла хорошенько приложить в ответ, а уж за годы так натаскалась в издевательствах, что, пожалуй, превзошла своего учителя.

Иногда, в редкие минуты перемирия, они сидели на кухне и строили теории про Стасю. Что с ней сталось? Где она?

– Да понятно все, – вздыхала Ирина Васильевна, – молодая, грудь торчком, продает себя по углам, жить-то надо на что-то. Как заболеет чем или залетит, так приползет.

То, что Стася могла жить на стипендию и подрабатывать честным образом, им не то что не приходило в головы, они не могли и представить себе нечто подобное. В их фантазиях Стася обязательно должна была страдать – зарабатывать проституцией или торчать в каком-нибудь притоне.

Но шли недели, месяцы, а дочь так и не приползала. И тогда Ирину Васильевну пронзила чудовищная догадка, что Стася может быть счастлива, что она может жить – о ужас – спокойной и размеренной жизнью, когда самой Ирине Васильевне приходилось терпеть общество мужа, его злые нападки и ежедневные издевательства.

– Надо ее вернуть, – однажды сказала она Дмитрию Михайловичу за завтраком.

– А как? Она сюда больше не вернется.

– Значит, ей надо что-то пообещать. Чего не хватает молодежи?

– Не знаю, – признался муж. Ирина Васильевна брезгливо посмотрела на него:

– Да денег им не хватает, денег! Надо связаться с ней и пообещать ей деньги.

– И что, ради денег она снова будет жить с нами и бросит свою учебу? – недоверчиво спросил муж. Родители никогда не называли Стасю по имени, для них дочь всегда была «она» – безымянное существо.

– Учебу она уже, скорее всего, бросила, – уверенно заявила Ирина Васильевна, – жить, может, и не вернется, а вот приезжать регулярно будет. Деньги лишними не бывают.

И они начали операцию «Возвращение». Для начала нашли дочь в социальных сетях, вот она – улыбается на фото, довольная жизнью, пышущая молодостью. Ну, ничего, все это временно. Все уйдет с годами: и молодость, и наслаждение жизнью, и улыбка. Уж кому, как не им, это знать.

– Напиши ты ей, – предложила Ирина Васильевна.

– Почему я? – возмутился Дмитрий Михайлович. Он не хотел писать, для него написать первым дочери означало почти что унизиться перед ней, признать, что он где-то был не прав, что именно ему нужно это общение. Хотя на деле так оно и было. Ему нужно было снова ее мучить, он страдал, как страдают узники без пищи и воды.

– Потому что тебя она боится, – сказала жена, – вот увидишь, тебе она ответит.

Вместе они сочинили небольшое нейтральное сообщение и отправили его Стасе. Теперь оставалось только ждать.

По жизни Стася чувствовала свою неполноценность. Вокруг нее были друзья с обычными семьями, обычными родителями. Да, эти родители тоже иногда ругались на ее подруг, что-то им запрещали, иногда могли отобрать телефон или запретить пользоваться интернетом, но все-таки вели себя в пределах нормы. Без перегибов. У нее же все было не так. Негативные эмоции были всегда выкручены на полную мощность. Она знала: родители ее ненавидели, но не понимала почему. Долгое время она бунтовала, потом жила так, как они хотели – но результат был всегда один. Ее ненавидели, над ней издевались. Стася не понимала, что с ней не так. Почему именно ей достались такие родители, за что она родилась в такой странной жестокой семье.

Вырваться из нее было непросто, но она смогла: втайне подала документы в вуз другого города, втайне поступила, собрала вещи и уехала. Теперь она была свободной. Никто ее не обижал, никто не орал за мокрое полотенце, оставленное на столешнице, никто не обзывал «никчемной». Никто не врывался в ее комнату, не обыскивал письменный стол, никто не шарил по карманам ее куртки. И все-таки Стася скучала. Наверное, это был стокгольмский синдром. Так говорила ее новая подруга по университету, с которой они делили комнату в общаге. Только ей Стася решилась рассказать про своих родителей все. Ульяна сперва как будто бы не поверила: разве бывает такое, чтобы родители нисколечко не любили своих детей? Зачем тогда им дети? Вы же не заводите щенка, если терпеть не можете собак, или, допустим, у вас аллергия. Стася тогда рассмеялась:

– Точно, у них аллергия на меня.

Но потом, чем больше Ульяна общалась с новой подругой, чем больше слушала ее рассказы про прошлую жизнь в отчем доме, тем сильнее убеждалась: Стася не врет. Слишком она была травмирована, слишком неуверена в себе, слишком закомплексована. Уж Ульяна-то в этом немного разбиралась. Она сама пережила издевательства со стороны одноклассника в шестом классе, после чего увлеклась психологией отношений.

– Слушай, Стася, я нашла! – радостно размахивая книгой, забежала Ульяна в их комнату. – Вот книжка про токсичных родителей. Я уже прочитала введение, тут один в один про твоих! Скорее всего, твой отец психопат, а мать – нарцисска.

– Превосходно, – с грустной улыбкой ответила Стася, – и что же мне делать?

– Для начала прочитать эту книгу, а потом никогда-никогда с ними не общаться.

Но Стася поступила ровно наоборот: она отложила найденную Ульяной книгу, зато открыла сообщение от отца.

Стася не просто скучала по родителям, в душе она хотела, чтобы они изменились. Поняли, что поступали с ней мерзко и несправедливо, признали свои ошибки и стали наконец нормальными людьми. Да, детство уже не вернуть, но можно сейчас, пока еще не поздно, попытаться выстроить отношения. Стасе очень хотелось им верить, хотелось тепла, которого ей они так и не дали. Хотелось иметь за спиной надежную стену, а не падать все время в пропасть. Поэтому она, прочитав сообщение, поверила им, дала шанс и приехала на выходные в гости.

Поначалу родители вели себя осторожно. Да и Стася сидела напряженно, готовая в любой момент сорваться с места и выбежать вон из квартиры. Для Ирины Васильевны стал неприятным открытием тот факт, что дочь все еще учится в университете и даже получает стипендию. Также противно ей было понять, что Стася не живет по притонам, не выглядит болезненно, носит модную стрижку и чистую одежду. «Наверное, ее кто-то содержит, не иначе. Нашла себе старого папика», – подумала мать, но вслух сказать пока поосторожничала.

Дмитрий Михайлович же теперь в лице дочери увидел не бессловесную девочку для морального уничтожения, а соперницу. Ему стало важно доказать и себе, и ей, что она ничего не стоит, что все ее достижения и радости – пыль, пустой звук, что никогда она не взлетит и не покорит те вершины, которые в свое время покорил он, и уж тем более не сможет его превзойти.

– А напомни, на кого ты учишься? – ехидно спросил он.

– Я хочу стать учителем младших классов, – честно ответила Стася.

– Прибыльная профессия, ничего не скажешь, – заметила мать.

Дмитрий Михайлович с усмешкой покосился на жену и сказал:

– Ну, чего ты говоришь. Все верно она делает. Помнишь такую фразу: кто ничего не умеет, учит других! Вот так и она. Все верно, все верно.

Стасю будто ударили по лицу, щеки ее покраснели, захотелось плакать. И на что она рассчитывала, дура? Что произойдет счастливое воссоединение семьи, что они признаются в своей неправоте, что попросят прощения, все обнимутся и заплачут всепрощающими слезами? Так это только в кино так бывает. В индийском.

– Ну, чего притихла? – продолжил отец. – И какие предметы изучают учителя младших классов? Лепку из пластилина? Как составить гербарии? Художественную резку по цветному картону? Чего молчишь-то, учителка?

Стася сидела, будто загипнотизированная им, будто ей снова пять лет, и отец кричит на нее за то, что она слишком громко хлопнула дверью. Но вот ей восемнадцать, она свободна, она тут больше не живет, а все равно не может ни ответить ему, ни защитить себя, ни даже встать и уйти из этой проклятой квартиры. Стася закрыла лицо ладонями, ей захотелось исчезнуть, испариться, просто перестать быть, как тогда, в тринадцать, когда она пыталась порезать себя. Но родители так и не заметили неумелых белых повязок из бинтов на руках дочери. Весь месяц, что заживали раны, они находились с ней рядом, каждый день были в ее жизни, но так и не задали ни одного вопроса про порезы.

– Ну, хватит, – сказала мать, но обращалась она не к мужу, а к дочери, – мы пообедать хотим, а не на сцены смотреть.

– Верно мать говорит. Хотели бы посмотреть на актерскую игру, пошли бы в театр. Возьми себя в руки и не порть никому настроение.

Но Стасе кусок не лез в горло. Она вяло размазывала склизкое, безвкусное и давно остывшее картофельное пюре по тарелке и наблюдала за тем, как перемигиваются ее родители, думая, что она не видит. Тягостное молчание за столом прервала Ирина Васильевна:

– Мы тут вот что подумали. Давай-ка ты не ерунди, а возвращайся домой. У тебя есть дом! И собственная комната. Нечего жить по общежитиям, ничего хорошего там нет. Небось, уже мальчиков да выпивку попробовала?

– Ничего я не пробовала, – мрачно сказала Стася.

– Не хами матери, соплячка, – пользуясь случаем сказать гадость, произнес отец.

– В общем, – продолжила мать, – возвращайся-ка ты домой. Чего-то ты хотела себе доказать, ну доказала, наверное. Пора за голову браться. И профессию нормальную найти, и в университет перевестись, хороший, конечно, в нашем городе. Ну почти год потерян – да, это плохо, конечно. Целый год из жизни! А ты ведь уже не девочка, в твоем возрасте год потерять – чудовищная ошибка. Но пока это поправимо. Так что давай собирай вещи и возвращайся.

Пока родители выжидающе смотрели на нее, Стася не знала, что делать: ей одновременно хотелось и плакать, и смеяться. Ей нравилась ее новая жизнь, впервые она не боялась приходить домой, возвращалась в свою уютную комнату и не ждала очередной ссоры. У нее появились друзья, появилось время, которое она с удовольствием тратила на себя, а не на бесконечное намывание линолеума в родительской трешке. Она обожала преподавателей в университете и еще не пропустила ни единой пары. Ее ногти стали ровными и красивыми, а головные боли прошли. Она хорошо спала и хорошо ела. Готова ли она променять все это и на что? Чтобы вернуться туда же, где ей не давали жить, не давали быть собой, где нельзя было вздохнуть, чтобы не получить очередное оскорбление? Да, Стасе впору было рассмеяться им в лицо. Но она не могла. Лицевые мышцы словно бы парализовало. Стася потерла руки и удивилась, какие они холодные. Из нее будто бы высасывали жизнь, пока она сидела здесь с родителями за кухонным столом.

Стася замотала головой.

– Что это значит? – зло спросил отец. – Говори по-русски, чего машешь головой, как лошадь?

– Нет, – хрипло ответила она, – не вернусь. – Стася нашла в себе силы встать изо стола: – Спасибо за… хм… обед, но мне пора. Мне еще заниматься надо.

– Да чем заниматься-то? В твоей шарашке? Это даже не университет, а так, шарага, – скривился Дмитрий Михайлович, хотя сам с трудом окончил заочное отделение одного из заурядных вузов, который никогда не занимал никакие престижные места и не входил в списки лучших.

– Денег не дадим, – отрезала мать. Она была уверена, что дочь приехала за материальной помощью, что именно это привело ее сюда, и, отказав ей в деньгах, мать сможет причинить еще больший ущерб.

Стася удивленно на нее посмотрела, она и думать забыла, что в сообщении родители посулили ей денежную помощь. «Да засуньте себе ваши деньги», – подумала она, но сказать, конечно же, не решилась.

Она вышла в коридор и спешно собралась. Родители, будто не веря тому, что происходит, все не выходили из кухни. Они ждали, что дочь образумится, вернется, поплачет и попросит прощения. Но вот хлопнула входная дверь. Стася ушла. Дмитрий Михайлович стукнул кулаком по столу – он считал этот жест своим фирменным – и грозно посмотрел на жену:

– Это ты виновата.

– А что я? Это ты начал расспрашивать ее про учебу.

– Она теперь точно не вернется.

– Вернется как миленькая. Еще как вернется! – сказала Ирина Васильевна. – Надо просто действовать по-другому.

И пусть родители не добились своего в тот раз, но оба впервые за долгое время спали непрерывным, сладким, почти детским сном. Стася же после возвращения от них заболела загадочным вирусом и целых два дня даже не могла подняться с кровати. Верная подруга Ульяна варила ей куриный бульон и приносила постные булочки из университетской столовой:

– Не буду говорить тебе, что я говорила. Но все-таки скажу! Стась, больше не общайся с ними и прочитай, пожалуйста, книгу, которую я тебе принесла.

Стася кивала, пила куриный бульон, а когда окончательно поправилась, начала чтение книги.

Книга и правда оказалось полезной и помогла, по крайней мере, на какое-то время. Описанные в ней персонажи до боли в висках напоминали Стасе ее родителей: властные, жестокие, ни на минуту не сомневающиеся в своей правоте. Не способные чувствовать человеческое, они отрицали это и в других. Для них все люди были либо функциями, либо вещами. Стася прочитывала несколько страниц, откладывала книгу в сторону и плакала. А когда закончила, тут же заблокировала все контакты родителей и даже те фейковые страницы, с которых они ей продолжали писать. Да, они по-прежнему ей писали, обещали помощь, деньги, только бы она приехала. О возвращении домой больше речь не шла, просто на выходные, погостить. И искренне удивлялись, когда так и не получали ответа.

– Надо поехать в этот ее университет к каком-нибудь декану да поговорить с ним, – предложила Ирина Васильевна.

– И что ты ему скажешь? Что она не хочет с нами общаться?

– Да! Нормальные дети общаются со своими родителями, а эта – нет. Сказать ему, что она проститутка. Пусть ее отчислят.

– На слово тебе никто не поверит, – возразил Дмитрий Михайлович, – тем более она теперь совершеннолетняя, – с сожалением добавил он.

И все-таки одним декабрьским днем прямо перед самым Новым годом и в разгар первой сессии Стаси родители заявились к дверям ее общежития.

– Не пущу, не положено, – встретили они решительное сопротивление со стороны вахтерши.

– Но мы ее родители! – возмутилась Ирина Васильевна. – Я на вас жалобу напишу.

– Пишите, – кивнула вахтерша, – могу ручку и бумагу даже дать. А внутрь я вас не пущу. Не положено. Видите, что на табличке написано?

«Вход только для студентов университета» – прочитали родители Стаси и – делать нечего – вышли обратно на морозную улицу.

Через час Стася возвращалась с очередного успешно сданного зачета, веселая, не подозревающая ничего дурного. И вдруг замерла, увидев знакомые силуэты. Сперва ей показалось, что она бредит, галлюцинирует от переутомления и недосыпа. Но нет, вот они стоят, настоящие. Несмотря на холод, Стасе стало невыносимо жарко, так жарко, что захотелось снять шапку и расстегнуть куртку. А затем сработали инстинкты, как у травоядного при виде хищника, и Стася поняла: надо бежать, где-нибудь спрятаться, пересидеть. Не будут же они караулить ее всю ночь? Стася развернулась и бросилась в противоположную от общежития сторону. Она забежала в небольшое кафе, взяла себе чай и принялась греть о кружку дрожащие тонкие пальцы. Нет-нет, она не готова, она не хочет. Почему именно сейчас? Решили испортить ей сессию, сломать ее в очередной раз. У Стаси зазвонил телефон, на экране высветилось имя подруги «Женя».

– Стаська, а ты где? Прикинь, к тебе родители приехали! Стоят тут на проходной, Валентина Петровна их не пускает. Сейчас, подожди, я им трубку передам, они тебе дозвониться не могут. Вот, держите.

Женя, конечно, ни в чем не была виновата, она же не знала о непростых отношениях Стаси с родителями. Но Стася все равно на нее разозлилась. Какого черта та полезла не в свое дело? Зачем позвонила, зачем вообще с ними заговорила? Зачем-зачем-зачем…

В трубке послышался елейный голос Ирины Васильевны. Стася очень хорошо знала этот тон, он был только для посторонних людей, когда мать хотела казаться доброй и милой женщиной.

– Стасюша, а ты долго еще? Мы с отцом совсем околели, ждем тебя уже целый час на морозе. Мы подарки привезли и на стол гостинцев, с Новым годом тебя хотим поздравить.

У девушки пересохло во рту. Она вспомнила строчки из прочитанной книги о том, что нельзя возобновлять общение, если вам плохо и больно. А Стасе было и плохо, и больно. Она не хотела возвращаться обратно в несчастное состояние, чувствовать себя слабой и почти что больной. Но все-таки ответила:

– Я сейчас приду.

А что ей было делать? Стася их пожалела: все-таки они приехали из другого города, мерзли на улице. Вдруг родители что-то поняли? Вдруг они все-таки изменились? Ведь не будут же они тратить свое время и силы на человека, которого ненавидят.

Стася быстро допила чай и пошла к общежитию. Все это время ее подруга Женя помогала Ирине Васильевне и ее мужу скоротать время ожидания, весело трещала про учебу, преподавателей, зачеты и экзамены, рассказывала про особенности быта в общаге. Ирина Васильевна рассеянно улыбалась:

– Надо же! Как интересно, – хотя ей было совершенно не интересно. – А как наша-то, сдает хоть сессию-то? – пренебрежительно спросила она.

Женя сделала круглые глаза и рассмеялась, подумав, что мать подруги решила пошутить:

– Конечно! Она у нас одна из лучших.

– Хм, – встрял в разговор Дмитрий Михайлович, – если уж она одна из лучших, страшно представить весь остальной сброд.

Женя осеклась и замолчала. Странные были они, родители Стаси. Какие-то недобрые, хотя вроде бы улыбались, чем-то веяло от них страшным, даже мурашки побежали по коже. Она почувствовала себя неуютно рядом с ними, захотелось поскорее уйти, а вот наконец показалась и Стася. Женя с облегчением помахала подруге рукой и сказала:

– Вот и она, а мне пора. Приятно познакомиться!

Женя впорхнула в здание общежития и скрылась за проходной.

– Ну, здравствуй, артистка, – сказала Ирина Васильевна дочери, когда та подошла к ним поближе, – на сообщения отвечать перестала, совсем нас забыла. Мы думаем с отцом, гадаем, жива ты или нет.

– Замерзли совсем, – добавил Дмитрий Михайлович.

Под их цепкими, колючими и внимательными взглядами Стася почувствовала себя практически голой. Она не знала, что ответить, и растерялась. Притворяться, что она обрадовалась их приезду, не было ни сил, ни желания.

– Пойдемте внутрь, – предложила Стася.

Она завела родителей на проходную и попросила вахтершу пропустить их ненадолго в ее комнату:

– Валентина Петровна, сделайте, пожалуйста, исключение. Они сюрпризом приехали, я даже не знала, поэтому пропуск не заказала заранее.

У Валентины Петровны Стася была на хорошем счету: всегда здоровалась, улыбалась, приветливая воспитанная девочка. Никогда она не видела ее пьяной, курящей или с парнями. И хотя родители Стати Валентине Петровне не понравились с первого взгляда, а своей интуиции та привыкла доверять, все-таки она их пропустила.

Вместе они поднялись на третий этаж, Стася открыла ключом дверь комнаты и впустила родителей. Хорошо, что Ульяна еще не вернулась с зачета. Отец поставил сумки на письменный стол и, заложив руки за спину, прямо так, в верхней одежде и грязной обуви, мерил шагами небольшое помещение. Остановился возле книжной полки, прочитал пару названий и громко резюмировал:

– Какая бредятина! И этому вас учат?

Стася села на свою кровать и молча наблюдала за ними. Она представила, что находится в медицинском кабинете и сейчас ей должны сделать какую-то болезненную процедуру. Да, будет неприятно, но скоро все закончится. Это просто надо пережить.

Мать сняла меховую шапку, расстегнула верхние пуговицы на шубе и огляделась:

– Значит, вот здесь ты и живешь.

Стася кивнула.

– Ну и хоромы, – сказала Ирина Васильевна, – вот на это ты променяла родительский дом.

– Пусть живет, – разрешил Дмитрий Михайлович, – набирается, так сказать, жизненного опыта. А то растили ее как мимозу в ботаническом саду, вот она нам и отплатила. Какая черная неблагодарность!

Стася молчала.

Ирина Васильевна заметила еще одну кровать в комнате:

– А тут кто спит?

– Ульяна, моя однокурсница. Она сейчас на зачете.

– Так ты еще и не одна тут живешь? – поразилась мать. Она тяжело вздохнула и сказала: – Значит, так. Давай договоримся. Ты нас разблокируешь, будем как-то общаться. Будешь к нам иногда приезжать, а мы тебя с отцом прощаем.

– Я подумаю, – важно вставил Дмитрий Михайлович, но жена махнула на него рукой.

– Мы с отцом тебя прощаем, – с нажимом повторила Ирина Васильевна, – но ты с нами держишь связь. Иначе хуже будет, помяни мои слова. Мы вообще к декану хотели пойти, поговорить с ним о тебе, но решили дать тебе шанс исправиться.

Стася не очень понимала, при чем тут их внутрисемейные отношения и декан Юрий Викторович, каким образом он связан с ее родителями и зачем вообще впутывать его в их дела. Но в одном она не сомневалась: при сильном желании родители могли испортить ей жизнь. Получалось же у них столько лет! Она кивнула, как бы подписывая контракт с дьяволом:

– Хорошо, я вас разблокирую.

– И будешь писать нам каждую неделю, – продолжила выставлять условия Ирина Васильевна.

– Хорошо, – бессильно согласилась Стася.

Мать наконец расслабленно выдохнула и начала доставать из сумки гостинцы:

– Вот тут перцы маринованные, вот тут аджика, такая остренькая. Вот колбаса, вот еще сыр, ну и баночка икры красной на новогодний стол.

Стася равнодушно смотрела на привезенные подарки. Острое она не ела, а на красные перцы у нее была аллергия. Об этом родители прекрасно знали и забыть не могли.

Перед уходом Дмитрий Михайлович еще раз окинул презрительным взглядом комнату и сказал:

– Ты хоть иногда убирай этот клоповник, противно находиться. И как ты тут живешь! Как была грязнулей, так и осталась.

Стася молча кивнула, ей уже было все равно, что бы отец ни сказал. Она вспомнила это чувство: безразличие к происходящему. Так она с детства ограждала себя от всего, что с ней происходило дома. Довольно рано Стася научилась как бы выключаться и не реагировать ни на обидные слова, ни на другие формы издевательства. Она знала, что грязнулей уж точно никогда не была и их с Ульяной комната именно что отличалась порядком от комнат других студенток.

Она проводила родителей до проходной и даже смогла им улыбнуться. Мать под внимательным взглядом Валентины Петровны неловко прижала дочь к себе и быстро отступила. Дмитрий Михайлович ограничился кивком и едва слышным «до встречи». Когда они наконец ушли, Стася сбегала наверх, взяла банку аджики и вернулась к Валентине Петровне:

– Вот, это вам.

– Ой, да что ты, Стасенька, да зачем.

– Просто так, подарок!

– Ну, спасибо тебе, милая. Что, внести твоих в список? Приедут еще? – поинтересовалась вахтерша.

– Надеюсь, что нет, – внезапно откровенно ответила девушка, – а если приедут, то вы их не пускайте.

Валентина Петровна понимающе кивнула и сжала тонкую руку Стаси:

– Не переживай, не пущу.

Перцы она отдала Жене, сыр и колбасу девчонкам из соседней комнаты. Икру – Ульяне. И как та ни уговаривала Стасю съесть хотя бы маленький бутерброд, Стася отвечала резким отказом. Она ничего не хотела брать у родителей, ни за что не хотела быть им должной даже в мыслях.

Впрочем, перемирие заработало. Стася раз в две-три недели писала родителям о своих делах, иногда брала трубку, когда звонила мать. Все их разговоры обыкновенно заканчивались плохо: Ирина Васильевна в чем-то ее обвиняла, Стася отключалась, чтобы не наговорить лишнего. Она еще пару раз даже приезжала к ним в гости: на 8 Марта и день рождения отца, оба праздника прошли ужасно. Дмитрий Михайлович устроил Стасе настоящий допрос, гонял по всевозможным темам от южнокорейской политики до теоремы Ферма, а когда убедился, что она, конечно же, ничего не знает, удовлетворенно обозвал «тупицей».

– И эти тупицы будут учить новое поколение детей! – упоенно кричал он из своей комнаты. – Куда катится этот мир! Да я бы ей и метлу в руки не доверил, а не то что младшеклассников.

Стася сидела на кухне, опустив голову, и мечтала поскорее уехать обратно домой. Теперь домом ей стало ее родное общежитие. Там она чувствовала себя счастливой, там могла свободно дышать. Каждый раз, навещая родителей, она задавала себе один и тот же вопрос: зачем? Зачем она продолжает это делать, зачем продолжала с ними общаться? И ответ никогда не находился. Так принято, так положено: дети навещают родителей, дети звонят родителям, дети терпят от родителей оскорбления. Да неужели? Стася хотела разорвать этот круг, но пока не находила в себе столько смелости.

– Ты что, поправилась? – Пока отец выкрикивал свои умозаключения по поводу печального будущего нового поколения, которому суждено расти под присмотром тупой идиотки его дочери, мать с осуждением разглядывала Стасю. – Надо контролировать свое питание, иначе кто на тебя посмотрит? Вот поэтому до сих пор и нет парня у тебя. Нет, ты встань, встань. У тебя же уже пузо выросло! А ты на меня посмотри, мне почти пятьдесят, и какая у меня фигура.

Стася покорно вставала, сгорбленная и какая-то вся согнутая, сломанная, она действительно выглядела потолстевшей. Но вот удивительное дело: стоило ей выйти за порог родительской квартиры, плечи ее сами собой расправлялись и тут же исчезала складка в области живота.

Молодого человека у Стаси действительно не было. Но не потому, что она была некрасивой или никому не нравилась. Нравилась, и обладала не только красотой, но и обаянием, и даже определенной харизматичностью. Была весела, общительна и умела шутить – а эти качества всегда притягивают противоположный пол. Дело в том, что это ей никто не западал в душу, ни с кем не хотелось проводить время наедине, ни по кому она не тосковала и ни о ком не мечтала. Пока в конце первого курса в центре города на прогулке с Ульяной не встретила Ваню.

На улице с ними, двумя молодыми симпатичными девчонками, знакомились и раньше. Но никому Стася не оставляла свой настоящий номер. Так, только флирт, смешки, а дальше – прощание, чтобы не встретиться никогда. Но Ваня оказался единственным, кто тут же, после диктовки выдуманных из головы цифр, решил набрать номер прямо при Стасе. Она засмущалась, покраснела и призналась, что обманула его.

– Настолько не понравился? – улыбнулся Ваня.

И вот эта его простая открытая улыбка, добрый взгляд, умеренная настойчивость без лишней агрессии – все это покорило Стасю. Они начали встречаться. И время было подходящее: скоро кончилась сессия, у обоих появилось свободное время, несмотря на то, что девушка устроилась на полставки в японский ресторан, который работал только на доставку. Рабочая смена длилась с двенадцати до шести, а потом Стасю встречал Ваня, и они шли гулять, или в кафе, или в кино. С ним было легко, приятно и безопасно. Ваня не распускал руки, но нежно заботился. Всегда-то у него при себе были зонт, бутылка воды и пачка Стасиного любимого печенья. Так незаметно пролетело то лето.

Родители Стаси почуяли, что в дочери что-то изменилось. Как акулы чувствуют кровь в соленых морских водах, так и они тут же заметили изменения: слишком Стася стала беззаботной, слишком легко относилась к их словам, вечно витала где-то в облаках, мечтательно улыбаясь экрану своего телефона. Они пытались расспрашивать, особенно наседала Ирина Васильевна, но Стася отнекивалась, уходила от ответа и переводила разговор на другие темы.

– А закончится все тем, что она залетит и вернется сюда с младенцем в подоле, – пророчествовала мать.

Эти фантазии и пугали, и радовали Дмитрия Михайловича. С одной стороны, он терпеть не мог детей и тот дискомфорт, который они привносили в жизнь взрослых родственников. А с другой, появление нового младенца означало новую подпитку его психопатической личности. Он мог совершенно безнаказанно калечить очередного малыша. От этой мысли Дмитрий Михайлович прямо-таки расцветал и всерьез ждал момента, когда брошенная и беременная дочь поскребется в их дверь. Но этого так и не произошло.

В конце лета Ваня пригласил Стасю за город в гости к своим родителям. Официальный повод – день рождения его бабушки. Неофициальный, конечно же, смотрины. Стася легкомысленно согласилась, а потом извела себя тревогой и переживаниями.

– Там будет вся его семья, – говорила она Ульяне, кусая губы, – и зачем я на это подписалась.

– Ну будет и будет, – успокаивала ее подруга, – чего тебе бояться? Ты красивая, умная, молодая. Ты обязательно им понравишься.

– А если нет? – нервничала Стася.

– Ну и пошли они тогда, значит, ничего они в людях не понимают.

Стасю на эту встречу собирали, что называется, всем этажом. Кто одолжил кофту, кто духи, а кто сумочку. Накрасили и причесали. Стася блистала, как редкий бриллиант в правильной оправе. Ульяна развела руками, глядя на нее:

– Если это им не понравится, то я уже не знаю…

Заехавший за ней Ваня тоже заметил, что его девушка выглядит по-особенному прекрасно. Стася забеспокоилась:

– Что? Слишком? Перестаралась?

– Нет, что ты! – заверил ее он. – Ты выглядишь потрясающе.

До этого дня Стася никогда не знакомилась с целой новой семьей. Внутренне она настроилась держать оборону, не впервой ей отвечать на неприятные вопросы, терпеть ехидные шутки и злые насмешки. Чем ближе они подъезжали к дому Ваниной бабушки, тем сильнее скручивалась нервная пружина внутри нее. Однако переживала она совершенно напрасно. Приняли ее не то что хорошо, а словно давно потерянную родственницу, по которой все тосковали и скучали, но вот она нашлась – давайте праздновать.

Стасю нежно обнимали, расцеловывали в обе щеки, то и дело говорили комплименты: подмечали и ее красоту, и скромность, и умение посмеяться. Стася расцвела, как растение, которое долгое время мучилось от жажды в пустыне, но вот прошел дождь – и оно снова зазеленело. Она бесконечно удивлялась семье своего парня: почему они с ней так милы, и все ждала какого-то подвоха, но потом расслабилась и приняла их хорошее отношение к себе. Поверила, что достойна этого, достойна восхищения и любви.

После той поездки последовало еще несколько: на день рождения мамы Вани, потом на еще какой-то семейный праздник, а затем просто так, провести выходные на природе, отдохнуть от городской суеты. Стася ждала этих вылазок, ей нравились новые в ее жизни люди, она с наслаждением слушала их рассказы, всматривалась в их простые и приятные лица, неуловимо похожие на Ванино. Именно они показали ей, какой может быть семья, вернее, какой должна быть семья – поддерживающей, любящей, «безопасным местом», где ты чувствуешь себя собой, не боишься и не стыдишься этого. В одну из таких поездок, лежа ночью без сна на кровати, Ваня неожиданно серьезным и даже печальным тоном спросил Стасю:

– А почему ты не познакомишь меня со своими родителями? Меня уже и мама, и бабушка спрашивают. Вроде же все у нас хорошо и серьезно.

Его слова пронзили Стасю как десятки отравленных индейских стрел – и каждая попала точно в цель. Положа руку на сердце она и не думала знакомить его с родителями, даже не считала нужным проходить этот этап и честно не подозревала, что для Вани и его семьи это настолько важно. Конечно, она мечтала о дальнейшем их совместном будущем. Строила смелые планы на свадьбу, когда-то потом, когда они оба окончат свои университеты, найдут приличные работы, снимут жилье… Ее родители никогда не мелькали в этих фантазиях, никогда в них не появлялись, они были где-то там, в параллельной Вселенной, которая никогда и ни при каких обстоятельствах не должна пересечься с Вселенной Вани.

Стася сказала:

– Конечно, у нас все хорошо и серьезно. Просто у меня сложные отношения с ними. Они меня, мягко говоря, не очень-то любят.

Ваня недоверчиво посмотрел на нее и задал вопрос, который разбил сердце на миллионы осколков:

– А что ты такого им сделала?

Стася в ужасе уставилась на Ваню и с кристальной ясностью застывшей утренней росы на паутине в лесу осознала, что вряд ли у них что-то получится. Ваня просто не был в состоянии понять, каково это: жить, когда тебя не то что не любят, а ненавидят собственные родители. Ваня, хороший, милый, порядочный мальчик из приличной любящей семьи, он был другого сорта, другой породы.

– Понимаешь, – позже рассказывала Стася Ульяне, – это как скрестить бродячую собаку и тигра – невозможно!

– Надеюсь, под тигром ты имеешь в виду себя, – комментировала подруга.

И все-таки разрывать отношения с Ваней Стася была не готова, непросто ей было отказаться от его любви – а он-то точно ее любил, – от семейного счастья, которое она однажды распробовала и теперь смаковала в каждый приезд в гости к Ваниной бабушке. Поэтому Стася пообещала, что в ближайшее время устроит это знакомство, которого так жаждали Ваня и его семья.

В погожую октябрьскую субботу, когда солнце еще пригревало по-летнему, но деревья уже приобрели красно-оранжевый окрас, Стася и Ваня приехали к ее родителям. Те, разумеется, знали о предстоящем визите. Ирина Васильевна накрыла богатый стол, по такому случаю купила красной рыбы и приготовила салат из настоящего мяса краба, но не удержалась и переусердствовала: добавила в него горьких огурцов и ядреного лука, поэтому салат оказался несъедобным. Дмитрий Михайлович надел свой лучший костюм. Встречу с парнем дочери они однозначно восприняли как сватовство, хотя о женитьбе ни Стася, ни Ваня пока не говорили между собой, встречались они для этого слишком мало – пять месяцев.

С первого взгляда ни матери, ни отцу Стаси Ваня не понравился. Слишком был хорош. По его уверенному рукопожатию, открытой улыбке и прямому взгляду было ясно: это парень из крепкой семьи, такого карася голыми руками не взять, обидными словами не задеть, ухмылками и смешками из себя не вывести. Не такого ожидали увидеть они рядом с дочерью.

Ваня еще не успел поднести ко рту вилку с едой, как из родителей Стаси посыпались один за другим вопросы:

– И на кого же ты учишься? А кем ты работаешь? А кто твои родители? А где вы живете?

Ваня смело, как Дон Кихот, отбивался от них, отвечал непринужденно и честно. Тогда Ирине Васильевне пришлось подключить тяжелую артиллерию:

– Ванечка, а подскажите, какого вы роста?

– Метр шестьдесят пять, – ответил Ваня.

Ирина Васильевна переглянулась с мужем и насмешливо посмотрела на дочь:

– Значит, вы практически одного роста. Ну да, это не проблема, конечно. Она может отказаться от каблуков. И так все время бегает в кедах. Но все-таки для мужчины это поразительно мало, – добавила она таким тоном, будто у Вани внезапно нашлось неизлечимое заболевание.

Стася почувствовала злость невероятной мощи и была готова прямо тут, за столом, надавать матери звонких пощечин. Ей было обидно за Ваню, он совсем не заслуживал такого обращения. Но тот словно и не заметил ехидства в словах Ирины Васильевны.

– А у нас в семье все невысокие. Мама – метр шестьдесят, папа – как я. Вот и Стася такая же, отлично впишется, – он попытался пошутить, но никто не отреагировал на его слова должным образом. Дмитрий Михайлович так и вовсе замер, не зная, как говорить с новоявленным парнем дочери.

– Насчет впишется – это мы еще посмотрим, – сказала Ирина Васильевна, – а пока вот подумайте над аппаратом Илизарова. Слышали про такой, Ванечка? Там человеку сначала ломают кости, когда ставят этот аппарат, придется, конечно, помучиться несколько месяцев, зато потом, говорят, прекрасный получается результат – до плюс десяти сантиметров!

– У Вани и так все хорошо с ростом, – попыталась возразить Стася.

– Не перебивай мать! – наконец нашелся Дмитрий Михайлович и не упустил возможности рявкнуть на дочь.

Ваня от неожиданности вздрогнул, но быстро взял себя в руки:

– Спасибо, конечно, за совет, Ирина Васильевна, но меня все устраивает. И Стасю тоже.

– Да ее и черт лысый устроит, – расплылся в мерзкой улыбке Дмитрий Михайлович, – лишь бы из общаги сбежать. Бывали мы в ее комнате, настоящий клоповник!

– Ты мне не говорила, что у вас есть клопы, – удивился Ваня.

– Потому что их нет, – грустно ответила Стася, она уже успела сотню раз пожалеть, что не наврала Ване, а надо было! Надо было сказать, что она сирота, что ее родители умерли много лет назад, тогда бы отпала необходимость этого ужасного знакомства. В голову пришла жуткая мысль: в следующий раз так и сделаю. Стася была уверена, что после этой встречи Ваня непременно ее бросит. И они действительно расстались спустя месяц, только не так, как она себе представляла, и не по той причине, о какой могла бы подумать.

– Не по Сеньке шапка! – сказала Ирина Васильевна, когда за дочерью и ее ухажером закрылась входная дверь. – Поматросит и бросит, это ясно как божий день.

– И где она такого нашла, – поддакивал Дмитрий Михайлович, – карлика какого-то. Сидит, чего-то бубнит. Маменькин сынок.

– Ну, что ты, не понимаешь, что ли, – сказала жена, – такие, как наша, таким, как этот Ванечка, нужны только для постельного опыта. Сейчас он набалуется и даст ей отставку, вот увидишь.

Но вышло так, что отставку ему дала сама Стася. Первые несколько дней ни она, ни Ваня не обсуждали недавнее «сватовство». Стася боялась, а Ваня вел себя как ни в чем не бывало. А потом они снова поехали в дом его бабушки, и вечером, сидя у тлеющего костра после вкуснейшего ужина, Ваня вдруг предложил:

– Надо теперь наших родителей между собой познакомить. Как думаешь, они смогут приехать сюда в следующие выходные?

Стася, хотя и ничего не пила в тот момент, почувствовала себя так, будто чем-то поперхнулась. Будто ей не хватило воздуха, она так сильно закашлялась, что обеспокоенному Ване пришлось слегка похлопать ее по спине. Когда Стася отдышалась, она серьезно посмотрела на Ваню и спросила его:

– А вот когда мы были у них дома, ты ничего-ничего не заметил?

– А что я должен был заметить? – удивился он.

– Да они же над тобой издевались! Высмеивали нас с тобой постоянно.

– Когда? Не понимаю, о чем ты говоришь. По-моему, хорошо посидели.

– А эти фразочки моей матери про аппарат Илизарова, про твой рост? А мой отец с его расспросами? «Кем ты станешь», «Кто твои родители»?

– Они просто волнуются за тебя, вот и расспрашивали. А про аппарат Илизарова, мне кажется, твоя мама говорила несерьезно.

Стасе впервые захотелось его стукнуть, схватить за куртку и трясти до тех пор, пока бы он не прозрел, пока все кусочки пазла в его голове не встали бы на место, и он бы не понял то, что ей было очевидно.

– Ох, Ваня. Я же тебе говорила, они меня ненавидят. А значит, и тебя примут плохо. Все, что связано со мной, их бесит и раздражает.

– То есть ты хочешь сказать, что я им не понравился? – Ваня выглядел обескураженным и сильно расстроенным. Он-то был уверен, что та встреча прошла прекрасно, и успел об этом радостно сообщить своей семье. А тут вот оно что.

– Да какая разница, понравился или нет. Они к тебе будут скоро так же относиться, как всю жизнь относятся ко мне. Плохо! Отыщут в тебе слабые стороны, какие-то твои больные места и станут туда давить, ковырять там, пока ты не сломаешься. Вот что им нужно. Чтобы ты сломался.

Ваня посмотрел на раскрасневшееся лицо Стаси так, словно видел впервые. Кто она, его девушка? Почему она говорит такие вещи про самых близких людей? Ему, выросшему в атмосфере любви и тепла, понять все это было невозможно. Проще было обвинить Стасю, что это она какая-то не такая, что с ней что-то не так, и тогда отношение родителей к ней еще можно было объяснить.

– Стась, ну что-то ты должна была сделать, – мягко сказал Ваня, – не могут же родители на пустом месте вот так поступать со своей дочерью. Уж мне-то ты можешь сказать. Может быть, ты плохо училась или что-то такое сделала в прошлом? Мне-то все равно, я тебя люблю и буду любить, даже если ты мне сейчас расскажешь нечто ужасное.

Стася грустно посмотрела на парня, а затем молча уставилась на догорающие угли. Говорить что-либо было бесполезно, она это отчетливо понимала. Они были из разных миров, он был из Вселенной Вани, она – из Вселенной Стаси и ее родителей, и ни в какую другую ей никогда не выбраться.

Ее молчание Ваня принял за неготовность к откровенности, поэтому просто накрыл плечи девушки теплым пледом и остался сидеть рядом. А через три недели Стася его бросила.

Она могла бы оставить его и тогда у костра или на следующий день – было ясно, что они никогда не смогут построить семью, у этого автомобиля крутились только два колеса, но ей нужно было время, чтобы привыкнуть к мысли об их разрыве, приучить себя жить без Вани, без его заботы, любви и той нежности, которую он дарил ей последние полгода.

Расставание стало для него шоком. Он никак не мог понять, что сделал не так, где оплошал, когда успел обидеть Стасю. На все его вопросы она не отвечала, твердила только одно: «Так будет лучше для всех». Для кого всех, если он страдал и видел, видел же по ней, что и она страдает? Ваня сделал несколько попыток примирения, все они закончились ничем. Поначалу искал встреч, бомбардировал сообщениями, но довольно скоро попал в черный список. Несколько недель он чувствовал себя больным и слабым, пока его мама, мудрая и спокойная женщина, не нашла подходящих, даже исцеляющих слов:

– Стася – умная девушка, если она тебе сказала, что так будет лучше, значит, действительно и для нее, и для тебя так будет лучше. Уважай ее мнение и не преследуй больше.

Так Ваня исчез из жизни Стаси. И снова ее родители, как охотничьи псы, моментально почувствовали, что что-то поменялось. Буквально через два дня после разрыва в телефонном разговоре у Ирины Васильевны словно что-то щелкнуло в голове, и она решила спросить:

– А что же ничего не слышно про Ванечку? Неужели послушал меня и лег на операцию по увеличению роста?

– Мы разошлись.

– А-а, он тебя бросил?

– Бросил, – сказала Стася, чтобы избежать лишних расспросов.

– Ну этого и следовало ожидать, – довольно ответила мать, – не твоего полета птица.

Тоску по Ване и их отношениям, а также освободившееся время Стася решила направить в продуктивное русло и плотно занялась изучением английского языка. В университете его преподавали откровенно слабо, а Стасе хотелось овладеть хоть одним иностранным. Для чего – она и сама не знала, мысль о том, что она когда-нибудь пересечет границы и окажется в другой стране, казалась ей нереальной, но вот смотреть фильмы и читать книги в оригинале или понимать, о чем поют любимые артисты, – это да, в это Стася поверить могла. Больше она решила ни с кем не встречаться, а только учиться. Ульяна иногда вытаскивала подругу в гости или на концерты, но Стася посещала все мероприятия с таким выражением лица, что пугалась собственного отражения в зеркале – настолько суровым оно было.

Через полгода она успешно сдала международный экзамен по английскому языку и получила сертификат, подтверждающий ее знания на уровень B2. Стася и сама не понимала, что на нее нашло, когда она вдруг рассказала об этом матери. Ирина Васильевна помолчала какое-то время, потом крикнула Дмитрию Михайловичу:

– Отец, слышишь, у нас-то в семье англичанка завелась!

– Что? Ты о чем? – не понял ее муж и подошел к Ирине Васильевне.

– Да, говорю, англичанка теперь у нас есть. Она говорит, что сертификат какой-то получила, английский теперь знает.

Дмитрий Михайлович слегка дрожащей рукой, в большей степени от ярости, чем от волнения, выхватил телефонную трубку и произнес:

– Хэллоу, хау ду ю ду?

Затем, не дожидаясь ответа, передал трубку обратно жене и с гордым видом прошлепал обратно в комнату.

– Во! – сказала довольная Ирина Васильевна. – Отец-то у нас, оказывается, тоже английский знает. Наверное, его легко выучить, раз даже он шпарит.

– Легко, – согласилась Стася, она уже привыкла соглашаться со всем подряд – так было проще разговаривать с ними.

– А я в школе три года учила немецкий. Вот это действительно сложный язык. Сейчас уже, конечно, ничего не вспомню, но там так просто, как ты английский, не выучишь. Там мозги нужны.

– Конечно, – снова согласилась дочь.

1.Они есть.

2.Хорошего дня! До свидания (исп.).

3.Я, Дмитрий, я дома (исп.).

4.Очень хорошо! (исп.)

5.Формы глагола «быть» на «я», «ты», «он/она/Вы».

6.Шаг за шагом (исп.).

Бесплатный фрагмент закончился.